Александр Суханов
Шанс…

Предисловие

Перед вами – история, которая начинается там, где кончается асфальт дворовой коробки и начинается поле мечты. «Шанс…» – это не просто роман о футболе. Это роман о том, как в серой, пропахшей рутиной и безнадежностью реальности загорается искра – и как один человек решает, что этой искры достаточно, чтобы рискнуть всем.

Главный герой, Артём Крылов, живёт на разломе двух миров. В одном он – «Тёма-курьер», подросток из провинциального Приволжска, который сражается с ветряными мельницами взрослой жизни: изнурительной работой, грубостью начальства, вечной нехваткой денег и тяжёлым грузом ожиданий одинокой матери. В другом – он «Король Коробки», лидер дворовой команды, чей талант, видение поля и умение отдать пас вызывают восхищение друзей и тихую зависть соперников. Именно на коробке, в жарком асфальтовом пекле, он по-настоящему жив. Здесь он не доставляет чужие заказы – он творит. Здесь его уважают. Здесь он «светится».

Но свет этот хрупок. Первое же серьёзное поражение обнажает всю пропасть между его двумя жизнями. Стыд и чувство вины гложут его, а беспросветная рутина давит с силой бетонной плиты. Кажется, ещё немного – и искра погаснет навсегда. Но именно в этот момент происходит чудо. Таким чудом для Артёма становится Катя – тихая, наблюдательная девушка, которая одной фразой – «Ты светился» – заставляет его поверить, что он не просто существует, а что в нём есть нечто большее. Её вера становится тем самым воздухом, что раздувает внутри него тлеющий уголёк надежды.

Однако путь к мечте никогда не бывает прямым. Он устранён страхами прошлого. Шокирующее признание матери о судьбе его отца, талантливого футболиста, сломленного системой, нависает над Артёмом зловещей тенью. Её запреты, её слезы, её леденящий душу страх – всё это становится для героя вторым соперником, возможно, более сложным, чем любая команда из чемпионата по дворовому футболу. Его главная битва происходит не на поле, а внутри него самого и в тесной кухне родного дома – битва между долгом и страстью, между безопасной тенью «нормальной жизни» и ослепительным, но опасным светом собственного предназначения.

Появление скаута Игоря Петровича Смирнова, человека из большого футбола, становится самым настоящим шансом, выпадающим раз в жизни. Но этот шанс – лишь начало нового, ещё более сурового испытания. Просмотровые сборы в Самаре, а затем и контракт с дублём клуба «Крылья Поволжья» сталкивают Артёма с жестокой машиной профессионального спорта. Здесь царят железная дисциплина, безжалостная конкуренция, физическая боль и ледяное высокомерие игроков из академии. Здесь его дворовая романтика разбивается о суровый прагматизм тактик и схем. Чтобы выжить, ему придётся не просто играть – ему придётся учиться, взрослеть, закалять характер, находить союзников в лице таких же, как он, «самородков», и противостоять не только соперникам на поле, но и зависти, предательству, собственным сомнениям.

Это история преодоления. Преодоления в первую очередь самого себя, непреодолимых на первый взгляд обстоятельств, социальных лифтов, которые давно сломаны. Это история о том, как старые дырявые кеды сменяются на первые в жизни дорогие кроссовки – не как предмет роскоши, а как символ самоуважения и веры в себя. Это история о дружбе, которая крепче любых связок, и о первой любви, которая способна согреть даже в самую холодную самарскую ночь.

«Шанс…» – это глубоко российская история. Она о нашей реальности: о провинции, о социальных конфликтах, о выборе, который встаёт перед молодым человеком, у которого за душой ничего, кроме таланта и жажды жить. Но, в первую очередь, это история о внутреннем огне, который есть в каждом из нас. О том, что даже в самой беспросветной тьме можно зажечь свет – стоит только сделать первый шаг на заснеженное поле своей судьбы и поверить в то, что твой шанс обязательно есть.

Глава 1. «Коробка»

Воздух над коробкой колыхался маревым зноем, густым и липким, как кисель. Он пропитывал все: серый, потрескавшийся асфальт площадки, ржавые трубы самодельных ворот, выгоревшие футболки парней и крики, сорвавшиеся с их пересохших глоток. Запах пыли стоял плотной завесой – ее взбивали в облака резкие старты, подкаты и падения, и она оседала на потной коже, забивала ноздри, хрустела на зубах.

– Артём! Давай! Сюда! – хрипло рявкнул Гоша, здоровяк вратарь, намертво вцепившийся в шатающиеся перекладины своих ворот. Его огромная тень накрыла маленькую штрафную площадку, выцарапанную на асфальте обломком кирпича.

Мяч, облезлый, почти потерявший рисунок, летел к Артёму Крылову по высокой дуге, после неуклюжего выноса соперника. Казалось, он завис в раскаленном воздухе на вечность. Вокруг Артёма сгрудились два «чужих» – парни из соседнего двора, «Северян». Они дышали ему в затылок, толкались локтями, пытаясь отрезать от мяча. Играли «на палки» – до пяти голов, ставка – пара палок от сломанной хоккейной клюшки. Азарт висел гуще пыли.

Артём не рванулся навстречу мячу сразу. Он увидел. Не просто летящий клубок кожи, а пространство. Трещину в обороне «Северян». Где-то сбоку, у правой бровки, мелькнула полоска свободного асфальта, и там был Димка – его «технарь», коренастый, верткий, с хитрыми глазами. Димка уже приготовился, замер в низкой стойке, поймав взгляд Артёма. Миг. Только миг.

Артём сделал полушаг назад, навстречу мячу, сбивая с толку прессингующих. Не давая им понять траекторию. Он почувствовал подошвой тонкую резину своих старых кед – «конверсов», стертых до дыр у мизинца, с отклеивающейся подметкой. Сквозь дырку жгло асфальтом. Мяч коснулся груди. Не жесткий прием, а мягкое, почти ласковое гашение скорости, словно он ловил яйцо. И в тот же миг, не дав мячу упасть, не глядя, корпусом закрываясь от соперников, он шлепнул его внешней стороной стопы. Коротко. Резко. По диагонали.

Мяч просвистел в сантиметре от ноги одного из «Северян», прошел между двумя другими, катясь точно в расщелину между защитниками, туда, где уже несся Димка. Не в ноги – на ход. Идеальный пас в разрез.

– Вооооот! – выдохнул Гоша, а толпа у забора – местная ребятня, девчонки, пару мужиков с банками пива – ахнула.

Димка одним касанием подбил мяч, рванул вперед. Один защитник остался позади, второй пытался подрезать. Но Димка был юрок, как вобла. Легкий финт корпусом – и он уже на точке. Удар! Несильный, но точный – низом, в самый угол, куда Гоша-вратарь соперника, парень поменьше ростом, не успел нырнуть.

– Г-о-о-о-л! – завопил Димка, потрясая кулаком и тут же сплевывая пыль. – Сказал же – загоним этих «северян» обратно за мост! Артём, красава! Шедевр!

Артём лишь кивнул, смахивая пот со лба грязной ладонью. Над бровью засверлил старый шрам – память о падении с велосипеда в погоне за заказом. В глазах, обычно усталых и немного отрешенных, горели искры – короткие, яркие вспышки азарта. На поле он был другим. Не «Тёмой-курьером», который мотается по городу на скрипучем велосипеде с десятью часами работы за спиной. Здесь он был Королем Коробки. Его уважали. Его пасов боялись. Он диктовал игру на поле.

– Эй, Крылов! Не зазнавайся еще! – крикнул капитан «Северян», здоровенный парень в майке сборной. – Четыре-четыре! Успеем вас дожать!

Артём молча подобрал мяч из сетки ржавых труб. Чувствовал, как ноют мышцы бедер – после вчерашней смены, когда пришлось тащить три тяжелых пакета на девятый этаж в «хрущевке» с неработающим лифтом. Но боль отступала под напором адреналина. Он поймал взгляд Гоши. Тот стоял в своих воротах, широко расставив ноги, как скала. Доверчиво улыбался.

– Держим, Тёма? – спросил Гоша просто, без лишних слов. В его голосе была абсолютная уверенность в своем капитане, друге детства. Он верил в Артёма больше, чем в себя.

– Держим, – коротко бросил Артём. Он видел, как Димка, уже вернувшись на позицию, строил ему ехидную рожу – мол, давай, лидер, веди нас к победе. Димка мог язвить, мог сомневаться в их будущем, но здесь, на коробке, он был своим, нужным винтиком в машине, которую запускал Артём.

Артём поставил мяч на центр. Жара давила. Пыль щекотала горло. Где-то у забора, в тени чахлой акации, он мельком заметил Катю. Она стояла с подругой, смотрела. Не кричала, не размахивала руками, как другие. Просто смотрела. И когда их взгляды встретились на долю секунды, она быстро отвела глаза, смущенно поправила прядь волос. Артём почувствовал легкий укол неловкости где-то под ребрами, не связанный с игрой. Катя… Они знали друг друга с песочницы. Но сейчас… Он отогнал мысль. Не время.

– Поехали! Последняя! Решающая! – крикнул кто-то из «Северян».

Артём сделал короткий пас назад, на Гошу, по правилам их дворовой лиги. Сам рванул вперед, огибая столб посередине площадки – бывший фонарный, давно без света, облепленный объявлениями. Он чувствовал поле кожей. Видел, как сгруппировались защитники соперника, предугадывая его прорыв. Видел, как Димка петляет слева, оттягивая одного. Видел Гошу, который коротко чеканит мяч, ища момент для выноса.

Мир сузился до размеров пыльной коробки. До свиста ветра в ушах при рывке. До стука сердца, заглушающего крики со двора и гудки машин с единственной перегруженной улицы. До ощущения власти над этим маленьким, но таким важным сейчас мячом. Здесь не было счетов за квартиру, грубого голоса начальника Сергея Петровича, вечного цейтнота и разряженного телефона. Здесь был он, мяч, его друзья и шанс выиграть еще одну маленькую битву в их пыльном королевстве. Артём поймал мяч от Гоши на грудь, развернулся и рванул вперед, навстречу последней схватке за победу. Позади оставался четкий отпечаток его потрепанного кеда на сером асфальте.

Мяч, горячий от раскаленного асфальта, прилип к стопе Артёма на мгновение. Он рванул вперед, как выпущенная стрела, обходя ржавый столб. Запах пыли смешался с резким ароматом жженой резины от его кед, скользивших по неровностям. Впереди – смыкающиеся фигуры «северян». Капитан в майке сборной, широкоплечий и злой после пропущенного гола, двигался ему навстречу, перекрывая центральную ось. Слева, у самой бровки, Димка делал ложный забег, махая рукой, но Артём увидел: левый защитник соперника клюнул на движение Димки, сделал шаг в сторону, оставив узкую брешь между собой и капитаном.

– Тёма! Назад! – рявкнул Гоша с линии своих ворот. Его голос, обычно добродушный, сейчас был резок, как команда. Он видел, как правый крайний из «Северян», длинный и вертлявый парень по кличке «Жердь», начал нестись по флангу, оставаясь без присмотра. Артём, увлеченный прорывом, этого не заметил. И Гоша, этот неповоротливый вне ворот здоровяк, проявил футбольную интуицию. Его крик был не паникой, а предупреждением товарищу, на которого он положился бы жизнью. Артём мгновенно среагировал – не глядя, скинул мяч назад коротким щелчком, прямо под разбегающиеся ноги «Жерди», который уже замахивался для удара по пустым воротам. Мяч был перехвачен.

– Ой, все! – ехидно крикнул Димка, подскакивая к потерявшему мяч «Жерди». – Куда прёшь, шпала? Ворота там! – Он тыкал пальцем в противоположную сторону, широко ухмыляясь. Это был чистый провокационный троллинг. «Жердь» вспыхнул, толкнул Димку в грудь:

– Сам шпала, карлик!

– Ф-о-о-о-л! – завопил Димка, эффектно повалившись на асфальт, хотя толчок был несильным. Он катался, хватаясь за голень. – Судья! Глянь! Ногу сломали! Артём, ты видел?

Арбитр, паренек лет четырнадцати из их двора, заколебался. «Северяне» возмущенно зашумели: «Вставай, симулянт!». Димка подмигнул Артёму, который уже вернулся в оборону. Эта мелкая пакость, эта игра на нервах – его конек. Он выигрывал время, ломая ритм соперника, сеял раздражение. Артём лишь покачал головой – глупо, но работает. Свисток. Свободный в их пользу у края площадки. Димка вскочил, как ни в чем не бывало, отряхивая шорты, довольный собой.

– Гоша, стенка! Димка, готовься на скидку! – скомандовал Артём, ставя мяч. Его голос звучал спокойно, властно, заглушая перебранку. Он видел, как «северяне» нервно перестраивались, как их капитан орал на «Жердь». Миг слабости. Артём сделал вид, что собирается бить на дальнюю штангу, где маячил Гоша. Защитники инстинктивно подались туда. Но удар был коротким и резаным – низом, вдоль земли, в ноги Димке, который сорвался с места как ошпаренный. Димка принял мяч, рванул к воротам, но его тут же сбили два защитника. Свисток. Еще один опасный штрафной, ближе.

Напряжение висело в воздухе гуще пыли. Пятый гол. Победа или ничья и овертайм, на который уже не было сил. Артём чувствовал, как дрожат ноги. Не от страха – от адской усталости. Вчерашние лестницы, сегодняшний зной, часовая битва на асфальте – все давило свинцовой тяжестью. Он поймал на себе взгляд Кати. Она не улыбалась, смотрела серьезно, почти строго, будто говорила: «Соберись». Он глубоко вдохнул, сглотнув ком пыли в горле. Собраться. Для них. Для Гоши, который стоял в воротах, красный от натуги, но непоколебимый, как бастион. Для Димки, который уже вскакивал, готовый снова бежать и дразнить. Для этого двора, для этих криков за забором.

Артём снова поставил мяч. На этот раз бил сильнее, выше. Мяч пошел в «девятку» – верхний угол. Вратарь «Северных» рванулся, вытянулся в струнку, кончиками пальцев отбил мяч на угловой! Ликования не случилось. Вместо гола – угловой. «Северяне» выдохнули.

– Мои! – прокричал Гоша, выходя из ворот, чтобы помочь в обороне при подаче. Он был похож на медведя, вышедшего из берлоги – огромный, немного неуклюжий, но внушающий трепет. Угловой подали сильно, в самую гущу у ворот. Завязалась свалка. Кто-то толкался, кто-то кричал, мяч отскакивал от голов, ног, грудей. Артём видел, как капитан соперников замахивается для удара с близкого расстояния. Гол! Мысли пронзила молния. Но между мячом и воротами внезапно возникла широкая спина в растянутой синей футболке.

БАХ!

Удар пришелся Гоше точно в спину, чуть ниже лопаток. Он ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и рухнул на колени, заслонив ворота телом. Мяч отлетел в сторону. Артём первым среагировал, вынес его к угловому флажку под восторженный рев двора. Гоша поднимался, тяжело дыша, растирая спину. Его лицо перекосила гримаса боли, но в глазах горело дикое упорство.

– Ничо… Ничо, Тёма… – хрипло пробормотал он, вставая. – Держусь… Я тут…

Это была чистая жертвенность. Он был щитом. Его преданность не требовала слов. Артём не проронил ни слова, сжав кулак. Горячая волна злости на тех, кто ударил друга, смешалась с гордостью и решимостью.

Подача с углового была невнятной, мяч быстро отобрали «северяне». Контратака! Они рванули всей гурьбой, пользуясь тем, что защита «домашних» была расстроена после подачи. Артём бросился в отбор, но опоздал. Мяч полетел на фланг к тому самому «Жерди». Гоша, все еще потряхивая головой после удара в спину, занял позицию в воротах. Артём оглянулся – где Димка? Тот был далеко, в центре поля, тяжело опираясь руками о колени. Он выложился в рывке после углового и теперь стоял, задыхаясь, пот ручьями стекал по его лицу. Циничный технарь, мастер мелких пакостей, был сломлен физически. Его не хватило на обратный рывок. Артём увидел в его глазах не досаду, а настоящий, животный страх – страх не успеть, страх подвести. Это был не тот Димка, что язвил минуту назад.

