Максимилиан Изяславович Немчинский
Жизнь страны на манеже цирка
Патриотическая цирковая пантомима отечественного цирка 1917–1987 гг.: В 3 кн. Книга I
История создания. 1917—1955

Памяти Розетты

© Немчинский М.И., 2017

© Российский институт театрального искусства – ГИТИС, 2017

Спешите увидеть!
Введение

Ни одно зрелищное искусство немыслимо без публики. Поэтому любому выступлению мастеров манежа всегда предшествовал анонс: «Спешите увидеть!» Или уже совсем категорично: «Все должны увидеть это!» Цирк и сегодня стремится отстоять свою уникальность.

Он и возник благодаря счастливому соединению всего, что раньше представлялось несовместимым. Лошади, которые в реальной жизни везли экипажи, мчались под седлом или неслись строем, здесь танцевали не хуже прославленных балерин или маршировали, как солдаты на плацу. Люди, пренебрегая всем известными законами и правилами, взлетали в немыслимых прыжках, взбирались в плечи друг друга, балансировали на канате или, стоя на голове партнера, перебрасывали и ловили предметы, которые и поднять было непросто, не сидели в седлах, а поднимались на них, а если гарцевали, то перебравшись на конские крупы. И не просто удерживались там, несмотря на смену аллюров и скорость бега лошадей, а старались каждый раз все больше усложнять опасное равновесие. Бытовое действие, тщательно отобранное, укрупненное, обобщенное, в цирке стало обретать образную содержательность. Акробатика на лошади обогащалась пантомимической игрой. Артист, благодаря этому, один или с партнерами, лепил, пусть крайне схематичный, но сюжет.

Вот каким образом навыки, к примеру, баланса приобретали логическое обоснование игрового сюжета (пользуюсь воспоминаниями Вильямса Труцци[1]):

«Сцена начинается парадным выездом исполнителя, костюмированного матросом. Стоя на медленно движущейся лошади, он мимирует уход в плаванье, прощаясь с остающимися на берегу: при ускоренном темпе коня всадник мимирует отплытие, поднимает парус, начинает грести (без аксессуаров) и, почувствовав себя в открытом море, от радости исполняет на коне лихой танец. Однако, по-видимому, уже успело стемнеть, и матрос располагается ко сну (лошадь пускается шагом: и ей, и наезднику необходимо дать передышку), как вдруг разразилась буря (пауза кончена, шамберьер щелкает, темп меняется), судя по всему превеликой силы; здесь следуют эквилибристические трюки с трудно достижимым равновесием, но шквал одолевает, матрос бросается в море (разумеется, не сходя с лошади) и подражает движениям пловца, лежа на груди и спине. Наконец, приходит помощь, матрос снова на борту корабля, и на коне, вращающемся сокращенным галопом, совершает свое триумфальное возвращение в гавань»[2].

Прием актерского наполнения исполнения спортивного упражнения оказался универсальным. Он позволял выстраивать и героические, и романтические, и даже комические сценки.

Начала меняться и групповая езда лошадей под седлом. В стремлении к разнообразию конных эволюций (диапазон которых все-таки ограничен) достаточно скоро убедились, что этому легко помогает их насыщение каким-либо тематическим началом. Оказалось, что его достаточно просто имитировать. Изменение костюмов наездников, арнировки лошадей, поддержанное сменой музыки, создавало впечатление совершенно новой вариации. Так стали появляться на манеже «Гусарские маневры», «Венгерские кадрили» или «Йоркширские менуэты». Благодаря обращению к тематическому началу демонстрация выездки превращалась в игровую сцену.

Блестящее владение распространенными навыками, в принципе бытовыми, – ездой на лошади, умением стрелять или метать, ловко перебрасывать предметы, сохранять равновесие и тому подобное – преображалось, когда перестало демонстрироваться само по себе. Просто упражнения в силе и ловкости начали обретать целенаправленность, становились выражением устремленности к реализации какого-либо конкретного намерения. Физическая натренированность обретала цель, смысл, становилась трюком.

Такое же духовное преображение виртуозной выучки несколько ранее ощутил и добивающийся самостоятельной значимости сценический танец. Первым сформулировал эту метаморфозу, позволившую утвердиться самостоятельному балетному театру, его реформатор, Жан Жорж Новерр.

«Я разделяю танец на два вида, – подводил он итоги своих хореографических поисков. – Первый – говорит только глазам и очаровывает их симметрией движений, блеском па, разнообразием темпов, элевацией тела, равновесием, твердостью, изяществом поз, благородством положений и личной грацией. Все это представляет только материальную сторону танца.

Второй – обычно называемый «действенным танцем» – является, если мне будет позволено так выразиться, душой первого; он придает ему жизнь, выразительность и, обольщая глаз, пленяет сердце и наполняет его трепетным волнением; это то, что обосновывает искусство.

Когда танцовщику удается соединить блестящее знание ремесла с умом и выразительностью, ему по праву принадлежит звание художника; он одновременно и хороший танцовщик, и превосходный актер»[3].

Точно так же и на манеже целесообразно подобранные трюки начали выстраивать сюжет. Виртуозность солистов, а тем более «трюковые» взаимоотношения партнеров, превращалась в сюжетные сценки. Вначале их чаще всего не придумывали, а заимствовали с балетных подмостков или сценической площадки ярмарочного балагана. При этом все, что начали демонстрировать на окраине Лондона в бывшей школе верховой езды Филиппа Астлея[4], даже выступления клоунов (клоунады с разговорами – исключение, да они и появились много позже), не требовало какого-либо словесного пояснения.

Если вначале поражало, что всадники не просто лихо управляли лошадью, но и балансировали, поднявшись на седле во весь рост, то теперь изумляло, как солист или пара наездников на крупах идущих бок о бок лошадей повторяли виртуозные экзерсисы, лишь за несколько дней до этого показанные на балетной сцене.

Теперь ценители балетной выучки (а их как наиболее состоятельных зрителей всячески приучали к новому зрелищу) спешили убедиться, что все открытия прославленных хореографов столь же тщательно, как и на больших подмостках, исполняются здесь, на крупах проносящихся мимо лошадей. Баланс и акробатика преображались за счет привнесения в их исполнение тематического начала. Ведь чем дальше, тем больше в подражание балетному театру сюжет все чаще стал входить и в демонстрацию навыков верховой езды, всевозможного баланса в седле или на крупе лошади, смены танцевальных поз (что в цирке именуется «гротеск»), других проявлений мастерства. Постепенно исполнение трюков стало преобразовываться в законченную, подчиненную определенной закономерности трюковую комбинацию. При этом все было переведено на язык цирка, действенный язык. Язык трюка. Здесь поступки персонажей были настолько сконцентрированы и конкретны, что не требовали каких-либо пояснений. С первых лет своего существования в качестве самостоятельного искусства цирк стремился объясняться со своим зрителем на языке красноречивого жеста.

Эти бессловесные сюжетные сценки принято именовать номерами. Каждый из них, как правило, разрабатывает трюки определенного жанра[5].

Позже, когда в поисках твердой основы для исполнения все усложняющихся трюков артисты спустились на манеж, они получили возможность нового взаимодействия с лошадьми, не просто, как со средством передвижения, а как с партнерами. При этом их взаимоотношения часто выстраивались так, будто именно животное ведет сюжет. Лошади как бы самостоятельно, на свободе, демонстрировали различные групповые перестроения и смены аллюров, которые раньше исполняли, только подчиняясь всадникам в седле. Иначе начали организовываться и номера, в которых животные не участвовали. Возможность использовать для реализации трюков и весь манеж, и необходимое для этого количество партнеров позволила большее внимание обращать на формирование и развитие различных жанров. Благодаря этому значительно вырос репертуар цирковых представлений.

Возможность работать на манеже (в цирке обычно говорят – в партере) способствовала возникновению еще одного нового жанра, на этот раз жанра циркового представления. Жанр этот возник благодаря стремлению к более развернутому (значит, более занимательному для зрителей) повествованию, позволяющему осмысленно объединить несколько номеров. Образцом для этого послужили спектакли продолжающей сохранять популярность commedia dell’arte. Насыщенное акробатикой развитие нехитрых сюжетов позволяло убедительно-достоверно переплетать лирику и гротеск. Ведь эти «пантомимы в итальянском духе» – так их обозначали афиши – ухитрялись в изложении разыгрываемых нехитрых бытовых ситуаций обходиться без всякого текста[6]. Манеж позволял более широко обращаться к средствам цирковой выразительности. Номера всех доступных собранному коллективу жанров и всех имеющихся наряду с артистами животных, в первую очередь лошадей, постоянных в те времена спутников людей, позволяли разнообразно и увлекательно выстраивать фактически любую историю.

Сюжетом для такого спектакля могли стать и сказочные легенды, и национальные предания, прежде всего пользующиеся особенным успехом героико-батальные. Массовая постановка, завершающая представление, включала конные и пешие бои, смертельные поединки и радостные празднества. Это было зрелище, которое никого не могло оставить равнодушным. И, хотя комические персонажи изредка и обменивались на манеже потешными репликами, оно именовалось в афишах цирковой пантомимой. Цирк действительно отличало соединение несочетаемого.

При всем космополитизме циркового мастерства оно постоянно, в разные периоды развития, обращалось к своим, для каждой страны разным, национальным истокам. Это патриотическое начало ярче и значительнее всего проявляется при постановке цирковых пантомим. Темы и сюжеты, обреченные на повышенный зрительский интерес, никогда и нигде (речь идет о сценических искусствах) не могут так достоверно и эмоционально воплощаться, как на манеже.

Поражая выучкой своих артистов, цирк всегда умел играть и на патриотических чувствах зрителей. Это придавало еще большую популярность представлениям цирковых трупп на родине. Это же гарантировало успех гастрольным поездкам.

Именно так постарался завоевать столичного зрителя Жак Турниер, воспитанник Ф. Астлея, открывая первый в Санкт-Петербурге постоянный стационар[7]. Уже начиная представление, дочь Турниера и солистка труппы Луиза, в рубашке с пышными рукавами, длинном, под грудью повязанном сарафане и кокошнике, вместе с братом Бенуа, наряженном в армяк и заправленные в высокие сапоги полосатые порты, с окладистой приклеенной бородой, порадовали русским танцем, который лихо отплясывали, стоя на седлах двух бегущих бок о бок лошадей.

Мало того, первая же показанная французами в день открытия большая батальная пантомима посвящена была славному подвигу русской армии.

Ничего подобного петербуржцы (от императорского двора до простолюдинов) раньше не видели. О постановке не сохранилось конкретных свидетельств. Известно только, что «Взятие Очакова»[8] шло в двух действиях «с принадлежащими к ним великолепным спектаклем, военными эволюциями, приступом и аллегорическою картиною»[9].

Впрочем, это скупое сообщение позволяет все же разобраться в структуре зрелища.

Скорее всего, Турниер воспользовался при его осуществлении постановочным решением пантомимы «Сражения и смерть генерала Мальборуга»[10]. Самый, пожалуй, популярный спектакль, созданный еще в первые годы существования лондонского «Астлеевского амфитеатра», надолго остался в репертуаре многих цирков мира. Его даже в 1812 году под названием «Баталия Генерала Мальборуга» показала москвичам заезжая труппа французских вольтижеров. «Московские ведомости» сохранили содержание пантомимы:

«1. Генерал Мальборуг едет с своею свитой прогуливаться.

2. Один трубач, прибыв с письмом, уведомляет о войне.

3. Войско Генерала Атверзера марширует на то место.

4. Антре Генерала Атверзера, который свое войско осматривает и отдает приказ.

5. Генерал Мальборуг идет с своею кавалериею на то место воевать.

6. Войско Генерала Атверзера марширует на крепость.

7. Генерал Мальборуг атакует с своею кавалериею крепость, и баталия начинается.

8. После баталии идет маркитант убирать тела с места сражения.

9. Генерал Мальборуг и Генерал Атверзер требуют друг друга для сражения на пики, и Генерал Мальборуг остается убит на месте.

10. Генерал Атверзер устанавливает погребение для Мальборуга с музыкой и со всею военною церемониею»[11].

Турниер, судя по всему, воспользовался при своей постановке этой же сюжетной схемой и разработкой эпизодов, поменяв мундиры сражающихся и заменив погребальный финал на торжественный победный апофеоз во славу России.

Открывающий «Взятие Очакова», по свидетельству «Ведомостей», «спектакль» явно предшествовал дню штурма. Так как ни Г.А. Потемкина, возглавляющего войско, ни А.В. Суворова, ни М.И. Кутузова и других генералов, непосредственно руководивших сражением, газета не упоминала, никаких штабных сцен не было, действие явно разворачивалось на плацу. Штабные офицеры вызывали командиров конных, пеших и донского казачьего полков, сверяли фортификационные планы крепости, отдавали распоряжения. Конюшие прогуливали лошадей. Солдаты проносили штурмовые лестницы. Здесь обязательно должен был промелькнуть и какой-нибудь комический эпизод (например, убегающая от полкового повара курица). Сменяя друг друга, пешие отряды отрабатывали ружейные приемы. Выезжал кавалерийский офицер. По его команде конники производили различные перестроения (традиционно при этом исполняются все имеющиеся в репертуаре труппы трюки вольтижировки).

После этого менялось оформление манежа. Как можно догадаться, сдергивались завесы, которые загораживали с начала представления выстроенные по богам форганга башню и стены крепости. Вход на конюшню перекрывали крепостные ворота. Другого варианта быть не могло, ведь и открытый со всех сторон манеж, и зал освещали зажженные еще до пуска зрителей, висящие по кругу люстры. Вот перед стенами Очакова и разворачивалась основная сцена пантомимы, отмеченный «Ведомостями», «приступ» русских войск.

Русские команды лавиной выкатывали из центрального прохода (нападавшие, как известно, для секретности начинали штурм без артиллерийской подготовки). Турки выбегали на стену к стоящим там пушкам. Из приоткрывшихся ворот выпускали конный заградительный отряд. Завязывалась схватка. Сражающиеся всадники, стычки пеших отрядов, штыковые и сабельные бои, рабочие бригады, пробирающиеся с лестницами, петардами, кирками и топорами, стреляющие пушки, подъем наступающих по приставленным лестницам, бои на стене, падение убитых вниз, под ноги лошадей и пеших, русские войска, врывающиеся внутрь через ворота, открытые пробравшимися в крепость изнутри. Над башней закреплялось знамя России.

Аллегорическая картина, завершающая пантомиму, традиционно разворачивается не только в пространстве, но и во времени. А здесь сама тема требовала помпезного марша, прославляющего мощь русского оружия. Жалкая толпа разгромленного врага еще убедительнее подчеркивала под грохот марша и развевающиеся знамена победную выучку русских чудо-богатырей.

Вот так, судя по всему, разворачивалась (могла развернуться) пантомима «Взятие Очакова».

Цирк, в общем-то воспринимающийся как место демонстрации развитого физического мастерства, оборачивался еще одной стороной своего темпераментного искусства, превращался в мощного пропагандиста (восприятие зрителей, несомненно, подстегивало и то, что спектакль этот разыгрывали французские вольтижеры).

Успех конно-батальной пантомимы – а ее показывали с декабря 1827 по май 1828 года – уже гарантировали (на что и рассчитывал Турниер) сражения, которые как раз в этот период Россия, принудившая Османскую империю заключить Бухарестский мир, продолжала вести с Персией. Знакомая всем военная форма воюющих сторон и близкий национальным чувствам зрителей патриотический сюжет не требовали никаких пояснений. Цирк убедил, что может стать, не тратя на это ни слова, не только занимательным, но и патриотическим зрелищем.

За постановку подобных спектаклей энергично агитировал не только почитаемый поэт, но и один из законодателей театральной моды – Тео-филь Готье.

«Зрелища цирка расширяли бы кругозор, поднимали бы душу величественными образами, – убеждал он, рецензируя, правда, постановки парижского стационара Франкони, – и действительно боролись бы с жалким мещанским строем мыслей, которые стоят в порядке сегодняшнего дня»[12].

Разумеется, патриотическая цирковая пантомима может принимать самую разнообразную форму. В доказательство приведу запись еще одной из них. На этот раз – не либретто, а именно пересказ постановки артистом, рожденным в цирке, в цирке прожившим всю свою жизнь, следовательно, участвовавшим во многих подобных цирковых спектаклях. Это воспоминание клоуна Дмитрия Альперова[13]. Речь идет об оригинальной пантомиме, созданной в передвижном цирке Труцци, одном из крупнейших в дореволюционной России.

«Кому-то из братьев Труцци пришло в голову поставить пантомиму “Тарас Бульба”. Сценарий составлен был очень хорошо. Пантомима шла без слов в нескольких картинах. Старик Максимилиан играл Тараса Бульбу. Энрико и Жижетто играли Остапа и Андрея. Остап и Андрей появлялись на телеге, запряженной быками. Сыновей встречала старуха мать, вызывала из хаты Тараса. Тот, прежде чем обнять сыновей, бился с ними на кулачки. Андрея Тарас побивал; Остап побеждал отца. Радостный отец уводил сыновей в хату. Выходили на арену казаки и казачки, поздравляли Тараса с возвращением сыновей, устраивали пляски, и шел основной номер циркового порядка: скачки и вольтижировка казаков не вокруг арены, а через арену карьером от одного прохода до другого. После скачек по приказу Тараса выносили полное боевое казацкое снаряжение. Приводили трех коней. Тарас в сопровождении сыновей отправлялся в поход, провожаемый плачущей женой и односельчанами.

Затем шла картина “Казацкий стан”, изображавшая боевую жизнь казачества. Начиналась она военными плясками. Появлялись еврей-маркитант и цыганка. Наступила ночь. Освещенный фонарями лагерь спал. Появлялись две женщины: цыганка и закутанная в плащ польская панна, возлюбленная Андрея. Они искали Андрея, находили, будили его. При свете фонаря Андрей узнавал свою возлюбленную. Панна говорила, что они голодают, что у них нет хлеба. Андрей набивал мешок хлебом и уходил с женщинами. Все это видел еврей-маркитант. Проснувшемуся Тарасу еврей рассказывал, что Андрей ушел с женщинами. Тарас выстрелом будил лагерь. Приказывал казакам садиться на коней. Лагерь пустел.

Следующая картина изображала богатый польский дом. На арене расстилался ковер, изображавший паркет. По барьеру ставили тумбы с золочеными канделябрами и множеством свечей. Канделябры, соединенные бикфордовым шнуром, очень эффектно зажигались все сразу. В польских костюмах выходили пан и его дочь. Появлялся Андрей с мешком хлеба. Пан обнимал его, благодарил и предлагал переодеться. Андрей и его возлюбленная уходили. Выходили парами одетые в атласные костюмы поляки и полячки, они усаживались на бархатные кресла, расставленные по барьеру между канделябрами. Их угощали вином. Пан мимикой объяснял, что сейчас появится дочь его с женихом. На арену выходил Андрей в золотых рыцарских доспехах, под руку с панной. Они обходили всех с поклоном и садились по правую и левую руку пана-отца. Начинался бал. Две пары солистов открывали общую мазурку. По требованию пана приносили ленту и меч. Пан надевал на Андрея ленту, и все присутствующие присягали ему. Пан передавал меч Андрею.

Четвертая картина была батальной. Шла война казаков с поляками (погоня на лошадях, бои пеших войск). Для этих сцен брали настоящих солдат и несколько дней репетировали с ними. В финале с одной стороны выезжал рыцарь в золотых доспехах, с другой – Тарас Бульба. Между ними происходил поединок на саблях. Тарас выбивал саблю из рук рыцаря. Хватал ружье и прицеливался в противника. По его приказу рыцарь слезал с коня. Когда же Тарас требовал, чтобы он поднял забрало, тот отказывался. Тарас стрелял в него и убивал наповал. Появлялся Остап, подходил к убитому, узнавал Андрея и, горюя, припадал к его груди. Тарас прогонял его, пинал злобно ногой тело Андрея, а Остапа обнимал и целовал. (Эта сцена даже в мое время, когда мне приходилось играть Андрея, шла под аплодисменты.) Тарас и Остап уходили с арены. Появлялись поляки и уносили тело Андрея. На арену выходил опять Тарас, он вел своего коня за повод и искал любимую трубку, которую потерял во время боя. Трубку он находил, но в тот момент, когда он нагибался, чтобы поднять ее, налетали поляки, скручивали Тарасу веревками руки и ноги и валили на землю. Устраивали у дерева костер, к дереву привязывали Тараса, костер поджигали. Оркестр замолкал, и за сценой хор пел украинские народные песни. Поляки уходили. Появлялись опять казаки, бросались к костру, освобождали Тараса. Он был мертв.

Последняя картина была апофеозом. Происходил бой между казаками и поляками. Казаки побеждали. Шестнадцать человек выносили большие носилки, на них клали тело Тараса Бульбы. К носилкам подводили взятых в плен и закованных в кандалы пана и его дочь. На возвышении, верхом на лошади, появлялся Остап в боевом снаряжении. Пел хор, переодетый в казачьи костюмы. Зажигался бенгальский огонь».

Нетрудно заметить, что батальные сцены, и так обреченные на успех, обогащены были в пантомиме необходимыми по сюжету фольклорным решением красочных декораций и костюмов, любопытных обычаев, зажигательных танцев, душевных песен. И, как будто этого было мало, постановка заботилась о предельной достоверности всего происходящего на манеже. «Костер, на котором жгли Тараса, был пиротехнический из бенгальского огня, – особо подчеркивал Альперов. – Тарасу под рубашку привязывали два бычьих пузыря, наполненных фуксиновой краской. В рот ему давалась губка, смоченная тем же фуксином. Пузыри прорезались перочинным ножом, и по белой рубашке струйками стекала алая кровь. Когда же артист, игравший Тараса, нажимал на губку, то с уголков его губ текла кровь»[14].

Все продуманно включалось в зрелище, чтобы добиться мощного эмоционального отклика современного зрителя на былинную историю прошлых лет, чтобы утвердить его патриотическую гордость за страну и земляков.

Вот подобные большие обстановочные спектакли, включающие в себя все средства выразительности манежа, все достижения смежных искусств, и принято именовать пантомимами, вернее, цирковыми пантомимами.

С развитием профессионального мастерства артистов и ростом возможностей манежа развивалась и цирковая пантомима как самостоятельный спектакль, как особый жанр представления на манеже. Возникло множество видов пантомимы, отвечающих требованиям времени и страны. Некоторые, пережив всплеск популярности, исчезали. Другие, распространившись по циркам мира, надолго вошли в их традиционный репертуар.

С индустриализацией жизни стали распространяться различные технические изобретения, появились они и в цирке. Открытием стало создание водяного бассейна, занявшего место манежа. Цирковое представление, и в первую очередь пантомима, получило новое средство выразительности. Водяной каскад, в считанные минуты заполняющий чашу манежа, эффектен и сам по себе. Но ведь он может стать переломом развития самых разнообразных сюжетов. Водяная пантомима до сих пор по силе эмоционального воздействия на зрителей не имеет себе равных. Рев воды убедительнее любых реплик.

Основное отличие и преимущество циркового искусства заключалось и заключается в том, что происходящее на манеже не требует пояснений. Это же относится и к наиболее массовому, собирательному жанру – пантомиме. Какими бы средствами выразительности ни обогащалась постановка, сутью ее остается виртуозная выучка артистов.

И – что не менее важно – умение убедительно, прямо-таки наглядно выразить мировоззрение своего времени.

Именно пантомима как самостоятельный жанр искусства цирка объединяет наиболее убедительно востребованную современниками тему, традиции сценических постановок, средства выразительности, возможные только на манеже, достоверность происходящего, старинную технологию и новейшие сценические тенденции, а также не вызывающее никакого недоумения соседство комического и героического. И все это основывается, безусловно, на высоком профессионализме цирковой выучки.

Пантомима стала непременной частью циркового репертуара. По мере того как цирк завоевывал зрителей всех стран мира, и пантомима, видоизменяясь и совершенствуясь, укрепляла свое положение на манеже. При ее постановках цирк наиболее полно и удачно овладевал всеми художественными открытиями драматического, балетного, музыкального, изобразительного, потом и киноискусства. Навыки, приобретенные при постановках пантомим, воздействовали и на образное обогащение номерного цирка. Так было во всех странах Европы и даже Америки. Так было и в цирках России. Пантомимы ставили и в стационарах, сооруженных в крупных городах страны, и в цирках передвижных, меняющих несколько провинциальных центров за сезон.

Так случилось, что отечественный цирк, ставший государственным, обязан был выражать на манеже художественные воззрения, идеологию государства. И цирковая пантомима представляла для этого самые широкие возможности. Пантомима излагала идеологию каждого момента конкретно, однозначно, убедительно.