«Жердь» уверенно вел мяч к воротам. Один на один с Гошей. Артём бежал сзади, из последних сил, понимая, что не успеет. Он видел широкую спину Гоши, напряженную в ожидании выпада. Видел, как Димка, преодолевая себя, поплелся назад, но это было уже бесполезно. Весь двор замер. Даже пивные мужики у забора притихли. Катя сжала кулачки у груди.

Артём принял решение за долю секунды. Он не стал кричать Гоше, куда бить. Он знал. Знал, что Гоша, несмотря на боль и размер, ловок в прыжке. Знал его привычку чуть смещаться влево перед рывком вратаря. И знал, что сам он, Артём, уже выложился, но остался единственным, кто может попытаться подстраховать.

«Жердь» сделал замах. Гоша рванулся влево, как и предполагал Артём. Удар! Не самый сильный, но точный – низом, в противоположный угол. Гоша вытянулся в воздухе, как огромная рыба, но мяч прошел в сантиметре от его кончиков пальцев.

Артём не думал. Он действовал на инстинктах, выработанных тысячами часов на этой коробке. Он не пытался остановить мяч. Он допрыгнул. Бросился телом вперед, вытянув ногу до предела, туда, куда, как он предугадал, прилетит отскок от штанги или от ноги Гоши. Его старые кеды скользнули по пыльному асфальту.

ШЛЕПОК!

Не удар, а скорее касание. Но достаточное. Кончиком кроссовки он чиркнул по мячу, летящему в пустые ворота, и изменил его траекторию. Мяч, вместо того чтобы влететь в сетку, ударился в боковую штангу с глухим лязгом и отскочил в поле!

Гул толпы сменился оглушительным вздохом – то ли облегчения, то ли разочарования. Артём грохнулся на асфальт, больно ударившись локтем. Перед глазами поплыли зеленые круги от нехватки кислорода. Он слышал, как Гоша охнул: «Тёма!», как Димка что-то прокричал хрипло. Он видел, как «Жердь» в бешенстве топнул ногой, а капитан «Северных» развел руками.

Артём поднялся, отряхивая ладони, в которых застряли мелкие камушки. Локоть горел, в ушах звенело. Он поймал мяч, который откатился к центру. Его грудь вздымалась, как кузнечные мехи. Он посмотрел на Гошу. Тот стоял в воротах, тяжело дыша, но улыбаясь своей простодушной улыбкой, полной безмерного облегчения и благодарности. «Спасибо, Тём…» – донеслось до Артёма.

Он посмотрел на Димку. Тот уже пришел в себя, стоял, все еще бледный, но с привычной ехидцой в глазах, однако теперь в ней читалось и уважение.

– Ну ты даешь, капитан! – крикнул Димка. – Думал, щас инфаркт схвачу! Доиграем уж, давай!

Артём одобрительно кивнул. Боль в локте, дрожь в ногах, ком в горле – все было ничто по сравнению с этим чувством. Чувством, что он их вытянул. Что они – Гоша со своей медвежьей преданностью, Димка со своей язвительной хитростью и измотанной силой, и он сам, «Тёма-курьер» – они здесь и сейчас непобедимы. Он поставил мяч на центр. Последние силы. Последний шанс. Последний рывок в этом пыльном аду, который был их домом, их крепостью, их целым миром. Он встретился взглядом с Катей. Она не кричала, не прыгала. Она просто смотрела на него. И в ее взгляде Артём прочел что-то очень важное, что-то, что заставляло сердце биться чаще, несмотря на адскую усталость. Что-то, ради чего стоило сделать этот последний пас. Или прорыв. Он еще не решил. Но решение созревало где-то в глубине, там, где горела искра, зажженная мячом на потрепанном асфальте.

Последние минуты матча выцвели в сознании Артёма в кроваво-серое пятно. Адреналин, гнавший его сквозь пыль и боль, схлынул, обнажив пустоту и ледяную тяжесть в ногах. После его спасительного выноса из-под удара «Жерди», мяч, словно насмехаясь, снова оказался у «северян». Они играли теперь осторожно, зло, как раненые звери, чувствуя запах крови – усталости «домашних».

Они наседали. Артём метался, пытаясь перекрыть передачи, но ноги не слушались, будто налились свинцом. Голос хрипел, командовать было нечем. Последняя атака «Северных» была как медленный разворот катка. Пасы шли по дуге, выматывая, растягивая оборону. Капитан соперников получил мяч у самой штрафной. Гоша стоял в воротах, огромный, но вдруг показавшийся уязвимым. След от удара в спину багровел на его синей футболке. Он прикрыл один угол, перенеся вес, ожидая удара.

Капитан не бил. Он сделал обманное движение и скинул вправо, на того самого «Жердя», который ворвался в штрафную как нож. Гоша рванулся в отчаянном прыжке, широко раскинув руки. Артём видел, как его друг летел, как медведь, вставший на дыбы, пытаясь закрыть собой все небо над воротами. Но прыжок был запоздалым, тело не слушалось после перенесенного удара. «Жердь» аккуратно пробил низом под падающего Гошу.

«4:5». Гул во дворе стих. Только тяжелое дыхание игроков и глухой стук мяча, выкатившегося за лицевую.

– Вот блин… – прошептал Димка, стоя посреди коробки, опустив руки. На его лице не было привычной ехидцы, только усталая горечь. Он даже не стал ругаться. Просто плюнул в пыль и медленно побрел к своим воротам. Его хитрость, его провокации – все оказалось прахом перед этим одним точным, несильным ударом. Он подошел к Гоше, который все еще лежал на асфальте, отвернувшись лицом к ржавым трубам ворот, и грубо потрепал его по плечу:

– Вставай, дуб дубом. Не твоя вина. Просто… кончились мы.

В его голосе не было злости, только пустота. Циник признавал поражение. Это было страшнее любой брани.

Свисток. Все. Артём стоял на месте. Звон в ушах нарастал, заглушая редкие, разочарованные возгласы со двора, насмешливый гогот «Северян», хлопающих друг друга по спинам. Он смотрел на потрепанный мяч, валявшийся в сетке их ворот. На отпечатки своих кед на сером асфальте. Шрам над бровью пульсировал от напряжения. Весь его мир, его маленькое королевство, где он был по-настоящему лидером, рухнуло в эту серую пыль. Он не спас. Он не вытянул эту игру. Его пас Димке на четвертый гол казался теперь насмешкой, а не шедевром. Он чувствовал, как внутри все сжалось в тугой, болезненный ком. Не злость, не ярость – стыд. Жгучий, унизительный стыд. Он подвел Гошу, который спиной встал на пути мяча. Подвел Димку, выложившегося до последнего. Подвел двор, который смотрел на него с надеждой. «Король коробки»? Шут гороховый.

– Тёма… – Гоша встал, тяжело дыша. Его лицо было испачкано пылью и потом, в глазах – растерянность и сочувствие. Он подошел, неуклюже похлопал Артёма по плечу. – Ничего… Сыграем в следующий… Ты зажег сегодня, правда…

Артём не ответил. Он просто отвернулся, резко сгреб свои старые кеды и потрепанную футболку, валявшиеся у бровки. Движения были резкими, угловатыми. Он не мог смотреть друзьям в глаза.

– Ладно, страдалец, – буркнул Димка, подбирая свои вещи. – Не делай вид, что мир рухнул. Пару палок проиграли, не Кубок России. Пошли, баночку чего холодного найдем, продули – так продули.

Но даже в его голосе не было обычного яда. Была усталость и какое-то странное понимание глубины поражения Артёма. Для Димки – игра. Для Артёма – кусок его гордости, его идентичности.

Артём молча качнул головой, не глядя. Он не пошел с ними. Прошел мимо, сквозь редкую толкучку у забора. Кто-то крикнул: «Артём, норм сыграл!», но звук слов не долетел до сознания. Он чувствовал только жжение в глазах и всесокрушающую тяжесть во всем теле. Катя? Он боялся встретить ее взгляд. Боялся увидеть разочарование там, где раньше был тот самый, особый свет. Он просто шел, уставившись в пыльный асфальт под ногами, повторяя в такт шагам: Проиграли. Моя вина. Не дотянул. Слабо.

Город Приволжск встретил его серой реальностью. Серые пятиэтажки. Запах гари от промзоны на горизонте. Вечный гул машин с моста. Потрепанные кеды стучали по неровному тротуару, и с каждым шагом боль в уставших мышцах бедер, в ушибленном локте напоминала не о футболе, а о вчерашней смене. О бесконечных подъемах на девятый этаж. О грубом голосе Сергея Петровича: «Крылов, шевелись, а то уволю!». О матери, усталой и озабоченной, ждущей его денег. Король коробки? Нет. Он был Тёма-курьер. И завтра снова будет крутить педали этого проклятого велосипеда, гоняя по тем же пыльным улицам. Мечта о большом футболе казалась сейчас не просто несбыточной – смешной. Какой футбол? Он не смог выиграть даже во дворе.

Он остановился у подъезда своей хрущевки, оперся лбом о прохладную, облезлую краской дверь. Дрожь в руках не проходила. Хотелось забиться куда-то в угол, где никто не увидит. Где не надо быть ни королем, ни кормильцем. Просто быть никем.

– Артём.

Он вздрогнул, как от удара. Отвернулся от двери. В тени подъезда, у старой покрышки с увядшими геранью, стояла Катя. Она держала в руках его синюю куртку, которую он скинул перед игрой и забыл у забора. В ее глазах не было ни насмешки, ни жалости. Было… внимание. И что-то еще, теплое и непростое.

– Ты забыл, – она протянула куртку. Голос у нее был тихий, но очень четкий в вечерней тишине двора.

Артём молча взял куртку. Не знал, что сказать. «Прости»? За что? За то, что она видела его поражение?

– Ты… хорошо играл, – сказала Катя. Не громко. Не восторженно. Просто констатация факта. Но в этих словах не было фальши. – Особенно в конце. Этот вынос… Я думала, гол стопроцентный. Ты его вытащил. Чуть не убился.

Она посмотрела на его локоть, в кровоподтеках и ссадинах.

Артём сглотнул. Ком в горле не давал говорить. Он лишь пожал плечами, глядя мимо нее, на ржавый мусорный бак.

– Проиграли же, – выдавил он хрипло. – Игра решается голами. Не выносами.

Он ждал, что она скажет что-то утешительное, пустое. «Ничего, в следующий раз повезет». Или что-то про «главное – участие».

Но Катя молчала пару секунд. Потом сделала шаг ближе. В глазах ее горел тот самый, необычный свет. Не восхищение дворовой звездой, а что-то глубже.

– Ты светился, – сказала она вдруг, так тихо, что он едва расслышал. – Когда бежал. Когда видел поле. Когда этот пас Димке отдал. И когда летел под удар. Ты… светился изнутри. Как будто это твое самое настоящее дело. Не доставка еды. И вот это вот все.

Она не стала ждать ответа. Кивнула, повернулась и пошла прочь, оставив его стоять с курткой в руках и словами, которые врезались в сознание острее любого поражения.

«Ты светился».

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом подъезда. Пустота внутри не исчезла. Горечь поражения не растворилась. Дрожь в руках и тяжесть в ногах никуда не делись. Завтра все равно будет работа. Велосипед. Сергей Петрович. Деньги для мамы. Но где-то там, под грудой стыда и усталости, тлела крошечная искра. Та самая, которую увидела Катя. Искра, которая зажглась не от победы, а от самого акта борьбы на грани. От этого отчаянного прыжка за мячом в пустые ворота.

Он медленно натянул потрепанную куртку. Запах пыли, пота и крови смешался с едва уловимым, нежным ароматом, оставшимся от Кати на ткани его куртки. Он открыл тяжелую дверь подъезда. Темнота и запах сырости и старого линолеума встретили его. Он сделал шаг внутрь, в свою реальность. Но искра, вопреки всему, не гасла. Она была слабой, но она была. Напоминанием. Не о королевстве, потерянном сегодня. О чем-то большем, что, возможно, еще могло быть.

Глава 2. Рутина

Тяжелая подъездная дверь захлопнулась за Артёмом с глухим стуком, как последний аккорд сегодняшнего поражения. Запах подъезда – сырость, старая краска, капуста от соседей сверху – ударил в ноздри, резкий и чужой после пыльной свободы коробки. Он медленно поднялся по лестнице, держась за шаткие перила. Каждый шаг отдавался тупой болью в мышцах бедер, коленях, в ушибленном локте. Запах пота, пыли и крови (от ссадин) смешивался с едва уловимым, уже призрачным ароматом, оставшимся от Кати на его куртке. Этот легкий шлейф казался сейчас насмешкой над его грязью и болью.

Квартира встретила его теплом накопленного за день воздуха и… тишиной. Не мирной, а напряженной. Словно воздух был натянут струной. Из кухни доносилось шипение чего-то на сковороде. Артём скинул кеды у порога – один лег на бок, обнажив дырявую подошву, как символ всего его существования. Прошел в крошечную прихожую, бросил куртку на вешалку, которая жалобно скрипнула.

– Ты? – донесся из кухни голос матери. Ольга Николаевна. Голос усталый, но настороженный.

– Я, – хрипло ответил Артём, протиснулся в ванную. Лицо в зеркале над раковиной было землистым, в ссадинах от падений, с темными кругами под глазами. Пыль въелась в поры. Шрам над бровью выделялся красноватой полосой. Он плеснул на лицо холодной воды, втирая ее ладонями, пытаясь смыть не только грязь, но и жгучий стыд поражения, и странное смятение от слов Кати. «Ты светился». Светился и проиграл. Какая ирония.

На кухне пахло поджаренной картошкой и дешевым маргарином. Ольга Николаевна стояла у плиты, помешивая сковороду. Спина ее, обычно прямая, несмотря на усталость, сегодня казалась сгорбленной. Седина в ее темных волосах при свете тусклой лампочки была заметнее обычного. Она обернулась, и Артём увидел в ее глазах знакомую смесь тревоги, усталости и… упрека.

– Опять в свой футбол? – спросила она, не дожидаясь приветствия. Голос был ровным, но как натянутая струна. – До девяти вечера? Работать завтра не надо? Гляди на себя. Весь грязный, синяки… Опять дрался?

Она подошла ближе, ее руки в потертых прихватках повисли вдоль тела. Взгляд скользнул по его порванной футболке, ссадинам, задержался на грязной повязке, которой он только что обмотал локоть.

– Не дрался, мам. Играли, – пробормотал Артём, отводя глаза. Он чувствовал, как внутри все сжимается. Ему не хотелось объяснений. Хотелось забиться в свою каморку и выключиться. – Турнир был. На палки.

– На палки… – Ольга Николаевна качнула головой, и в этом движении была целая пропасть разочарования. – Артём, ну сколько можно? Тебе семнадцать! Не мальчишка! Другие парни учатся, ПТУ кончают, работу нормальную ищут! А ты? Курьер на велосипеде да дворовый футбол! Это твое будущее? Палки выигрывать? – Голос ее начал дрожать, повышаясь. – Посмотри на себя! Весь избитый, усталый! На что ты надеешься? На то, что тебя, как отца твоего, заметят и в большой футбол возьмут? Да брось ты!

Артём вздрогнул, как от пощечины. Не от упрека в футболе, а от упоминания отца. Оно всегда висело между ними незримой, болезненной тенью. Обычно он молчал. Но сегодня – горечь поражения, усталость, слова Кати, этот ком унижения и стыда – все это прорвалось наружу.

– А что мне делать, мам?! – его голос сорвался, стал громче, резче, чем он хотел. – Учиться? В какую дыру? На какие деньги? Работу получше? Кто меня тут возьмет без образования? Только Сергей Петрович с его криками и копейками! Футбол – это… это единственное! Единственная отдушина! Ты не понимаешь? Там я… я живой! Я не курьер, не нищий парень с «юга»! Там я что-то могу! Там я чувствую себя настоящим!