Цирк, национализированный в 1919 году и ставший государственным, за десятилетия своего существования неоднократно обращался к событиям, которые представлялись значительными для истории и реалий страны. Наиболее полно они воплощались на манеже в жанре цирковой пантомимы. Так постепенно, год от года, создавалась своеобразная летопись жизни нашего государства.

При этом, отражая каждый новый этап развития страны, цирковая пантомима находила для этого все новые творческие приемы. Самый массовый жанр цирка активно осваивал (скорее, даже присваивал) достижения сопредельных искусств. Благодаря этому совершенствовалось и развивалось постановочное мастерство создания пантомим. Оно чем дальше, тем решительнее опиралось на растущее актерское мастерство артистов цирка. На их умение выразить и определенное действие, и конкретную ситуацию через трюк.

Для того, чтобы постигнуть возможности цирковой пантомимы, необходимо разобраться, как конкретно происходит этот многотрудный процесс.

Частью работы над цирковой пантомимой – основополагающей (необходимо подчеркнуть) – является создание ее режиссерского сценария. Все этапы формирования постановочного замысла, по возможности, анализируются. В этом процессе наиболее убедительно предстают и художественные вкусы режиссера, и идеологические требования государства, творческие прорывы театра и кино, и технические возможности цирка. Ведь художественная жизнь манежа развивается под несомненным и постоянным воздействием постановочных тенденций как отечественного, так и мирового театра.

Разумеется, главное в работе над пантомимой – это спектакль, показанный публике. Именно он служит свидетельством профессионального уровня, достигнутого цирком ко времени каждой постановки. К тому же постановка пантомимы всякий раз обогащает артистические возможности своих исполнителей и заставляет если не заново, то по-другому совершенствовать техническое оснащение цирка. Все это оказывает несомненное воздействие на развитие циркового искусства в целом.

Хотя сюжетные спектакли периодически (иногда даже с похвальной регулярностью) появляются (скорее, появлялись) на манеже отечественного цирка, никакой преемственности в их постановочных приемах наблюдать не приходится. Они настолько разнесены друг от друга временем или местом выпуска, что всякий раз создаются как бы заново, от нуля. Разумеется, определенные находки, скорее даже воспоминания, легенды о них так или иначе пытаются повторить. Но новый сюжет, другой актерский состав, особенности архитектуры каждого стационара, конкретные задачи, которые ставит перед собой постановщик, всякий раз приводят к своему оригинальному результату.

Подлинной преемственности мешает и практически полное отсутствие хоть какой-нибудь литературы о самих цирковых пантомимах, о путях ее осуществления на манеже, отсутствует даже возможность ознакомиться со сценариями. Из всех пантомим отечественного цирка за все время его деятельности как государственного известна лишь публикация текста А.Н. Афиногенова и М.И. Бурского «Трое наших»[15].

Цирк, который ощущает себя (и ждет такого же восприятия ото всех) частью театральной культуры страны, стремится, чтобы всякий раз его постановки отвечали художественным и идеологическим требованиям, предъявляемым в каждый конкретный период к сценическим спектаклям.

На осуществление цирковых пантомим серьезное воздействие оказывает и ряд причин, неизвестных театральным постановкам. На первый взгляд это относится к приспособлению животных к существованию в требованиях сюжета. На деле же куда более сложным является погружение предлагаемых обстоятельств в цирковую специфику, поиск трюкового решения поступков и взаимоотношений персонажей. Ведь им приходится существовать на манеже и даже исполнять привычные трюки в иных, нежели в номерах, комбинациях и при совершенно другой мотивации. А ведь именно трюки как основное манежное действие призваны характеризовать и героев, и взаимоотношения между ними.

Частью, порой даже определяющей характер работы, становятся различные технические аттракционы (взрывы, обвалы, водопады). Выразительные сами по себе, они требуют актерского присутствия и участия. И здесь уже нет надежд на застольный период. Приходится экспериментировать и импровизировать, находя наиболее выигрышные варианты, в реальных условиях на манеже и при полной декорации. Ведь все, придуманное и продуманное, часто неузнаваемо трансформируется при воплощении. И предвидение этой непредсказуемости является частью режиссерской работы над цирковой пантомимой. Поэтому несомненный практический интерес представляет знакомство со способами, к которым прибегали режиссеры, добиваясь осуществления своих конкретных постановочных задач.

Пожалуй, еще более существенное значение имеют вопросы музыкальной и световой организации этого непривычного для цирка зрелища. Тем более, что они накрепко связаны с выявлением общего задуманного пластического языка постановки.

К этим проблемам, и не только к ним, заставляет обращаться стремление реконструировать постановку на манеже такого редко демонстрируемого и далеко не исчерпавшего себя жанра, как цирковая пантомима.

К сожалению, литературы, исследующей хоть какие-нибудь проблемы, связанные с созданием либретто пантомим, их оформлением, приемами показа актерской работы, постановочными приемами, устройством технических аттракционов, фактически не существует.

Подобных исследований нет на русском языке. Ее обошли вниманием и многочисленные публикации об истории, мастерстве и искусстве манежа всех остальных стран света, изученных намного подробнее, чем отечественный цирк.

Тем более, нет работ, реконструирующих постановки пантомим[16]. А эта проблема представляет уже не просто исторический, но и прикладной производственный интерес.

Ведь практическая работа сформировала немало технических и художественных приемов, которые постоянно сохранялись и обогащались.

Здесь предпринята попытка реставрировать процесс создания каждой пантомимы, стремящейся отобразить на манеже жизнь страны, наиболее значительные этапы ее развития. Это касается всего комплекса подобного процесса. Создание сценария, утверждение оригинального жанрового решения, поиск образно-художественной сферы пантомимы, работа с художником, композитором, балетмейстером, осветителями, часто – с конструкторами и инженерами потребовали серьезных и длительных изысканий. Они были затруднены тем, что подобное исследование не проводилось ни в отечественной, ни в зарубежной специальной литературе.

Не проанализирован и меняющийся от спектакля к спектаклю процесс работы режиссера-постановщика с артистами. Изменения эти были связаны не только с практическими, всякий раз новыми постановочными задачами, которые приходилось решать. Часто причина заключалась в неподготовленности цирковых артистов (иногда и приглашенных режиссеров) к выполнению новых, непривычных художественных задач. Воспитанию актеров для исполнения ролей в пантомиме сопутствовал не менее трудоемкий процесс обучения технических работников, без выучки и исполнительности которых сложный спектакль на манеже невозможно было бы подготовить и осуществить. Так как и эту сторону работы над пантомимой обошли вниманием отечественные и зарубежные исследователи, пришлось обратиться к периодике, доступным архивным материалам и, главное, к беседам со всеми участниками пантомим, которых удалось разыскать.

Собранный уникальный материал позволил решиться на воссоздание показа наиболее значительных пантомим отечественного цирка с 1927 по 1987 год. Их анализ в книге третьей – «Реконструкции» – поможет, хочется надеяться, совершенствованию практической постановочной работы современных цирковых режиссеров.

Я стараюсь при анализе всех процессов создания той или иной пантомимы и вообще направленности художественной работы на манеже избегать каких-либо современных оценок происходящего. Каждая пантомима при всей ее самодостаточности рассматривается как часть общей постановочной работы цирка и в то же время как реализация общих тенденций развития смежных искусств. Ведь все пространственно-временные произведения, в том числе и осуществленные в цирке, подчиняются художественным (значит, и идеологическим) критериям своего времени. И именно с этих позиций должны исследоваться.

Я стремлюсь следовать мудрому призыву Георгия Леонидзе (пер. Бориса Пастернака):

Не разлучайте песни с веком,
Который их сложил и пел.

Разумеется, разыскать и обработать материал за более, чем шестидесятилетний период, было бы невозможно без участия и помощи огромного числа людей, так или иначе связанных с цирком. Их было так много, что перечислить всех невозможно. Тем не менее считаю необходимым вспомнить моего друга, удивительного циркового артиста, режиссера и конструктора Александра Николаевича Ширая, заведующих уникальным Музеем цирка (теперь – Музеем Санкт-Петербургского цирка) Александра Захаровича Левина, Наталью Кузнецову и Екатерину Шаину, благожелательных сотрудниц библиотек СТД и ГИТИСа, а также помогавшую в обработке собранного материала Надежду Подъяпольскую.

Полная перемена программы
Цирки в 1917–1924 гг

Старый цирк точно знал, как заполучить зрителя. Стоило хоть немного понизиться сборам, тут же объявлялась полная перемена программы.

Замена номеров гарантировала новые аншлаги.

Октябрьская революция нарушила и это правило. Ведь поменялся зритель.

«Может быть, более чем в любом месте, в цирке заметно изменение состава публики, – писал поэт и композитор М.А. Кузмин, верный почитатель мастерства манежа, – ни буржуазных семейств с кучей прифраченных в шубках детей, ни воспитанников привилегированных учебных заведений, занимавших барьерные ложи своими шинелями и треуголками, ни юнкеров целыми партиями в вычищенных перчатках, ни приказчиков с их дамами, ни молодцов по верхам, разговаривающих с клоунами, – все это, как метлой, выметено. Коридоры, буфет и зало цирка напоминают теперь, скорее всего революционный лагерь, или железнодорожную станцию на одной из бесчисленных теперь границ»[17].

Отныне цирку предстояло приспосабливаться к вкусам этого «революционного лагеря». Ведь другого зрителя попросту не было.

Поменять что-либо в цирковом номере крайне затруднительно. Куда проще поставить злободневную пантомиму. После февральской революции цирковые директора так сумели сохранить свои труппы. Действительно, кто из обывателей, граждан демократической республики по новой терминологии мог бы устоять, прочитав анонс:

«Сенсационная новость!

Большая обстановочная пантомима с прозой!

ГЕРОЙ СТАРОГО РЕЖИМА ГРИГОРИЙ РАСПУТИН

в 6 актах.

Участвуют до 100 персон! Два оркестра музыки!»[18]?

Жители Саратова, потенциальные зрители цирка Никитиных, тогда, в июне 1917 года, и не устояли. Никитины получили желанные аншлаги и похвалы за гражданскую сознательность.

А за шесть лет до этого в том же Саратове Виталий Лазаренко, начинающий соло-«рыжий» и талантливый прыгун, пробовал заговорить на манеже. «Я выступал со стихами, – вспоминал клоун одно из своих антре тех гастролей, – и нарисовал на громадном картоне портреты Распутина и Илиодора[19]. Распутина я назвал распутным, а имея в виду Илиодора, говорил: Помидор. Номер имел необычайный успех. Я затрагивал в нем то, о чем не смели писать газеты. Сейчас же после номера в уборную вошел пристав с двумя городовыми и, предложив захватить с собой рисунки, повел меня в полицию»[20].

Разумеется, после февральской революции полицейских репрессий можно было не опасаться, а интерес к личности Распутина, одного из «героев» старого режима, даже возрос. Начали появляться пьески всевозможных жанров, делающие деньги на доходной теме. Из их множества обращает на себя внимание оригинальностью построения «злободневное обозрение» В.И. Легата[21] «Распутин и его сподвижники». Оно состоит из череды самостоятельных законченных эпизодов, в которых конкретные исторические персонажи, известные своей связью с Распутиным, рассказывают-распевают о нем на мотивы популярных песен, романсов и даже оперных арий. Эпизоды эти связывает между собой комментарий Конферансье (так он именован в тексте). Этот же персонаж придавал оригинальному действию востребованный в ту эпоху финал.

Сцену, как и принято в подобного вида зрелищах, под звуки «Марсельезы» заполняли демонстранты с красными флагами и возгласами «Свобода!», «Да здравствует Свобода!».

Тут же вступал Конферансье, представлявший и оценивавший появление всех царских холопов. «Чтобы отпраздновать этот день полезнее и торжественнее, – говорил он, – заставим общими силами эту (указывая за кулисы) правительственную рухлядь присоединиться к нам».

Милиционеры выводили всех действующих лиц: министров, полицию и т. д. Из народа кричали: «Достаточно мы пели для вас “Боже, царя храни”, спойте вы теперь для нас русский народный гимн!»

«Герои» отказывались, толпа настаивала и добивалась своего. Начинал звучать новый гимн демократической России, который подхватывали участники зрелища, да и, как легко догадаться, все зрители:

– Отречемся от старого мира[22]!..

Так патетический революционный финал закономерно завершал политическую буффонаду.

Можно предположить, что таким же композиционным приемом воспользовались при создании цирковой пантомимы. Ее построение позволяет реставрировать обещание программки, что Виталий Лазаренко (он был участником и первого, номерного отделения) «будет говорить всю правду про Гришку Распутина, Штюрмера, Протопопова, Сухомлинова, предателя Мясоедова[23] и других царских холопов»[24].

Судя по всему, действие пантомимы было разбито на локальные эпизоды – акты, которые соединял конферанс Лазаренко. Вот эта-то обещанная «проза», то есть звучащий на манеже текст, и направлял зрелище. Не исключено, что это были рифмованные строчки, ведь они при достаточной краткости и подаются легче и воспринимаются четче. В каждом эпизоде пантомимы с принятым в цирке преувеличением разыгрывалась «вся правда» о взаимоотношениях Распутина с каким-нибудь из «царских холопов» или дамой-поклонницей, разумеется, и с императрицей, и с самим Николаем, забулдыгой-пьяницей, погубившим Россию. Обещанные программой «100 персон» обеспечивали зрелищный фон дуэтным сценам, представляя или военные маневры и парады, или придворные балы. Эффектной подаче этих массовок способствовали богатая, тогда еще не утраченная костюмерная цирка Никитиных, а также озвучивающие пышное зрелище духовой и струнный оркестры.

И если цирковая пантомима у Никитина предположительно следовала такой же постановочной схеме, что и обозрение Легата, то она, безусловно, заканчивалась, по традиции, апофеозом, разумеется, «грандиозным апофеозом». И действительно программка подтверждает, что в духе сюжета и времени апофеоз на манеже был озаглавлен «СВОБОДНАЯ РОССИЯ». Реставрировать его содержание и даже мизансцены проще простого. Ведь вряд ли эта постановка саратовского цирка отличалась в 1917 году особой смелостью или художественной оригинальностью.

Подобные «живые картины» показывали повсеместно, демонстрируя свою гражданскую благонадежность, все театры страны, даже московский Большой театр. Его, к примеру, оперный спектакль для делегатов Совета солдатских и рабочих депутатов открывался, как подробно отмечает журналист, «аллегорической группой, изображающей “Освобожденную Россию”. В центре на возвышении фигура женщины в сарафане (актриса Н.К. Правдина) со снопом в руках[25]. На ступенях, ведущих к возвышению, разместились фигуры: Пушкина, Гоголя, Шевченко, Мусоргского, Римского-Корсакова. Они окружены представителями народностей России. Одетый в национальные “боярские” костюмы хор поет “Марсельезу”»[26].

Такие, ничего не меняющие по существу в самих спектаклях, пантомимах или программах политические вкрапления неоднократно осуществлялись в те времена. Ведь они служили прекрасным доказательством лояльности к новой власти. Так, например, к Октябрьским торжествам 1918 года оба московских цирка (Саламонского и Никитина) ставят апофеоз «Кузнецы социализма», к которому поэтом-футуристом Василием Каменским сочинено стихотворение. Его на Цветном бульваре прочтет признанный кинокумир, премьер Малого театра В.В. Максимов, а для цирка Никитиных – клоун Дмитрий Альперов[27]. Это были понятные и оправданные попытки говорить с новым зрителем на привычном тогда языке лозунга и плаката.

Так уже повелось, что именно клоуны, понуждаемые профессией быть в курсе социальных и политических новостей (публика ждала острого слова с манежа), становились инициаторами всех художественных и организационных перемен в цирковых номерах, представлениях, жизни цирка. Они стремились и старались понять, чего все-таки ждет от них новый зритель. Сообразить, что для этого можно и нужно сделать.

Подавали пример Петроград и Москва.

М.А. Станевский – Бом возглавил новый цирковой профсоюз, Международный союз артистов цирка. Когда Радунский – Бим отказался от директорства, цирком Саламонского стало руководить Товарищество артистов (участники делили выручку между собой по маркам) во главе со старейшим клоуном-буфф Сергеем Сергеевичем Альперовым и молодым Леоном Танти: он и брат успели уже вместе полюбиться зрителю как «современные музыкальные клоуны». Любые союзные и организационные проблемы оперативно решали брат Леона, Константин, и сын Альперова, Дмитрий.

В Петрограде, тогда еще столице Страны Советов, исполнители номеров, гастролирующие в цирке Сципионе Чинизелли, тоже решили взять управление в свои руки, создать Коллектив артистов (Колларт), но руководители города мастеров манежа не поддержали. Тогда на заседание Комиссии по организации зрелищ и представлений отправился председатель Петроградского отделения профсоюза «Сцена и арена», музыкальный клоун Юрий (Георгий) Костанди и внес предложение обсудить вопрос о создании Государственного цирка и устройства при нем Школы циркового искусства. Предложение показалось настолько несвоевременным, что его даже не включили в повестку дня. Правда, Вс. Э. Мейерхольд, член этой Комиссии, рекомендовал начать ходатайствовать об организации при Театральном отделе особой секции, «которая бы взяла на себя разработку вопросов, связанных с реформой цирка»[28]. И, хотя конкретных решений так и не приняли, посланцы цирка были довольны. Ведь даже председательствующая Комиссии О.Д. Каменева заявила, что «искусство циркового артиста революционнее по существу искусства всех других видов театра»[29].

Признанный и обласканный (на словах), цирк был оставлен в руках владельцев и предоставлен сам себе. Как выжить и как жить, приходилось решать каждый раз заново. Все зрелищные предприятия, и цирки в том числе, не отапливались. Оркестранты, как и зрители, сидели в шубах. Но гимнасту и акробату, да и клоунам, и дрессировщикам сама их профессия выйти на манеж в шубе не позволяла. У них была одна лишь возможность согреться – работа, один способ сохранить рабочую форму – репетиции. И они вкалывали все дни недели, кроме понедельников, объявленных днями отдыха для артистов. Разумеется, мастера манежа не отдыхали в этот день. Они искали, они соглашались на любой случайный заработок. Это была единственная возможность прокормиться. Ведь восьмушка непропеченного хлеба, скверная селедка, щепотки соли и махорки, положенные по продовольственным карточкам, выдавались далеко не каждый день. А если и удавалось «отовариться», утолить этим голод свой и близких уж точно не было возможности. Вот и приходилось в тридцатиградусные морозы пешком (лошади были съедены, трамваи не ходили) тащиться через весь город в районные фабричные и красноармейские клубы, чтобы отработать там за «паек». Но часто приходилось соглашаться и на бутерброды с повидлом, на морковный чай с сахарином или изюмом. «Эпоха бесконечных голодных очередей, “хвостов” перед пустыми “продовольственными распределителями”, – вспоминал эти годы Ю.П. Анненков, – эпическая эра гнилой промерзшей падали, заплесневелых хлебных корок и несъедобных суррогатов»[30]. Так жила вся Россия. Так выживали и артисты. Кроме работы в цирке, часто приходилось ходить на субботники, разгружать вагоны с продовольствием, на прочие трудовые повинности. Но при этом вечерами зажигались фонари-абажуры над манежами, распахивались занавесы форгангов, выходили двумя колоннами униформисты, начинались цирковые представления. Под бравурную музыку, как до революции. И артисты старались выглядеть праздничными и ловкими – как вчера, как всегда. Так было в Петрограде, то же происходило и на цирковых манежах Москвы, куда советское правительство переехало в марте 1918 года.

Что делать, как благоустроить жизнь, как обновить искусство – и здесь решалось наспех, между делами. Журнальные публикации сохранили сообщения о так называемых «диспутах о цирке». Проводились они по понедельникам в маленьком зале Дома цирка, принадлежащего цирковой профсоюзной организации. Судя по скудным отчетам прессы, будущее цирка обсуждали поэты и писатели, маститые и начинающие театральные режиссеры, эстрадные антрепренеры, даже нарком просвещения нашел время для большой речи. Выступление А.В. Луначарского позже опубликовали и неоднократно цитировали в дальнейшем. Сами артисты в этих диспутах не участвовали. Во всяком случае, сообщений даже об их, кроме В.Л. Дурова, присутствии обнаружить не удалось. Артисты цирка, разумеется, стремились заполучить управление цирками в свои руки. Но всевозможные митинги, собрания, резолюции, обращения не помешали провести национализацию театров, а заодно и цирков.

В марте 1919 года в составе Театрального отдела Наркомпроса организовали Секцию цирка[31]. Страстная любительница верховой езды, поклонница Чемпионатов борьбы и жена поэта И.С. Рукавишникова, Нина Сергеевна, была назначена ее заведующей. Появлению человека, фактически несведущего в цирковом искусстве, никто не удивился. Ведь Секция цирка предполагалась всего лишь органом контроля деятельности цирковых профессионалов. И действительно секцией была тут же создана Временная комиссия по организации Московских государственных цирков (другие национализации избежали), которую перед открытием зимнего сезона предполагали преобразовать в Директорию по управлению этими цирками.

Такое решение тем более успокоило недовольных. Ведь к работе привлекались ведущие мастера и профессиональные администраторы обоих цирков столицы (правительство РСФСР к этому времени уже переехало в Москву). Кому как не самим мастерам манежа знать, что и как следует усовершенствовать в их непростом искусстве. Артисты, предвкушая творческие перемены, с энтузиазмом принялись решать запутанные организационные проблемы. А за возрождение отечественного цирка или же, как неоднократно формулировал нарком просвещения, «очищение его от грязи и безвкусицы», члены секции принялись сами. Что делать с цирковым искусством по существу, они не знали. Поэтому занялись проблемами внешнего его облагораживания.

Был объявлен конкурс на костюмы «униформиста» и «рыжего». С эскизами появились один из известных художников русского авангарда В.Г. Бехтеев, юная, и уже потому «левая», О.А. Карелина, Б.Р. Эрдман, тогда еще артист Камерного театра.

Благодаря еще одному конкурсу на роспись зала пришли прославившийся своими станковыми работами, оформлением «Сакунталы» в Камерном театре и революционных празднеств П.В. Кузнецов и скульптор С.Т. Конёнков, известный своим умением выразить в мраморе и дереве лирику и бунтарство. Дружба с борцами Чемпионата (они, подрабатывая, позировали для этюдов обнаженной натуры в его мастерской) пробудила в нем интерес к цирку.

Декрет, провозгласивший национализацию цирка (23-й из 27 параграфов документа), был подписан 26 августа 1919 года, а уже 12 сентября А.И. Деникин, один из руководителей белого движения, отдал новую директиву о наступлении на Москву, возложив овладение столицей на Добровольческую армию, усиленную конными корпусами Шкуро и Мамонтова.

Конница Мамонтова прорывает фронт.

20 сентября белые взяли Курск.

28 сентября армия Юденича при содействии английских танков перешла в наступление.

В октябре взяты Воронеж и Орел. На очереди был арсенал Красной Армии – Тула.

К 20 октября враг захватил Ямбург, Красное Село, Гатчину, Детское Село.

Возникла угроза для Петрограда.

16 октября приказом Военного Совета Комитета обороны все увеселительные места и театры Петрограда были закрыты и воспрещено свободное движение после 8 часов вечера (только 4 ноября, после освобождения Гатчины, приказ был отменен).

Москвы все эти беды не коснулись так остро.

2 ноября Секция цирка ТЕО Наркомпроса даже опубликовала информацию, что приступила к реорганизации цирка: «Основа реформы: уничтожение отдельных цирковых номеров и сведение циркового представления к единому действу. Типом такого представления явится пантомима, основным содержанием которой будет демонстрация силы, ловкости, бодрости и отваги»[32].

Представлялось само собой разумеющимся, что трудовому народу, заполняющему амфитеатры цирка, интересны прежде всего развернутые сценки жизни этого самого трудового народа. Такое убеждение представлялось единственно верным.

Евг. Б. Вахтангов, приняв предложение возглавить Режиссерскую секцию ТЕО, подчеркнуто категорично помечает в записной книжке: «Постановки Народного театра должны быть непременно грандиозные, непременно с массовыми сценами, непременно героического репертуара»[33]. Но ведь цирк и воспринимался в те годы своеобразным народным театром. Ведь только в его зданиях, на его манежах можно было собрать в заснеженной России участников и исполнителей масштабной постановки.

Либретто такого грандиозного зрелища уже написал И.С. Рукавишников, занявший должность литературного консультанта секции. Иван Сергеевич сочинил историю, похожую на сюжеты бесчисленных революционных празднеств тех лет.

«Политическая карусель» была аллегорическим рассказом о борьбе угнетенных тружеников с владыками-притеснителями. Роскошные пиры чередовались с эпизодами изнурительного труда. Издевательства вынуждали трудящихся восстать. Ожесточенные сражения приводили к свержению власти капитала. Братство и труд праздновали свою победу.

Ученый секретарь секции А.М. Данкман, хорошо знакомый артистам как бывший юрист-консультант российских профессиональных союзов, напомнил коллегам рассуждения об искусстве манежа театрального режиссера Н.М. Фореггера[34]. Николай Михайлович утверждал, что только деятели современного театра способны для возрождения арены создать «тысячи изумительных пантомим и феерий, сильную и бодрую музыку, новый костюм, украсить обстановку, раскрашивать седла»[35]. Его и пригласили реализовать свои достаточно конкретные предложения.

Открытие 1-го государственного цирка – так стал именоваться бывший цирк Саламонского, – намеченное на середину ноября, не состоялось. Все еще не успели отремонтировать разбитые во время бесчисленных митингов кресла амфитеатра.

Правда, 7 ноября 1-й государственный цирк собирает зрителей. Но не на цирковое представление. На праздничный концерт-митинг, основным номером которого служит апофеоз Д. Самарского «На страже Мировой Коммуны». Его содержание, оформление и даже постановку достаточно полно воссоздает газетная заметка.

«В центре арены воздвигнут красный помост перед уходящей ввысь радужной башней. На площадке башни символическая фигура – женщина-свобода, около которой группируются: русский крестьянин, рабочий, матрос, красноармеец, интеллигент, внизу на сходящих к помосту ступеньках придавленные империалистами траурные фигуры Баварии и Венгрии[36]. В стихах, читаемых фигурами, выражается уверенность в скором пришествии мировой революции. К концу апофеоза со всех сторон цирка сходятся представители всех народов мира с вестью об освобождении своих стран. Во главе грандиозного шествия народов несут символическую фигуру рабочего – гражданина мира (по сценарию это – III Интернационал. – М.Н.). Около фигуры свободы появляется Карл Маркс, благословляющий царство наступающего коммунизма. Все заканчивается звуками Интернационала»[37].

Известна даже финальная группа, выстроенная на ступенях башни: Интернационал стоит между Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, по бокам вождей располагаются фигуры Рабочего и Крестьянина, ниже – на часах – застывшие Красноармеец и Матрос. С одной стороны этой центральной композиции вставала Октябрьская Революция, с другой – Диктатура Пролетариата. И всех их окружали остальные участники апофеоза и появившиеся со знаменами трудящиеся всех стран[38].

«Живая картина», символически выражающая политическое содержание зрелища, убедительно закреплялась как финальный эпизод любой революционной постановки. В том числе и на манеже.

Что касается собственно цирковых представлений, то они начались только в декабре в бывшем цирке Никитиных, именовавшемся теперь 2-м государственным. Никакими новшествами эта первая программа национализированного цирка не поразила. Хотя в бывшей губернаторской ложе и появился нарком просвещения А.В. Луначарский (его узнали и встретили овациями), хотя буффонадный клоун Дмитрий Альперов и провозгласил с манежа «Сегодня цирк вступает в новую фазу своей деятельности!»[39] (ему также долго аплодировали), в дальнейшем на манеже стали превалировать прежние, уже не первый год известные номера. Несмотря на предлагаемые выгодные контракты, заполучить новых артистов, гастролирующих по циркам в более теплых и хлебных местах, не удалось.

Через неделю после открытия сезона была, наконец, показана давно обещанная «Политическая карусель».

Оформлением пантомимы уговорили заняться П.В. Кузнецова. Павел Варфоломеевич согласился на создание декорации, костюмов, бутафории и реквизита спектакля. Ведь цирк предоставлял возможность напрямую встретиться с новым, непонятным пока массовым зрителем, к тому же платили неплохо. Еще недавно входивший в декадентскую группу «Голубая роза», Кузнецов к тому времени уже активно участвовал наряду со своими коллегами в красочном оформлении московских площадей и улиц к празднованию годовщины Октября. Сама жизнь заставляла художников учиться мыслить политическими категориями. Яркость палитры соответствовала категоричности утверждения образного замысла. Даже пересказывая в 1965 году тему своего большого панно, укрывшего фасад Малого театра, Кузнецов назвал его «Стенька Разин отбивает наступление контрреволюции»[40]. С такой же категоричностью художник обратился к оформлению цирковой пантомимы.

К сожалению, эскизы к «Политической карусели», неоднократно выставлявшиеся на выставках и вошедшие в каталог театральных работ П. Кузнецова[41], не сохранились. Но все же разрозненные сведения о постановке позволяют их восстановить. В соответствии с круглой сценой-манежем, декорация располагалась в его центре и представляла собой трехъярусную башню. Наподобие балаганного вертепа, она имела четкое сословное деление. Первый этаж отводился под солдатский каземат, второй был отдан чиновникам, а на третьем располагалась огромная бутафорская кукла-Капитал и прислуживающие ему русский царь, его свита, семья и высшие сановники.

Нетрудно заметить, что декорация этого зрелища, занимавшего 3-е отделение программы 2-го госцирка, напоминала оформление показанного недавно на Цветном бульваре апофеоза. Но было между ними существенное различие. Башня «Коммуны» служила лишь фоном происходящего вокруг нее действия. В «Карусели» же она становилась и знаковым выражением различного состояния общества, и соучастником происходящего. Фактически сооружена была своеобразная башня власти. Она в ходе пантомимы из оплота притеснения превращалась в праздничный символ победы трудящихся. Согласно постановочному замыслу Фореггера, сама конструкция декорации предусматривала два трюковых аттракциона. Один был символически-героическим, а другой – буффонным. Огромная фигура Капитала с мимирующей головой (разевала рот и вращала глазами) как бы придавливала башню, а в завершении сражения неожиданно сдувалась и опадала (туловище было наполнено воздухом). Но, главное, была запланирована игровая (и смысловая) трансформация башни. Восставшие рабочие и крестьяне с помощью присоединившихся к ним солдат вышибали «чугунные» решетки каземата, сбрасывали уныло серые стенки-ширмы чиновничьего яруса, уничтожали остатки Капитала. Декоративный лаконизм стиля оборачивался острой экспрессией. Башня, согласно замыслу постановщика, превращалась в «яркий сверкающий цветок»[42]. И столь же решительно менялась тональность костюмов. Светлые радостные одежды скрывали мрачные мундиры и балахоны. Пристрастие П.В. Кузнецова к изощренной звонкости цветосочетания сказалось и на специально придуманном реквизите и уж, конечно же, особенно ярко проявилось в решении костюмов. Тем более, что они должны были прямо на глазах зрителей меняться в финале на одежды победившего народа. Преувеличенная праздничность финала тем более подчеркивалась и гротесковой бутафорией. Особенно в первой части пантомимы, когда восседающий на вершине башни огромный прожорливый Капитал поглощал все, созданное трудом народа. Художник помогал режиссеру создавать зрелище больших страстей и открытого темперамента. Плакатное зрелище.

Сохранившееся либретто, подписанное уже и Фореггером, доказывает, что режиссер энергично взял развитие фабулы в свои руки. Труппу цирка существенно пополнили группой пантомимистов. Противопоставление правящих и угнетенных обрело конкретные формы. Персонифицируются и взаимоотношения внутри каждой из групп персонажей. Конфликты, непредсказуемо вспыхивающие по разным сторонам манежа, захватывают его целиком. Разворачивается война с Германией при участии всех империалистических стран. В бой вступают выкатывающиеся из казарм и казематов башни войска. Царь и его приспешники науськивают сражающихся друг на друга. Но солдаты братаются и обрушиваются на своих угнетателей. Сброшен царь и его прихлебатели. Сдувается, лопается Капитал. Захватив башню, победители – объединившиеся рабочие, крестьяне и солдаты – превращают ее в праздничный монумент победы. И, разумеется, всеобщее ликование выливается в финальный апофеоз. Количество персонажей (программа обещала участие всей труппы цирка и артистов-пантомимистов) позволяет представить красочный водоворот финала.

Перемещениям толпы и перестройке башни придавала безудержную энергетику специально написанная В.В. Небольсиным[43] музыка.

Когда вновь после короткого затемнения загорался под звучание оркестра свет, все цирковое пространство оказывалось заполненным невообразимым количеством исполнителей, одетых в яркие, но резко контрастирующие по сословному признаку костюмы. По барьеру трудились (символически) группы рабочих и крестьян. Снующие вдоль барьера надсмотрщики понукали и подгоняли их. Казематы первого этажа башни заполняли солдатами различных родов войск. На втором ярусе чиновники принимали все, произведенное простым людом. Русский царь, его двор, семья и банкиры на вершине башни почтительно ссыпали все полученное в рот сидящему посреди них чудовищу. Оно, символизирующее империалистический Капитал, размахивая руками, вращая глазами и широко распахивая рот, сжирало все плоды народного труда – и хлеб, и ткани, и оружие.

Звучание оркестра не просто сопровождало зрелище, но фактически вело за собой развитие действия. «В начале своеобразный ритм рабочих инструментов труда, сливающихся в общий мотив, а наверху веселая музыка, – свидетельствует очевидец. – Потом во время войны перебивающие друг друга гимны, переходящие в какофонию, побеждаются мелодией революционных песен и песен труда»[44].

Приглашение пантомимистов как основных исполнителей и композитора для создания специальной оркестровой партитуры убедительно подтверждает, что в ходе репетиций от текста вынужденно отказались. Тем более, что среди артистов программ московских цирков «разговорчивыми», как тогда выражались, были лишь братья Танти и Альперовы, а они в постановке не участвовали. Мастерство пантомимистов помогло подчеркнуть сословное единство противоборствующих сил пантомимы. Чисто зрелищно главенствовали стилизованно решенные рабочие и крестьяне. Планировка отводила им барьер, охватывающий манеж и тем самым окружающий башню власти. Эта основная масса пантомимы, занятая непрерывным трудовым процессом, представляла собой своеобразный пластический хор зрелища. Именно через их мимически изображаемые трудовые фазы работ зрители наблюдали перемещающиеся шеренги часовых, оберегающих суетящихся ярусом выше чиновников и находящихся еще выше царской семьи и банкиров, окружающих в свою очередь гигантскую фигуру Капитала. Такое пространственное построение, отвечающее известному пристрастию Н.М. Фореггера к площадному театру, богатой декоративности и стилизованному жесту, позволяет предположить, что это зрелище должно было получиться ярким, красочным и, уж во всяком случае, не ординарным. Не зря же Б.С. Ромашов, тонко чувствующий фактуру сценического материала, особо отметил, что в «Карусели» «удачно используются пантомима и театральный гротеск»[45].

Ритмические перестроения персонажей, приемы популярных массовых празднеств и дух того «театра-цирка», который Фореггер призывал учредить на манеже и оттачивал в своих сценических опытах, объединяли все эпизоды. Благодаря этому победный апофеоз, ставший уже непременным завершением всех связанных с прославлением революции постановок, в «Карусели» закономерно вытекал из разворачивающегося перед зрителями действия и становился логическим завершением зрелища.

«Революционные эпохи не знают нюансов, они лепят свое мировоззрение бесстрашными руками новорожденных гигантов, – несколько выспренно излагал Фореггер свое кредо, – и наша эпоха, бесстрашная из бесстрашных, ясно уже видит два крайних утверждения театра: театр великих страстей и театр беззаботной радости, театр сказочного зрелища»[46]. Несколько позже, он эту же мысль выразил кратче и энергичнее – «надо балагурить и бить в барабан»[47]. Все это Николай Михайлович и воплотил в пантомиме.

Персонажи пантомимы находились в непрерывном действии и взаимодействии.

Каждая из социальных групп существовала в своем пластическом решении и в своем темпо-ритме. Общее освещение манежа (прожектора еще не появились в цирке) заставило искать поэтому яркий зрелищный прием управления зрительским вниманием. Этого Фореггеру удалось добиться прежде всего благодаря введению общего, но разноритмичного движения всех групп. «Он был преимущественно, – утверждали современники, – мастером ритма, танца и движения»[48]. Неожиданные остановки жестикуляции какой-либо общности персонажей или всех групп, кроме одной, активизировали внимание к происходящему на манеже. Этот прием воздействовал тем убедительней и энергичней, что персонажи располагались не только по плоскости манежа, но и по вертикали башни. Так выстраивалась социальная и политическая драматургия взаимоотношений, возрождалась история революции. Это были и стилизация трудовых процессов, и манифестации против притеснения, и сражения трудящихся с войсками, и их братание, и совместное свержение прихвостней Капитала. В пластическом пересказе чередовались – как равноправные – патетические (народная борьба) и пародийные (взаимоотношения угнетателей всех рангов) эпизоды.

Но это отражение фактов реальной истории в символических и стилизованных формах мало чем отличалось от распространенных тогда революционных массовых действ, апофеозов и живых картин, постоянно использовавшихся на театральных сценах.

Цирка как такового было мало. Рецензии упоминают юмористические похороны «Старого Мира» (явный парафраз классического клоунского антре). Плакальщиков подгоняла стилизованная фигура Истории с метлой в руках. Кроме того, известно, что предводитель восставших взлетал на башню притеснения, исполняя сальто-мортале. И все.

Постановка соответствовала плакатно-агитационным требованиям эпохи. Но ни проблему формирования современной цирковой пантомимы, ни собственно циркового репертуара она не решала и решить не могла.

Совсем иной была показанная через месяц работа С.Т. Конёнкова. Она стала цирковой пантомимой лишь благодаря стечению обстоятельств.

В скульптурном классе Государственных свободных мастерских (бывшем Училище живописи, ваяния и зодчества) ученики Конёнкова лепили по заданию скульптора одно- и многофигурные композиции на тему «Самсон». Предполагалось, что наиболее удавшаяся работа будет предложена для установки на одной из площадей Москвы как отвечающая задачам осуществляющегося тогда плана «Монументальной пропаганды»[49]. Натурщиками подрабатывали борцы цирковых чемпионатов. И. Рукавишников, часто навещавший мастерскую друга, предложил ему воспользоваться прямой ассоциацией борьбы библейского героя, спасающего свою оккупированную страну, с судьбой России, зажатой кольцом блокады. Возможность создать монументальную пантомиму из чреды живых скульптур настолько вдохновила поэта, что он даже сымпровизировал текст, который мог бы объединить группы-эпизоды в связный пластический рассказ. Конёнков загорелся предложением друга.

Это камерное зрелище (все действие разворачивалось на небольшом постаменте, который, наподобие скульптурного станка, вращали «античные» рабы), получившее название «Поэма “Самсон”», явилось подлинной работой скульптора. Реклама так ее и представляла: «Постановка, лепка, реквизит, бутафория и костюмы в исполнении автора»[50].

Конёнков показал девять «живых» скульптурных групп, иллюстрирующих всем тогда известный библейский сюжет борьбы израильского богатыря Самсона с притеснителями-филистимлянами: победу над захватчиками, предательство любимой им Далилы, его пленение, ослепление, унижение и победу над врагами. «Глиной» Конёнкова стали участники Чемпионата классической борьбы (оставшиеся тогда без работы) и юная жена одного из них. Несмотря на то, что каждому эпизоду-группе (перестановки происходили в темноте) предшествовал пояснительный текст, это было подлинно цирковое зрелище, не нуждающееся в каких бы то ни было объяснениях. Главным в нем становились даже не сами эффектно выстроенные статичные позы исполнителей, сколько ярко выявляемая их мощная внутренняя энергия. Тем неожиданней и эффектней был сюрприз последней картины, когда Самсон в замедленном, напряженном движении разрывал связывающие его цепи.

«Меня поразила особенная “мускульная память” борцов, – вспоминал престарелый скульптор даже в 1957 году. – То, что было найдено на репетициях, запоминалось ими без всяких записей. Каждый раз они точно воспроизводили задуманный рисунок»[51].

Противопоставление механической функциональности движений рабов, целенаправленно включающихся в работу при вращении пьедестала, дикой энергии, угадывающейся в обездвиженных фигурах героев сюжета, и отличало прежде всего работу Конёнкова от популярных в мюзик-холльных дивертисментах и даже на манеже бесчисленных обнаженных (а часто и в трико) припудренных атлетов, изображавших «Скульптуры Фидия и Праксителя». Кроме того, Сергей Тимофеевич, увлекавшийся в тот период раскрашиванием своих деревянных и даже мраморных творений, применил тональный грим и в цирковой работе. Он цветом резко вырвал главного героя из круга всех остальных присутствующих на манеже – и филистимлян, и Далилы, и рабов-прислужников (их группа также была подчеркнута особым цветом).

Как скульптор-профессионал Конёнков подарил цирку идею вращающегося пьедестала (аналога скульптурного станка), а как художник, стремящийся подчеркнуть выразительность игры света и тени в своих работах, – локальный свет прожектора. Желая избавиться от общего освещения, единственного тогда в цирках (лампы-абажуры заливали равномерным светом и манеж, и ряды), он использовал армейские прожектора и даже раздобыл их в подшефной части. Точно отрепетированное в мастерской, напряжение мышц каждой композиции особо эффектно прорисовывалось в концентрированных лучах, меняя их отбрасываемые тени при вращении, придавая происходящему особую драматургию[52].

Конечно, это была не большая обстановочная пантомима, а развернутый пластический аттракцион. Но тем не менее именно «Самсон» заслужил единственную рецензию, написанную наркомом просвещения о конкретном цирковом произведении. «Это есть настоящий цирковой номер, – подчеркнул А.В. Луначарский в большой статье, целиком посвященной работе Конёнкова, – но номер того цирка, о котором мы можем мечтать, цирка исключительно благородной красоты, умеющего непостижимо связать физическое совершенство человека с глубоким внутренним содержанием»[53].

Казалось, появление на цирковом манеже зрелищ, вынесших в цирк, пусть и в аллегорическом виде, востребованные темы современности, должно было получить поддержку на страницах печати. Однако, ни одного отклика не последовало. Хотя и «Самсон», и «Политическая карусель» продержались в репертуаре цирков достаточно долго, свидетельствовать о популярности этих постановок количество сыгранных спектаклей не может. Ведь билеты были отменены. Теперь зрелищные мероприятия посещали по жетонам, которые выдавали профсоюзы. Поэтому все театры, а уж цирки-то в первую очередь зрителями были заполнены каждый вечер. К тому же вполне возможно, что новые постановки удерживались в репертуаре только благодаря настояниям руководства секции. Впрочем, достаточно быстро стало понятно, что чуда не произошло. Цирк фактически не перестраивался, не возрождался, а просто-напросто выживал. Артистов для показа ежедневных программ в двух московских цирках не хватало настолько, что им приходилось в один и тот же вечер выступать на обоих манежах, то есть по меркам тех лет во всем национализированном цирке. Лазаренко с Альперовыми ухитрялись переезжать на извозчике, не разгримировываясь и не меняя одежду. Поэтому определенный успех, достигнутый за счет выпуска пантомим, решено было закрепить именно таким способом обновления программ. Для новых постановок, как известно, нужны оригинальные сценарии. Всех работников культуры пригласили принять участие в их создании.

И довольно скоро через прессу было отрапортовано, что «принято много новых сценариев, пантомим и клоунад, самых разнообразных по своему содержанию и форме, часть из них уже в работе, а остальные пойдут в следующем сезоне»[54].

Одного взгляда на эти принесенные и принятые сценарии достаточно, чтобы понять, как далеки были люди, призванные руководить цирками, от его потребностей и возможностей.

Приняли к постановке предложенную только что приглашенными для работы в цирке новыми, «левыми» режиссерами В.И. Широковым и О.А. Иваницкой пантомиму А.П. Сумарокова и М.М. Хераскова «Торжество Минервы»[55]. Хотя написана она была к коронованию Екатерины II, сообщение особо подчеркивало, что пьеса создана «в духе народного балаганного действа, в нее входит подлинный русский “Петрушка” и отдельные номера балагана в соединении с цирком». Одобрены и принесенные И.С. Рукавишниковым «Шахматы», «опыт импровизации цирковых артистов на тему карнавала на шахматной доске», и «Сказка о трех девах, Иване Царевиче и Поповском сыне, в стиле Билибина»[56], которую сам автор, достаточно популярный тогда поэт и писатель А.С. Рославлев, попытался переделать для манежа в духе театра политсатиры. Отобрали даже пантомиму «Гадание» скульптора Гранской, отметив ее как «чрезвычайно интересную своим содержанием, характеризующим магическо-сказочную жизнь игральных карт»[57].

Выбор пантомим к постановке четко определял репертуарную политику Секции цирка. Не приходится удивляться, что артисты этому решительно воспротивились. Они как профессионалы были убеждены, что на манеже все нужно делать по законам цирка и языком цирка. И темы необходимо поднимать, не просто доступные зрителям, но ими ожидаемые. Это упорство диктовала не просто верность традициям, но и убежденность, что бесхитростные, легко узнаваемые сюжеты цирковых пантомим, обычно наиболее горячо принимаемые зрителями, должны излагаться со всей возможной трюковой насыщенностью и праздничной зрелищностью.

Артистам цирка удалось перехватить инициативу в свои руки. Они сплотились вокруг Леона Танти, тем более, что он, назначенный заведующим художественной частью московских госцирков, наделен был правом принимать конкретные решения. Совместные усилия артистов сосредоточились на постановке комических пантомим, которые было принято именовать «в итальянском стиле». Они были далеки на первый взгляд от тем современности и задач воспитания нового зрителя. Если, конечно, утверждение дружбы, любви, товарищеской выручки, высмеивание тупоумия и самодовольства, стремления стариков решать судьбу молодых не признавать нужным для воспитания молодого поколения каждой эпохи.

Об этом же размышляли и в театрах. Во всяком случае, в тех, в которых задумывались о своих зрителях. «А что нужно сегодня нашему зрителю? – рассуждал со студийцами Евг. Б. Вахтангов. – То, что он видит сейчас вокруг себя? Пафос борьбы с разрухой после гражданской войны? Об этом еще должен кто-то написать. Но зритель хочет увидеть и свое будущее. Он мечтает о нем. Об этом тоже не написано еще ничего у драматургов. Но есть сказки – мечты о том, какими будут наши люди, когда очистятся от скверны, когда одолеют злые сил. Помечтаем же об этом в нашей “Турандот”. Покажем в нашей сказке перипетии борьбы людей за победу добра над злом, за свое будущее»[58].

В этом были убеждены и другие ищущие театральные коллективы. Как раз в эти дни в Петрограде открылся театр «Народная Комедия», который, по уверениям его создателя С.Э. Радлова, «мыслит свое будущее в создании спектакля не только созвучного нашей эпохе по ритму, силе и простоте элементов, в него входящих, но воплощающего или, может быть, творящего стиль и характер нашего времени. Следовательно, только нам свойственные типы, запечатленные в их гротескном преувеличении; эксцентризм, как новый вид комического мироощущения, созданный англо-американским гением – все это должно заблистать в нарождающейся народной комедии 20 века»[59]. Устроители этого зрелища пригласили к совместному с театральными коллегами творчеству мастеров манежа.

И те (премьеры петроградской труппы) охотно откликнулись на приглашение. Радлов получил возможность использовать в своих импровизационных спектаклях трюки почти всех цирковых жанров. К нему пришли прыгун-эксцентрик Жорж Дельвари, полетчик и наездник Серж (А.С. Александров), музыкальная клоунесса Лиди, музыкальный эксцентрик Боб (Б.Д. Козюков), акробат и эквилибрист Николай Таурек, жонглеры Михаил Пащенко и Такашима, факельщики-балансеры Вильямс и Алекс. Таким составом они могли бы дать полноценную цирковую программу. Согласившись участвовать в сценической постановке, они помогли режиссеру взорвать все существующие каноны создания театрального спектакля. Но думали при этом прежде всего о цирке. Что и подтвердили, направив письмо в театральную газету: «Смеем надеяться, что новое строительство в нашем старом искусстве выше поставит наше искусство, чем оно было до сих пор, и артисты цирка будут уравнены с искусством оперы, драмы и балета»[60]. Действительно, вновь организованный театр не только привлек в свою труппу артистов цирка, но и в репертуаре ориентировался на сценарии commedia dell’arte, или, попросту говоря, на цирковые комедии.