Он видел, как глаза матери округлились от неожиданности его вспышки. Но он не мог остановиться. Годы молчания, годы ношения этой тяжести выплеснулись:

– А как ты думаешь, мне легко? Тащить все это на себе? Работать как лошадь, чтобы хоть копейку домой принести? Видеть, как ты с утра до ночи тоже пашешь, стареешь? И знать, что… что отца нет? Что он просто взял и свалил, бросил нас? И мне не на кого опереться, некому сказать… некому показать, что я могу! Что я не хуже других! – Голос его сломался. Он отвернулся, стиснув зубы, чтобы не заплакать от бессилия и этой внезапно вырвавшейся боли. – Без него… без отца… тяжело, мам. Очень. А футбол… он хоть как-то от этого спасает. Хоть на коробке я не чувствую себя брошенным!

Тишина повисла густая, тягучая, нарушаемая только шипением картошки на плите. Артём смотрел в грязное кухонное окно, за которым тускло горели огни других таких же серых пятиэтажек. Он ждал крика, слез, новых упреков. Но вместо этого услышал тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Обернулся.

Ольга Николаевна стояла, прислонившись к столу. Лицо ее было страшно бледным, губы дрожали. В глазах, обычно усталых, но сдержанных, стояли слезы. Не злые, а… мучительные. Она смотрела на него не с упреком, а с каким-то ужасом и бесконечной жалостью.

– Артём… – ее голос был едва слышен, хриплый от сдерживаемых рыданий. – Сынок… Ты не понимаешь… Ты все не так…

Она сделала шаг к нему, потом остановилась, схватившись руками за спинку стула, будто ища опоры. Пальцы ее побелели от хватки.

– Твой отец… – она выдохнула, и это слово прозвучало как нож. – Он… он не бросил нас. Он… он не знает о тебе. Вообще не знает, что ты есть.

Артём замер. Словно весь воздух выкачали из кухни. Шум в ушах стал оглушительным. Он уставился на мать, не веря услышанному.

– Что? – выдавил он. Одно слово. Глухое.

Ольга Николаевна закрыла глаза на мгновение. Когда открыла, в них была только боль и тяжесть многолетней тайны.

– Мы… познакомились, когда он приезжал в Приволжск на сборы. «Крылья Поволжья», – она говорила тихо, быстро, словно боялась, что не хватит сил договорить. – Красивый, задорный… Роман был короткий. Очень. Сборы закончились – он уехал. А я… я узнала, что беременна, слишком поздно. Писать ему? Искать? Он был молод, карьера… Я боялась… Боялась, что он не захочет, что я буду обузой… Боялась, что он заставит сделать… – она не договорила, сглотнув ком в горле. – Решила сама. Все сама. Он… он даже не подозревал. И сейчас не знает. Его зовут… ну, не важно сейчас. Он играл, потом, кажется, тренером где-то стал… далеко. Точно не здесь.

Она замолчала, опустив голову. Плечи ее тряслись. Шипение картошки на плите звучало теперь как злобное шипение змеи.

Артём стоял, словно парализованный. Мир перевернулся. Не бросил. Не знал. Слова матери бились в голове осколками. Его отец был… футболистом. Играл за «Крылья». Возможно, даже на той самой скамейке, о которой Артём сегодня так отчаянно мечтал, сидя на пыльной коробке. И не знал. Не знал, что где-то в Приволжске растет его сын. Сын, который сейчас стоит здесь, в вонючей кухне хрущевки, в грязной и рваной футболке, с болью во всем теле и с разбитым сердцем от дворового поражения.

Вся его злость, все обиды на отсутствующего отца, которые он годами носил в себе как оправдание своей тяжести, своей злости на мир – рассыпались в прах. Осталась пустота. И новая, невообразимая боль. Боль от осознания, что он был… секретом. Ошибкой, которую спрятали. Что его страсть к футболу, его единственная отдушина, его мечта – возможно, была в крови. От человека, который не знал о его существовании.

– Почему… – его голос был чужим, беззвучным шепотом. – Почему сейчас сказала?

Ольга Николаевна подняла на него заплаканные глаза. В них была бесконечная усталость и вина.

– Потому что вижу, как ты калечишь себя этой… этой игрой! – слово «игра» прозвучало как ругательство. – Потому что вижу, как ты цепляешься за нее, как за соломинку! Как надеешься! И я боюсь, Артём! Боюсь, что она тебя сломает, как… как она ломает многих! Что ты потратишь лучшие годы, силы, здоровье – на призрак! На то же самое, что погубило твоего отца! Он ведь так и не стал большим игроком… А ты… ты даже не знаешь, какие подводные камни там! Какая конкуренция, грязь! Тебе это надо? Лучше учись, ищи нормальное дело! Не лезь в этот омут! Пожалуйста!

Ее мольба повисла в воздухе. Артём больше не слышал шипения картошки. Он слышал только бешеный стук собственного сердца и жуткую тишину, воцарившуюся после ее слов. Его единственная отдушина оказалась связана кровью с человеком, который был для него призраком. Его мечта – наследством от того, кто о нем не ведал. И мать, его опора, просила отказаться от этого. Из страха. Из любви. Из боли.

Он не нашел слов. Ни гнева, ни оправданий, ни слез. Он просто молча развернулся и пошел в свою каморку, крошечную комнатушку, отгороженную от зала фанерной перегородкой. Закрыл дверь. Не на ключ, просто прикрыл. Упал на узкую кровать, лицом в подушку, пахнущую пылью и его собственным потом.

Снаружи доносились приглушенные всхлипы матери и навязчивое шипение сковороды. А внутри Артёма бушевал ураган. Поражение на коробке. Боль в теле. Слова Кати: «Ты светился». И страшная, обрушившаяся на него правда.

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Искра, которую он унес с коробки, которую заметила Катя, теперь едва тлела под грудой нового, неподъемного груза. Мечта о скамейке запасных «Крыльев Поволжья» вдруг обрела зловещий, ироничный оттенок. Он закрыл глаза, но перед ним не стоял образ поля. Стоял образ незнакомого мужчины в футболке. Его отца. Который не знал. И который, возможно, тоже когда-то «светился» на поле, пока жизнь не поставила ему подножку.

Сон был бесплотным, как дым, прорванным кошмарами из ржавых труб ворот и глухим лязгом мяча о штангу. Артём открыл глаза до звона будильника. Серый предрассветный сумрак заползал в щели фанерной перегородки. Тело отзывалось на движение волной боли – ноющие бедра, пронзительный укол в локте, где ссадина присохла к заношенной футболке, ставшей пижамой. В ушах еще стоял гул двора после пропущенного гола и… сдавленный шепот матери: «Он не знает о тебе». Он резко сел на кровати, тряхнул головой, как бы стряхивая налипшие образы. Не сейчас. Нельзя сейчас.

В кухне царила тишина и запах вчерашней подгоревшей картошки. Мать уже ушла на свою смену уборщицей. Артём наскреб остатки холодной каши, запил водой из-под крана. Горло саднило от пыли и криков вчерашнего дня. Он не стал смотреть в зеркало. Просто натянул чистую, но такую же потрепанную футболку, старые джинсы. Потрепанные кеды – те самые, в которых летел под удар «Жерди» – ждали у порога. Один все так же заваливался набок, обнажая дыру у мизинца. Он сунул в карман разряженный телефон, почти не глядя на экран, и выскользнул из квартиры.

Утро в Приволжске было серым и влажным, пропитанным гарью с промзоны. Велосипед, прикованный ржавой цепью к трухлявому дереву у подъезда, встретил его скрипом. Артём отпер замок, резко дернув раму. Металл был холодным и неприятным на ощупь. Он вскочил на седло, и первая же прокрутка педалей отозвалась жгучей болью в мышцах бедер, вчера выложившихся на коробке. «Работать надо», – пронеслось в голове автоматически, заглушая все остальное.

Город просыпался медленно и неохотно. Грузовики грохотали по дороге к мосту, редкие автобусы фыркали у остановок. Артём влился в этот поток, сливаясь с серым асфальтом на своем скрипучем велике. Он ехал на автопилоте, знал каждый выбоин на маршруте до офиса «Быстрой Доставки». Мысли упорно пытались вернуться к вчерашнему: к спине Гоши, принявшей удар, к пустым глазам Димки после гола, к словам Кати… К лицу матери, искаженному болью и тайной. Он стиснул руль, пока костяшки пальцев не побелели. «Деньги. Надо заработать деньги». Этот лозунг, простой и неумолимый, как стук колес по плитам, вытеснял все. За квартиру. За еду. Чтобы мать хоть чуть меньше сгорбилась под тяжестью их жизни. Чтобы… чтобы просто было за что держаться.

Офис «Быстрой Доставки» помещался в полуподвале старого здания рядом с рынком. Воздух там был спертым, пахло пылью, дешевым кофе и потом. Сергей Петрович, босс, человек с лицом заплывшим от вечного недовольства и сигаретой, вечно торчавшей в углу рта, уже орал на кого-то по телефону. Увидев Артёма, он лишь ткнул толстым пальцем в экран монитора.

– Крылов! Шевели булки! Маршруты забиты под завязку! Три ресторана, пять кофеен, и квартирные заказы – смотри лист! И чтоб без опозданий, а то уволю к чертовой матери! Понял?

Артём беззвучно мотнул своим острым подбородком, подходя к столу. На экране пульсировал список адресов, длинный, как его тоскливый день. Координаты, номера телефонов, суммы заказов. Его мозг автоматически начал строить маршрут – самый быстрый, самый короткий. Никаких лишних мыслей. Только адреса. Только время. Только деньги. Он быстренько синхронизировал заказы с приложением на телефоне, прицепил к велосипеду огромный, потрепанный термо-рюкзак с логотипом компании и, не глядя на продолжавшего орать Сергея Петровича, выкатил обратно на улицу.

Первый заказ – коробки с бизнес-ланчами из дешевого ресторанчика для офисов в «стекляшке» на окраине. Артём рванул, вжимаясь в седло, игнорируя боль в ногах. Ранний час, трафик еще не встал. Он мчался, обгоняя маршрутки, лавируя между машинами, чувствуя, как ветер бьет в лицо. Скорость немного приглушала внутренний гул. На проходной бизнес-центра охранник, узнав его, буркнул: «С черного хода, курьер!». Артём пронес тяжелые коробки по узкой, пропахшей чистящими средствами лестнице, разнося ланчи по кабинетам. Там его встречали либо равнодушным кивком, либо нетерпеливым: «Наконец-то!». Чек за подписью. Следующий адрес.

Кофейня в центре. Четыре огромных пакета с капучино, латте и круассанами для какого-то сейла. Бариста, замотанная девчонка, сунула ему пакеты, едва взглянув: «Там один латте без сахара, не перепутай! А то жалобу накатаем!». Пакеты болтались на руле, мешая рулить. На светофоре один стаканчик перевернулся, сладкая коричневая жидкость пропитала бумажный пакет и капнула ему на джинсы. Артём выругался сквозь зубы. «Убыток вычтут». Он приехал по адресу, в офис с вычурным названием. Приемная, девушка на ресепшене с нарощенными ресницами приняла пакеты с брезгливой миной: «Ой, какой, весь в пятнах! И долго вы ехали? Час?». Артём промолчал, протянул чек. Она подписала его с преувеличенной неохотой. Он развернулся и вышел, слыша за спиной ее смешок: «Видала? Весь в кофе, как бомж».

День катился, набирая обороты. Солнце поднялось выше, превратив город в пыльную парилку. Жар вколачивался под кожу, смешиваясь с потом. Велосипед скрипел жалобнее. Заказы сыпались как из рога изобилия: аптека – большая посылка лекарств для бабушки в старом районе (подняться на пятый этаж без лифта, ноги горели огнем), пиццерия – три огромные коробки в студенческое общежитие (студенты встретили шумно, денег на чай не дали), снова кофейня, теперь уже для адвокатской конторы. Каждый раз – адрес, спешка, ожидание у лифта или подъем пешком, равнодушные или недовольные лица, подпись на чеке, снова в седло. Телефон в кармане жужжал не переставая – то диспетчер добавлял новый заказ прямо в маршрут («Крылов, возьми по пути, там рядом!»), то Сергей Петрович орал, почему задержка на точке Х, то заказчик звонил с претензией: «Где мой горячий суп?! Он уже холодный!».

Обеда не было. Артём заглушал пустоту в желудке и нарастающее раздражение глотком теплой воды из пластиковой бутылки, купленной на заправке между заказами. Голова гудела от адресов, имен, цифр сумм и постоянного, изматывающего фона городского шума. Мысли о вчерашнем – о поражении, о Гоше и Димке, о материнской тайне – отступили куда-то далеко, придавленные тяжестью термо-рюкзака, жарой и бесконечным списком дел. Они существовали лишь как фоновая тяжесть в груди, как смутное чувство стыда, которое вспыхивало на мгновение, когда он ловил на себе чей-то оценивающий взгляд на светофоре – взгляд на парня в грязных джинсах, потной футболке и дырявых кедах, спешащего неизвестно куда с огромным рюкзаком.

Однажды он чуть не нарвался на серьезные проблемы. Заказ – дорогой японский ресторан, суши-сет в элитный жилой комплекс. Артём примчался, как всегда, на пределе. Консьерж в ливрее, важный и холодный, долго проверял его документы, брезгливо оглядывая велосипед, пристегнутый у парадного входа. Потом не пустил на лифт: «Для персонала – грузовой, вон там». Грузовой лифт был где-то сбоку, в темном углу подземки. Артём нашел его, долго ждал, пока он спустится. Поднялся на 12-й этаж. Дверь открыла женщина в шелковом халате, от нее пахло дорогими духами. Она взглянула на коробку, потом на его вспотевшее лицо, сморщилась.

– Вы опоздали на двадцать минут! И что это? Коробка помята! Я заказывала свежее! Как я теперь это есть буду? Я жаловаться буду! – ее голос был визгливым и неприятным.

– Дорога, пробки… – начал было Артём хрипло.

– Какие пробки?! Вы на велике! И коробку вы, наверное, трясли как мешок с картошкой! Нет, это безобразие! Я платила деньги! Я не буду подписывать! И чаевых не ждите! Убирайтесь!

Она захлопнула дверь перед его носом. Артём стоял в роскошном, холодном коридоре, держа в руках помятую коробку с остывающими суши. Ярость, горячая и беспомощная, ударила в голову. Он еле сдержался, чтобы не пнуть дверь. Спустился на грузовом лифте, чувствуя себя униженным до глубины души. Позвонил диспетчеру, сквозь зубы объяснил ситуацию. Тот вздохнул: «Вези обратно в ресторан. И быстро. Новый заказ на выезде ждет». Суши-повара в ресторане тоже были не в восторге от возврата. Артём получил свою порцию недовольных взглядов. Время ушло, деньги за этот заказ он не получил, только штраф за просрочку других заказов светил от Сергея Петровича.

День клонился к вечеру. Солнце висело низко, бросая длинные тени, но жара не спадала. Артём чувствовал себя выжатым, как лимон. Каждая мышца горела, спина ныла от неудобного рюкзака и постоянной тряски. Руки слипались от руля. В голове – сплошной сумбур из адресов, цифр и обрывков ругани – и заказчиков, и Сергея Петровича в трубку, и своей внутренней, невысказанной. Он уже почти не думал. Действовал на автомате: приехал – забрал – повез – отдал – получил подпись – поехал дальше. Последние заказы – аптека и продуктовый магазин для двух разных бабушек в соседних дворах. Бабушки были единственными, кто встретил его тепло: «Сынок, спасибо!», «Ой, как быстро! Выпей водички!». Но даже их благодарность не могла пробиться сквозь слой усталости и апатии. Он торопился. Кончать смену.