Выбор Радлова пал на цирковую пантомиму, потому, что именно они позволяли выстраивать сюжет, соединяя мимические эпизоды, уместную трюковую комбинацию, самое разнообразное пение и пляски, репризный диалог. Все шло в ход для создания целенаправленного энергичного действия, сметающего любые преграды, возникающие на пути героев. При этом вне зависимости от сюжета, места действия, эпохи использовались любые современные ассоциации, которые проверенно гарантировали поддержку зрительного зала. Разумеется, это был не поиск пресловутого «цирко-театра». Тяга была обоюдной, но искали разное. Каждый стремился овладеть теми навыками, которых был лишен. Мастера манежа тяготели к обогащению образной содержательности своих выступлений, Радлов искал новые возможности для создания сценических композиций. Обратившись к традициям commedia dell’arte, он выявлял в их намеренно отвлеченных ситуациях острую связь с современностью. И добивался благодаря этому теснейшего контакта с аудиторией. Привлечение к постановкам «трюкачей» помогало и действенно, и сатирически обострять любой сюжет и каждую ситуацию. И всячески способствовало этому вкрапление в намеренно отвлеченно-театральные спектакли любых, самых откровенных намеков на современность. «Юмор был простодушен. Актеры общались с залом бесцеремонно, на панибратских началах, – отмечал Д.И. Золотницкий, анализируя в середине 70-х секреты построения радловских цирковых комедий. – Злободневные шутки в уличном вкусе вкрапливались в игру»[61]. Но мнимая бесхитростность преследовала далеко идущую цель. Отрабатывался на просто стиль игры. Качественно менялись характер спектакля, актив восприятия зрителей, энергетика реакций персонажей, узнаваемость бытовых и социальных ситуаций. «Первое, бросающееся в комедии в глаза – это созвучие моменту, – отмечали рецензенты, – или, если хотите, политическая сатира (выделено автором. – М.Н.)»[62].

Сценариев «цирковых комедий» Радлова не сохранилось. Спектакли эти не просто анонсировались, но и создавались, как импровизационные. Но свидетельства рецензентов позволяют, хоть фрагментарно, восстановить приемы этой политизации.

Использовали, например, словесную репризу. Вот как заканчивалась сцена сватовства в «Невесте мертвеца»:

«– Прекрасно, но ваш заработок в день и есть основной капитал, – прерывает банкир речи о любви к своей дочери»[63].

В другом случае, как в «Обезьяне-доносчице», по воспоминаниям Сержа, особое место занимала шутка.

«Так, мой первый хозяин, продавая меня (артист был в шкуре и маске. – М.Н.) и желая продемонстрировать мою обезьянью сообразительность, спрашивал:

– А что делать, чтоб не заболеть сыпняком?

В ответ я бросался к нему, срывал с него шапку, находил вошь и изо всех сил топтал ее ногами. Эта шутка может показаться сейчас грубой, но не надо забывать, что в 1920 году борьба с вошью была делом государственной важности.

Или мой поводырь спрашивал:

– А покажи, как белые наступали на Питер?

Я важно маршировал, раскорякой, по-медвежьи переставляя ноги.

– А отступали как?

Тут я комично удирал, держась за побитый зад»[64].

Так показывали когда-то умения своих мишек скоморохи (только задания были другими). Так же организовывал свои злободневные «аллегорические шествия» В.Л. Дуров. Хотя теперь он не выступал на манеже, лишившись за годы Гражданской войны почти всех своих «антропоморфных животных», занимался научными изысканиями в своем «Уголке», на первомайские шествия он вывез повозки с клетками животных. В одной, с романовскими гербами и надписью «Капитализм», металась гиена. В другой везли филина, сидящего на бутафорском «камне», по которому лазали белые крысы. Повозку украшала надпись «Грызем гранит науки»[65].

Следом за сатирическими репризами в репертуаре «Народной Комедии» появились даже злободневные пантомимы. На подмостках строили козни, широко известные по газетным шаржам, русский капиталист, Франция, Англия и польский пан («Советский сундучок» по сценарию Льва Лысенко). 1 мая трамвайная платформа Сергея Радлова развозила по всему городу агитку «Происки капиталистов» (они же «Версальские благодетели»).

«С гордостью сознаю, что почти ни одному интеллигенту не известны мои пьесы, – писал С. Радлов уже после закрытия театра, – которые знают папиросники Петроградской стороны»[66]. Д.И. Золотницкий расшифровывает состав демократической публики «Народной Комедии»: «Рабочие с их семействами, красноармейцы и матросы, дворники и прислуга из прилегающих кварталов Петроградской стороны, продавцы соседнего Сытного рынка и просто беспризорники-подростки – “папиросники”. Они непосредственно принимали все увиденное, замирали, ахали, хохотали, бурно хлопали в ладоши, согревались эмоциями в студеном зале и деловито лузгали семечки, сплевывая на асфальт пола»[67]. Это была цирковая публика. И реагировала она так, как принято в цирке. Но на цирковых манежах подобные спектакли не появлялись.

Артисты, продолжающие работать в цирке, к этому еще не были готовы. Они отстаивали чистоту жанра, охраняли сюжеты пантомим «в итальянском стиле» и приемы их исполнения. Такие пантомимы время от времени показывали в петроградском цирке Чинизелли. Такими пантомимами занялись и в цирках Москвы.

Комический балет-пантомима стал первым из них. Обычно эта пантомима шла под названием «Медведь», иногда «Медведь и караул». Но решено было, что в заснеженной и недоедающей Москве выигрышнее озаглавить ее «Под стеной французской крепости». Название выбрали вдвойне лукаво, так как либретто предполагало, что крепость эта находилась в оккупированных Афинах (хотя действие происходило в Африке), а среди персонажей были и негры, и, как явствует из первого названия пантомимы, медведь.

Нехитрый, но потешный сюжет ее сводился к тому, что оставленный на карауле новобранец ухитрялся, не покидая поста, завести интрижку с поселянкой-туземкой, усмирить напавшего на пост медведя и захватить в плен отряд неприятелей. Рабочий реквизит – караульная будка – и малочисленная игровая бутафория (изготовленные, кстати, клоуном и дрессировщиком Станиславом Шафриком) позволяли создавать потешные эффектные ситуации шведской наезднице Шарлотте Кристианзен (жене Шафрика), внушительному и медлительному датскому буффону Эдуардо, его партнеру Сесилю Пишелю, шустрому французу, и, конечно же, музыкальным клоунам братьям Танти, итальянцам по национальности, но русским по рождению и репертуару (Леон получил роль новобранца). Эта популярная цирковая шутка была и для объявленного инсценировщиком Николая Вильтзака[68], и для всех остальных, чье «коллективное участие» в постановке программка[69] отмечала, привычной, но увлекательной импровизацией. Тем более, что, афишируемая «балетом», она подтверждала умение артистов заменять трюками слова, подчиняя свои поступки и взаимодействия звучанию оркестра.

Столь же привычной для артистов и занимательной для зрителей стали и «Фантазии капитана Купера»[70], «оригинальная пантомима, сочиненная и поставленная, – как о том объявляла афиша, – Леоном Танти».

Несмотря на интригующее название, это была не пантомима, а своеобразно оформленное второе отделение представления. Над форгангом устанавливался развернутый носом к зрителям пароход (оркестр пересаживался по его бокам) со штурвалом и дымящейся трубой. На манеж спускались два трапа. Обслуживающие действие шпрехшталмейстер и униформа были переодеты в форму капитана и матросов. «Рыжий» получил наряд кока.

Зрелище распадалось как бы на две части. В первой на пароход поднимались разнообразные пассажиры, а во второй они или развлекались на палубе, или высаживались при остановках на берег. Там, на манеже, их встречали туземцы в национальных одеждах стран, мимо которых якобы проплывал пароход. И в том, и в другом случае исполнялись различные цирковые номера. Не забыто было и своеобразное прославление свободолюбия (в цирке всегда считали, что это необходимо) – на пароходе спасалась от преследования табора молодая цыганка, которая не хотела выйти замуж за нелюбимого.

Национализация цирков личного реквизита и аппаратуры артистов не затронула. Номеров тем более. Но все-таки, получив рычаги экономического воздействия, Секция цирка, как в прошлом бывшие владельцы, не удержалась от вмешательства в творческий процесс. В театрах этому способствует подбор репертуара. Но цирковые номера, их трюковой костяк, изначально воспринимались стоящими вне какой бы то ни было идеологии и политики. Оставалась одна лишь возможность «эстетизации» – заняться внешним видом артистов и их поведением между трюками. Воздействие это принимало порой самые анекдотические формы. В.Е. Лазаренко упоминает, например, в своих «Воспоминаниях», как заведующая секцией, вызвав в манеж борцов одного из застрявших в Москве Всемирных чемпионатов и выстроив их в шеренгу, лично наставляла, как прилично отвешивать поклоны, представляясь зрителям[71]. Но, конечно же, руководителям хотелось более существенного личного вклада в творческий процесс. Должность предоставляла неограниченные возможности, и Рукавишникова совместно со своей подругой Э.И. Шуб, присланной из ТЕО для укрепления секции, написала даже либретто цирковой пантомимы, которую назначила к немедленной постановке.

Ю.П. Анненков, первым пригласивший цирковых артистов в драматический спектакль, рецензируя постановки «Народной Комедии», ехидно пересказал содержание всех ее спектаклей: «Молодые люди любят друг друга, но престарелый отец противится их браку, желая выдать свою дочь за более выгодного жениха; после долгих перипетий влюбленным все же удается преодолеть упорство старика, и любящие сердца соединяются брачными узами»[72]. В эту схему легко укладывался и сюжет «Любви с превращениями».

Если уже прошедшие пантомимы вынужденно обходились оставшимися на складах костюмами и фрагментами декораций, то для новой постановки все создавалось с размахом и заново. Всем, имеющимся в распоряжении секции художникам (за исключением В.Г. Бахтеева) была поручена декорация, бутафория и костюмы. Специально пригласили «левых» режиссеров В.И. Широкова и О.А. Иваницкую. Но те не сумели столковаться с ведущими мастерами, которым предстояло сыграть главных персонажей. Контракты не позволяли артистам отказываться от работы в пантомимах, тем более, что за участие в тех, которые занимали целое отделение, полагалась отдельная оплата. Но и выполнять нелепые для цирка задания не представлялось возможным. Чтобы спектакль состоялся и вышел в срок, за его осуществление уговорили взяться Л. Танти. Он, изначально назначенный на роль жениха, не мог не согласиться, понимая, что нужно выкручиваться.

На постановке «Любви с превращениями» следует особо остановиться. Не из-за ее режиссера или авторов (Рукавишникова скрылась вместе с Шуб за псевдонимом «Р.Ш.», но это был «секрет Полишинеля»). Юный П.А. Марков не устоял перед напором Рукавишниковой и, мало того, что пришел смотреть пантомиму, но и опубликовал рецензию. Благодаря этому появился самый обстоятельный разбор цирковой пантомимы начала 20-х. К счастью, сохранился и сценарий. Сопоставление этих документов позволяет с достаточной точностью восстановить и приемы организации циркового сюжета, и планировку зрелища, и характер актерской игры. А, главное, помогают понять, что современный зритель ждал от цирковой пантомимы.

Ориентируясь на свидетельство, что единственной декорацией пантомимы служила «сквозная беседка, увитая розами»[73], можно с уверенностью утверждать, что парные сцены располагались на скамейках, стоящих внутри этой беседки, но упор в планировке мизансцен делался на самое выигрышное в цирке перемещение по кругу вдоль барьера. К этому обязывали и все прописанные в сценарии эпизоды с участием вольтижировки на лошади и осле.

Обычный для пантомимы «в итальянском стиле» сюжет – девушка противится браку с выбранным родителями женихом и соединяется с любимым – излагался в соединении двух стилистик: бытовой и фантастико-символической. Первый и третий эпизоды разыгрывались во дворе, украшенном беседкой, перед домом (который предполагался за занавесом форганга). Здесь протекали обыденные события, которые решались с обычной для цирка, значит, предельно насыщенной, энергетикой. Юный наездник гарцевал перед девушкой, стараясь обратить на себя внимание. Она танцевала в ответ. Увлекшись, они танцевали и гарцевали друг для друга, пока родители не растаскивали их. И это делалось опять же по-цирковому, но на этот раз в приемах уже не романтических, а комических. Отец прогонял нежданного поклонника, ухватив его лошадь за хвост, а мать придерживала девушку, набросив платок на ее талию. Когда появлялся с подношениями нелепый жених, у него из подарочной, отвергнутой невестой корзинки вылетали куры и вываливался визжащий поросенок. Первая встреча героев дословно повторялась, но уже как комедийная рифма к ней: перед тем как отправиться спать, мать, объясняя жениху происшедшее, танцевала за дочь, а отец, так же, как наездник, скакал по кругу, но уже на осле. Второй эпизод происходил на затемненном манеже. Это уже была аллегорическая сцена. Дочь, появившись с закрытыми глазами, во сне, просила о помощи астролога. Тот, управляя небосводом (перебрасывая обручи-звезды и мяч-луну), магическими жестами вызывал двух призрачных конных рыцарей с лицами жениха и приглянувшегося девушке незнакомца. В результате сражения между ними жених был повержен. А дочь получала магические предметы, которые должны были помочь ей усмирить родителей и завоевать любовь приглянувшегося ей юноши. В третьем эпизоде действие вновь переносилось во двор, украшенный беседкой. День начинался с галопа разыскивающего любимую наездника и бега за ним возмущенных этим родителей. Дочь, пытаясь всех примирить, вручала, путая их, полученные с помощью астролога подарки. Магическая сила заставляла наездника и мать полюбить друг друга, а отца закрыть на это глаза. Дочь, в отчаянье от ревности, не могла обратить на себя внимание. После потешных кви-про-кво, появившийся гадатель исправлял, перетасовав игральные карты, ситуацию. Мать, нацепив подаренный чепец, ничего вокруг не замечала, отец интересовался только бутылкой шампанского, а возлюбленный, надев на палец полученное от девушки кольцо, заключал ее в объятья. Любовную идиллию прерывало появление жениха, но его гнали прочь загипнотизированные родители. Заканчивалась пантомима, как и положено, апофеозом. Радостно танцевала дочь, гарцевал вокруг нее наездник, пришедшие в себя родители пытались помешать их союзу, но дочь прыгала в седло к любимому, и они, совершив круг по манежу, уносились прочь. А все еще не смирившиеся с происшедшим родители устремлялись следом, ухватив лошадь за хвост. За ними бежали игрушки-девушки.

Как раз в эти месяцы Камерный театр возобновил показ своей пантомимы «Ящик с игрушками» на музыку Клода Дебюсси. Из этого спектакля, судя по всему, и были позаимствованы оживающие игрушки, сопровождающие, как своеобразный кордебалет, дочь во всех ее сценах. По манежу каталась даже собственно цирковая игрушка – мяч (во 2-м эпизоде из него в сцене волшебства выходил ребенок). Именно игрушки приводили свою спящую хозяйку за помощью к астрологу. Движения этих персонажей были построены на кукольно-марионеточном движении, подчеркивающим их фактуру (мягкая, деревянная) или цирковую суть. Прием был заимствован у театральной постановки. Совершенно иначе решалась пластическая жизнь главных персонажей «Любви с превращениями».

Ведущие сценическую интригу «куклы-характеры» – так их именовали рецензенты – отличались одна от другой индивидуальной пластикой. Персонажи манежной пантомимы являлись исполнителями конкретных цирковых жанров. Герой – наездник, героиня (она танцует и на ходу вскакивает в седло) – конная вольтижерка, нелюбимый жених – комик, астролог, подбрасывающий звезды и луну, – жонглер, гадатель на картах – манипулятор, отец – клоун, и мать, скорее всего, – тоже переодетый клоун. Даже конфликт между соперниками разрешается по-цирковому – конным турниром. Списка исполнителей обнаружить не удалось. Из рецензии Маркова известно только, что роль отвергнутого жениха сыграл Л. Танти. Однако, воспользовавшись программкой представления, вторым отделением которого шла пантомима, нетрудно обнаружить и остальных участников. Героем был один из жокеев (Багри Кук или Васильямс); отцом (тот по сюжету вольтижировал на осле) – Тони, комик с ослом; гадателя сыграл китайский фокусник Микоши; а астролога – один из жонглеров (Виктор Жанто или Донцов). Дочерью, скорее всего, была Шарлотта Кристианзен, та, что играла уже с Танти во «Французской крепости». Впрочем, у нее, судя по программке, были достойные соперницы, равно владеющие искусством танца и верховой ездой, – Аннета Первиль-Кук, Мария Малышева, Зинаида Дубинина[74].

В Камерном главных персонажей играли ее премьеры, А.Г. Коонен и Н.М. Церетелли, поэтому Марков невольно сравнивал увиденное на манеже со своими театральными впечатлениями. «Пантомима в общем очень недурно поставлена, – писал критик, – в прекрасных костюмах – и, хотя актеры цирка играют ее не блестяще, они, по крайней мере, не возмущают, а Лео Танти в роли отвергнутого жениха и совсем хорош»[75].

Постараемся разобраться, что же не удовлетворило такого наблюдательного зрителя, как Марков, в цирковом исполнении. Он формулирует это убедительно конкретно: «неритмичность отдельных исполнителей» и «неудачное исполнение роли астролога». Несомненно, что Павел Александрович, как театральный завсегдатай, ожидал, что пластику артиста и на манеже поведет за собой музыка.

Как каждая цирковая пантомима, «Любовь с превращениями» разворачивалась под сопровождение оркестра. Специальная партитура не заказывалась. Просто дирижер оркестра 2-го госцирка, опытный А.Ф. Трынка, скомпоновал, по согласованию с режиссерами, фрагменты совершенно разных, но подходящих к сюжету по ритму и интонации музыкальных произведений. Это отвечало традиции. Даже Дебюсси в своей оригинальной музыке к «Ящику с игрушками» широко использовал комические цитаты из широко известных опер и балетов. Музыкальные характеристики композитора спектакль Камерного в точности сохранил, поражая «той эмоционально-музыкально-пластической целостностью, которая, – по словам А.А. Румнева, одного из участников спектакля, – может быть, впервые на русской сцене была достигнута Таировым»[76]. Но на манеже ритм, а в чем-то и эмоции артиста диктуют прежде всего физический характер исполняемых цирковых трюков и только после этого постановочные задачи[77]. Именно трюк (и темпо-ритм, диктуемый техникой исполнения трюка) становится основной характеристикой пластического решения образа на манеже. Поэтому стремление избавиться от иллюстративности, литературщины на манеже приняло отличный от сценического вид. Каждый из персонажей становился представителем определенного циркового жанра, что придавало и всей пантомиме своеобразие собственно циркового зрелища.

Рецензия Маркова позволяет понять, как видели или, точнее, какими хотели увидеть пантомимы нового цирка. Воспользуюсь формулировками Павла Александровича:

«Хочется, чтобы каждый цирковой трюк, входящий в пантомиму, был использован до конца: жонглер показывал самые трудные номера своего репертуара, комик – буффонил со всем ему присущим юмором. Цирковой пантомиме не приходится бояться невероятностей, они оправдываются самим существом циркового зрелища. И еще: цирковое действие непременно монументально – интимность и лирика ему чужды; она – искусство больших построек. Цирковое зрелище – в непрерывной динамике, в преодолении всех, даже непреодолимых препятствий».

Наиболее действенной проблемой современного цирка он считал «создание подлинно циркового зрелища-представления (выделено автором. – М.Н.), объединяющего в богатое красками целое длинный ряд цирковых номеров, подчиненных определенному драматическому сюжету»[78].

Это впечатление о цирковой пантомиме рецензента, специально оговорившего, что он в цирке «случайный зритель», по сути дела, напоминает мнение А.В. Луначарского, высказанное им в докладе, начавшем так называемые «диспуты» о путях развития циркового искусства еще в самом начале 1919 года:

«Веселое действо без слов, разодетые толпы, ритмически движущиеся или танцующие на арене»[79].

Несмотря на прошедшие полтора года, от цирковой пантомимы по-прежнему не ждали никакого революционного или насколько-нибудь современного содержания. Этой точки зрения придерживался и Марков, явившись в цирк. «На очереди стоит, выражаясь ставшим модным словом, “эстетизация” цирка, – утверждал критик, просмотрев пантомиму, – очищение цирка от густого налета пошлости, облепившего его, и возвращение ему его подлинной роли – радостного и праздничного зрелища силы и красоты, смелости и ловкости»[80]. Ни к отражению событий недавней революции, ни к прославлению героев страны цирк даже не призывали. Современные герои и темы появлялись на его манеже только, когда там показывали свои спектакли театральные или самодеятельные коллективы.

В том же, 1920 году, например, за месяц до «Любви с превращениями», в петроградском цирке Чинизелли показали в день годовщины Красной Армии празднично-революционное зрелище «Меч мира». Эпизод за эпизодом на манеже и двух установленных по бокам его помостах 150 участников разыгрывали двухлетнюю историю Красной Армии, которую ее предводитель, народный комиссар (имелся в виду Главвоенком Л.Д. Троцкий), провозглашал Мечом мира. Реальные события от Брестского мира до защиты Петрограда чередовались с аллегорическими скитаниями библейских волхвов, идущих навстречу новой, красной звезде. Много позже автор этого зрелища А.И. Пиотровский с иронией вспоминал, как «красноармейцы говорили белым стихом, а Троцкий разрывал “свиток” Брестского мира с жестом актера классической трагедии»[81].

Текст в постановке (в ее революционных эпизодах) обретал порой четкость и афористичность цирковой репризы:

Н а р о д н ы й к о м и с с а р. Какое сегодня число?

О д и н и з р а б о ч и х. Двадцать третье. Февраль.

Н а р о д н ы й к о м и с с а р. Запомните этот день. История вписала его красным[82].

Под куполом цирка излюбленные приемы массовых празднеств (шествия, штыковые атаки, митинги, речевые хоры) обретали большую концентрацию в исполнении и воздействии на зрителя. И логическим завершением эмоциональной приподнятости зрелища явился придуманный режиссером постановки С.Э. Радловым символический (и празднично-декоративный) дождь красных звезд.

Хотя «Меч мира» и был спектаклем-однодневкой, задуманным и исполненным к празднику, содержание и стиль постановки словно бы предрекали возможности масштабной и гражданской современной цирковой пантомимы. Казалось, следуя именно таким путем, новому цирку и предназначено стать для своих зрителей агитатором и пропагандистом. Но тогда подобная мысль не была ни осуществлена ни осознана. Основой постановочного репертуара продолжали оставаться пантомимы «в итальянском стиле». Они наиболее полно отражали представление публики о возможностях и предназначении цирка. Героическое (трюковые номера) и комическое (пантомимы) традиционно соседствовало на цирковом манеже. Энергичнее всех сформулировал именно такое восприятие цирка художник Ю.П. Анненков, увлекшийся в те времена оформлением и режиссурой массовых зрелищ, рискнувший даже привлечь цирковых артистов в свои лихие сценические постановки. «За последние дни много говорят о “героическом театре”, – укорял он своих художественных оппонентов. – Не проще было бы над входом в круглое здание с конусообразной крышей повесить вывеску: “Героический театр”. И прибавить: “Веселый санаторий”»[83]. Впрочем, и в 1919 году и позже все рассуждения о творческих возможностях цирка подразумевали, по существу, жадное стремление преобразить театр.

Что касается цирка, то национализация не принесла искусству манежа никакого художественного обновления, хотя сообщения о его возрождении публиковались регулярно. Цирку пытались оказать профессиональную помощь. Но стремления эти никак не отвечали потребностям и возможностям цирка. Приглашаемые на различные конкретные постановочные работы профессиональные (что особо подчеркивалось) писатели, режиссеры, да поначалу и художники решительно принялись его спасать. Они приводили исполнителей, необходимых для реализации своих замыслов. «Весь штат приписанных к цирку достигал 350 человек, из коих было 26 человек цирковых артистов, из которых еще было человек 5, взятых по недоразумению, – так характеризовал состояние дел один из цирковых артистов[84]. – Эта грандиозная Директория задалась целью создать новый революционный цирк и, конечно, ничего не создала, но затратила массу денег, а, главное, всевозможных материалов – полотно, плюш, бархат, атлас резались без всякого стеснения и без всякой пользы»[85].

К концу сезона, первого сезона национализированного цирка, стало очевидно, что необходимы не столько новые идеи, сколько новые артисты. Переодевания, имитирующие замену номеров, себя исчерпали. Иностранные артисты, отработавшие свои контракты, возвращались на родину. К тому же новый цирк все-таки следовало превратить из зрелища просто занимательного в нечто большее, ведь ему предстояло стать – воспользуемся формулой наркома просвещения – «академией физической красоты и остроумия»[86]. Эту задачу разделяли и руководители Секции цирка, и мастера манежа.

Требовалось готовить следующий сезон.

Л. Танти, как член Директории, отвечающий за художественную часть, отправился, заручившись мандатом, подписанным А.В. Луначарским, о предоставлении «отдельных вагонов для переезда ангажированных артистов в Москву с их семьями, реквизитом, багажом и животными»[87], уговаривать коллег, осевших в теплых и хлебных краях. Остальные разъехались по ближайшим городам на летние заработки. Секция цирка принялась разрабатывать свой план спасения следующего сезона. Ставка вновь была сделана на пантомиму. Так как опыт приглашения театральных режиссеров не сработал, решено было обратиться к балетмейстерам. Выбрали лучших, известных своими новаторскими постановками и, главное, возглавлявших собственные танцевальные коллективы. Это, считалось, позволит одновременно решить и больную проблему нехватки кадров.

Были приглашены А.А. Горский – первый, по современной терминологии, главный балетмейстер Большого театра – и один из наиболее известных балетмейстеров-экспериментаторов К.Я. Голейзовский. Мало того, Касьяну Ярославовичу предложили перенести на манеж недавно поставленную им со студийцами в «Московском Камерном балете» пантомиму-балет «Укрощение Панталона, или Любовь Арлекина». Алексей Александрович согласился реализовать в исполнении группы своих балетных воспитанников карнавальное действие «Шахматы», сценарий которого успел написать И. Рукавишников. Для выполнения практической работы балетмейстерам было предложено возглавить два художественных, фактически постановочных совета, опираясь на которые предстояло подготовить премьеры открытия зимнего сезона.

И Горский, и Голейзовский выполнили принятые на себя обязательства. Касьян Ярославович, приспособил свою «Арлекинаду»[88] к цирковой планировке, воспользовавшись возможностью включить в действие четыре противопожарные прохода на манеж и сцену, расположенную над форгангом. Кроме того, вместо параллельного развития взаимоотношений двух юных пар – лирической и комедийной – сюжет повели шестеро влюбленных. Это позволило их финальную свадьбу превратить в карнавал, тем более грандиозный, что следовал он за потешной «сценой ночи».

Алексею Александровичу пришлось искать сценическую форму предложенным ему «Шахматам». Востребованная тема распространенных агитационных инсценировок тех лет, где свергались карточные или шахматные короли, изложена была в стихах. Цирковая труппа, да и пришедшие с Горским артисты декламировать их с манежа не могли. Даже достаточно большое количество клоунов цирковой программы не спасло положения. Цирковые клоуны словом не владели. Если они и обменивались репликами в своих антре, то коверкая слова. Вот что вспоминала В.М. Ходасевич, наблюдавшая сходную ситуацию в радловской «Народной Комедии». «Цирковые артисты говорили на малопонятном языке, включавшем много исковерканных на русский лад иностранных слов и русских, произносимых на иностранный манер»[89]. В клоунских выступлениях это вызывало смеховую реакцию зала, но для использования в пантомиме не годилось. Приучить же артистов к правильной подаче с манежа стихов не стоило и пытаться. Поэтому «Шахматы» превратили в бессловесное карнавальное зрелище, подобное тем, которые неоднократно разыгрывались на расчерченных квадратами городских площадях еще со времен Возрождения. Сценарий Рукавишникова преображал шахматные фигуры в мифологических, балаганных, сценических и литературных героев. Предполагалось даже участие дрессированных лошадей и собак. Планировался также и медведь, но его, за неимением настоящего, изображал одетый в звериную шкуру артист. От «съеденных» в ходе игры героев освобождались чисто карнавальным приемом, их, согласно замыслу автора, «уволакивали вбежавшие бесы»[90]. Опираясь на такое авторское преображение персонажей, Горский развернул «Шахматы» на специально написанной музыке С.И. Потоцкого в многожанровый характерный дивертисмент, где сталкивались фольклорные, эстрадные, спортивные танцы, эксцентрические интермедии, естественные на манеже сценки с дрессированными животными и редкие акробатические прыжки[91].

Когда обоим приглашенным балетмейстерам стало ясно, что ожидать появления обещанных новых артистов бессмысленно (те и не прибыли) и открытие сезона может быть сорвано, они предложили пополнить программы развернутыми пластическими номерами в исполнении уже имеющихся цирковых артистов и приведенных ими с собою балетных участников. Хотя Горский и Голейзовский заключали контракты на создание больших балетов-пантомим, занимающих целое отделение, они фактически создали нечто большее – две достаточно своеобразные целостные программы. Больше того. Им удалось привнести в цирковое зрелище определенную современную заостренность, не только пластическую, но и политическую.

Горский развернул начало программы 1-го госцирка в многочастный пролог. Оркестр исполнял увертюру революционной оперы Р. Вагнера «Риенцы», Виталий Лазаренко в клоунском, созданном по эскизу В. Бехтеева наряде читал собственного сочинения стихотворное обращение к зрителям как гражданам России, все участники программы, поражая красочными костюмами и огромными многоцветными флагами, заполняли манеж, и сразу же после этого разыгрывалась живая картина, получившая в программке название «Рабочие созидают город». Здесь в полной мере отразилось постоянное стремление Горского-постановщика к монументальности. «Его композиции, – постоянно отмечали рецензенты балетных постановок, – напоминают громадные фрески»[92]. В этом режиссера поддержал и Бехтеев разноцветьем плоскостей и кубическими формами декораций. Многофронтальный манеж тем более способствовал масштабности зрелища. Появившиеся изо всех проходов «рабочие» в широких синих брюках и белых рубахах с засученными рукавами передавали друг другу большие белые кубы, конусы и сферы, поднимая их по «рейнгардтовской лестнице»[93] на сцену. Там их товарищи, подвязав коричневые фартуки, в духе массовых празднеств и Пролеткульта «ковали молотами железо без молота, и без наковален, и без железа»[94]. Там же возникала женщина в красных одеждах и с красным знаменем в руках. А затем из супрематических кубов и плоскостей сооружались архитектурные формы зданий. Схематический город будущего возникал в свете софитов, словно видение, и парил в обоих отделениях представления над цирковой и карнавальной круговертью.

У Голейзовского «Арлекинада», которую разыгрывали сорок его воспитанников, занимала второе отделение спектакля 2-го госцирка. А первое отделение распадалось – это подчеркивала афиша – на две части: цирковую и агитационную. Их объединял выступающий в качестве «скомороха цирка» Виталий Лазаренко. Он представлял каждый номер исполнением трюков этого жанра и четверостишьем. Постановки Голейзовского отличала постоянно отмечаемая рецензентами «склонность к иронической трактовке материала, к пародии, забавному гротеску, шаржу, к насмешке»[95]. Не избежала такой трактовки и заканчивающая первое отделение пантомима (фактически, так же, как и «Рабочие созидают город» у Горского, живая картина). Задуманная как плакатно-агитационная (либретто сохранило ее наименование – «Все в бой за III Интернационал!»), пантомима эта, по сути, представляла собой развернутое шествие. В нем сменяли друг друга представители многих национальностей, вплоть до выдуманного Голейзовским экзотического государства Кичипаки[96]. А в заключение появившаяся на колеснице, запряженной четырьмя лошадьми, девушка в красном провозглашала здравицу в честь русской молодежи. И, по записи Касьяна Ярославовича, все, участвующие в первом отделении, «парадом уходили с арены под наиглушительнейшую музыку “Интернационала”, потрясая знаменами»[97].

Выходы всех групп были тщательно продуманы и проработаны.

Изобретательную хореографию Голейзовского поддерживало оригинальное музыкальное сопровождение, в которое были включены всевозможные производственные шумы (трамвайные звонки, автомобильные гудки, колокола, сирены, милицейские свистки). Музыку специально написал талантливый композитор, профессор Московской консерватории Ф.Ф. Эккерт, который в этот сезон возглавлял цирковой оркестр.

Общим отличием обеих программ, открывших второй сезон национализированного цирка, стало привлечение к их оформлению художников, по эскизам которых были изготовлены оригинальные костюмы не только для персонажей пантомим, но и для участников всех номеров, для униформы, для билетеров. А так как эта плановая, казалось, работа исполнялась в аварийном порядке, к работе по выпуску премьеры 1-го госцирка были привлечены все художники, ранее выполнявшие отдельные поручения Секции цирка: В.Г. Бехтеев, О.А. Карелина, Б.Р. Эрдман, даже сами балетмейстеры (А.А. Горский и К.Я. Голейзовский профессионально владели рисунком) и Н.М. Фореггер. Был, наконец, расписан купол 2-го госцирка по победившему на конкурсе эскизу П.В. Кузнецова. Он же одел всех артистов, занятых в программе Голейзовского. Впервые за всю историю цирка костюмы артистов в обеих постановках и все их оформление выполнены были художниками по замыслам режиссеров. В том числе обрел новый костюм и грим Виталий Лазаренко. Так как клоун по замыслу Касьяна Ярославовича представлял всех исполнителей первого отделения как «скоморох цирка», его наряд вобрал в себя стилизованные мотивы традиционного наряда циркового артиста и средневекового шута. В соответствии с костюмом Лазаренко получил взметнувшиеся брови-ласточки и взбитый надо лбом круглый кок.

Проблема создания новой пантомимы, подмененная поисками «единого действа», явно зашла в тупик. Еще более безнадежно обстояло дело с номерами. Очевидно, секция слишком буквально восприняла рассуждения наркома просвещения о новом цирке, пытаясь одновременно и эстетизировать, и сделать революционным зрелище на манеже. Но как на деле «революционизировать» или хотя бы «облагораживать» цирковые номера, никто не знал, да, разумеется, и знать не мог. Поэтому и сосредоточились на более доступном, более, кстати, заметном – на переодевании артистов. Художники, победившие на ранее объявленных конкурсах эскизов костюмов, прижились при секции (эскизы оплачивались), появились с предложением своих услуг и другие, да и Фореггер, уже работающий в цирке, и пришедшие на постановку Горский и Голейзовский профессионально владели и карандашом, и кистью. Так что достаточно быстро манеж оделся в самые яркие краски.

Не следует считать, что до этого костюмы цирковых артистов были бесцветными, бесформенными, безликими. Разумеется, цирк всегда стремился к праздничности своего зрелища. Просто новые художники стали ориентироваться в своих цирковых эскизах на модные тенденции и авангардистские решения. Наиболее ярким примером для подражания явился Камерный театр. Это было время сценического оформления Георгия Якулова, Александры Экстер, Александра Веснина, время футуристов, конструктивистов и всех, причисляющих себя ко все новым и новым течениям, левых художников, ярко украшающих и деформирующих улицы, площади и дома во время революционных празднеств.

«Мы решили сделать цирк “театром беззаботной радости”, одеть его участников в яркие и пестрые костюмы, – вспоминал Б.Р. Эрдман. – И нам ничего не стоило ввести в костюм каркас, спартри[98], картон или сорочку для того, чтобы придать костюму желательную нам форму»[99]. В исследованиях о цирке это высказывание Бориса Робертовича приводится как признание собственной вины одного из «спасателей» цирка. Как чуть ли не свидетельство издевательства над артистами. На деле же это было стремление поднять художественное решение производственного костюма цирка до общепринятых норм, принятых в театрах тех лет (разумеется, левых). Ведь почти так же, по словам А.А. Февральского, решалась проблема костюма в «Мистерии-буфф», поставленной Вс. Мейерхольдом в Театре РСФСР Первом: «“Нечистые” носили простые синие рабочие блузы, костюмы же “чистых”, “чертей” и “святых” были условными, отчасти в манере живописи Пикассо кубистического периода. Для костюмов “чистых” художник В.П. Киселев деформировал бытовую одежду, вносил в нее элементы эксцентрики, к материи присоединял куски газетной бумаги, куски картона с надписями»[100]. Фигуры артистов начали принимать причудливый, отвечающий художественному замыслу зрелища силуэт как в театре, так и на манеже. Цирк расцвел. Но не за счет появления новых номеров или трюков. Яркость его зрелища определялась ярчайшими цветами и фактурами (в ход шли и шелк, и атлас) бесконечно меняющихся от представления к представлению нарядов.

Представлялось само собой разумеющимся, что государственные цирки должны демонстрировать на своих манежах то, что ждет от них государство. Но в том-то и заключалась основная трудность, что ничего конкретного от цирка не требовали. Даже газеты, изредка откликающиеся на показ того или иного дополняющего программу номера, не заметили, никак не отметили первые премьеры второго сезона госцирков.

В те же дни, когда были показаны спектакли А.А. Горского и К.Я. Голейзовского, в Петрограде открылся сезон в цирке Чинизелли. Теперь уже в бывшем цирке Чинизелли. Свои представления в старейшем каменном цирковом здании России начал давать организованный, наконец, Городским отделом театров под нажимом профсоюзов Коллектив работников цирка. Ему еще предстояло завоевать зрителя, поэтому уже премьерный спектакль, как отметила газета, «заметно обнаружил желание воскресить старые цирковые традиции». Рецензент их достаточно подробно перечисляет, это «и парад с заключительной живой картиной… и целый ряд антре клоунов, и превосходные акробатические номера, и характерная цирковая пантомима»[101]. Третьим отделением программы шла пантомима «Красный корабль». В Петрограде, городе, собирающем десятки тысяч зрителей на грандиозные революционные массовые празднества, и цирк решил сразу же заявить свою политическую ориентацию.

Несомненным стимулом к такому нестандартному для цирка решению стало возвращение на манеж тех артистов, которые являлись цирковым ядром «Народной Комедии» (в ее деятельности случился небольшой перерыв). Приобретенными на подмостках навыками они, договорившись с коллегами, постарались модернизировать и цирковую пантомиму. Разумеется, манеж предъявлял свои, иные, чем в театре, требования.

К.Н. Державин, известный впоследствии театровед, а тогда дублер Сержа в «Народной Комедии», неоднократно в своих статьях возвращался к различию специфики театра и цирка. «Результат циркового представления, – писал он, – ряд слагаемых без суммы; театрального представления (выделено автором. – М.Н.) – идеально построенная задача, возведенная в степень… Цирк поражает нас своими частностями – мелкими деталями в его опасных или веселых номерах. Театр – больше всего боится всяческого расчленения, всяческого уклонения от единства действия – основного закона его произведений»[102]. Рассуждения Державина справедливы по отношению к цирковому дивертисменту. Но пантомима на манеже подчиняется уже другим законам. Они тождественны тем, которые помогают организовать театральный спектакль. Цирковую пантомиму жестко держит сюжет. Кроме того, в формировании индивидуальности персонажей и их взаимоотношений максимально задействованы средства цирковой выразительности.

Именно они организуют стиль, характер, жанр и органичность цирковой пантомимы. А для убедительности построения образа и действия на манеж могут быть даже привлечены приемы и приспособления как театра, так и эстрады.

Руководитель Коллраба, музыкальный эксцентрик М.Я. Пясецкий, широко известный под своим цирковым псевдонимом Мишель, еще до революции покупал злободневные куплеты у авторов «Сатирикона», а с одним из них, В.В. Воиновым, и сошелся весьма близко. Ему-то и заказали сценарий пантомимы. Продолжая сотрудничать в сатирических журналах, Владимир Васильевич кормился в основном за счет злободневных пьесок, которые поставлял бесчисленным в те годы агит- и политтеатрикам. Так, например, труппа военного комиссариата, циркулируя 1 мая 1920 года на трамвайной платформе и грузовике по городу, разыгрывала раешники Воинова «Антанта» и «Барыня блокада»[103].

Первая совместная постановка Воинова и Мишеля произвела настолько положительное впечатление на рецензента, что он собрался посвятить ее разбору специальную статью. К сожалению, А.Г. Мовшенсон своего обещания не выполнил. Впрочем, само название «Красный корабль» и ее клоуны-участники[104] позволяют предположить, что аллегоричность, присущая всем агиткам той эпохи (красный корабль революции борется со штормом лопающихся от злобы капиталистов), получила убедительное, не просто трюковое, но и зрелищно-обоснованное разрешение.

Это предположение не беспочвенно. Ведь, когда посланники труппы петроградского цирка вручали Сципионе Чинизелли бумаги о переходе здания в руки Коллектива артистов, он был настолько растерян, что, по словам Сержа, даже не взглянул на документы, а «только попросил, чтобы мы оплатили ему стоимость гардероба, оставшегося от постановки пантомим (у Чинизелли был замечательный по богатству сценический гардероб)»[105]. Эти запасы и послужили прямо-таки благотворительным фондом – выступления на манеже должны были стать яркими и зрелищными. Чтобы заполучить зрителей, представления приходилось менять каждый вторник. Артисты, разумеется, ухитрялись показывать тем же составом, переодевая костюмы, все новые и новые номера. Обновлению программы помогали и члены семей артистов. С женами и детьми, не владеющими никакими навыками работы на манеже, цирковой балетмейстер готовил оригинальные, бесконечно меняющиеся танцевальные интермедии. Это тоже превращалось в занимательное зрелище. «Одно дело, когда зритель смотрит спереди на сцену, и совсем другое, когда балет танцует перед зрителем, со всех сторон окружающим круглую площадку, – особо отмечал рецензент. – В постановке танцев и в планировке их Борри (балетмейстер и мимист Колларта. – М.Н.) показывает большое мастерство»[106]. Но, разумеется, основной приманкой в цирках, гарантией стабильных сборов всегда служили игровые пантомимы. На их постановку и сделали основную ставку в Петрограде.

Труппа Коллраба, еще более малочисленная, чем в Москве, состояла из профессионалов. Значит, все артисты программы, по непреложной цирковой традиции, приучены были выступать не только с различными (всегда несколькими) своими номерами, но и в пантомимах. К тому же для большинства собравшегося коллектива основным жанром являлся клоунский. Правда, в основном это были буффонадные или музыкальные клоуны. Куплеты и сатирические репризы использовал в своем репертуаре, пожалуй, один Мишель. Впрочем, отдельные фразы мог произнести любой артист коллектива. Это определило характер и направленность пантомимы. В отличие от спектаклей «Народной Комедии» основной упор в «Красном корабле» делался на трюковое построение сюжета. Зато трюки всех возможных цирковых жанров зачастую разворачивались в затейливые сатирические комбинации. Трюки словесные (перевертыши, рифмованные ответы), а также стихотворные комментарии к происходящему достались Мишелю. Он же, наигрывая на том или ином музыкальном инструменте, обострял сатирическую суть происходящего исполнением куплетов популярных песен, романсов и шансонеток, приспосабливая их слова к смыслу разворачивающегося на глазах у зрителей действия.

Вторая совместная работа клоуна и сатирика подтверждает, что, кроме современного сюжета, ими было взято на вооружение и острое клоунское слово. Эта цирковая пантомима была в программке озаглавлена как «злободневная сатира». «Мертвецы на пружинах», задуманные еще до Кронштадтского мятежа (со 2 по 22 марта 1920 года спектакли в Петрограде были отменены), появились почти сразу после его разгрома. Эта пантомима была вдвойне современна. И формой, в которой решалась (тогда петроградские бандиты пугали горожан по ночам своими прыжками на пружинах), и составом действующих лиц (сплошь реальные руководители всех капиталистических стран, противостоящих Советской России, от Черчилля до Пилсудского и сбежавшие защитники свергнутой власти – Чернов, Керенский, Деникин, Юденич, и Савинков, и Петлюра). Все они, появляющиеся в карикатурном гриме, легко узнавались по шаржам в газетах. Объединяли их и науськивали аллегорические фигуры Капитала и Антанты. То, что среди действующих лиц не указано ни одного представителя новой России, позволяет представить сюжет как череду сговоров против страны рабочих и крестьян. Встречи эти принимали самые различные формы, что подтверждает перечисление в программке обслуживающей персонажи прислуги[107]. «Военные» предполагают штабные заседания, «стража» – тайную доставку агентов, «рыцари» – мистические сеансы, «гости и балет» – торжественные приемы, а «войска» – подготовку к сражению. Можно догадаться, что в каждом из эпизодов враги России обменивались если и не монологами, то емкими стихотворными репликами, которыми славился Воинов. Текста пантомимы разыскать не удалось, но драматургическое противостояние в зрелище легко воссоздать. В агитках Воинова обычно присутствует его alter ego, представитель рабочего класса. Так, в одной из написанных в этот период «агитационных инсценировок митинга» Владимира Васильевича, назидательно озаглавленной «Отчего и почему», рабочий, открывающий этот митинг, и подводит его итоги:

…мы не отдались злодею,
Мы знамя алое спасли.
И пролетарскую идею
Сквозь громы пушек пронесли.
Мы разрешили все задачи,
У нас победа на носу.
А мы сдыхаем по-собачьи
Без дров, живя в густом лесу.
Какая дьявольская шутка,
И, право, молвить не грешно, —
Все это было б слишком жутко,
Когда бы не было смешно.

И вывод, вне которого агитка бессмысленна:

Вся сила в нас ведь, в человеке![108]

Любая сатира подразумевает положительную идею, положительного героя. Был такой персонаж и в «Мертвецах на пружинах». Эту роль, роль Шута, наделенного правом не только шутить, но и судить, Мишель выбрал для себя. Это позволяло входить в каждый эпизод, принимать в нем участие и, кроме того, вступать в контакт со зрительным залом.

Чтобы разговор развивался в нужном направлении, имелся среди персонажей сатиры и «Голос из публики». Привычная для циркового зрелища «подсадка» подстегивала участие зрительного зала в том, что происходило на манеже. С отжившими свой век «мертвецами» сражался весь заполнивший цирк трудовой зритель.

Эту ставку на острую социальность своих пантомим петроградский Колларт не оставил и в дальнейшем, когда принялся за постановку издавна популярных в цирке сюжетов. Это отразилось даже на их названиях, публикуемых в афишах. Драма-пантомима «Четыре пальца» получила подзаголовок «Жертвы буржуазного строя. – Из жизни рабочих». А популярнейший «Иван в дороге» (он же «Аркашка-неудачник») трансформировался в «большой комический “скетч” с разговорами» «Наши за границей, или Контора по найму прислуги во Франции». Только нанимали в ней не артистов для концерта, как в традиционном варианте, а обнищавших русских аристократов, согласных на любую работу.

Ничего подобного злободневным агиткам петроградского Колларта на московских манежах не появлялось. И причину тому не следует искать в нежелании мастеров манежа приблизить свое искусство к интересам страны. Подобные сюжеты им и не предлагали. Но, с другой стороны, артисты и не были еще тогда убеждены в необходимости злободневных пантомим на манеже, призванном радовать и развлекать зрителей. Готовые решения «кабинетного творчества» раздражали, как мешающие выполнению трюков или особенностям построения циркового действия. Артисты отстаивали право цирка на создание своей художественной образности. Право быть самостоятельным видом искусства, гордящимся самодостаточностью своих трюков, своих номеров, своих пантомим.

К тому же в двадцатые годы в необходимости какого-либо изменения циркового зрелища не были убеждены ни его поклонники, ни недоброжелатели. «Думаю, что особенно привлекает в цирк толпы народа отсутствие психологической мотивации, зрелищность всего показываемого, ибо существует оно только как демонстрирование мастерства, без сатиры, без психологии, часто даже с одной только цирковой (не сценической) логикой»[109],– писал в своей рецензии один критик. «Своеобразное и богатое опытом искусство цирка склонно развиваться по традиционным путям своего мастерства, – теоретизировал другой. – Разрозненные элементы цирквого искусства могут быть соединены в большом представлении только путем полного соблюдения своих автономных интересов»[110]. Третий вообще был предельно категоричен: «Цирк только зрелище. На его арене ничего не представляется, не перевоплощается, а только подается: в реальном оформлении – свойства человеческой ловкости, храбрости и остроумия». А так как он возглавлял Секцию массовых празднеств и зрелищ ТЕО, то и завершал анализ как бы резолюцией: «Пролетарскому государству цирк нужен в его здоровом состоянии»[111].

Как известно, на четвертом году революции был провозглашен «Театральный Октябрь». Вс. Э. Мейерхольд, его инициатор, был авторитетом непререкаемым. В те годы не столько профессиональным, сколько административным. Поставленный А.В. Луначарским во главе Театрального отдела Наркомпроса, он попытался сосредоточить в своих руках все рычаги управления сценической жизни страны. А стремился он к тому, чтобы театры следовали путем, который представлялся ему единственно правильным и необходимым. Не зря же театр, который он возглавил, именовался «РСФСР Первый». Всем остальным предписывалось тем самым, разобрав порядковые номера, выстроиться в затылок друг другу. С инакомыслящими Всеволод Эмильевич был категоричен и безжалостен. Не обошел он вниманием и цирк. Одним из первых распоряжений нового завтео стал роспуск художественных советов московских госцирков. Специальная литература приучила всех к мысли, что этим с проблемой, получившей на ее страницах наименование «театрализация цирка», было покончено. На деле все обстояло не столь однозначно.