Когда последний чек был подписан (бабушка сунула ему в руку пряник: «На, внучек, подкрепись!»), Артём развернул велосипед и поехал обратно в офис. Город горел вечерними огнями, но для него это был просто фон. Он катил медленнее, экономя последние силы. Тело было пустым, мозг – выжженным полем. Он не думал. Ни о вчерашнем поражении на коробке. Ни о разговоре с матерью. Ни о Кате. Казалось, это было в другой жизни. Сейчас в его голове было только одно: сколько он заработал за сегодня. Сколько часов намотал. Сколько вычтут за опоздания и за ту злополучную коробку суши. Хватит ли на самое необходимое. Останутся ли хоть копейки… Он даже не вспомнил про забытую вчера куртку.

В полуподвале офиса пахло еще сильнее – к вечерней смеси запахов добавился перегар от Сергея Петровича. Босс сидел за столом, уткнувшись в монитор, рядом стояла банка дешевого пива.

– А, Крылов! – буркнул он, не отрываясь. – Сдавай отчет. Маршрут закрыл? Все чеки есть?

Артём молча снял термо-рюкзак, достал пачку чеков и потрепанный смартфон. Сергей Петрович начал сверять, ворча: «На точке N опоздал на семь минут… А это что? Возврат суши? Ага, штраф… И за разлив кофе клиенту – тоже минус…». Он тыкал толстым пальцем в экран, нажимая кнопки калькулятора. Артём стоял, глядя в грязный линолеум пола, чувствуя, как дрожь усталости поднимается от ног. Ему было все равно. Лишь бы получить деньги и уйти.

– Так… – Сергей Петрович протянул ему несколько купюр и мелочь. – Держи. За вычетом штрафов. И на телефон твой пару заказов не подтвердилось – тоже минус. В следующий раз шевелись шустрее. Завтра к восьми, понял? Не опаздывай!

Артём взял деньги, не считая. Сунул в карман джинсов. Кивнул. Ни слова. Развернулся и вышел. На улице уже стемнело. Он сел на велосипед и медленно поехал домой. Деньги в кармане лежали небольшим, но ощутимым комком. Физическая тяжесть монет и купюр была единственным реальным, осязаемым итогом этого бесконечного дня. Он заработал. Он принесет деньги матери. Это было единственное, что имело значение сейчас. Остальное – пыль коробки, боль поражения, тайна отца, слова Кати – все это казалось далеким, неважным, почти нереальным на фоне всепоглощающей усталости и этого маленького, тяжелого комка в кармане. Его голова была забита только этим. Заработать. Принести. Выжить. Завтра – новый день, новые адреса, новые заказы. И снова – деньги.

Новый день начался не с будильника, а с хруста в позвоночнике, когда Артём попытался повернуться на узкой кровати. Казалось, все мышцы, связки, даже кости, пропитались вчерашней усталостью, как губка грязной водой. Серая муть за окном, запах подгоревшей каши из кухни – все было как в дежавю. Только внутреннее состояние – иное. Сквозь привычную апатию пробивалось что-то новое: не просто усталость, а глухое, настойчивое раздражение. Раздражение на скрип двери, на холодную воду из-под крана, на криво сидящий на ноге старый кед с торчащей из дыры носком. На саму необходимость снова впиваться в это жесткое седло, снова слушать хриплый ор Сергея Петровича.

Рабочий день слился в один долгий, изматывающий кошмар, но теперь с новым, острым оттенком. Каждый заказ, каждая лестница, каждое унижение воспринимались не просто как рутина, а как звено в тяжелой цепи, которую он тащил и которая все сильнее впивалась в плечи. Доставка ланчей в тот же бизнес-центр. Охранник сегодня даже не буркнул, просто пренебрежительно махнул рукой в сторону черного хода. Артём нес коробки, чувствуя, как пот стекает по спине под рюкзаком, и ловил себя на мысли: «Этим – офисы, кондиционеры. А я? Вечный черный ход». Мысль была горькой, колючей.

Заказ из цветочного магазина. Букет дорогих роз, алых, как кровь, для женщины в новом элитном доме у реки. Артём вез его осторожно, боясь помять, чувствуя нелепость – он, в потной футболке и дырявых кедах, везет эту роскошь в чужую, наверняка идеальную жизнь. Консьерж, в отличие от вчерашнего, был вежлив, но холоден. «Девятый этаж, квартира 92. Лифт справа». Артём вошел в зеркальную кабину, увидел свое отражение – осунувшееся лицо, темные круги под глазами, пыль на висках. Он быстро отвел взгляд. Женщина, открывшая дверь, была молода, красива, в шелковом халате. Увидев цветы, восхищенно ахнула, даже не взглянув на курьера. Сунула ему купюру – «На чай». Артём взял, пробормотал «спасибо», спустился. Деньги в кармане жгли. Эти «чаевые» за пять минут легкой прогулки на лифте казались насмешкой над его многочасовым мытарством. Он сунул купюру в карман с остальными, чувствуя не благодарность, а злобу. Злобу на несправедливость этого мира, где он – вечный черный ход, вечный грузовой лифт.

Жара стояла невыносимая, воздух дрожал над асфальтом. После неудачной доставки офисного обеда (клиентка орала, что салат «задохнулся» и отказалась подписывать чек) Артём остановился у киоска купить воды. Он стоял, прислонившись к раскаленному бордюру, глотая теплую, противную на вкус жидкость, чувствуя, как дрожат от напряжения руки. Мир вокруг – гул машин, крики продавцов, пыль – казался враждебным, бессмысленным. Тупиком. Из которого не было выхода. Мысль «вырваться» крутилась в голове навязчиво, бессильно. Куда? Как? Он – Тёма-курьер. Его удел – адреса, чеки, штрафы Сергея Петровича.

И тут он увидел ее. Катя. Она выходила из дверей небольшой библиотеки, что ютилась в старом здании рядом с рынком. В руках у нее была стопка книг, волосы были собраны в небрежный хвост, на лице – сосредоточенное выражение, которое сменилось удивлением, а затем теплой улыбкой, когда она заметила его.

– Артём? Привет!

Он хотел отвернуться, спрятаться, исчезнуть – он был весь в пыли, в поте, с пятном от вчерашнего кофе на джинсах, с мертвой усталостью во всем существе. Но было уже поздно. Она подошла.

– Привет, – выдавил он хрипло, отставляя бутылку с водой.

– Как дела? – спросила Катя, и в ее глазах не было ни капли той брезгливости, которую он видел у других сегодня. Было внимание. И что-то еще. Забота? – Ты… ужасно усталый выглядишь.

– Работа, – буркнул Артём, глядя мимо нее, на проезжающую фуру. – Как всегда.

Она помолчала, перекладывая книги из руки в руку. Казалось, она что-то обдумывает.

– Я вчера… – начала она тихо. – Я видела конец матча. Тот твой вынос… – Она покачала головой. – Это было невероятно. Ты летел, как… как торпеда. Я думала, ты точно расшибешься. Все ахнули.

Артём мрачно усмехнулся.

– И проиграли. В итоге. Красивый вынос не приносит очков.

– Но он приносит уважение, – мягко, но настойчиво сказала Катя. – И… я видела твои глаза, когда ты вставал. Даже после проигранного мяча. Ты горел. Не сдался до последней секунды. – Она сделала шаг ближе, и Артём уловил легкий, чистый запах мыла или шампуня, смешанный с пылью библиотечных книг. – Ты знаешь, Артём… На поле ты другой. Настоящий. Как будто сбрасываешь всю эту… – она слегка махнула рукой в сторону его велосипеда и потрепанного рюкзака, – …всю эту тяжесть. И светишься изнутри. Искрой. Как вчера.

Ее слова, такие простые и искренние, ударили в самое сердце сквозь броню усталости и горечи. Не восхищение «звездой коробки», а признание его настоящего «я», того, что прорывалось сквозь рутину только на пыльном асфальте. Артём почувствовал ком в горле. Он посмотрел на нее – на ее серьезные, теплые глаза, на прядь волос, выбившуюся из хвоста и прилипшую к чуть вспотевшему виску.

– Катя, я… – он не знал, что сказать. Благодарность? Стыд? Желание доказать, что он может быть таким всегда? – Спасибо. Но это… это просто игра. Дворовая. От нее… – он махнул рукой в сторону бесконечных улиц с адресами, – …ничего не зависит.

– Зависит, – возразила она тихо, но твердо. – Зависит от тебя. Ты же сильный. Сильнее, чем думаешь. Не дай этой… рутине… – она снова кивнула на велосипед, – …задавить эту искру. Она в тебе есть. Я видела.

Она улыбнулась ему еще раз, теплой, ободряющей улыбкой.

– Мне пора. У нас репетиция в драмкружке. – Она поправила книги. – Держись, Артём. Пожалуйста.

Она повернулась и пошла, легко ступая по раскаленному тротуару. Артём смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Слова Кати звенели в ушах громче гудков машин. «Светишься изнутри». «Искра». «Не дай задавить». В груди, под слоем усталости и горечи, что-то едва заметно дрогнуло. Тепло. Надежда? Или просто признание? Он не знал. Но ощущение безысходности, казавшееся непробиваемым, дало маленькую трещину.

Оставшуюся часть дня он работал на автомате, но сквозь привычный туман усталости теперь пробивались обрывки мыслей. О Кате. О ее словах. О том, что на коробке он был настоящим. И о том, что эта «настоящесть» казалась такой хрупкой и далекой здесь, в мире штрафов, помятых коробок и орущего Сергея Петровича. Желание вырваться из этой трясины стало не просто фоновым шумом, а навязчивой, почти физической потребностью. Но как? Куда? Вопросы висели в воздухе, не находя ответа.

Вечер. Последние заказы – лекарства для старого ветерана на четвертом этаже без лифта (дед молча кивнул, сунул в руку яблоко) и пакет продуктов для молодой мамы с кричащим младенцем на руках («Спасибо, выручили!» – и тут же захлопнула дверь перед его носом, чтобы не впустить комаров). Артём катил обратно в офис, чувствуя, как силы на исходе. Город тонул в багровых сумерках, воздух стал чуть прохладнее, но не свежее – все та же гарь, пыль, запах асфальта. Он уже представлял, как сдаст чеки, получит свои гроши, поедет домой, упадет на кровать…

И тут зазвонил телефон. Не диспетчер, не Сергей Петрович – Димка. Артём с трудом достал телефон из кармана, прижал к уху.

– Тёма! Жив еще, страдалец? – голос Димки, как всегда, с ехидцой, но сегодня в нем чувствовалось какое-то приподнятое оживление.

– Жив-жив, – хрипло ответил Артём, притормаживая у обочины. – Чего надо?

– Чего надо? Готовь конверсы свои дырявые, капитан! – Димка фальшиво трубным голосом. – Выходим из тени! Нас ждет реванш! Ну, не совсем реванш… Новые соперники!

Артём нахмурился.

– Какие еще соперники? Кто?

– Заводчане! – выпалил Димка с гордостью. – Те самые, с промзоны. Сильные, быстрые, играют грязно, но палки ставят честно! Слышал, у них новый нападающий – зверь, говорят. Гоша уже дрожит в своих воротах, как осиновый лист! – Он засмеялся. – Встречаемся завтра, в пять, на нашей коробке. Ставка – две новые покрышки для мяча. Серьезно!

Артём замер. Заводчане. Ребята с промзоны, крепкие, выносливые, играли жестко, но уважали силу. Новый матч. На коробке. Пыль, крики, свист ветра в ушах при рывке… Образ вспыхнул в сознании ярко, затмив на мгновение серость окружающих улиц. Он почувствовал, как что-то внутри сжалось – смесь азарта, страха перед новым поражением и… тоски по тому чувству, о котором говорила Катя. По тому, как он «светился».

– Тёма? Ты там? – Димка перестал смеяться, голос стал серьезнее. – Ты же с нами? Без тебя… без твоих пасов мы – ноль. Особенно против этих быков. Гоша просил передать – он будет как скала. Ждет. – Пауза. – И я… ну, тоже. Скучно без нашего горе-капитана.

Артём смотрел на потрепанный руль, на дыру в кеде, на грязный асфальт под колесами. Звонил телефон диспетчера – новый заказ. Сергей Петрович наверняка уже орал в офисе. Завтра – снова восемь часов, адреса, штрафы. Рутина. Трясина.

Но где-то там, в пыльном углу его мира, была коробка. И Гоша, который будет как скала. И Димка со своей ехидной верностью. И Катя, которая видела в нем искру. И новые соперники – вызов.

– Ладно, – хрипло сказал Артём в трубку, перебивая болтовню Димки. – Буду. В пять. – И добавил, почти неосознанно: – Скажи Гоше… пусть держится.

Он положил трубку, игнорируя новый звонок диспетчера. Перед глазами все еще стояла коробка: серый асфальт, ржавые трубы ворот, летящий мяч. Искра, тлевшая под грудой усталости и горечи, дрогнула и вспыхнула чуть ярче. Завтра был не только новый день рутины. Завтра был шанс снова почувствовать себя живым. Шанс вырваться, хоть на час, из этого бесконечного круга. Он резко толкнул педаль, направляя скрипящий велосипед к ненавистному офису. Теперь была цель. Пусть маленькая. Пусть дворовая. Но цель.

Глава 3. Маленькие радости

Последняя ступенька в подъезде хрущевки под ногой Артёма скрипнула, как стон. Дверь захлопнулась за его спиной не просто с шумом – с ощутимым физическим щелчком, будто он отрубил себя от всего, что было внутри: от тяжелого молчания матери, от запаха подгоревшей каши, от давящей правды об отце, от гнетущего чувства вины и усталости. В руке он сжимал старые кеды, свернутые в комок вместе с выцветшей футболкой. В кармане джинсов – несколько смятых купюр сегодняшнего заработка, отданных матери молча, под ее немой, усталый взгляд.

Вечерний воздух Приволжска был теплым, густым, пропитанным гарью и пылью, но после духоты квартиры и кабинки Сергея Петровича он казался почти свежим. Артём не пошел к велосипеду. Он рванул бегом. Сначала шаг был тяжелым, ноги – свинцовыми колодами после десяти часов в седле, после бесконечных лестниц. Каждый удар стопы о неровный асфальт отдавался болью в бедрах, в ушибленном локте. Но он бежал. Бежал через двор, мимо кричащих детей и сидящих на лавочках бабушек, мимо гудящих машин на выезде. Бежал, как беглец, разрывая невидимые путы.

Мысли путались: отчет Сергею Петровичу завтра, штраф за опоздание на точку N, укоризненный взгляд матери… Но все громче звучало другое: «Заводчане». «Гоша ждет». «Димка без меня – ноль». И главное: «Коробка». Это слово билось в висках, как пульс. Его пыльное королевство. Его единственное место силы.

Он бежал, и постепенно свинцовая тяжесть в ногах начала сменяться странной легкостью. Не физической – тело ныло по-прежнему. А какой-то внутренней. Как будто он сбрасывал с плеч невидимый, невыносимо тяжелый рюкзак с адресами, чеками, унизительными взглядами клиентов. Каждый шаг уносил его дальше от Тёмы-курьера, ближе к Королю Коробки. Воздух свистел в ушах, сбивая дыхание, но это был не свист машин или ора Сергея Петровича – это был ветер свободы, пусть и на час. Он бежал, и серые пятиэтажки, промзона на горизонте, вечный гул моста – все это отступало, теряло власть над ним.

Площадка открылась перед ним внезапно, за поворотом. Знакомая картина, но сегодня – с новым накалом. Воздух над «коробкой» колыхался маревым зноем, густым и липким. Пыль висела плотной завесой, взбитая в облака резкими стартами и подкатами уже разминающихся игроков. Забор был усыпан зеваками – местная ребятня, пару мужиков с банками пива, девчонки, хихикающие в сторонке. Гул голосов, смешки, крики – знакомый, родной гул его королевства.