Роспуск художественных советов московских госцирков с обвинением в «отеатрализовании» искусства манежа к существенным результатам не привел. Покинули цирк А.А. Горский и К.Я. Голейзовский, но они и так бы ушли, выполнив условия своих контрактов. Номера по-прежнему продолжали роскошно костюмировать. Кроме того, в печати появилась большая статья, тенденциозно озаглавленная «Грядущий цирк». Авторы ее, скрывшиеся под весьма прозрачным псевдонимом «Дан-Форэ» (это были А.М. Данкман и Н.М. Фореггер), сформулировали художественные принципы, утверждавшиеся в открывших 2-й сезон программах. Это был призыв к «художникам, музыкантам и режиссерам, которые стремятся к новому строительству в цирке». Перечислялись ожидавшие их работы: «Они должны простые гимнастические демонстрации силы и ловкости облечь в известную форму представления. Они должны создать и найти тысячи изумительных пантомим и феерий. Они должны создать сильную и бодрую музыку новых победных маршей и галопов. Они должны уничтожить мерзость матросок, теннисных костюмов и смокингов, вытесняющих цирковой наряд. Они должны создать для цирка костюм столь прекрасный и удобный, чтобы его стремились повторить и в жизни. Они должны раскрасить седла наездников и лица клоунов и убрать лентами и бубенцами трапеции»[112].

Знаменосцы «Театрального Октября» отметили этот демарш подотдела цирка и в «Лозунгах Октября искусств» резко его приструнили: «Не во внешней помпе лежит ключ к грядущим достижениям, не в том, что трапеции будут украшены лентами и бубенцами, а Павлы Кузнецовы примутся облачать артистов в свои никому не нужные наряды; этот период разочаровался в способностях цирка стать воспитателем трудовых масс»[113]. Но сам Мейерхольд как завтео не отреагировал на бунт своих подчиненных. Он тогда увлекся идеей Н.И. Подвойского призвать работников искусства принять самое активное участие в художественном воспитании масс юношества в процессе всеобщего допризывного военного обучения.

«Необходимо сблизить занятия физической культурой с массовым театральным действом, – заявил начальник Центрального управления Всевобуча, выступая в «Доме Печати». – Физическая культура, близость к природе и массовое театральное действо – вот факторы создания нового коллективистического человечества»[114]. Идею сразу и увлеченно поддержал Мейерхольд. Он успел к тому времени выпустить «Зори» Эмиля Верхарна как спектакль-митинг. Работа эта подтвердила его убежденность в востребованности актеров физкультурно-развитых, умеющих владеть своим телом, своей речью, своим темпераментом. Актеров-предводителей, актеров-глашатаев. Как режиссер, ломающий традиционную сценическую культуру, Мейерхольд теперь видел в допризывниках резерв для воспитания театральной смены, готовой к утверждению революционного театра. «Физкультура должна служить орудием для проведения чисто политико-агитационных задач, – заявлял теперь мастер. – Театр и цирк должны стать ареною насаждения физкультуры, рассадником политического и художественного воспитания». Поставив конкретную цель, он делал единственно верный, с его точки зрения, вывод – «необходима театрализация спорта»[115].

Предложенное решение проблемы тем неожиданней, что совсем недавно Мейерхольд сам жестко осудил стремление «отеатрализовать цирк», что «расходится со специальными заданиями Подотдела Цирка при ТЕО, в корне разрушает чистые формы искусства цирка и не дает возможности сохранить ряд испытанных цирковых традиций и методов»[116]. Очевидно, что, призывая к театрализации спорта, Всеволод Эмильевич, как и в том случае, когда на «диспутах» 1919 года выступал против театрализации цирка, ратовал не столько за преображение физкультуры (цирка), сколько за необходимость реформы театральной школы. Теперь он был убежден, что именно широчайшее физкультурное движение (как прежде учеба у ограниченной группы мастеров манежа) позволит создать «нового, сильного актера с большим пафосом, подъемом духа, который бы заражал и преобрежал зрительный зал»[117]. Стоя на такой позиции, Мейерхольд предложил все цирки превратить в дома физической культуры, использовать как площадки для показательной работы Всевобуча.

Пантомимы к тому времени вообще исчезли из репертуара обоих цирков. Впрочем, после того, как Мейерхольд на собеседовании по вопросам ТЕО с делегатами заведующих подотделов искусств конкретно указал: «Цирк должен воскресить пантомиму и давать революционный верный основам своим сценарий»[118], в подготовленную Секцией цирка «Примерную программу для действующих цирков республики» вписали специальный раздел. В нем этот жанр получил развернутую характеристику: «Традиционная цирковая пантомима, выражающаяся в объединении цирковых номеров единым действием, пантомима агитационного характера, карнавалы и турниры»[119]. Но на практике ни к одной из этих перечисленных работ не приступали. Даже не планировали этого. Правда, на манеже 1-го госцирка отыграли «Мистерию-буфф» для делегатов III конгресса Коминтерна. Хотя два месяца назад Мейерхольд выпустил вторую редакцию этой пьесы В. Маяковского в Театре РСФСР Первом и даже позвал в свою постановку В. Лазаренко[120], создание спектакля на манеже поручили А.М. Грановскому, и он пригласил для участия в нем 350 артистов разных московских трупп (в том числе и балетных), владеющих немецким языком[121]. «Импозантная феерия»[122],– припечатал эту работу один из почитателей Мейерхольда.

Стремясь уберечь цирк от чрезмерной энергии «варягов», пытающихся рьяно перестроить цирк и изнутри, и снаружи, А.В. Луначарский затребовал в Москву известного артиста и дрессировщика Вильямса Труцци. Единственный из своей многочисленной семьи, отказавшийся покинуть родину (он родился в Полтаве) во время панического бегства из Крыма, артист сумел возродить потерянную в годы Гражданской войны конюшню дрессированных лошадей и собрать в Севастополе труппу для вновь созданного «Народного цирка». Вильямсу Жижеттовичу был предложен не только контракт в государственные цирки, но и пост их художественного руководителя.

Бесконечные совещания и согласования проблем с Наркомпросом, Главполитпросветом и вновь организованной Коллегией по театрализации допризывной физической культуры, проходившие с марта по сентябрь 1921 года, как и решение о передаче зданий цирка, остановила только перемена экономической политики страны.

Вызванная нэпом реорганизация аппарата Наркомпроса привела к отчуждению от ТЕО Главполитпросвета Подотдела цирка как самостоятельного Центрального управления государственными цирками. Его руководящее ядро осталось тем же. Председателем правления была утверждена Н.С. Рукавишникова, ее заместителем – А.М. Данкман, членами – В.Ж. Труцци и Ф.Р. Дарле[123]. Выборные от цирковых артистов были фактически отстранены от всех творческих, а тем более организационно-финансовых вопросов. Всеми делами цирка распоряжалась «трехглавая гидра» – так цирковые артисты окрестили триумвират, взявший национализированный цирк в свои руки. В бумагах Л. Танти сохранилась карикатура В.Л. Дурова, изобразившего именно так Рукавишникову, Данкмана и Дарлея. Подобного мнения придерживались и друзья артистов. Один из них, В.Г. Шершеневич, поэт, охотно помогающий с репертуаром друзьям-клоунам, опубликовал даже статью, озаглавленную «Необходимо вмешательство». Он жестко осудил мероприятия управления, которые привели к тому, что «цирк все падал и падал… Но тут удачно подвернулся нэп… Цирк стали вдруг рассматривать не как художественное предприятие, а исключительно как прибыльное. Гони монету – вот надпись на фронтоне госцирков»[124].

Артисты цирка, как могли, отстаивали его права на существование, вторгаясь во все возможные кабинеты и совещания. Сражаясь за свою востребованность, они быстро поняли, что доказать ее смогут, только если на деле, то есть на манеже, продемонстрируют, что цирк способен не только поражать и веселить, но и стать пропагандистом и агитатором. Помочь воспитать зрителя-гражданина. Разумеется, первыми эту непростую миссию взяли на себя клоуны. К этому времени они окончательно убедились, что следует, оставив заботу об обновлении циркового представления, сосредоточиться исключительно на собственных номерах.

Вызов Труцци в столицу и назначение его художественным руководителем оказались кстати, так как только приезд артистов его севастопольской труппы позволил открыть третий сезон госцирков. Большинство артистов, работавших в сезон 1920/21 года, выехали на летние гастроли как Первый передвижной цирк. Отправились в поездку и премьеры Москвы, братья Танти, Лазаренко и Альперовы, организовав Агитационный цирк. Гастроли, задуманные как летние, затянулись до середины ноября. Поэтому премьера открытия мало кого порадовала. Хотя многие печатные органы и сообщили, что «в предстоящем сезоне намечены постановки новых пантомим» и что во 2-м госцирке даже «произведен ремонт бассейна для постановки больших водяных пантомим»[125], зал был больше чем на половину пуст. Пришлось срочно публиковать новый анонс: «Каждую субботу в Московских госцирках вводятся “субботники” – перемены программы с участием новых артистов провинциальных цирков, причем дирекция полагает, что с января месяца начнется приток новых цирковых артистов, приглашаемых из-за границы»[126].

Пантомим, разумеется, не поставили. Иностранцы начали прибывать только с сентября следующего года. Сезон спасли клоуны.

Комическое начало и в трудные послереволюционные годы было представлено в программах московских цирков на редкость разнообразно. Высокие профессионалы не только умело разыгрывали традиционные клоунские маски, репризы и антре, но и выходили ассистировать в номерах. И добивались успеха, не тратя при этом лишних слов. В лучшем случае произнося одно-два, необходимых по ходу дела. Скрытые возможности цирка продемонстрировала не эта интернациональная группа. В новом качестве заявили себя буффонадные клоуны Альперовы, музыкальные эксцентрики братья Танти и Виталий Лазаренко. При всем профессионализме артистов им понадобилось заново осознать свои права и обязанности. Свое канонизированное мастерство пришлось переосмыслить.

Потребность в сатире поставила артистов перед необходимостью овладеть еще одним средством клоунской выразительности – словом. «Живым словом», как было принято уточнять в те годы.

«Нужно ли живое слово в цирке? – Необходимо! – энергично включился в обсуждение проблемы даже В. Труцци. – Было ли оно когда-нибудь? – Никогда!»[127].

Но тот же Труцци напоминал, что именно русский цирк позволил себе обратиться к злободневной сатире. Положили начало такому преображению жанра Анатолий Дуров, а затем и его старший брат Владимир, которые именно на злободневном комментарии строили демонстрацию трюков выводимых на манеж животных. Эту тенденцию подхватили и развили музыкальные эксцентрики Бим-Бом (в тот период, когда И.С. Радунский соединился с М.А. Станевским). Они первыми начали строить свой вокал на исполнении не нелепой абракадабры, а сатирических куплетов. Позже, уже в первое десятилетие XX века, злободневные репризы и даже монологи стали включать в свои выступления буффонадные клоуны Альперовы.

Работа «разговорчивого» клоуна зависит от злободневности его острот. Высмеивание всякого рода правителей гарантировало популярность выступлений. Строя именно на этом принципе свои разговорные репризы, Альперовы тем более не собирались менять его после провозглашения советской власти. Но тут довольно скоро выяснилось, что угнетающая трудящихся власть и власть, этим народом учрежденная, не одно и то же. Попробовав как-то высмеять с манежа мздоимцев-милиционеров, разоблаченных, кстати, в рабочей печати, клоуны угодили под арест[128]. Одернули даже А.М. Горького, написавшего для радловской «Народной Комедии» сценарий политсатиры «Работяга Словотёков» о болтуне хозяйственнике. «Из-за деревьев леса не видящие»[129],– заклеймил рецензент автора и режиссера, пьесу сняли с репертуара.

Клоуны призваны высмеивать недостатки, это общеизвестно. Но выяснилось, что не о каждом недостатке следует говорить с манежа. Тем более в период новой экономической политики, когда воскресла, окрепла, начала предъявлять свои требования та публика, о которой успели забыть за четыре послереволюционных года. На эту проблему откликнулась даже «Правда».

«Не о Биме и не о Боме нужно писать, ибо ни Бим, ни Бом – не артисты, а о той публике, которая приняла их за артистов, добровольно наполнила зал Лассаля, платя по три миллиона за место в первых рядах, и устроила Биму и Бому такую овацию, которую за последние четыре года не пережил ни один из артистов в Петрограде[130].

Бим и Бом разрешили задачу, как угодить готтентотской публике. Ответ прост: клоун должен быть “в оппозиции”. Но как это сделать? “Оппозиционный” клоун должен быть и “лояльным”. Поэтому он атакует и пресмыкается, разоблачает и раболепствует. Ставка на массовый гипноз “передовых” – вот коммерческий расчет Бим и Бома».

Газетная статья донесла до нас репризы, вызвавшие такую гневную отповедь.

«Бом показывает Биму коллективное снабжение: нарисованную фигу; эмблему сокращения штатов: веник. “Что снится комиссару?” – “Портфель”. Бим спрашивает: “Что самое тяжелое?” – Бом отвечает: “Рубль, ибо он так упал, что его никто поднять не может”… Публика восторженно гогочет»[131].

Проблема, столь резко обозначенная П.И. Сторицыным, чрезвычайно остро стояла перед клоунами, стремящимися поднимать перед своими зрителями злободневные темы.

Ее должен был решить для себя каждый сатирик.

Через несколько лет свои размышления об этом опубликовал главный режиссер и один из авторов Московского театра сатиры Д.Г. Гутман. «Конечно, не по пути издевательства над мероприятиями государственного строя надо идти репертуару клоуна, даже если бы цензурные условия и позволяли бы это делать, – то ли рекомендовал, то ли предостерегал он, – а по пути способствования изживанию всего того, что тормозит установление новой формы жизни (выделено автором. – М.Н.)».

Исходя из подобной точки зрения, Давид Григорьевич определял круг тем, которым старался следовать и сам: «Все мещанское, мелкое, шкурническое, тупое к восприятию свободного от пут идеализма миропонимания – вот о чем должен говорить клоун, вот на какие темы должна изливаться его сатира»[132].

К подобным же выводам – каждый своим путем и в своем жанре – пришли «разговорчивые» клоуны национализированного цирка.

Альперовы, например, отличались ото всех прочих буффонадных клоунов и репертуаром, и внешним видом. Костюм Дмитрия мало чем отличался от наряда традиционного «рыжего». Это была обыденная, только по цвету поярче и на размер побольше, пиджачная пара. Но вместо рубашки надета была как дань эпохе тельняшка. Мягкая шляпа, нахлобученная на лохматую голову, гигантский рост, оглушительный голос и щегольская тросточка дополняли непривычный образ «рыжего»[133]. На его фоне терялась сухопарая фигура Сергея Сергеевича, выходящего вместо обязательного для «белого» шелкового комбине со слоеным жабо в просторной блузе, коротеньких брючках и с огромными (бутафорскими) обнаженными ступнями. Ввиду того, что у Дмитрия не хватало актерского опыта и юмора, отцу пришлось взять на себя обязанности не только резонера, но и простака. Уже это перевернуло традиционные взаимоотношения партнеров буффонадной клоунады. Но основное своеобразие их паре придавала злободневная сатира.

«У нас был свой жанр, и конкуренция других клоунов нам не была опасной, – вспоминал Дмитрий Альперов годы работы с отцом. – Работа шла так: мы выходили с двумя-тремя репризами, потом отец читал монолог, его сменял я, заканчивали мы мелким комическим трюком»[134]. Альперовы сумели стать по-настоящему современными клоунами, неутомимыми в своей жажде обновлять репертуар, и создали, по словам Е.М. Кузнецова, «ряд злободневных антре с ходкими “крылатыми словечками” на темы интервенции и блокады, разгрома белогвардейщины, бытовых неполадок»[135]. И еще одно отличало их работу. В созданных по записным книжкам отца воспоминаниях «На арене старого цирка» Д. Альперов приводит совет популярного дореволюционного клоуна. «Акробатический финал легче запоминается публикой. Смех, – настаивал Макс Высокинский, – иногда может вызвать жалость, а ловкость всегда приводит в восторг. Лучше, когда публика, уходя из цирка, говорит: “Какой клоун ловкий…”, чем когда она замечает: “Какой клоун смешной…”»[136]. Этому совету буффонадные клоуны Альперовы остались верны во всех своих цирковых работах. Только трюком у них становился такой, уместный в работе буффонов, смысловой перевертыш, неожиданное преображение привычного. Другими словами, ставка делалась на яркую, зрелищную, разящую смысловую метафору, то есть на клоунский трюк. Даже программки начали представлять Альперовых, как «смехотворов-новаторов». Из сатирических ситуаций делались патетические выводы. Ведь это было время сражений, если уже не боевых, то не менее жестоких, идеологических. «Когда рядом со всех сторон этот же враг еще торжествует и ждет момента, чтобы нанести новый удар, – убежденно утверждал А. Луначарский, – в такое время мы, не выпуская меча из одной руки, в другую можем взять уже тонкое оружие – смех»[137].

Не менее решительно перевернули обычные приемы показа номера музыкальных эксцентриков братья Танти, заслужившие лестное прозвище «хохотуны народного сегодня». От разрозненного исполнения чисто инструментальных фрагментов, игровых реприз и куплетов, день ото дня становящихся все более публицистическими и злободневными, братья перешли к показу большого музыкального скетча. Они сократили количество музыкальных инструментов. Вместо традиционных клоунских дров, сковород, двуручной пилы, они оставили старинную в два грифа гитару (у Константина), укороченный корнет-а-пистон и маленький барабан (у Леона). Теперь артисты не пародировали исполнение популярных произведений, а аккомпанировали тем романсам, песням и куплетам, которые пели, выстраивая своеобразный вокальный диалог. Текст они находили в сатирических журналах и приспосабливали к нуждам манежа. Позже стали заказывать у авторов, пишущих для эстрадных исполнителей. Так Танти познакомились с разносторонне одаренным поэтом и драматургом Н.А. Адуевым. Отказавшись от нарочитого «иностранного» акцента, они на чистом и четком русском языке пели о политике, о непорядках и о победах нового строя. Обличать оборотней, пытающихся примазаться к революции, нажиться на ее трудностях, тех, кого братья Танти называли «редисками» (то есть красными снаружи и белыми изнутри), они начали еще до национализации цирка. И уже к концу первого сезона по новому курсу Танти восславили с манежа труд.

Споем мы вам песню
О пользе труда,
О том, что лениться не гоже.
Пусть стих наш хромает,
Ну что ж, не беда,
Ведь транспорт хромает наш тоже![138]

Этот текст, написанный Николаем Адуевым, исполнялся на мотив созданной Н.А. Римским-Корсаковым кантаты по пушкинской «Песне о вещем Олеге». Танти всегда стремились, чтобы с манежа звучала настоящая музыка. Свои вокальные номера они не просто пели, но разыгрывали. Обычное для музыкальных эксцентриков механическое соединение игры на инструментах, пения и диалогов (юмористических или сатирических) артисты соединили в осмысленный цирковой скетч.

Наибольшую популярность принесла Танти в этот период музыкальная эксцентриада «Генуэзская конференция». Они рассказывали историю этого совещания на языке своего жанра. Возле форганга устанавливался длинный стол, за которым располагались все участники конференции (гротесково загримированные униформисты), узнаваемые по публиковавшимся в газетах шаржам. Председательствующий – это был К. Танти в гриме французского дипломата Ж. Барту – предоставлял слово выступающим. А их всех изображал Л. Танти. Меняя костюмы и трансформирующие лицо накладные детали (усы, эспаньолка, монокль и т. д.), он появлялся в самых неожиданных местах (в оркестре, на галерке, в ложах, располагавшихся тогда за первыми тремя рядами партера, на барьере).

Ссылаясь на то, что с Россией необходимо найти общий язык, председательствующий предлагал всем выступать на «русские мотивы».

Французский империалист в треуголке Наполеона под мелодию «Шумел, горел пожар московский» проговаривался:

Я на все для вас готова.
Если нужно, буду драться,
Если нужно, целоваться.

А Дядя Сэм с пальмовой ветвью в руке проповедовал под «Камаринскую»:

Пусть Союз Советский ваш, Р.С.Ф.С.Р., С нас, Америки, берет теперь пример. Пушки, ружья есть у нас не для войны, Танки, мины – для коллекции нужны!

Он лихо отплясывал, размахивая «ветвью мира», листья летели во все стороны, и зрители видели большой кухонный нож, зажатый в руке «носителя мирных, дружеских начал».

Несоответствие исполняемого текста и популярных мелодий создавало дополнительный комический эффект. В завершение скетча Леон, появившись в кожанке и с «чичеринскими» усами и бородкой, исполнял «речь» главы советской делегации и наркома по иностранным делам не под солирующий инструмент, как предыдущие, а под звучание всего оркестра, играющего любимый марш революционной России «Смело, товарищи, в ногу!»[139].

«…В 1-м государственном цирке намечается желание подойти вплотную к современной жизни. Первый шаг в этом направлении, несомненно, принадлежит талантливым братьям Танти, – почти тут же отреагировала “Правда”. – Этот номер показал, что арена может служить не только утробному смеху, глупым пощечинам и архаической коннице, но арена может стать политическим воспитанием народных масс. Только в этом направлении цирк завоюет симпатии зрителя-гражданина»[140].

Это был давно ожидаемый и – по цирковым меркам – мгновенный отклик на важнейшее для государства событие[141]. Текст «Конференции», а позже и других сатирических номеров был написан Адуевым. Николай Альфредович стал для Танти как бы третьим, незримым братом. На темы, придумываемые Леоном, на мелодии, подобранные Константином, они не просто создавали злободневные сценки, а, по сути дела, искали новую форму для музыкальной эксцентрики цирка. Они формировали репертуар, в котором узнаваемый публицистический факт обретал зрелищную достоверность, а музыка и вокал помогали его восприятию. Искали необходимый уровень темперамента воздействия на зал единомышленников. Как практики, они понимали, что для успеха номера необходимо учитывать точно найденный момент его показа, возможности артиста и предрасположенность зрителя. «Простая блуза рабочего, красноармейская шинель, цилиндр Муссолини, меткая фраза, юмор пародии – смотришь, цирк и зритель живут, сливаются в монолитное целое, – пытался сформулировать принципы этой работы Леон Танти. – И еще одно – в цирке нужен глашатай, этот примитив связи арены и зрителя»[142].

Эту потребность говорить на одном языке со зрителем, вести его ощущал и Виталий Лазаренко.

В начале своей карьеры он добился известности как выдающийся прыгун (через солдат с примкнутыми штыками, экипажи, даже через слонов). Однако артист довольно скоро, по примеру клоуна Павла Брыкина, соединил прыжки с текстом. Подписывая договор с Секцией цирка в сентябре 1919 года, Виталий Ефимович уже принимал службу «в качестве соло-клоуна для антре, для сцен и реприз»[143].

На приеме соединения трюка и слова Лазаренко начал строить весь свой репертуар.

Определение жанра его выступлений «комик-прыгун» обрело емкий смысл. Слово у Виталия Ефимовича комментировало трюк, трюк придавал убедительность слову. Так начинали строиться мелкие репризы, обязательно заканчивающиеся прыжками. Обоснование своим сальто-мортале он старался найти в текущих событиях жизни страны. Опубликуют, скажем, газеты постановление ВЦИК «О замене продовольственной и сырьевой разверстки натуральным налогом» (март 1921 г.) – и с манежа звучит:

Была война, но в рубище убогом
Русь не сдалась блистательным царям…
Стал тише гром… И заменить налогом
Разверстку прежнюю теперь возможно нам!
Шипит кулак с компаньей дряни прочей…
Ага, сдались… Товар… Обмен… Налог…
На помощь, наш крестьянин и рабочий,
Смотри, какой мы сделаем прыжок!

Так же стремительно откликался Лазаренко на внешнеполитические события. Когда Япония, спровоцированная попустительством западноевропейских правительств, организовала вторжение в Приморье остатков семеновцев и колчаковцев (ноябрь 1921 г.), зритель услышал:

Мир торгашей шепнул приказ японцу
Нам в душу влить отраву злых тревог…
Эй, сторонись! К свободе, к знанью, к солнцу
В последний раз мы сделаем прыжок![144]

Прыжки открывали или, напротив, завершали выступление артиста. Центром же номера становился разговорный монолог, получающий то или иное зрелищное подтверждение. Тема всегда была актуальна и злободневна. А ее различное разрешение всякий раз поражало своей неожиданностью и убедительностью. В спектакле Касьяна Голейзовского он, как арбитр, вывел и прокомментировал Чемпионат борцов[145]. Только борцы эти представляли не классический Чемпионат, обычно выступающий в цирке, а Всемирный чемпионат классовой борьбы. По просьбе клоуна В.В. Маяковский написал современную редакцию его старой, еще периода войны репризы. В качестве «борцов» на манеж выводились в портретном гриме главы всех враждебных Советской России государств (их изображали униформисты). И представлял их зрителям (и тем самым разоблачал их истинные возможности и намерения) Лазаренко, выступающий в образе «скомороха цирка», как то было обозначено в афишах. Или же, что было ближе понятиям тех, еще не отвыкших от митингов лет, в облике глашатая. Соответственно костюму, напоминающему облик средневекового шута, он поменял и грим. Свой вздернутый нос артист изменял с помощью гуммоза, снабжал величественной горбинкой. Взметнувшиеся брови-ласточки и ярко накрашенный рот укрупняли лицо. Точно так же увеличивал его взбитый шаром кок. Это было лицо не клоуна-потешника, а трибуна. Комическая ситуация подводила к патетическим выводам. Так зародилась еще одна традиция нового цирка, цирка, пытающегося стать публицистичным.