Артём резко замедлил шаг у края асфальта. Сердце бешено колотилось, не только от бега. Он инстинктивно искал глазами в толпе у забора… Искал Катю. Ее спокойную фигуру, ее внимательный взгляд. Но ее не было. Ни в тени чахлой акации, ни среди девушек. Пустота. Разочарование, острое и неожиданное, кольнуло под ребра, сильнее, чем боль в мышцах. Он так надеялся… Надеялся, что она увидит его снова на поле. Увидит ту «искру». Но ее не было. Его взгляд потускнел.

– Тёма! Ну наконец-то! – рявкнул Гоша, вылезая из ворот, которые шатались под его мощной хваткой. Лицо здоровяка сияло простодушной радостью. – Думал, проспал! Заводчане уже тут! Гляди! – Он показал на противоположную сторону площадки.

«Заводчане» стояли кучкой. Ребята постарше, коренастые, с жилистыми руками и загорелыми до черноты лицами. На них были одинаковые, выцветшие желтые футболки. Они не кричали, не разминались шумно. Просто стояли, оценивающе глядя на «домашних». Их взгляды были жесткими, привыкшими к труду и, вероятно, к жесткой игре. Новый нападающий, о котором говорил Димка, выделялся даже среди них – высокий, широкоплечий, с коротко стриженным ежиком и холодными, словно куски льда, глазами. «Зверь». Прозвище казалось оправданным.

– Вот он, наш страдалец! – Димка подскочил к Артёму, его хитрые глаза блестели азартом, но в них читалось и напряжение. – Весь в трудовых мозолях? Ничего, щас разомнемся! Ставка – две новые покрышки! Серьезно! – Он понизил голос: – Гляди на их центрфорварда. Зовут «Бульдозер». Говорят, на заводе прессы таскает. Не подходи близко, раздавит.

Артём кивнул, отводя взгляд от пустого места у забора, где могла бы стоять Катя. Он скинул джинсы, натянул старые шорты, втолкнул ноги в потрепанные кеды. Чувство разочарования еще тлело, но его начал вытеснять холодный, собранный азарт. Заводчане. Вызов. Его друзья – Гоша, верный как скала, Димка, язвительный, но свой. Его королевство. Он пришел сюда не за Катей. Он пришел биться.

– Играем, – коротко бросил Артём, встряхивая головой, будто отгоняя последние сомнения. – Гоша, держи угол. Димка, не лезь на рожон. Смотри на меня.

Он вышел на центр. Асфальт под ногами был горячим, шершавым. Запах пыли, пота и жженой резины ударил в ноздри – запах боя. Бульдозер, их капитан, вышел навстречу. Он был на голову выше Артёма, его плечи казались шире ворот. Он молчал, его ледяные глаза скользнули по Артёму без особого интереса, как по мелкой помехе. Арбитр, все тот же пацан из их двора, подбросил мяч.

Начало было как удар дубиной по голове. Заводчане не просто играли – они валили. Быстро, мощно, без лишних финтов. Их пасы были короткими, как удары кулаком, передачи – точными и неумолимыми. Они давили всей массой, используя свою физическую мощь. Артём пытался диктовать темп, найти пас, но его тело отказывалось слушаться. Ноги были ватными после рабочего дня, реакция – замедленной. Он чувствовал себя не Королем Коробки, а все тем же измотанным курьером, попавшим в жернова.

– Артём! Сюда! – заорал Димка слева, но пас был перехвачен одним из «желтых» – коренастым парнем с бычьей шеей. Тот легко оттолкнул Димку плечом, как щенка, и рванул к воротам. Гоша приготовился, широко расставив ноги, лицо напряжено до предела. Удар был не самым сильным, но точным – низом. Гоша рванулся, мяч прошел в сантиметре от его вытянутой руки и ударился в ржавую заднюю трубу ворот с глухим лязгом. Отскок! Артём бросился подчищать, но Бульдозер был ближе. Он просто грудью прикрыл мяч, оттеснив Артёма локтем, и небрежно, почти лениво, пробил в пустой угол. 0:1.

– О-па! – раздался чей-то ехидный возглас со стороны «заводчан».

Толпа у забора загудела. «Давай, свои!», «Не вешайте нос!», «Гош, проснулся!» – кричали свои. Но в криках слышалась нотка тревоги. Заводчане играли слишком мощно, слишком уверенно. Димка сплюнул пыль, его лицо перекосила гримаса злости и досады. Гоша молча достал мяч из сетки, его огромные плечи были ссутулены.

Артём почувствовал знакомый привкус горечи во рту. Снова? Снова проигрывать? После всего? Он посмотрел на Гошу. Тот встретил его взгляд. В глазах здоровяка не было упрека. Была та же вера. Абсолютная. «Держим, Тёма?» – словно говорил этот взгляд. Артём посмотрел на Димку. Тот уже ворчал на арбитра за несуществующий фол, но в его глазах тоже горел огонь – злой, язвительный, но их огонь.

Кати не было. Но здесь были они. Его друзья. Его команда. Его крепость. И ее нужно было защищать. Не ради покрышек. Ради них. Ради себя.

Он поставил мяч на центр. Жара давила. Пыль щекотала горло. Тело ныло. Но где-то глубоко внутри, под грудой усталости и разочарования, дрогнула и вспыхнула ярче та самая искра. Искра гнева. Искра упрямства. Искра Короля Коробки.

– Поехали, – хрипло сказал Артём, глядя в ледяные глаза Бульдозера. – Только началось.

Счет висел на воображаемом табло тяжелым грузом – 0:1. Заводчане праздновали гол не криками, а молчаливыми похлопываниями Бульдозера по плечу и уверенными взглядами. Они знали свое дело. Артём стоял на центре, чувствуя, как пыль скрипит на зубах, а мышцы бедер протестуют против каждого движения. Гул со стороны забора – смешанный ропот своих и сдержанное одобрение немногочисленных болельщиков гостей – казался далеким, как шум моря. Он поймал взгляд Гоши. Тот стоял в воротах, вытирая потное лицо грязной ладонью, но в его глазах не было паники. Была та самая, медвежья уверенность. «Держим, Тёма». Димка рядом плюнул, вытирая ссадину на колене.

– Не гони коней, артисты! – крикнул он в сторону желтых футболок, но голос его звучал без привычной ехидцы, скорее, как вызов. – Только начали!

Артём согласился. Не словами, а всем существом. Он поставил мяч. Жара пекла макушку, пыль забивала ноздри, но внутри что-то щелкнуло. Гнев? Упрямство? Жажда доказать – себе, друзьям, этому Бульдозеру, всему миру – что он здесь не просто так? Он сделал короткий пас назад, на своего полузащитника, парня по кличке Тихий, и сам рванул вперед, огибая ржавый столб посередине площадки. Не по прямой на таран, а по дуге, уводя за собой опекуна – того самого коренастого «быка». Его ноги, еще минуту назад ватные, вдруг обрели пружинистость отчаяния. Он чувствовал поле. Чувствовал, как защита заводчан чуть сместилась, предугадывая его прорыв. Чувствовал Димку, который начал петлять справа, оттягивая на себя второго защитника.

– Тих! Сюда! – Артём не крикнул, а выдохнул команду, отрываясь от опекуна рывком к левой бровке. Тихий, парень немногословный, но с точным пасом, понял мгновенно. Мяч прилетел не в ноги, а на ход, в свободную зону, которую Артём только что создал. Он принял его внутренней стороной стопы, не останавливаясь, почувствовав знакомое жжение сквозь дыру в кеде. Прямо перед ним – Бульдозер. Тот стоял, как скала, перекрывая путь к воротам, холодные глаза оценивающе смотрели на Артёма, словно на диковинного жука.

Артём не стал дриблинговать. Он не был самоуверенным дураком. Он увидел движение сбоку – Димка, сорвавшись с места, как ошпаренный, мчался в штрафную. И Артём, не глядя, едва оторвав мяч от асфальта, шлепнул его внешней стороной стопы. Коротко. Резко. По диагонали, через всю штрафную, в обвод Бульдозера, точно под разбег Димки.

– Да-а-а! – взревела толпа у забора. Даже мужики с пивом вскочили.

Мяч просвистел в сантиметре от ноги защитника и врезался в ногу Димке. Тот не стал обрабатывать – одним касанием подбил мяч вперед и нанес удар! Не самый сильный, но хлесткий, низом, в самый угол. Вратарь заводчан, парень с быстрой реакцией, рванулся, но опоздал на долю секунды. Мяч влетел в сетку из ржавых труб!

– ГО-О-О-Л! – завизжал Димка, потрясая кулаком и тут же сплевывая пыль. – Вот так, сукины дети! Артём, братан! Шедевр! – Он подбежал, грубо обнял Артёма, чуть не сбив с ног.

1:1. Площадка взорвалась криками своих. Гоша выпрыгнул из ворот, ревя что-то нечленораздельное от восторга. Даже на лицах заводчан промелькнуло уважение. Бульдозер хмыкнул, кивнув Артёму – мол, неплохо.

Артём, отдышавшись, смахивал пот со лба. Радость была, острая и сладкая, но смешанная с адской усталостью. Он обвел взглядом ликующих друзей, шумящий забор… И вдруг его сердце екнуло. На краю толпы, чуть в стороне от всех, у ствола той самой чахлой акации, стояла Катя. Она пришла! Опоздала, но пришла! В простой светлой блузке и джинсах, с книгой в руке, вероятно, прямо с репетиции или из библиотеки. Она не кричала, не махала руками. Просто стояла и смотрела. И когда их взгляды встретились, она улыбнулась. Не широко, а так – уголками губ, но в глазах светилось то самое понимание, та самая вера в его «искру». Она видела этот пас. Видела, как он снова стал Королем Коробки.

Этот взгляд, эта тихая улыбка ударили в Артёма сильнее, чем крики всей толпы. Как глоток ледяной воды в пекло. Усталость никуда не делась, боль в мышцах не исчезла, но внутри вспыхнуло пламя. Не просто азарт, а яростное, осознанное желание победить. Здесь и сейчас. Для Гоши, который верил в него больше, чем в себя. Для Димки, этого язвительного, но преданного друга. Для этого двора. И для нее. Чтобы она увидела его победителем. Чтобы этот свет в ее глазах не погас.

– Отлично, – просто сказал Артём, высвобождаясь из объятий Димки. Его голос звучал хрипло, но твердо. – Теперь их очередь нервничать. Димка, не зазнавайся. Гоша, сосредоточься. Играем от обороны, ловим на контратаках. Они сильны, но медлительны.

Матч превратился в изматывающую битву на выживание. Заводчане, разозленные пропущенным голом, усилили давление. Они играли грубо, но в рамках дворовых правил: толкались локтями, ставили подножки на грани фола, использовали свою мощь на полную катушку. Бульдозер был неудержим, как танк. Гоша парировал удар за ударом, его огромное тело летало в воротах, принимая мячи на себя, на спину, на ноги. Он падал, вставал, отряхивался, ревя от боли и злости, но держался. Артём метался по полю, как загнанный зверь. Каждый рывок отдавался огнем в легких, каждый отбор – болью в ушибленном локте. Он чувствовал, как силы покидают его. Но каждый раз, когда он ловил на себе взгляд Кати – спокойный, поддерживающий – в нем вспыхивала новая волна энергии. Он видел ее легкий кивок, когда он удачно отобрал мяч, видел, как она закусила губу, когда Бульдозер чуть не сбил его с ног мощным толчком.

– Тёма! Не спи! – орал Димка, сам еле передвигая ноги после очередного силового приема. – Дай пас! На измор их!

Шанс возник неожиданно. После очередного сейва Гоша выбил мяч не куда попало, а точно, низом, на Артёма, который находился чуть в стороне от основной свалки. Мяч прилетел по диагонали. Артём поймал его грудью, развернулся в одно движение, уйдя от опекуна. Перед ним открывалась полоса асфальта до штрафной. Он рванул вперед, из последних сил, чувствуя, как горячий ветер бьет в лицо, как пыль забивает горло. Сзади грохотали шаги преследователей, слева бежал Димка, оттягивая защитника. В штрафной маячил Бульдозер, готовый перекрыть любую траекторию. Вратарь заводчан нервно переминался с ноги на ногу.

Артём не видел Димку. Не видел Бульдозера. Он видел только угол ворот. Тот самый, куда вчера не успел нырнуть вратарь соперников. Он чувствовал подошвой тонкую резину кеда, стертую до дыр. Чувствовал горячий асфальт. Чувствовал взгляд Кати, прикованный к нему. Он не думал. Действовал на инстинктах, выточенных тысячами часов на этой коробке.

За шаг до столкновения с Бульдозером он сделал обманное движение корпусом влево, будто собираясь пробить в ближний угол. Бульдозер клюнул, сместив центр тяжести. И в этот миг Артём перенес опорную ногу, и резко, без замаха, щелкнул по мячу внешней стороной стопы. Удар был не сильным, но невероятно точным и неожиданным. Мяч понесся низом, юркнув между широко расставленной ногой Бульдозера и вкопанной в асфальт покрышкой, обозначавшей штангу. Вратарь рванулся в противоположный угол, куда ушел его вес после финта Артёма. Он успел лишь чиркнуть кончиками пальцев по мячу, но это не изменило траектории. Мяч вкатился в сетку!

Тишина. На долю секунды. Потом площадку взорвало.

– АРТЁ-О-О-М! ГО-О-О-Л! – ревел Гоша, выбегая из ворот и бросаясь к нему.

– Капитан! Босс! Красавчег! – Димка вис у него на шее, орал что-то нечленораздельное.

Толпа у забора ревела: «Артём! Артём! Коробка!». Даже некоторые заводчане одобрительно кивали.

Артём стоял, тяжело дыша, опираясь руками о колени. Сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет из груди. Во всем теле горел огонь, ноги дрожали. Но сквозь эту физическую немощь пробивалось невероятное, головокружительное чувство облегчения. Как будто огромный камень свалился с плеч. Он забил! Он вывел их вперед! В этом адском матче, после этого каторжного дня, на измотанных ногах – он нашел в себе силы. Он оглянулся, ища Катю. Она стояла там же, у акации. Не кричала, не прыгала. Она смотрела на него и… аплодировала. Негромко, но отчетливо. И улыбалась. Не просто уголками губ, а широко, открыто, радостно. В ее глазах горел тот самый свет – восхищения, гордости, может быть, даже большего. Она видела не просто гол. Она видела его победу над собой. Над усталостью, над рутиной, над отчаянием.

Артём выпрямился. Боль в мышцах была ничем. Усталость отступила. Он почувствовал прилив сил, чистый, как родник. Он поймал мяч, вылетевший из сетки, и поставил его на центр. Его глаза, усталые и отрешенные еще час назад, теперь горели холодным, стальным огнем. Он посмотрел на помрачневшего Бульдозера, на собравшихся заводчан.

– Продолжаем, – сказал он просто, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность Короля Коробки. Впереди была еще борьба, но гора была сдвинута. Он забил. И ему стало полегче дышать. Полегче жить.

Гол Артёма повис в раскалённом воздухе не просто забитым мячом – он стал щелчком, переключившим режим всей игры. Гул толпы, рев Гоши, визг Димки слились в единый победный гул, но для Артёма всё сузилось до тишины собственного бешеного сердца и до взгляда Кати, аплодирующей ему из-под акации. Ее улыбка, широкая и светлая, была как глоток чистой воды в этом пыльном аду.

– Продолжаем, – его голос, хриплый от напряжения, прозвучал неожиданно властно. Бульдозер, помрачневший, лишь стиснул челюсти. Ледышки его глаз растаяли, сменившись холодным, расчетливым гневом.

Но что-то сломалось в заводчанах. Их железобетонная уверенность дала трещину. Они по-прежнему давили мощью, Бульдозер по-прежнему был страшен в прорывах, но в их движениях появилась суета, в пасах – неточность. Гнев ослепил их. А команда Артёма, наоборот, воспряла духом. Гол капитана стал искрой, зажегшей их изнутри.

Гоша в воротах превратился в неприступный бастион. Он парировал мощные удары Бульдозера грудью, ногами, спиной, падал, вставал, хрипел от боли, но не пропускал. Его преданность была зримой, осязаемой силой. Каждый его сейв сопровождался рёвом болельщиков и ехидным воплем Димки: «Не пройдешь, гора!». Димка, вдохновленный, забыл про усталость. Он носился как ужаленный, дразнил защитников, воровал мячи на полпути к их полузащите, его язвительный язык работал на полную катушку, выводя соперников из себя. Он не забивал, но был незаменимым винтиком в машине контратак.

А машину запускал Артём. Усталость никуда не делась – каждая мышца горела огнём, дыхание свистело в пересохшем горле, ушибленный локоть ныл. Но поверх этого физического изнеможения нарастала волна иной силы – уверенности, ясности видения поля, почти мистического предчувствия паса. Он видел пространство, как на шахматной доске. Чувствовал, куда побежит Димка, где откроется Тихий, когда Гоша выбьет мяч. Его пасы стали не просто точными – они были гениальными в своей простоте и неожиданности. Он разрывал оборону заводчан не скоростью, а интеллектом, видением игры. Он был мозгом, а его измотанные ноги лишь выполняли приказы.

Третий гол родился из отчаянного сейва Гоши. Мяч, выбитый могучим ударом вратаря, приземлился у ног Артёма за центром поля. Он увидел, как Бульдозер и его тень – коренастый опекун – рванулись на него, как бульдозеры. Артём не стал бороться. Легкий, почти небрежный пас назад, на свободного Тишака. Сам рванул по флангу, уводя за собой двух «желтых». Тихий, получив пространство, пробил неожиданно издали. Мяч пролетел над удивленным вратарем заводчан и влетел под перекладину! 3:1.

Четвертый гол забил Димка. Артём, приняв мяч в центре под жестким прессингом, почувствовал, что Бульдозер готовится на него наехать. Он не стал бороться. Легкий щелчок каблуком мяча себе за спину, обводящий поворот вокруг ошеломленного гиганта, и мгновенный пас на ход ворвавшемуся в штрафную Димке. Тот, не целясь, в касание вколотил мяч в ближний угол! 4:1. Димка, вместо привычного визга, просто упал на колени и постучал кулаком по асфальту, его лицо было искажено не злостью, а чистой, животной радостью.

Заводчане окончательно сломались. Их игра рассыпалась. Они толкались, грубили, но это была уже не сила, а озлобленность. Бульдозер бил мимо, его удары теряли точность. Последний, пятый гол Артём забил сам, под занавес. После красивой комбинации с Димкой и Тихим он получил мяч на краю штрафной. Перед ним – вратарь, напряженный, злой. Сзади – тяжелое дыхание преследователей. Артём сделал вид, что бьет на дальнюю «девятку», заставив вратаря сделать шаг. И легким, филигранным щелчком подсек мяч, перекинув его через падающего голкипера. Мяч медленно, неумолимо вкатился в пустые ворота. 5:1.

Свисток арбитра прозвучал как симфония. Площадка взорвалась. Свои болельщики, забыв про забор, высыпали на асфальт. Гоша, ревя от восторга, подхватил Артёма, как перышко, и начал крутить, грозя сломать ему ребра. Димка висел у него на плече, орал что-то невнятное про «королей коробки» и «крылья поволжья». Даже обычно сдержанный Тихий улыбался во весь рот. Бульдозер подошел к Артёму, тяжело дыша. Он молча протянул руку. Не пожатие, а скорее уважительное одобрение ладонью. Артём кивнул в ответ. Никакой злобы, только уважение к сильному сопернику.

Артём стоял посреди этого безумного ликования, и сквозь адскую усталость пробивалось незнакомое, головокружительное чувство. Это была не просто радость победы. Это была уверенность. Твердая, как камень, уверенность в себе. Он выиграл этот бой. Не просто забил, а привел команду к победе. На измотанных ногах, после каторжного дня, против физически превосходящих соперников. Он был не Тёмой-курьером здесь. Он был Артёмом. Лидером. Игроком. Человеком, способным на большее. Эта уверенность наполняла его изнутри, как теплая волна, смывая грязь унижений и усталости. Он поймал взгляд Гоши – в глазах здоровяка светилось обожание и гордость. Взгляд Димки – ехидный, но теперь с неподдельным уважением. Они верили в него. И он оправдал эту веру.

Постепенно шум стихал. Заводчане, мрачные, собрались уходить. Болельщики расходились, обсуждая яркие моменты. Гоша и Димка, все еще возбужденные, потащили друг друга в ближайший киоск за «победной газировкой». Артём остался один посреди опустевшей коробки. Серый асфальт был исчерчен следами кед, покрыт пятнами пота и пыли. Он глубоко вдохнул – воздух все еще был липким и пыльным, но сейчас он казался сладким. Аромат свободы и победы.

И тогда он увидел ее. Катя все еще стояла у акации, дожидаясь, пока схлынет толпа. Она смотрела на него, и в ее глазах светилось то самое понимание, та самая радость за него, которую он чувствовал всем сердцем.

Артём подошел. Шаги были тяжелыми, ноги еле передвигались, но внутри было легко, почти невесомо. Он остановился перед ней, вдруг смутившись. Пот заливал лицо, футболка была мокрой и грязной, руки в ссадинах.

– Привет, – хрипло сказал он. – Ты… ты видела?

– Видела, – она улыбнулась. Улыбка была теплой, как вечернее солнце. – Все видела. Ты… ты был великолепен. Особенно этот последний гол. И пас Димке. И… все. – Она слегка смутилась. – Ты светился. По-настоящему.

Артём почувствовал, как по щекам разливается жар. Ее слова значили для него больше, чем крики всей толпы. Он оглянулся, словно ища что-то. Его взгляд упал на жалкую, полузатоптанную клумбу у подъезда ближайшей пятиэтажки. Среди чахлой травы и окурков алел одинокий, упрямый цветок – простая садовая гвоздика, выжившая в этой городской пустыне. Артём подошел, осторожно сорвал его. Стебель был тонким, цветок – неказистым, но ярким.

Он вернулся к Кате и протянул ей цветок. Грубые, в царапинах пальцы неловко держали хрупкий стебель.

– Это… спасибо, – пробормотал он, глядя куда-то мимо ее плеча. – За то, что пришла. За то, что… верила. Это глупо, наверное…

Катя взяла цветок. Ее пальцы коснулись его на мгновение. Она поднесла его к лицу, вдохнула едва уловимый аромат.

– Он красивый, – тихо сказала она. – И совсем не глупый. Спасибо, Артём. – Она посмотрела на него, и в ее глазах было что-то нежное, смущенное и очень теплое. – Поздравляю с победой. По-настоящему.

– Спасибо, – снова сказал Артём. Больше слов не находилось. Они стояли так несколько секунд в тишине вечера, под аккомпанемент далеких гудков машин и смеха Гоши и Димки из-за угла. Потом Катя слегка мотнула головой.

– Мне пора. Завтра рано. Спокойной ночи, Артём. Отдыхай, ты заслужил.

– Спокойной ночи, Катя.

Она повернулась и пошла, легко ступая по серому тротуару, сжимая в руке алый цветок. Артём смотрел ей вслед, пока она не скрылась в сумерках между домами. Запах пыли и пота смешивался с призрачным ароматом гвоздики, оставшимся в воздухе.

Он подобрал свою старую футболку, валявшуюся у бровки, сунул в карман джинсов. Тело ныло, каждая мышца напоминала о себе, но на душе было светло и спокойно. Уверенность, зажженная победой и подогретая взглядом Кати, теплилась внутри, как маленькое, но стойкое пламя. Он медленно побрел домой. Город вокруг был все тем же – серые пятиэтажки, гарь промзоны, гул моста. Но сейчас он казался Артёму не тюрьмой, а местом, где возможны чудеса. Где на пыльной коробке можно стать королем. Где можно сорвать цветок среди асфальта и подарить его девушке, которая видит в тебе свет.

Он зашел в темный, пропахший сыростью и капустой подъезд. Тяжелая дверь квартиры скрипнула. Впереди был разговор с матерью, бедность, тяжелая работа завтра. Но сейчас, держа в руке ключ, Артём улыбнулся. Искра не погасла. Она горела. И он знал, что будет ее беречь. Любой ценой.

Утро встретило его не звонком будильника, а глухой болью в мышцах – эхом вчерашней битвы на коробке. Артём открыл глаза, и первое, что всплыло в сознании – не список адресов Сергея Петровича, а… свист ветра в ушах при последнем рывке. Яркий всплеск – мяч, перекинутый через вратаря. Гул толпы. И глаза Кати, смотревшие на него с теплой гордостью, когда он протягивал ей тот жалкий, упрямый цветок.

Он сел на кровати, потянулся. Колени хрустнули, локоть ныл, спина отзывалась каждому движению. Но странное дело – эта боль была другой. Не гнетущей тяжестью, а скорее приятной усталостью воина после победы. Напоминанием о свершенном. Он встал, подошел к замутненному зеркалу в прихожей. Лицо было бледным, под глазами – синева, но в самих глазах, обычно усталых и отрешенных, горел какой-то новый огонек. Не искра азарта с коробки, а ровное, спокойное пламя уверенности. Он поймал Гол. Он привел команду к разгрому. Он был Артёмом.

В кухне пахло подгоревшей кашей – обычный фон. Мать стояла у плиты, ее спина казалась чуть менее сгорбленной, или это ему показалось? Она обернулась, ее взгляд, привычно усталый и тревожный, на миг задержался на его лице.

– Встал? – спросила она ровно. – Опять до ночи гонял мяч? Посмотри на себя – весь разбитый.

– Не гонял, мам. Выиграли, – сказал Артём просто, наливая себе воды из-под крана. Голос звучал не хрипло, а ровно. Уверенно.

Ольга Николаевна на мгновение замерла, ложка в руке. Потом кивнула, ничего не сказав, но в ее взгляде мелькнуло что-то неуловимое – не одобрение, не упрек, а скорее удивление. Артём поставил на стол несколько купюр – часть вчерашнего заработка.

– Держи. На продукты, – сказал он, не глядя. Раньше это всегда сопровождалось чувством вины – мало, слишком мало. Сегодня было просто: он заработал, он принес.

Он оделся в чистую, но все так же поношенную футболку, старые джинсы. Взял свои потрепанные кеды. Правый, с дырой у мизинца, завалился набок, как всегда. Артём посмотрел на него, потом на свои ступни, покрытые мозолями и пылью вчерашней игры. И вдруг поймал себя на мысли: Этим кедам место на свалке. Они свое отслужили.

Город встречал его привычной серостью и гарью. Велосипед скрипел жалобно. Но сегодня этот скрип не раздражал. Он был просто звуком, фоном. Артём вскочил на седло, и первая же прокрутка педалей отозвалась привычной болью в бедрах. Но боль эта была… фоном. Она не владела им. Внутри царила та самая, новая твердость. Победа на коробке была не просто игрой. Она была доказательством. Доказательством того, что он сильнее обстоятельств. Сильнее усталости. Сильнее Сергея Петровича.

Офис «Быстрой Доставки» встретил спертым воздухом и хриплым ором босса в телефонную трубку. Сергей Петрович, увидев Артёма, ткнул пальцем в монитор, не прерывая ругани:

– Крылов! Маршруты! Шевели! И чтоб без косяков, как вчера с суши! Уволю!

Артём молча согласился. Раньше эти слова вгоняли в тоску, заставляли внутренне сжиматься. Сегодня он их просто услышал. Как шум города за окном. Он подошел к экрану. Длинный список адресов: бизнес-центры, кафе, квартиры на окраинах. Обычный адский день. Но Артём смотрел на него не с ужасом, а с… спокойным принятием. Задача. Ее надо решить. И он решит. Он синхронизировал заказы с приложением, взвалил тяжелый термо-рюкзак на плечи (спина крякнула, но это было лишь физическое ощущение) и вышел на улицу.

День начался. И потек как-то по-новому. Не гладко, нет. Пробки на выезде к первому бизнес-центру. Охранник на проходной снова буркнул про черный ход. Клиентка в офисе на третьем этаже капризничала, что кофе остыл (хотя Артём мчался как угорелый). Но сегодня это не выбивало Артёма из колеи. Он не злился. Не впадал в отчаяние. Он просто действовал. Лавировал между машинами, находя лазейки там, где раньше стоял бы в ступоре. Вежливо, но твердо объяснил охраннику, что вход для курьеров – здесь, по регламенту компании. Спокойно выслушал претензии клиентки, извинился, попросил подписать чек. И поехал дальше.

Чувство было странным. Как будто он плыл по течению этой рутины, но не тонул в ней, а уверенно держался на поверхности. Его движения были точными, расчетливыми. Он не тратил лишних сил на нервы, на злость. Энергия, что раньше уходила на борьбу с отчаянием, теперь работала на него. Он успевал. Он находил короткие пути. Он предугадывал заторы и объезжал их.

Заказ в элитный комплекс. Тот самый, где вчерашняя дама в шелковом халате отказалась от суши. Консьерж сегодня был другой – молодой парень. Артём поздоровался, четко назвал квартиру. Консьерж кивнул, пропустил к лифту без вопросов. Подъем на 12-й этаж. Дверь открыла та же женщина. Увидев Артёма, она нахмурилась.

– О, это вы… Надеюсь, сегодня все горячее?

Артём протянул ей пакет с заказом из дорогого итальянского ресторана.

– Проверьте, пожалуйста. Доставил в срок, согласно приложению, – сказал он ровно, без заискивания, но и без вызова.

Женщина удивленно подняла бровь, заглянула в пакет, кивнула.

– Да… Спасибо. – Она протянула ему чек и купюру. – На чай.

Артём взял деньги.

– Хорошего дня.

Он спустился. Деньги в кармане. Без штрафов. Без унижений. Просто работа, сделанная хорошо.

День катился. Солнце пекло нещадно. Велосипед скрипел. Ноги ныли. Но Артём чувствовал себя… хозяином положения. Он не просто реагировал – он управлял днем. Когда диспетчер впихивал срочный заказ «по пути», Артём быстро оценивал маршрут и соглашался, зная, что успеет. Когда Сергей Петрович орал в трубку про задержку на точке (из-за внезапного ливня, перекрывшего дорогу), Артём спокойно объяснил причину, не оправдываясь, а констатируя факт. И босс, к его удивлению, просто буркнул: «Ладно, шевелись дальше!».

Обеда опять не было. Он купил булку и сок в киоске, съел на ходу, стоя у велосипеда. Но сегодня голод был просто ощущением, а не мучением. Он был топливом, а не наказанием.

Последние заказы – аптека и продукты для бабушек. Бабушка Нина, как всегда, молча кивнула, сунула яблоко. Бабушка Клава расплылась в улыбке: «Сынок, спасибо! Так быстро!». Артём улыбнулся ей в ответ. Искренне. Он чувствовал легкость, несмотря на тяжесть рюкзака и усталость в костях.

В офисе Сергей Петрович сидел мрачный, но не орал. Сверял чеки, ворчал под нос про «мелкие косяки», но без привычной злобы. Он протянул Артёму пачку купюр – толще, чем обычно. Без вычетов за опоздания, без штрафов за несуществующие косяки.

– Держи. Неплохо сегодня. Только завтра не расслабляйся! – буркнул он.

Артём взял деньги. Не стал пересчитывать при нем. Сунул в карман. Ощутимый, приятный вес. Он вышел на улицу. Сумерки сгущались, фонари зажигали желтые пятна на асфальте. Он стоял у своего скрипящего велосипеда, сжимая в кармане деньги. И тут мысль, зреющая с утра, оформилась в решение.

Он не поехал домой. Он повел велосипед в сторону небольшого торгового центра на окраине. Туда, где был спортивный магазин. Дешевый, но все же.

Войдя в ярко освещенный зал, заставленный стеллажами с кроссовками и спортивными костюмами, Артём почувствовал легкую неловкость. Он был весь в пыли, в потной футболке, его дырявые кеды казались тут особенно убогими. Продавец-консультант, молодой парень в фирменной футболке, оценивающе скользнул по нему взглядом, но подошел.