Своеобразие поисков Лазаренко отмечала уже современная критика. Б. Ромашов писал: «Инсценировка переносит центр внимания на арбитра-глашатая и пользуется комическими положениями участников чемпионата, представителей разных политических сил»[146]. Номер обретал вид зримого монолога.

Рождение нового принципа подачи репертуара потребовало более современного костюма, чем тот, который был создан П.В. Кузнецовым[147]. Уже в 1921 году клоун вместе с Борисом Эрдманом остановился на прозодежде «комедиантов» нового революционного театра. Художник введением двух вертикальных локальных цветов разрушил силуэт комбинезона, короткой, до талии куртки и шапочки. По сути дела, тот же наряд средневекового шута был изложен в духе конструктивизма.

Артист постоянно искал формы наиболее действенного общения со своим зрителем. В «Московской панораме», прокричав каждое четверостишье, Лазаренко пробегал круг вдоль барьера с нарисованным на большом листе рисунком. Потом решил обратиться к помощи ассистировавших друзей-клоунов. Так после сноса Сухаревской башни, мешавшей возросшему движению транспорта Москвы, он устроил на манеже под «Яблочко» (оркестр начинал играть в замедленном темпе, но доводил его до предельно ускоренного) грандиозные похороны, где, заваленный венками, гроб с Сухаревкой провозили вдоль барьера, а следом тащилась горько рыдающая толпа торгашей, спекулянтов и жулья. Ассистировали клоуну соответствующим образом одетые и загримированные униформисты. В «Эволюции митингов» они, окружив Лазаренко, возвышающегося на ходулях, всякий раз отвечали на его меняющиеся призывы и манеру их подачи, в духе и выражениях прошедших годов, начиная с 17-го. А в год показа этого антре молчали. И клоун объяснял причину:

…сейчас совершенно не нужна моя критика,
Мы теперь митингов не ведем,
Потому что новая экономическая политика[148].

Когда Виталий Ефимович только начинал произносить текст с манежа, он сам сочинял необходимые четверостишья и монологи. Ведь новости должны быть всегда злободневны. Он издавна ощущал потребность в профессиональной литературной помощи. В начале двадцатых годов для Лазаренко писали В.Г. Шершеневич, В.В. Маяковский, Н.А. Адуев, А.М. Арго. Писали и другие. Но метод работы с ними оставался одним и тем же. «Он обращался к литератору, как к акушерке»[149],– с присущей ему афористичностью вспоминал Арго. Клоун был требователен к своим авторам не потому, что платил им из собственного кармана. Он являлся и ощущал себя не только исполнителем, но и режиссером всего, что делал на манеже. И добился со временем того, что его станут называть «живой советской злободневной газетой»[150].

Так получилось, что ведущие клоуны отечественного манежа, не сговариваясь, каждый, следуя законам своего жанра, пришли в результате к созданию своеобразной клоунской пантомимы. Пантомимы, объединявшие обычно все цирковые жанры в целостный спектакль, в этот период заменили клоунские пантомимы. И одним из средств выразительности в этой пантомиме становилось слово. И если цирк традиционный можно бы еще уподобить театру-балагану, куда ходят развлекаться, то цирк, переосмысливаемый, реформируемый клоунами, пытался уже решать проблему активной социальной пропаганды.

Собственные клоунские номера, влиять на которые никто не решался, стали своеобразным творческим протестом против сложившейся на манеже репертуарной ситуации. Даже потеряв надежду переспорить Рукавишникову и Дарле, разговорные клоуны не потеряли веру в то, что избранный ими путь верен. Дождавшись окончания контракта, они покинули Москву, оставили цирки, национализации которых так бескорыстно содействовали. И уже на других манежах продолжали развивать вновь обретенные формы своих преображенных жанров. И прежде всего доказавшую свою востребованность сатирическую злободневную пантомиму.

Большая цирковая пантомима, обстановочная и многолюдная, была забыта. По инерции тот или иной руководитель государственных цирков, словно спохватившись, обещал при случае их постановку в следующем сезоне. Особо не задумываясь, называли «Политическую карусель» Рукавишникова – Фореггера. Реже вспоминали «Самсона» Конёнкова, даже «Спартака», так и не поставленного на манеже Мейерхольдом. Но создание таких больших манежных спектаклей требовало не столько заинтересованных создателей, сколько значительных финансовых вложений. А этого старались избежать. Контролирующие органы словно забыли, что надеялись совсем недавно на превращение цирка в своеобразную академию для трудящегося народа. К тому же Циркотрест, существовавший на правах самоокупаемости, спокойно мог получать доход, не создавая что-нибудь новое, а просто приглашая уже существующие номера. Тем более, что вновь открытые международные торговые связи позволили заключать контракты с зарубежными исполнителями. Призывы и обещания создать нового артиста для нового цирка поутихли.

Мало того, идея создания нового цирка (для чего и была проведена его национализация) была отброшена и забыта. Все были покорены появлением заполнивших чуть ли не всю программу, прекрасно экипированных, с новой аппаратурой и трюками, исполняющимися под модную музыку, зарубежных номеров.

Газетные публикации со свойственной им категоричностью утверждали: «Усилия мистера Дарле, директора московских цирков, возродить ветшающее в России цирковое искусство не пропали даром. Путь к возрождению взять правильный: артобмен с заграницей» (выделено автором. – М.Н.)[151]. То, что возрождался не отечественный цирк, а старая система проката номеров, никто не замечал. Или не хотел замечать.

Никто, кроме отечественных артистов. И только начинающих, которым иностранцы закрыли доступ на столичные манежи. И тех, которые уже успели добиться популярности и самоотверженно включались во все мероприятия по превращению цирков в государственные. Они после упорной, но безрезультатной борьбы просто уехали из Москвы[152]. Ведь несмотря на то, что шел уже четвертый сезон национализации, государственными оставались, как и в начале, только два столичных цирка. Все остальные по всей приходящей в себя после Гражданской войны, эпохи «военного коммунизма» и разрухи стране продолжали оставаться частными или находиться в распоряжении Коллартов. В них-то отечественные артисты и старались преобразить свои номера и воспитать учеников. Мечту о новом цирке и новых артистах мастера манежа не оставили. Но и те, которые вынуждены были продолжать выступления в Москве, постоянно экспериментировали со своими номерами. И даже стремились создать на их основе (и в их жанре) обстановочные пантомимы.

Отмечая двадцатипятилетний юбилей своей артистической деятельности, В. Труцци представил на суд публики пантомиму-феерию «Рыцарь Золотого Льва». Это была работа, которую мастер создал, не поддавшись настояниям руководства или требованиям времени. Он поставил то, что считал нужным для своего цирка, важным для себя.

Разгар нэпа резко поменял публику циркового зала. Теперь первые ряды раскупали «советские купцы». Впрочем, остальные места, вплоть до галерки и включая галерку, по-прежнему занимали молодые рабочие и вузовцы, трудовая интеллигенция, красноармейцы, пришедшие отдохнуть пролетарии. Люди, верящие в победу справедливости, жадные до зрелищ, до нового. Что им, строящим новую страну, давно прошедшие времена? Выбор режиссера казался странным. Но это на первый взгляд. Ведь цирк всегда неожиданность.

Всегда утверждение безграничности человеческой силы, воли, духа. Поэтому для русского зрителя, измученного годами мировой и Гражданской войн, Труцци выдумывает экзотический мир, подчиняющийся невообразимым традициям романтического Средневековья. Мир, в котором мечта и воля позволяют осуществить самые дерзновенные мечты. Великолепные лошади, прекрасные женщины, благородные рыцари, завораживающие ритуалы… Цирк создавал в еще недавно нетопленном зале мир волшебства и фантазии.

Вот что обещало либретто:

«1-е действие. ДВОР ПЕРЕД ЗАМКОМ ГЕРЦОГА ТЕОФИЛЯ.

Бертрану, рыцарю Золотого Льва, удается вызвать через привратника на свидание дочь Герцога Мелисанду. Во время встречи он клянется ей в любви и обещает приложить все усилия, чтобы добиться у Герцога согласия на их брак. Привратник докладывает о приближении к замку рыцарей. Свидание прерывается.

Во двор въезжает Ричард – рыцарь Черного Дракона со свитой. Он неприязненно встречается с Бертраном, видя в нем соперника, и просит привратника доложить Герцогу о своем прибытии. [Герцог] Теофиль отказывается его принять. Раздраженный рыцарь направляется к замку.

Герцог выходит с дочерью и приглашает гостей разделить с ним трапезу. Пир на террасе замка. Утомленный Герцог с дочерью покидает гостей, прося их продолжить веселье.

Черный рыцарь предлагает Бертрану сыграть с ним партию в кости. Проигрывая все состояние, он приходит в ярость и бросается с мечом на соперника. Бертран с друзьями покидает замок. За ним следует свита Рыцаря [она тоже проиграна], оставляя своего господина в полном отчаянии.

Ночь. Появляющийся Сатана предлагает спасти Черного рыцаря, обещая ему несметные богатства, если он продаст свою душу. Рыцарь соглашается. Гномы приносят мешки с золотом. Окрыленный надеждами, рыцарь удаляется в замок.

Черт морочит привратника своими веселыми шутками.

2-е действие. Декорация та же.

Утро в замке. Бродячая труппа просит разрешения устроить представление. Появляется Герцог с дочерью в сопровождении черных рыцарей. Ричард [рыцарь Черного Дракона] просит у Герцога руки его дочери Мелисанды. Отец отказывает ввиду бедности рыцаря. Ричард говорит Герцогу о своем богатстве, полученном якобы в наследство. Теофиль дает согласие на брак и разрешает бродячей труппе начать свое представление.

В замок въезжает Бертран со своими друзьями.

Происходит спектакль бродячей труппы.

Хозяин посылает Шарля де Больвуа собирать деньги среди зрителей. Рыцарь Черного Дракона, по наущению Сатаны, грубо отталкивает Трувера. Рыцарь Золотого Льва одаряет бедняков комедиантов. Герцог удаляется.

Сатана, явившийся в замок в образе рыцаря, угощает всех волшебным вином. Гости в ужасе разбегаются.

Шарль де Бельвуа в благодарность за помощь дарит Бертрану чудесного коня – Альтома. Оруженосец Черного рыцаря стоит на страже. Шутки чертей.

Рыцарь Золотого Льва вызывает через привратника Мелисанду и уговаривает ее бежать. Им преграждают путь Герцог и Черный рыцарь, который оскорбляет Бертрана. Стража хватает рыцаря Золотого Льва и по приказу Герцога привязывает его к столбу. Теофиль велит заточить свою дочь в башню.

Чудесный конь освобождает Бертрана, и рыцарю удается бежать. Повинуясь приказу, Альтом звонит привратнику и уводит его к своему господину. [Привратник] Игнацио передает Мелисанде письмо от Бертрана с планом бегства.

Рыцарь Золотого Льва похищает Мелисанду из башни. Но свита Черного рыцаря настигает их и побеждает Бертрана в сражении. Герцог Теофиль приказывает привязать Бертрана к дикой лошади и пустить ее по степи.

3-е действие. ЛЕСНАЯ ПОЛЯНА.

Дикая лошадь мчит обессиленного Бертрана. Изнемогая от усталости, лошадь падает.

Шарль де Бельвуа вызывает Альтома и дает ему приказание привести друзей рыцаря Золотого Льва. Они освобождают Бертрана и уводят его с собой.

4-е действие. ДВОР ПЕРЕД ЗАМКОМ ГЕРЦОГА ТЕОФИЛЯ.

Праздник в честь бракосочетания Мелисанды с рыцарем Черного Дракона. Турнир. Черный рыцарь побеждает первого противника.

Появляется Бертран. Он принимает вызов рыцаря и побеждает его в сражении. Сатана уводит за собою рыцаря Черного Дракона.

Победитель открывает свое имя и с помощью доброго Бельвуа получает согласие Герцога Теофиля на брак с его дочерью.

Праздник рыцарей. Апофеоз»[153].

Ю.А. Дмитриев приводит в своих очерках «Советский цирк» другой текст[154], ссылаясь на сценарий «Рыцаря Золотого Льва», хранящийся в ленинградском Музее цирка. Очевидно, цитируемое им либретто (в настоящее время утерянное) явилось тем, которым воспользовался Труцци для своей режиссерской редакции[155]. Ошибка Дмитриева позволяет, сравнивая эти два варианта, утверждать это с полной достоверностью. А достаточно подробное изложение развития сюжета в приведенном выше либретто дает возможность с большой долей достоверности восстановить целый ряд режиссерских находок Труцци (ведь в конкретной работе над пантомимой постановщик всегда становится и автором).

Привлекает внимание, что, если не основным, то равноправным персонажем в движении фабулы становится четырехногий артист, «Альтом – чудесный конь Шарля де Бельвуа», как значится он в перечне действующих лиц. Трюки лошадей и с лошадьми и являются основой циркового содержания пантомимы.

Труцци отказался в своей версии от излишней сказочности происходящего. Он убирает добрую волшебницу, которая под видом «цыганки Зары» приводит коня и спасает героя ото всех обрушившихся на него напастей.

Режиссер, смело изменив сам характер цирковой пантомимы, вводит вместо цыганки, упоминаемой Ю. Дмитриевым, поэта, которого, как то и положено стихотворцу, наделяет текстом. Труцци делает еще более решительный шаг, пригласив на роль этого, согласно программке, «доброго гения, известного под именем певца-трувера Шарля де Бельвуа», В.В. Максимова.

Прекрасный театральный актер, выступавший в труппах и императорской Александринки, и революционного, созданного А.М. Горьким и М.Ф. Андреевой, Большого драматического (бывшего А.В. Суворина), широкой публике Владимир Васильевич был известен как «король экрана» немого кинематографа. Театр он не оставлял никогда и в год постановки пантомимы выходил на сцену Малого театра в заглавной роли шиллеровского «Дон Карлоса». Максимов был и популярным чтецом, выступающим на концертных эстрадах с модной мелодекламацией. Иногда даже соединял свое чтение и звучание музыкальных инструментов с хореографией балерин. Дух авантюры побудил его принять предложение Труцци и выйти на цирковой манеж.

Ведь они были давно знакомы. Еще до Первой мировой Максимов пригласил артиста, вместе с конным жонглером Николаем Никитиным и танцовщицей на лошади Тамарой Гамсахурдия, сняться в двухсерийном фильме о жизни цирка, в котором сам и играл, и был режиссером[156].

Теперь уже Труцци как постановщик пантомимы предложил Максимову не просто выйти на цирковой манеж, но и заговорить на нем.

Это был смелый эксперимент. Все взаимоотношения персонажей «Рыцаря Золотого Льва» строились исключительно на мимике и жесте. И только один, певец-трувер, был наделен словом. При этом, если все на манеже стремились соотносить с музыкой, исполняемой оркестром, длительность и энергетику своего физического существования, то Максимов строил на ней мелодику слова. «В музыкальном чтении Максимова, – вспоминал его ученик и биограф, – слово органически сливалось с музыкой по тембру, ритму и по эмоциональной окраске звучания»[157]. Певец-трувер Максимова не произносил слова героев. Его рассказ, как пояснительные надписи, прерывающие показ кадров в немом кинематографе, развернуто комментировал происходящее.

Приглашение Максимова на манеж в качестве одного из персонажей гарантировало и достаточно высокий уровень актерского существования и всех остальных участников цирковой пантомимы. Большая театралка и при этом любительница нарождающегося искусства кинематографа, писательница А.А. Вербицкая постоянно подчеркивала в своих рецензиях, что игра В. Максимова на экране «выше всяких похвал», что он «играет сейчас так, как со временем все научатся играть для кинематографа, всё выражая мимикой без подчеркивания и шаржа, слова заменяя жестом, но опять-таки без усиленной жестикуляции и ненужной досадной суетливости»[158]. Хваткие цирковые артисты, конечно же, не хотели ударить в грязь лицом и стремились соответствовать (на чем настаивал и Труцци) своему именитому коллеге. Тем более, что большинство исполнителей имели опыт работы в пантомиме и умели учиться.

И мелодекламация, и ритмизированные движения персонажей (в пантомиме было много танцев и сражений), и четкие перестроения и трюки вымуштрованных лошадей погружали зрителей в сказку. Цирковую сказку, ведь в программке через запятую перечислялись дамы, рыцари, стража, дворовая челядь, гномы и лошади.

Следует иметь в виду, что, хотя в либретто и говорится о 4-х действиях, вся пантомима занимала одно отделение из трех, составляющих цирковое представление. А «действия», следовательно, являлись сменяющими одна другую картинами. Перерывы между этими картинами были незначительны, ведь три из них происходили на «Дворе замка герцога Теофиля», а «Лесная поляна» решалась без декораций. Она шла на пустом манеже в лучах прожекторов, благодаря чему темнота скрывала и «террасу замка», расположенную на сцене, и «башню замка», выстроенную сбоку форганга перед барьером.

Внимательное прочтение либретто (а в нем четко прописаны игровые звенья, необходимые для развития сюжета) позволяет сделать неожиданный вывод. Фактически, изложение действия сводится к описанию развернутых фрагментов конной дрессуры, понятных без слов, и живых картин (позже их стали именовать «стоп-кадрами»), нуждающихся в словесном пояснении. Для последних и понадобился отвечающий духу и стилю зрелища «певец-трувер» с его мелодекламацией под оркестр. Такой рассказ существенно сокращал само пантомимическое действие, иллюстрирующее развитие сюжета.

Все игровые звенья фактически являлись живыми картинами, обозначающими развитие сюжета. Для раскрытия их содержания и понадобились словесные объяснения певца-трувера. Все развернутые сцены, в комментариях не нуждающиеся, происходили на лошадях или с участием лошадей. Это: появление и фигурные передвижения по манежу конных кавалькад Труцци – Бертрана и его соперника Ричарда в 1-м, 2-м и финале 3-го действий, во 2-м – погоня на лошадях, конное сражение героя с отрядом рыцарей и сольная работа премьера конной труппы Труцци Орлика, выступающего в роли «чудесного коня Альтома» (развязывает зубами веревку; звонит в колокол; ухватив зубами за рукав, водит по манежу человека), и конные турниры в 4-м действии. А 3-е действие целиком было построено на демонстрации дрессуры лошади (она мчала по кругу привязанного к ее спине героя, падала вместе с ним на манеж). Апофеоз показывал массовые конные танцы лошадей и на лошадях.

Эти игровые звенья «Рыцаря Золотого Льва» дают представление о модулях, на которых пантомима держалась: сражения, застолья, праздники, выступления артистов, клоунские повторы ключевых событий, сцены взаимодействия человека и животного. Разумеется, такой постановочный прием не явился оригинальной придумкой В. Труцци. И до его работы, и после именно из таких модулей составляли рабочую схему цирковой пантомимы, легко (или с натугой) вписывающуюся в любой сюжет. К тому же каждая постановка акцентировала те слагаемые, которые можно было наиболее эффектно подать и которыми наиболее профессионально владел постановщик. У Труцци на первый план выдвигалась дрессура лошадей.

Впрочем, зрители на такие тонкости внимания не обращали. Зато всех не оставляла равнодушными отчаянная энергетика, безоглядная страсть, торжество любви, на которых было заквашено цирковое зрелище. Успех пантомиме «Рыцарь Золотого Льва» гарантировала прямолинейность, «достоверность» всего, происходящего на манеже. Но прежде всего декоративная пышность, щедрая зрелищность костюмов, декораций и ритуалов, приподнятость взаимоотношений, гармония сосуществования людей и животных. Сказочные сражения со злом зритель, борющийся с ежедневными реальными трудностями, принял горячо и доброжелательно. Простой зритель, но не критики.

Ведь о цирке писали, как правило, журналисты, увлеченные новым сценическим мастерством, призывающие покончить в театрах с театральщиной и сделать актера энергично функциональным. Актера, нацеленного на действе и растворяющегося в нем, как артист цирка. Поэтому, естественно, все попытки обогатить образную содержательность манежа средствами театральной выразительности воспринимались крайне недоброжелательно.

Удалось отыскать только одну статью, откликнувшуюся на эту достаточно крупную конную пантомиму, подобную которой москвичам показывали по крайней мере лет десять назад. Но и она почти целиком была посвящена рассуждениям, что может и чего не должен показывать новый цирк. Правда, автор все-таки признавал за мастерами манежа право на перевоплощение.

«Интересны места с лошадью и чертом[159]. Здесь было подлинное зрелище.

Труцци играл правильно (здесь и выше – выделено автором. – М.Н.), не переживая, а показывая, чему он научил своих лошадей»[160].

Прежде всего Вильямс Жижеттович показал, как он понимает возможности цирка найти со своим зрителем общий язык.

Эта работа мастера заставляет еще раз обратиться к пресловутой проблеме театрализации цирка. Ведь Труцци продолжал оставаться артистическим директором московских госцирков. Поэтому его постановка несомненно являлась примером, демонстрацией того, каким предстоит стать новому цирку. Ведь Вильямс Жижеттович привлек на манеж и достоверно конкретную декорацию, и иллюзорный (отвергаемый глашатаями нового театра) свет, и несущий образную содержательность костюм, и подчеркиваемую тематическую узнаваемость, а также эмоциональную наполненность музыки, и даже звучащее слово. И все это для того, чтобы подчеркнуть, преподнести, выпукло и закономерно вывести на первый план цирковой трюк, трюковую комбинацию, образную суть циркового искусства. В этом контексте обогащение цирка как такового средствами сценической выразительности вряд ли рационально воспринимать как театрализацию. Методологически точнее разглядеть в этом процессе драматизацию циркового искусства. Естественно, воспринимая драматизацию как образное насыщение. Тогда становится очевидным, что благодаря проделанной постановочной работе цирковой трюк обретает внутреннюю мотивированность, логику и манежную (как аналог сценическому) необходимость. И на такой обогащенный трюк работают все средства внешней выразительности – и пластика, и музыка, и костюм, и декор, и свет, и даже слово. Но при этом цирк не смеет терять своей самобытной индивидуальности и должен следовать своим привычным и содержательным путем ассоциаций.

Цирк, стремящийся стать новым, чтобы говорить со своим новым зрителем, должен, разумеется, совершенствовать свой постановочный язык. Но обязан при этом не изменять своей зрелищной природе. «Эксперимент превращения цирка в агитационную трибуну надо производить очень осторожно, – утверждал Вильямс Труцци от имени всех мастеров манежа. – Ведь в цирке всегда доминировало “д е л о н а д с л о в о м” (выделено автором. – М.Н.)»[161].

Однако судьба распорядилась так, что времени для раздумий уже фактически не осталось. Буквально через месяц после юбилейной постановки состоялся XII съезд РКП(б) и в принятой на нем резолюции по вопросам пропаганды и агитации было записано: «…усилить работу по созданию и подбору соответственного революционного репертуара, используя при этом в первую очередь героические моменты борьбы рабочего класса»[162].

Государственный цирк получил тем самым государственный заказ на создание исторически достоверных и политически выдержанных пантомим на манеже.

По меркам агитспектакля
«Октябрь на арене» – Ленинград, 1927 г

С государственным цирком постоянно случался какой-то «цирк». В 1925 году почему-то отмечалось его пятилетие.

Скорее всего, это было связано с очередной реорганизацией, созданием Госцирк-треста. Как ни солидно выглядело новое название на бумаге, на деле оно означало, что цирки сняли с государственной дотации и обрекли на самоокупаемость.

К этому времени все призывы и намерения сделать цирк советским, воспитать новых, советских артистов завершились приглашением зарубежных гастролеров. Объявление новой экономической политики позволило цирковому руководству разом решить проблему комплектации программ во всех 10 (включая два московских) госцирках страны. Упирая на бедственное положение зарубежных циркачей, на необходимость в духе международной солидарности поддержать их как жертв капитализма от Наркомфина добились валютного кредита. В Россию буквально хлынули лучшие номера и аттракционы мирового цирка (оплата шла на золотые рубли). Госцирки – а иностранцы работали по всей стране – стали рентабельными. Разумеется, проблемы воспитания советского циркового артиста, к которой не уставали призывать и газеты, и сами цирковые начальники, это не решило. Как не решало самого факта материального благополучия и занятости мастеров отечественного цирка.