– Вам что-то подсказать?

– Кроссовки, – сказал Артём, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Для… для бега. И для футбола.

Продавец кивнул, повел его к стеллажу с недорогими моделями.

– Вот эти неплохие. Амортизация есть, подошва устойчивая. Сетка, нога не потеет. – Он показал на пару черно-белых кроссовков с синими вставками. Не «конверсы», а что-то современное, технологичное.

Артём взял один в руку. Он был легким, упругим. Подошва – рифленая, надежная. Он представил, как бежит в них по асфальту коробки, как отталкивается при ударе. Как в них не жжет ногу сквозь дыру.

– Можно примерить? Сорок второй.

Продавец принес коробку. Артём снял свой старый, заляпанный кед, обнажив поношенный носок. Он втолкнул ногу в новый кроссовок. И ощутил… невероятную легкость. Упругость. Нога будто вздохнула. Он встал, прошелся. Асфальта под ногами не чувствовалось – только пружинистая поддержка. Он сделал несколько приставных шагов, как на разминке. Удобно. Очень.

– Хорошие, – пробормотал он. – Сколько?

Цена была ощутимой. Почти половина того, что он сегодня заработал. Раньше он бы даже не рассматривал такую трату. Но сегодня Артём не колебался. Он достал из кармана деньги, отсчитал нужную сумму. Купюры были теплыми, чуть влажными от пота. Он отдал их продавцу.

– Завернете старые? – спросил продавец.

Артём посмотрел на свои дырявые кеды, валявшиеся на полу. Они были частью его прошлого. Частью Тёмы-курьера. Он покачал головой.

– Нет. Выброшу потом.

Он вышел из магазина, неся в пластиковом пакете коробку с новыми кроссовками. Велосипед стоял у входа. Артём привязал пакет к багажнику. Он сел на седло и тронулся в сторону дома. Тело ныло по-прежнему. День был долгим и тяжелым. Но на душе было светло и… легко. Невероятно легко. Он заработал эти деньги. Не просто проехал маршрут, а справился с рутинным днем. И потратил их на то, что было важно ему. На то, что делало его сильнее на коробке. На то, что приближало его к тому самому Артёму, который «светился».

Он ехал по вечерним улицам, и скрип велосипеда, гудки машин, запах гари – все это было просто жизнью. Тяжелой, серой, но его жизнью. И в ней, среди этой рутины, нашлось место для маленькой, но его победы. И для новых кроссовок, которые пахли свежей резиной и надеждой. Он улыбнулся про себя. Завтра снова будет работа. Сергей Петрович. Адреса. Но теперь у него были новые кроссовки. И уверенность, завоеванная на пыльной коробке. Этого пока хватало.

Глава 4. Взгляд, который может изменить все

Тяжелая дверь подъезда захлопнулась за спиной с привычным глухим стуком. Артём стоял на лестничной клетке, вдыхая запах сырости, старой краски и… опять капусты – запах дома. В руке он сжимал пластиковый пакет из спортивного магазина, внутри которого лежала коробка, а в ней – его новая, невероятная добыча.

Он медленно поднялся по шатким ступеням, прислушиваясь. Из-за двери квартиры доносились привычные звуки – шипение чего-то на плите, стук посуды. Мать готовила ужин. Артём осторожно вставил ключ в замок, повернул. Дверь скрипнула.

– Ты? – донеслось из кухни. Голос Ольги Николаевны звучал ровно, устало, без ожидания ответа.

– Я, – хрипло отозвался Артём, быстро скидывая дырявые кеды у порога. Он замер в крошечной прихожей, прислушиваясь. Шаги матери не приближались. Он быстро, почти крадучись, проскользнул в свою каморку за фанерной перегородкой. Теснота, запах пыли и пота. Он поставил пакет на пол у кровати, вытащил коробку. Яркие, черно-бело-синие кроссовки лежали внутри, как сокровище. Он провел рукой по прохладной, упругой сетке верха, почувствовал ребристую надежность подошвы. Улыбка тронула его губы. Завтра. Завтра они впервые коснутся асфальта коробки.

Но сейчас их нужно было спрятать. От матери. От ее взгляда, полного усталой озабоченности, от возможных вопросов: «На что потратил?», «А на еду хватит?», «Играть собрался? Опять?». Он не хотел объяснений. Не хотел видеть разочарования или тревоги в ее глазах. Эта покупка была его маленькой, личной победой, его инвестицией в себя – в того Артёма, который «светился». Он задвинул коробку глубоко под узкую кровать, в самый темный угол, прикрыв ее случайно валявшейся старой курткой. Идеально.

– Артём! Ужин! – позвала мать из кухни.

Он вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. Быстро скинул потную футболку, натянул старую майку, вышел.

На кухне пахло тушеной капустой и дешевой тушенкой. Ольга Николаевна разливала по тарелкам. Она не подняла головы.

– Мой руки.

Артём помыл руки под краном, вода была чуть теплой. Сегодняшний ужин был таким же, как всегда – скромным, без изысков. Но сегодня он не чувствовал привычного гнетущего чувства вины за то, что принес мало. Он принес достаточно. И часть денег потратил на себя. Это знание придавало ему странную внутреннюю опору.

Они ели молча. Ложки звенели о тарелки. Тишина была привычной, но сегодня Артём ощущал ее иначе. Она не была гнетущей. Она была просто… тишиной. Он ловил себя на мысли, что не думает о завтрашних адресах, о криках Сергея Петровича. Он думал о новых кроссовках под кроватью. Об их упругости. О том, как они будут держать ногу на поворотах. О том, как Катя… Он отогнал мысль, почувствовав жар в ушах.

– Ну как… работа? – неожиданно спросила мать, не глядя на него, ковыряя ложкой в тарелке. Вопрос был формальным, ритуальным.

– Нормально, – ответил Артём. – Без штрафов. – Он хотел добавить «хорошо заработал», но не стал. Зачем? Она все равно не поймет значение новых кроссовок.

– Ага… – протянула Ольга Николаевна. Она отпила чай из старой кружки. – Главное, здоровье береги. Не надрывайся.

Артём не сказал ни слова. «Не надрывайся». Как будто у него был выбор. Но сегодня эти слова не вызвали привычной горькой волны. Он просто доел свою порцию.

– Я спать, – сказал он, вставая. – Устал.

– Ладно, – мать кивнула, уже собирая посуду. – Свет не гаси.

Он вернулся в свою каморку. Сумеречный свет из окна слабо освещал тесное пространство. Он скинул джинсы, оставшись в шортах и майке, и плюхнулся на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Усталость накрыла его волной – приятной, тяжелой, заслуженной. Тело ныло, но ныло с чувством выполненного долга. Он потянулся, кости затрещали. Завтра… Завтра снова работа. Но сегодня была победа. Вчера на коробке, а сегодня над самим собой.

Он уже начал проваливаться в сон, в предвкушении забытья, когда в тишине комнаты резко зазвонил телефон. Вибрация заставила вздрогнуть. Артём с трудом оторвал голову от подушки, нащупал в темноте старый смартфон на тумбочке. Экран светился – «Гоша».

– Алло? – хрипло пробормотал Артём, прикладывая трубку к уху.

– Тёма! Ты не спишь? – Голос Гоши был громким, возбужденным, как всегда, но сегодня в нем слышалась какая-то нервозность. – Я тут узнал новость! Важную!

– Гоша, я почти сплю, – Артём попытался ворчливо, но голос не слушался, предательски выдавая любопытство. – Какая новость?

– Завтра! На коробку! – Гоша говорил быстро, сбивчиво. – Придут новички! С «запада»! С того района за парком, где новостройки эти! Раньше не играли у нас никогда! Слышал, они там в своем дворе гоняют, сильные типы! Собрались к нам! Заявку сделали! Ставка – говорят, ящик газировки!

Артём приподнялся на локте, разгоняя сон. Новички? С запада? Незнакомцы. Сильные. Это меняло планы. Обычная дворовая лига была знакома, предсказуема. Новые игроки – это неизвестность. Риск.

– И кто они? – спросил Артём, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Кто видел? Как играют?

– Говорят, быстрые! – Гоша зашептал, словно боялся, что новички его услышат. – И технари! Пасуют здорово! И капитан у них, говорят, хитрый! Не Бульдозер, конечно, но… Тёма, а вдруг мы?.. А вдруг не потянем? Они же свежие, не измотанные как мы после работы… – В голосе Гоши зазвучало знакомое опасение. Он верил в Артёма беззаветно, но боялся подвести.

Артём закрыл глаза. В темноте всплыл образ: пыльная коробка, ржавые ворота, он в новых кроссовках. Чувство легкости, уверенности, которое он испытал сегодня днем, несмотря на усталость. Память о разгроме заводчан. Глаза Кати, смотревшие на него с верой. Искра внутри.

Он не просто почувствовал уверенность – он знал. Знает поле. Знает своих ребят. Знает, чего он стоит.

– Гоша, – его голос прозвучал в тишине комнаты неожиданно твердо, бодро, без тени сомнения. – Успокойся. Никаких «вдруг». – Он даже усмехнулся. – Пусть приходят эти западные. Пусть быстрые. Пусть технари. Это наша коробка. Наша крепость. Помнишь заводчан? Сильнее были? А мы их как? В хвост и в гриву! – Он говорил с напором, заряжая своей уверенностью не только Гошу, но и себя. – Мы – команда. Ты – наша скала в воротах. Димка – наш язвительный гений. Я… – он запнулся на мгновение, – …я разберусь с их капитаном. Любым. Мы их примем по-хозяйски. Покажем, где раки зимуют. И газировку ихнюю выпьем за победу. Все будет хорошо. Поверь.

На том конце провода повисла тишина. Потом Гоша тяжело выдохнул. И в его голосе, когда он заговорил снова, уже не было дрожи. Была та самая, медвежья уверенность, подкрепленная верой в капитана.

– Да… Ты прав, Тёма. – Он даже фыркнул. – Пусть приходят. Мы их… мы их размажем! Как тех заводских! Ничего не пропущу!

– Вот и отлично, – улыбнулся Артём в темноте. – Завтра, в пять. Не опаздывай. И Димке скажи – пусть языком не болтает попусту, пусть ногами лучше работает.

– Скажу! Спокойной ночи, капитан! Отдыхай! Завтра в бой!

– Спокойной, Гоша.

Артём положил телефон. Экрана погас, погрузив комнату в темноту. Но внутри Артёма горел свет. Неяркий, но устойчивый. Свет уверенности. Завтра – новый вызов. Новые соперники. Но он был готов. У него были друзья. У него были новые кроссовки, спрятанные под кроватью. И эта непоколебимая вера в то, что на своей коробке он непобедим. Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Усталость снова накрыла его, но теперь это была усталость воина перед битвой, которого ждет верная победа. Он заснул почти мгновенно, и во сне его ноги в новых кроссовках легко, как никогда, несли его по раскаленному асфальту коробки навстречу мячу и победе.

Следующий день выдался странно… спокойным. Ни криков Сергея Петровича сверх меры, ни особенно мерзких клиентов, ни штрафов. Работа шла как по маслу, словно город, обычно враждебный, на миг сжалился, дал передышку перед главным событием вечера. Эта непривычная плавность только подстегивала – он рвался на коробку, в пыль и гул, к своим, к мячу, к тому месту, где он был по-настоящему жив. К новым кроссовкам, ждавшим его под кроватью.

Артём буквально влетел в подъезд, подпрыгивая на каждой ступеньке. Сердце колотилось не только от бега – предвкушение битвы с «западными», щекотало нервы. Он вдернул ключ в скважину, резко повернул. Дверь со скрипом поддалась. И Артём замер на пороге, как вкопанный. Весь его мандраж, вся спешка разбились о фигуру матери, стоявшей посреди крохотной прихожей. Не на кухне, не в комнате – именно здесь, в проходе. И в ее руках, будто обвинительный акт, была та самая пластиковая сумка из спортивного магазина. Коробка с новыми кроссовками виднелась внутри, черно-бело-синий уголок, кричащий о предательстве.

Воздух вырвался из легких Артёма со свистом. Время спрессовалось в одну ужасную секунду. Он увидел, как лицо матери, обычно усталое и замкнутое, сейчас было бледным, губы плотно сжаты, а в глазах – не гнев, а что-то худшее: глубокая, ранящая обида и разочарование, смешанные с немым вопросом.

– Мама, я… – сорвалось у Артёма, голос хриплый, сдавленный. Он шагнул вперед, руки сами собой потянулись к сумке, как к украденному. – Это… я объясню! Я не просто так! Я вчера хорошо заработал, даже больше обычного! И часть… часть оставил, на продукты, ты же видела! А эти… они нужны! Для футбола! Мои старые кеды… они уже совсем, ты сама видела, дыра, подошва отклеивается, я почти босиком бегаю! А завтра важный матч, сильные соперники, и я…

Он говорил сбивчиво, торопливо, слова набегали друг на друга. Говорил про экономию, про то, что кеды были по акции, про необходимость надежной обуви, про то, что это вложение. Но чем больше он говорил, тем глубже становилась складка между бровей матери, тем печальнее – ее взгляд. Она не перебивала. Просто стояла, держа сумку, как держат улику.

– Вложение? – наконец, тихо прозвучал ее голос. Он был ровным, но каждый слог резал, как стекло. – Вложение во что, Артём? В эту… игру? В пыль и синяки? В то, что отвлекает тебя от настоящих дел? – Она качнула головой, и в этом движении была вся горечь их жизни. – Я думала… думала, ты наконец повзрослеешь. Поймешь, что главное – это работа, учеба, стабильность. А ты… ты тратишь кровно заработанное на кроссовки, чтобы гонять мяч с такими же мальчишками? – Она посмотрела на сумку в своих руках, будто не понимая, как эта яркая безделица могла перевесить все их нужды, всю ее усталость. – На еду, на свет, на квартплату – вечно впритык. А тут… кроссовки. – Последнее слово она произнесла с таким ледяным презрением, что Артёму стало физически холодно.

Обида, острая и жгучая, подкатила к горлу. Она не понимала! Никогда не поймет! Для нее футбол – это глупая мальчишеская забава, побег от реальности. А для него…

– Это не просто игра, мама! – вырвалось у него громче, чем он хотел. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожат руки. Голос сорвался, стал ниже, хриплее, но в нем зазвучала та самая сталь, которую он обрел на коробке. – Это… это часть меня. Там, на этом куске асфальта, я не Тёма-курьер, который гнет спину за копейки и которого все пинают. Там я – Артём. Я что-то значу. Я что-то могу! Я вижу поле, я чувствую мяч, я знаю, куда отдать пас за долю секунды! Я веду за собой других! Гоша, Димка – они верят в меня! Там меня уважают! Там… там я живой, мама! По-настоящему живой!

Он сделал шаг к ней, его глаза горели. Шрам над бровью казался темнее.

– Да, это пыль, крики, синяки. Но это еще и… азарт. Чувство, что ты можешь преодолеть все. Вчера мы выиграли у здоровенных ребят с завода! На измотанных ногах, после такой же работы! Я забил! Я их обыграл! И знаешь, что я почувствовал? Что я сильнее. Сильнее этой рутины, сильнее Сергея Петровича, сильнее всей этой… этой серости! – Он махнул рукой в сторону окна, за которым угадывались очертания промзоны. – Эти кроссовки… они не для понтов. Они для того, чтобы бежать быстрее, бить точнее, быть еще надежнее для своей команды. Чтобы не подвести тех, кто в меня верит. Чтобы чувствовать эту… эту искру внутри. Ту, которая гаснет, как только я сажусь на велосипед утром.

Он замолчал, тяжело дыша. В прихожей повисла тишина, густая, напряженная. Мать смотрела на него. Не на сумку, а прямо в глаза. Ее взгляд был непостижимым. Обида еще не ушла, но в нем появилось что-то новое – пристальное внимание, попытка вглядеться, понять. Она видела его возбуждение, его горящие щеки, дрожь в руках – не от страха, а от нахлынувших чувств. Видела ту самую «искру», о которой он кричал, пусть и не понимая до конца ее природы.

– Живой… – повторила она тихо, почти про себя. Ее пальцы разжали ручки пластиковой сумки. Она не отдала ее, но и не прижимала больше к себе как трофей. – Эта… искра. Она… как у него?

Вопрос прозвучал неожиданно. Тихо. Артём вздрогнул. «У него». У отца. Футболиста. Человека, который «светился» на поле, по словам Кати, и которого сломала жизнь. Тень незнакомца вновь встала между ними.

– Не знаю, – честно ответил Артём, голос снова стал тише. – Может, похоже. Не знаю. Знаю только, что без этого… без коробки, без мяча… я просто существую. Работаю, сплю, снова работаю. Как робот. А там… там я чувствую себя живым. Боль, радость, злость, восторг – все, по-настоящему. И знаю, что я могу больше. Хотя бы там. – Он посмотрел на часы на стене в комнате. Без четверти пять. Сердце екнуло. – Мам, я… мне очень надо. Они ждут. Гоша, Димка… вся команда. Без меня… они не потянут этих новичков. Я обещал.

Ольга Николаевна долго смотрела на сына. На его выгоревшую, потную футболку, на старые, пыльные джинсы, на его изможденное, но одухотворенное сейчас лицо. Она видела не мальчишку, гоняющего мяч, а молодого мужчину, отчаянно цепляющегося за то, что давало ему силу выносить все остальное. Ту самую силу, которая, возможно, была в его крови. Ту искру, которую она когда-то видела в другом – и которая погасла.

Вздох, глубокий, усталый, вырвался из ее груди. Она не улыбнулась. Не одобрила. Но что-то в ее позе сломалось. Обида не исчезла, но отступила, уступив место тяжелому, неохотному пониманию.

– Бегаешь… как на пожар, – пробормотала она, и в голосе не было уже прежней ледяной остроты. Была усталая констатация факта. Она протянула ему пластиковую сумку. Не бросила, не сунула – протянула. – На. Только… смотри, не расшибись вконец. И ноги… береги. – Последние слова прозвучали глухо, почти невнятно. Старая заезженная пластинка заботы, но в ней уже не было прежнего раздражения.

Артём схватил сумку, чуть не вырвав ее. Облегчение, горячее и сладкое, волной хлынуло на него.

– Спасибо, мам! Спасибо! Я… я постараюсь! – выпалил он, уже поворачиваясь к своей каморке. – Обещаю! И деньги… в следующий раз…

– Иди уже, – перебила она его, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Но жест был усталым, а не злым. Она отвернулась, направившись обратно на кухню, к недоеденному ужину и вечным заботам. Спина ее, всегда чуть сгорбленная, сейчас казалась особенно уязвимой.

Артём влетел в каморку, захлопнув за собой фанерную дверь. Сердце бешено колотилось. Руки дрожали, когда он вытряхнул из сумки заветную коробку, сорвал крышку. Новые кроссовки пахли свежей резиной и… свободой. Он скинул старые, смертельно уставшие кеды с дырявыми боками, втолкнул ноги в упругие, прохладные внутри новые. Зашнуровал тугой, уверенной петлей. Встал. Легкость! Невероятная легкость! Не только в ногах – на душе. Груз объяснений, страха перед скандалом, чувства вины – он остался там, в прихожей, рядом с матерью, которая, пусть и не поняла до конца, но… отпустила.

Он выскочил из каморки, пронесся через кухню, где мать, стоя у плиты, не обернулась, только слегка вздрогнула от сквозняка.

– Я побежал! – бросил он на ходу, уже хватая ручку двери.

Ответа не было. Только тихое шипение капусты на плите.

Артём вырвался на лестничную площадку. Хлопнула дверь. Он сбежал вниз по ступенькам, по две за раз. Новые кроссовки амортизировали каждый удар, пружинили, словно толкая вперед. Он вылетел из подъезда в вечерние сумерки и рванул бегом. Не от проблем, не от рутины – навстречу. Навстречу пыльной коробке, гулу толпы, летящему мячу. Навстречу своим друзьям, которые ждали своего капитана. Навстречу новому вызову. И впервые за долгое время он чувствовал не тяжесть на душе, а странную, окрыляющую легкость. Мать отпустила. Он бежал в новых кроссовках. Сегодня все было возможно.

Артём вылетел из подъезда, подхваченный вихрем собственной тревоги. Новые кроссовки, еще пахнущие заводской резиной, мягко пружинили под ногами, но легкость, которую он ощущал в них минуту назад, сменилась свинцовой тяжестью вины. *Опоздал. Опоздал!* – стучало в висках в такт ударам стопы о раскаленный асфальт. Он мчался, огибая углы пятиэтажек, срезая через знакомые дворы, где запах пыли и детских криков смешивался с вечерней гарью промзоны. В ушах стоял гул – не от бега, а от предчувствия: они проигрывают. Без него. Гоша, Димка, Тихий… Они держатся из последних сил, но против этих быстрых новичков с «запада» – шансов мало. Его место на поле пустует, и эта пустота зияла в его сознании черной дырой.

Гул коробки накрыл его раньше, чем он увидел площадку. Но это был не знакомый гомон болельщиков – в нем слышались нотки раздражения, разочарования, редкие, но злые выкрики в адрес своих. И сквозь этот шум – резкий, командный голос чужого капитана, уверенный и четкий. Артём вынырнул из-за угла последней хрущевки.

Картина ударила, как пощечина. Его команда – его друзья – казались прижатыми к своим воротам. Гоша, огромный и красный от натуги, только что вытянулся в отчаянном прыжке, отбивая очередной коварный удар в нижний угол. Мяч отлетел в угловой. На лицах Димки и остальных читалась усталость, злость, растерянность. На табло воображения Артёма горели цифры: 0:1. «Западные» в чистых белых футболках (новеньких, не то что их выцветшие робы) владели инициативой, их пасы были острыми, движения – отточенными. Их капитан, невысокий, вертлявый парень с хищным взглядом, дирижировал атаками.

Артём не стал пробираться сквозь толпу к своим вещам у забора. Времени не было. Он с ходу, на ходу, сдернул джинсы, оставаясь в шортах, и буквально ворвался на поле, перешагивая через нарисованную мелом линию. Его появление было как удар грома среди ясного, пыльного неба. Все замерли на долю секунды.

– Тёма! Наконец-то! – рявкнул Гоша, и в его голосе смешались облегчение и упрек.

– Где пропадал, страдалец?! – завизжал Димка, но в его глазах вспыхнула искра надежды.

Капитан «западных» лишь презрительно скривил губу: «Подкрепление подтянулось? Ну-ну».

Артём ничего не ответил. Никаких объяснений. Только мотнул не просто головой, а всем телом Гоше и Димке – коротко, жестко. Его глаза, мгновенно «включившись», сканировали поле: расстановку соперника, усталость своих, свободные зоны. Он почувствовал асфальт под новыми подошвами – надежными, цепкими. Усталость от работы и разговора с матерью отступила, сдав место холодной, собранной ярости и желанию вернуть свое. Игра возобновилась с подачи углового «западных». Мяч влетел в гущу у ворот, началась свалка. Кто-то вынес его куда-то на фланг. Артём не участвовал в свале. Он откатился чуть назад, в зону, которую соперники считали безопасной, оставив его без плотной опеки – видимо, решив, что новичок на поле еще не вошел в игру.

Мяч выкатился к их защитнику. Тот, зажатый, попытался выбить вперед, наудачу. Пас получился слабым, невнятным, прямо под ноги полузащитнику «западных». Тот уже заносил ногу для контроля, когда в его периферийное зрение ворвалась синяя тень. Артём, как выпущенная из лука стрела, рванул с места. Не просто отобрать – предугадать! Он вклинился между мячом и соперником, приняв его на грудь в движении, одним касанием погасив инерцию. Даже не оглядываясь, чувствуя спиной приближение преследователей, он взглядом нашел Димку. Тот, поняв замысел, уже рванул в штрафную, отрываясь от защитника.

Мгновение. Только мгновение. Артём не стал вести, не стал искать сложный пас. Он увидел траекторию. Чистую линию над головами защитников, туда, где Димка, маленький и юркий, несся к дальней штанге. Артём занес ногу – не для мощного удара, а для точного, резаного навеса. Внешней стороной стопы, едва касаясь мяча. Мяч взмыл вверх по крутой дуге, обманывая гравитацию, мимо вытянутых рук центрального защитника «западных». Он завис на мгновение над штрафной, точно нацеленный, как ракета.

Димка, не сбавляя хода, в последнем отчаянном рывке оторвался от земли. Он прыгнул, как пружина, всем телом устремляясь навстречу мячу. Удар головой! Не силовое вколачивание, а точное, хлесткое касание лбом. Мяч рикошетом от него врезался в сетку ворот «западных» в сантиметре от штанги, прямо над бессильно упавшим вратарем!

Тишина. Гулкая, оглушительная. Потом коробка взорвалась.

– ДИМКА-А-А! ГО-О-О-Л! – ревел Гоша, вылетая из ворот и тряся ржавые трубы.

– КАПИТАН! ПАСИЩЕ! – визжал Димка, уже катясь по асфальту в пыли, сжимая кулаки. – ВОТ ТАК, НА, ЗАБЕЙТЕ НАМ ТЕПЕРЬ!

Толпа у забора ревела: «Артём! Димка! Красавцы!». Даже мужики с пивом вскочили, размахивая банками. «Западные» стояли в оцепенении. Их капитан сжал кулаки, лицо исказила злость. Счет 1:1.

Свисток арбитра на перерыв был как глоток воздуха для всех. Игроки повалились на асфальт, тяжело дыша, вытирая потные лица. Артём подошел к своим, чувствуя на себе смесь взглядов: восторг, облегчение, и… вопрос. Почему опоздал?

– Тёма… – начал Гоша, тяжело дыша. – Ты… ну… пас… – Он не мог подобрать слов, только тряс головой, сияя.

– Где шлялся, капитан? – Димка подскочил, уже с привычной ехидцой, но в глазах было неподдельное любопытство. – Чуть не слили из-за тебя! Газировку ихнюю пить охота?

Артём снял новую футболку, которую надел перед выходом на поле, вытер ею лицо. Под ней была старая, потрепанная, но сейчас это не имело значения. Он глубоко вдохнул, глядя на друзей.

– Мать задержала, – сказал он просто, без оправданий, но и без агрессии. Голос был хриплым от напряжения, но твердым. – Из-за… из-за этих. – Он кивнул на свои новые кроссовки, сверкающие черно-бело-синим на фоне серого асфальта. – Увидела. Не поняла. Разговор был… тяжелый. – Он не стал вдаваться в подробности про отца, про обиду, про «искру». Они и так поняли бы достаточно. В их мире «тяжелый разговор с матерью» значил больше, чем любые объяснения. – Простите. Больше не опоздаю.

Короткое молчание. Потом Гоша хлопнул его по плечу своей лопатой.

– Ничего, Тёма… Главное – пришел. И кроссовки… – Он оглядел их. – Красивые. Быстрые, наверное.

– Зато забили твоим пасом, страдалец! – Димка уже вернулся к привычному тону. – Головой! Я ж! Видал? Шедевр в моем исполнении! – Он задрал подбородок.

– Видал, – усмехнулся Артём. – Только не зазнавайся. Игра еще не кончилась. Они злые.

– А мы злее! – рявкнул Гоша. – Держим, Тёма?

– Держим, – подтвердил Артём, и в его глазах горела та самая уверенность Короля Коробки, вернувшегося на трон.

Он отвернулся, чтобы глотнуть воды из бутылки, которую протянул кто-то из своих. И в этот момент его взгляд инстинктивно поплыл вдоль забора, по знакомым лицам болельщиков – бабушек, пацанов, мужиков с пивом. Искал одно лицо. И нашел. Катя. Она стояла чуть в стороне, у той же чахлой акации, в простой светлой блузке. Она не кричала, не прыгала. Она смотрела прямо на него. И когда их взгляды встретились, она улыбнулась. Не широко, но искренне. В ее глазах светилось то самое понимание, та самая радость за него, за его возвращение, за этот гол. Она видела его «искру». Она видела, как он вырвался. Этот взгляд был как бальзам, смывая остатки напряжения от разговора с матерью. Артём чуть заметно кивнул ей, уголки его губ дрогнули в ответной, скупой улыбке. «Спасибо, что ты здесь».

Именно в этот момент, переводя взгляд с Кати чуть дальше по забору, Артём заметил его. Человека, который явно выбивался из общей дворовой картины. Мужчина лет сорока, в аккуратном, чуть помятом от жары, но явно дорогом темно-сером костюме и белой рубашке без галстука. На носу – очки в тонкой металлической оправе. Он стоял чуть поодаль от основной толпы, прислонившись к фонарному столбу, который давно не горел. Не пил пиво, не кричал, не жестикулировал. Он просто… наблюдал. Внимательно, сосредоточенно. Его взгляд был направлен не на общую картину матча, а конкретно на поле, и Артёму показалось – конкретно на него. На его новые кроссовки? На манеру движения? Непонятно. Лицо незнакомца было невозмутимым, профессионально-нейтральным, но в этой отстраненности чувствовалась какая-то особая концентрация.

Как будто он изучал, оценивал. Не как болельщик – как специалист.

Артём нахмурился. Кто это? Чиновник какой? Милиционер в штатском? Маловероятно. Просто прохожий, которого заинтересовал шум? Но вид у него был не праздного зеваки. Странно. Чуждо. Артём почувствовал легкий, почти неосознанный укол настороженности где-то под ложечкой. Но свисток арбитра, возвещавший о конце перерыва, резко вернул его в реальность коробки. Плевать. Мало ли кто ходит по их двору. Сейчас главное – игра. «Западные» уже строились на центре, их капитан бросал колкие реплики в их сторону. Гоша занимал позицию в воротах, помахивая огромными руками. Димка что-то ехидное кричал в ответ.

Артём стряхнул мимолетное впечатление от незнакомца. Он глубоко вдохнул, ощущая упругость новых кроссовок на ногах, чувствуя знакомое жжение азарта в груди. Он поймал мяч, который ему подкатили, и пошел ставить его на центр, чтобы команда соперника как можно быстрее начала игру. Его мир снова сузился до размеров пыльной коробки, до свиста ветра в ушах при рывке, до стука сердца, до ощущения власти над этим маленьким кожаным шаром. До своих друзей, ждущих его паса. До взгляда Кати, который он чувствовал за спиной. До победы, которую нужно было вырвать у этих самоуверенных «западных». Все остальное – разговоры с матерью, усталость, странный человек в костюме – могло подождать. Сейчас здесь, на этом раскаленном асфальте, решалось главное.

Ликование после гола Димки было недолгим. Как будто сама коробка, привыкшая к их борьбе, решила напомнить, что футбол – игра жестокая, особенно когда уверенность граничит с самонадеянностью. И когда кажется, что все под контролем, земля уходит из-под ног.

Первый глупый гол пришелся как пощечина. Спустя минуту после возобновления игры. Артём, окрыленный своим пасом и возвращением, попытался рискнуть – проскользнуть с мячом между двумя опекунами в центре. Но его нога в новом кроссовке скользнула по пыльному асфальту именно в момент толчка. Он не упал, но мяч, выскользнув из-под слабого контроля, покатился прямо под ноги хищному капитану «западных». Тот, не моргнув, одним касанием отдал его в разрез на левый фланг, где их быстрый вингер уже рванул в пустоту. Защитник Артёмовой команды, парень по кличке Малыш, замешкался на долю секунды, думая, что Артём справится. Этого хватило. Навес в штрафную был не идеальным, но Гоша, уже начавший движение на перехват, столкнулся с собственным защитником. Мяч, описав дугу, ударился о штангу, от которой рикошетом влетел прямо в ногу зазевавшемуся «западному» форварду, стоявшему спиной к воротам. Тот даже не понял, как мяч от него отскочил в сетку. 1:2. Глупо. Смехотворно. Обидно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.