Впрочем, сами руководители ЦУГЦа придерживались иного взгляда. «Что касается безработицы русских артистов, то таковая с приездом иностранных артистов нисколько не увеличивается. Обратно, приезд иностранных артистов дает возможность увеличивать количество цирков, то есть площадки, на которых могут работать иностранные и русские артисты, увеличивая этим и спрос на последних, – заместитель председателя управления А.М. Данкман, опытный управленец и юрист по образованию, умел дать неожиданный поворот любой обсуждаемой теме. – ЦУГЦ явилось первым государственным учреждением, организовавшим импорт иностранных артистов, повлекший за собой экспорт русских артистов за границу»[163].

Зарубежные директора приглашали, разумеется, лучших. Уехали эквилибристы на проволоке Розетти, воздушный гимнаст Жорж Руденко, труппа Али-Бека Кантемирова, эквилибристы Мильва, наездники братья Соболевские, кавказские джигиты Хундадзе, знаменитые музыкальные эксцентрики Бим-Бом (И.С. Радунский и М.А. Станевский)… Получил приглашение от лондонского цирка «Олимпик» и дрессировщик лошадей Вильямс Труцци.

Расставаться всегда грустно, поэтому на прощальном ужине, который дрессировщик давал коллегам, все острили, как могли.

Газеты белые, наверно,
Напишут громкие статьи,
О том, что лошади твои
Все сплошь – агенты Коминтерна.

Виталий Лазаренко откликнулся, как всегда, стихотворным посланием, сгущая, по цирковой привычке, краски:

Куда ты едешь, милый Труцци,
И что тебя в Европе ждет?..[164]

И сам артист, и все провожающие, разумеется, верили, что ждет коллегу европейская известность и валютные гонорары.

Действительно, выступления труцциевских «лошадей-артистов» сразу же покорили взыскательную публику. Ведущие цирки Европы поспешили заключить контракты со странным артистом. Несмотря на итальянскую фамилию, национальность и подданство, Труцци всюду афишировал себя артистом Советской России (он родился в Полтаве). После двух лет аншлагов, которые сопровождали советского дрессировщика в цирках Лондона, Парижа, Берлина, Брюсселя, Стокгольма, Мадрида, Лиссабона, Барселоны, его позвали за океан. Но от поездки по Северо-Американским Соединенным Штатам Труцци отказался. Его возмутила необходимость показывать виртуозное мастерство своей конюшни в трехманежном шапито. Приглашений на повторные гастроли хватало и в Европе. Неожиданно вспомнили о нем и в Москве.

«Я получил официальное приглашение от Ц.У.Г.Ц., – пишет Труцци другу в Ленинград (сохранена орфография оригинала. – М.Н.). – Я уже ответил, что принимаю приглашение, несмотря на то, что я подписал контракт опять в Париж на 9 месяцев, но я постараюсь его ликвидировать, конечно, если правление даст мне приемлемые условия. Я спросил жалование гораздо меньше, чем получаю здесь. Относительно жалования, думаю, придем к соглашении. Очень жалею, что в этот момент не нахожусь там. Мог бы много зделать и помочь своим знанием для хода дел. Живу по-старому, как в России, то есть работаю, репетирую. Так что Ваше опасение, что я брошу свою работу, преждевременно. Вы знаете, как я люблю свое искусство и всегда стремлюсь вперед и много желал бы зделать, чтоб поставить наше дело, как нужно, то есть чтоб был цирк. Ответьте мне скорей, узнайте, в чем дело»[165].

Что конкретно ответил дрессировщику Е.М. Кузнецов (письмо адресовалось ему), неизвестно. Но чем вызвано было это приглашение, нетрудно догадаться. Председателя управления Н.С. Рукавишникову отстранили от должности (и она отбыла за границу, где ее, поговаривали, ожидали валютные счета). Во главе госцирков оказался А.М. Данкман. Ему необходимо было убедительно подтвердить оказанное Наркомпросом доверие. Мало того. Страна готовилась отметить 10-й юбилей Республики. Государственным циркам, следовательно, предстояло продемонстрировать не только свою финансовую рентабельность, но и качественно новое, советское содержание. Что это означало на словах, Александр Морисович хорошо представлял и еще раз, уже в качестве управляющего госцирками[166], убедительно сформулировал. «Следующая задача в области цирка – усиление советизации программ и создание нового советского артиста. Первый вопрос разрешается путем изучения запросов зрителя циркового представления: записи реакции на отдельные номера, анкетирования и т. д. Таким образом, становится возможным внесение поправок в работу цирков в сторону советизации цирка, через разговорный жанр, пантомиму и увязку отдельных разрозненных номеров в единое цирковое зрелище. Второй вопрос разрешается созданием мастерской циркового искусства»[167]. Действительно, государственная школа для воспитания советских цирковых артистов, о необходимости которой шли разговоры с 1918 года, произвела наконец свой первый набор. Что касается советизации программ на манежах госцирков, понадеялись на энтузиазм и опыт Труцци.

Ему сразу же по приезду в Москву предлагают пост артистического директора (художественного руководителя по сегодняшней терминологии) государственных цирков.

Труцци соглашается. Он понимает, что рассчитывают на его авторитет и на его конюшню. Но, как профессиональный цирковой артист в третьем поколении, он убежден, что «нельзя строить программу на аттракционы, они не выявляют физиономии цирка и не делают ее интересной для публики. Средние номера более легки для зрителя, и среди них большинство – настоящие цирковые номера»[168]. И он делает все возможное, чтобы собрать для открытия сезона 1-го Московского госцирка такие номера. Современный цирк, которого ждут от него, как от артистического директора, – это прежде всего программа, представляющая владеющих своим мастерством артистов. Артистов, которые выходят на манеж с блестяще отрепетированными и оформленными номерами. Номерами, в которых пульсирует современность, то есть лучшими в своих жанрах. При этом Труцци понимает, что коллег по искусству призывать к чему-то можно только личным примером.

Поэтому срочно возобновляет свои наиболее значительные композиции прошлых лет и готовит новые.

Уровень и темп этой работы сохранила реклама.

16 сентября, день открытия сезона в 1-м госцирке, – «ГАСТРОЛИ МИРОВОГО АРТИСТА, ИЗВЕСТНОГО В РОССИИ ВИЛЬЯМСА ТРУЦЦИ с его 35-ю лошадьми-артистами».

26 сентября – «Последние новости! “СВЕТЯЩИЙСЯ КРАСНОАРМЕЕЦ-БУДЕНОВЕЦ”. “ТАБУН ЛОШАДЕЙ В ГОРАХ КАВКАЗА”. Лошади-музыканты, лошади-танцоры».

10 октября – «“ДЕТСКИЙ САД”[169] известного в Европе и Америке дрессировщика Вильямса Труцци. Участвует группа в 16 лошадей».

17 октября – «Первый раз! “ИСПАНСКИЙ ПИКАДОР” – высшая школа верховой езды. Вильямс Труцци на состязании в Барселоне получил первый приз и звание “почетный пикадор”. Лошади-музыканты, лошади-танцоры, знаменитая лошадь “Мисс Тангейт”».

И, наконец, – 9 ноября 1-й московский государственный цирк показывает «Юбилейное историческое представление “ВЗЯТИЕ ПЕРЕКОПА” в постановке И.М. Лапицкого и Вильямса Труцци»[170].

Неужели свершилось и первая советская цирковая пантомима наконец поставлена?

Но нет, все не так однозначно.

Во-первых, уже 10 ноября никакого «Взятия Перекопа» в репертуаре не было и в помине. Снова шло сборное цирковое представление, в котором опять лидировал «мировой артист Вильямс Труцци со своей конной труппой». Мало того, дрессировщик показал полную перемену программы и даже новые дебюты[171].

Во-вторых, «Взятие Перекопа» вовсе не являлось цирковой пантомимой.

Просто на манеже по примеру прочих государственных площадок сочли необходимым отметить юбилей страны юбилейным зрелищем.

Еще в августе промелькнуло сообщение о том, что в заново отремонтированном цирке будет к праздничной дате показана пантомима «Зарево Октября» в постановке известного оперного режиссера И.М. Лапицкого и в оформлении И.М. Рабиновича, прославившегося своими масштабными решениями самых разножанровых спектаклей. Впрочем, достаточно скоро от аллегорического зрелища решили отказаться, начали искать реальный сюжет. Скорее всего, причиной этому послужило юбилейное представление, готовящееся к 10-летию Октября в Большом театре. Его главный режиссер В.А. Лосский осуществлял постановку по собственному сценарию в оформлении Ф.Ф. Федоровского и с музыкой В.В. Небольсина. Будущий спектакль исчерпывающе характеризовало газетное сообщение: «Площадка сценического действия – земной шар, над которым царит Чудовищное Существо, поработившее человечество. В спектакле 4 части: Рабство, Борьба, Победа и Свобода. В последнюю часть вкраплены слова Владимира Ильича, воспроизводимые граммофоном и усиленные громкоговорителем»[172]. Апофеозу освобожденного труда, уместному на оперной сцене, И.М. Лапицкий (также один из ведущих режиссеров Большого) решил противопоставить зрелище, возможное только на манеже.

В крупных постановках цирка наиболее эффектными всегда считались батальные сражения. Скорый приезд Труцци гарантировал участие вымуштрованной конницы. Значит, кавалерийские атаки будущему спектаклю были обеспечены. Оставалось найти гарантирующую успех тему.

Один из драматургов Пролеткульта В.В. Игнатов, занявший к тому времени пост директора Мастерских циркового искусства, предложил инсценировать на манеже едва ли не самое захватывающее сражение Гражданской войны, битву за Перекопский вал. Привлеченный к юбилейной работе, он совместно с режиссером подобрал исторический материал, выстроил либретто, написал текст эпизодов.

«Постановка пантомимы строится на контрастно-реалистических принципах, развертывая на стержне трагедийного сюжета героику эпохи, жизнь и быт Красной Армии в этот период, военные настроения, работу нашего штаба в дни перекопских боев и боев за Сивашский перешеек, – сообщила газета. – С другой стороны она вскрывает обстановку и причины падения белого движения в Крыму»[173].

Этот же текст повторил журнал «Цирк и эстрада»[174]. А рекламный анонс зазывал: «Участвуют 500 артистов цирка, драмы, балета, красноармейцев, конницы и физкультурников. В мимодраму введены роли: Фрунзе, Буденного, Блюхера (красные), Врангеля, Слащова[175] и др. (белые)»[176]. Вот и все, что сохранила периодика о «Взятии Перекопа», поставленном в 1-м Московском госцирке. Впрочем, и эти сведения позволяют сделать ряд предположений, за достоверность которых можно ручаться.

Выбор темы продиктовал смену художника. Рабиновича заменил конструктор. С. Иванов предложил площадку, продолжающую манеж и широкой подковой поднимающуюся к месту расположения оркестра над форгангом. Сохранившаяся фотография макета спектакля[177] позволяет воочию представить преимущества такой планировки. Одно это сразу решало несколько конструктивных задач. Во-первых, почти на четверть увеличивается площадь игрового пространства. Во-вторых, появляется возможность строить мизансцены в двух плоскостях, на сцене и на манеже, а при надобности располагать персонажи между ними или перебрасывать действие с манежа на сцену. И, наконец, такая планировка убедительно зримо создает образ Перекопского вала (на сцене располагалась артиллерия и другие орудия современного боя), той преграды, которая реально вставала на пути победы.

Упоминание среди действующих лиц физкультурников дает возможность утверждать, что постановку завершал апофеоз, обязательный в финале такого рода зрелища, сводящийся традиционно к спортивным пирамидам и живым картинам. Все эти перестроения, опять же традиционно, сопровождало торжественное звучание монументального хора (точно так же «Героическое действо» Лосского завершала кантата «Гимн труду», специально написанная М.М. Ипполитовым-Ивановым).

И, разумеется, приглашение в постановку артистов драмы и 300 красноармейцев позволяет достаточно правдоподобно воссоздать композицию зрелища. Это было чередование массовых (батальных) и камерных сцен.

При этом камерные – разговорные – эпизоды в свою очередь демонстрировали по очереди, согласно перечню действующих лиц, работу красного и белого штабов.

Разумеется, наиболее эмоциональное впечатление оставляли батальные сцены, захватывающие и сами по себе, и тем более благодаря участию конницы.

«В пьесе много пушек, пулеметов, боевых приказов, белогвардейских прокламаций, пехотных атак и врангелевских банкетов, – писал рецензент. – Врангель отдает приказ. Его преосвященство (епископ Вениамин, глава церкви при Врангеле. – М.Н.) благословляет мечом и крестом белогвардейского главкома. В ставке Южного фронта энергичное совещание вождей Красной Армии. Парад и митинг. Красноармейцы рвутся в бой. Развернутым строем лозунгов Перекоп взят»[178].

Нет, это не отыскавшиеся рецензии на «Взятие Перекопа». Это отзыв о героико-батальном историческом представлении «Штурм Перекопа», показанном 6 и 7 ноября на сцене Ленинградского академического театра оперы и балета (бывший Мариинский).

Ни о каком заимствовании в этих двух работах говорить не приходится. Они, безусловно, самостоятельны. Но их появление на двух таких непохожих площадках закономерно[179]. И в цирке, и в Актеатре самостоятельно вышли на одно и то же яркое, следовательно, зрелищное событие Гражданской войны, может быть, и потому, что свершилось оно как раз в третью годовщину Октябрьской революции, 9 ноября. Поэтому драматургическое изложение этого события, хотя и создавалось различными постановочными группами, выстраивалось по уже ставшей привычной схеме юбилейного зрелища. Разумеется, отдавая дань профессиональным возможностям участвовавших в постановках трупп. В цирке скакала конница Буденного и белогвардейцев, пели и танцевали на академической сцене. И в Москве, и в Ленинграде действовали одни и тех же герои – Фрунзе, Буденный, Блюхер, Врангель, Слащов… Включение в развитие сюжета реальных персонажей подтверждает, что и в цирке сцены с их участием были разговорными.

Так и не удалось выяснить, артисты какого театра выходили в гриме красных и белых командиров на цирковой манеж. Появлявшиеся на сцене ГАТОБа хорошо известны и сегодня. «Что же говорить об актерском исполнении? – писал А.И. Пиотровский, анализируя “Штурм Перекопа”. – Хорошо пел Ершов, корректен был Вивьен и более чем корректен, прямо-таки хорош Юрьев, едва не сделавший “Врангеля” подлинным героем этого незадачливого представления»[180]. И Адриан Иванович объясняет такую свою оценку: «Совершенно не оправдались расчеты авторов и на документальную “портретность” выведенных ими деятелей революции. Азбучный закон театра доказывает, что такая портретность может быть сколько-нибудь оправдана лишь в изображении персонажей отрицательных, где возможен прием карикатуры. Изображенье же на сцене фотографическими чертами положительных исторических героев неизбежно снижает их против оригиналов, что и случилось на этот раз с образами тов. Буденного, Фрунзе»[181].

Справедливая оценка сценических персонажей, значение которых определялось прежде всего популярностью реальных прототипов, тем более может быть отнесена к их манежным двойникам. Они были интересны не столько своим участием в развитии интриги происходящего, сколько самим фактом присутствия в спектакле. Поэтому сцены с ними, становящиеся знаково-символичными, и заканчивались обычно «живыми», по терминологии тех лет, картинами[182]. Что в свою очередь придавало торжественную многозначительность как самому эпизоду, так и всему действию. Впрочем, и в театральной, и в цирковой постановке это вполне отвечало самому стилю и настрою юбилейного зрелища. Этим же была предопределена недолговечность их сценической судьбы[183].

Такой же однодневкой стало показанное на манеже Московского госцирка массовое зрелище «Мы – Октябрю»[184]. Задумала и поставила его самодеятельная студия с лихой аббревиатурой МЕТЛА (Московская единая театральная ленинская артель)[185]. Сценарий Назыма Хикмета и Регины Янушкевич режиссер Николай Экк осуществил с привлечением учащихся Показательных школ Наркомпроса и кружковцев Хамовнического пионердома, отряды которых возглавляли сотрудники Государственного педагогического театра и студенты восточных национальных университетов (обещаны были 800 участников). «Важнейшие политические события с октябрьских дней до дня десятилетия»[186], разыгрывающиеся на манеже, озаглавливали световые лозунги на экране, озвучивали объяснительные стихи, выкрикиваемые в рупоры, сопровождал показ кинокадров «Великого пути»[187].

«Если не искать большого смысла в представлении, а принимать его только со стороны внешней впечатляемости, – свидетельствует рецензент, – то наиболее удачными отрывками явились диалог клоунов и выход Керенского[188]. Наименее – сцены в деревне и торжественный выход профсоюзов – зрелище в постановочном отношении в высшей степени убогое и постыдное»[189]. Хотя постановщик и уверял, что им «сознательно ограничено пользование чисто цирковыми номерами (Николай Васильевич, как почти всегда нецирковые люди, под “номерами” имеет в виду трюки. – М.Н.), чтобы не перенести центр внимания зрителей на работу профессионалов»[190], рецензент-зритель настаивает на другом: «В сознании остается не “10 лет Октября”, а только зрительные воспоминания об отдельных моментах гротесковой, развлекательной, цирковой игры»[191].

Готовящаяся к 10-летию Октября, постановка была показана только 21 ноября и всего один раз на утреннике. И в этом, по выражению Экка, «театрально-клубно-цирковом спектакле»[192] было обещано участие Вильямса Труцци. Состоялось ли оно в действительности или было заявлено для привлечения зрителей, выяснить не удалось. Скорее всего, имя Труцци упомянуто для отчета. Ведь заявил же «Цирк и эстрада», журнал, издаваемый ЦУГЦем, что это именно 1-й госцирк «приготовил особую октябрьскую пантомиму для детей».

Что касается «Взятия Перекопа», то ее именовали и «батальной мимодрамой», и «массовым зрелищем», и «октябрьским батальным представлением». И с любым из этих обозначений жанра можно согласиться. Была она названа и «пантомимой», хотя в действительности цирковой пантомимой, так же, как «Мы – Октябрю», не являлась. Это были показанные на манеже спектакли, использующие или цирковые номера, или цирковые трюки. Цирк являлся для них просто прокатной площадкой.

Анонсирование Труцци сорежиссером «Взятие Перекопа» стало ловким рекламным трюком администрации. Не совсем, впрочем, беспочвенным. Пусть даже Вильямс Жижеттович и не занимался непосредственной постановочной работой, все равно он корректировал участие своих лошадей и берейторов[193] в сценах кавалерийских атак. Однако сама возможность упомянуть имя прославленного дрессировщика в отчетах об освоении госцирком революционного материала служила весомым доказательством начала активной советизации отечественного циркового искусства. Можно было рапортовать, что цирк приступил к переосмыслению своих постановочных возможностей. Другими словами, что активно, уже на ином, постановочном уровне продолжается процесс советизации манежа.

Подобные утверждения убедительно звучали как в отчетных докладах, так и в публикациях периодики. Но, к сожалению, не отвечали действительности.

Что же застал Вильямс Труцци на манежах государственных цирков, вернувшись после двухлетнего отсутствия? Фактически то же, что мог видеть эти два года, гастролируя по Европе. Номера, законтрактованные заграницей, были высокопрофессиональны, великолепно экипированы и к тому же по-новому зрелищны. По моде тех лет каждое выступление выстраивалось в своеобразный сюжетный скетч, в котором каждый партнер выполнял определенную роль. К какому бы жанру ни причислялся номер, он демонстрировал сценку городской жизни. Своей, зарубежной жизни, разумеется. И такие номера занимали три четверти, если не больше, программы в любом из 10 принадлежащих ЦУГЦу цирков.

Вот эти-то программы новому артистическому директору и надлежало советизировать.

На воспитанников КЦИ, артистов нового, уж наверняка советского цирка, рассчитывать не приходилось. Они только-только начали свое обучение (к тому же у старых, вынужденных оставить выступления на манеже артистов). Имелись, правда, отдельные русские номера. Номера, если и уступающие иностранным коллегам в зрелищности, то уж никак – в профессионализме. Это были крепко сбитые номера, в которых каждый трюк и каждый жест были выверены годами работы (и успехом у зрителей).

Вильямс Труцци, приняв должность артистического директора, продолжал все-таки оставаться артистом. А как артист цирка он твердо знал – и не видел причин изменять свои убеждения, – что цирк, от начала своих начал, всегда стремился быть современным. Конечно, в советской стране быть современным значило быть советским. Советским цирком для советского зрителя. Но ведь в цирковом зрелище его почитатели привыкли искать (и получать) то, чего им не хватало в жизни. Поэтому в цирке постоянно делалась ставка на непохожесть, на гротеск, на эксцентрику, на экзотику. И Труцци как мастер, артист и режиссер в одном лице стремился к этому. Он постоянно искал образную форму подачи обычных классических выступлений своей конюшни и своими взаимоотношениями с лошадьми. Труцци приучал зрителей видеть в животных не послушных четвероногих, а артистов.

Вильямс Жижеттович искал зрелищную содержательность трюка и номера, интересную своему сегодняшнему зрителю. В голодной и замерзающей России он являлся на манеж в облике восточного властителя (Евг. Б. Вахтангов тогда же ставил свою «Турандот»). Отправляясь же в сытый и враждебный Лондон, приготовил экзотическую для англичан «Соколиную охоту времен Ивана Грозного» и заказал столь же экзотическую для них, долгополую шинель со шлемом красного кавалериста. Труцци верил (и убедился в своей правоте), что, появившись в одинаково далеком для лондонца облике русского боярина или буденовца, заставит по-новому взглянуть на обычно интернациональный и фрачный номер высшей школы верховой езды. Он искал для традиционного цирка неожиданно новую и уже поэтому современную форму подачи.

Однако столь решителен и непредсказуем Вильямс Жижеттович был в отношении своих номеров. Здесь он являлся полноправным хозяином. Но даже должность артистического директора не давала ему права вторгаться в святая-святых коллег, в их номера. Тем более, что демонстрируемые в госцирках программы по-прежнему состояли в основном из номеров зарубежных гастролеров. Это, как правило, были высокопрофессиональные номера. Современные номера. И они отражали действительность, но, разумеется, не советскую, а тех стран, из которых приехали.

Как же при таком положении государственный цирк Страны Советов должен был советизировать свое искусство?

Советчиков хватало. В этом легко удостовериться, обратившись хотя бы к откликам периодики на цирковые программы тех лет. Ведь почти каждая рецензия превращалась в наставление цирку по его дальнейшему развитию и совершенствованию.

«Незачем повторять в тысячный раз всем известные истины. Незачем поэтому говорить и о том, что цирк – излюбленнейший и всем доступный вид искусства, что ничто так не радует, как торжество человеческой силы и ловкости. На примере физкультуры, на глубоком внедрении ее в наш быт – это давно проверено. А, в сущности, цирк – это та же физкультура, доведенная лишь до пределов виртуозности, технической выверенности, математической точности»[194], – уверяла одна газета.

Другая констатировала: «Можно с гордостью утверждать, что лишь в СССР цирк выполняет свою задачу – демонстрируя образцы человеческой силы, ловкости и смелости. Наш цирк отбросил элементы “интимности”, возникшие в упадочные предвоенные годы – романсы настроений, лирические балеты и т. д., он не приемлет и номеров современного Запада, стремящихся щекотать нервы, заменяющих жутким Гиньолем подлинное мастерство»[195].

«Разве цирк может как-либо изменить свои приемы, навыки, формы – такие интернациональные, традиционные, неизменяемые веками? – теоретизировала третья статья. – Задача иная, более широкая, более трудная: очистить цирковое искусство от всякого стороннего сора – литературного, театрального, эстрадного и даже циркового, но уже отжитого!.. – и по новому организовать, по-иному инструментовать основные элементы волшебного циркового акробатизма… Организовать их в соответствии с художественной и материальной культурой современности, подкрепив их достижениями прикладных к цирку искусств, мимо развития которых европейский цирк прошел равнодушно»[196].

В отличие от самих мастеров манежа журналисты точно знали, что им нужно: «Требуется культура, не только физическая, узкоспециальная, но и общая. Цирк обязан быть не только универсальным “заводом развлечений”, но и школой здорового вкуса (выделено автором. – М.Н.)»[197].

Рецептов было много. И всякий журналист был убежден, что именно его совет поможет и спасет мастерство манежа. Цирковые же артисты думали иначе.

«Обращаюсь к вам, циркачам, стоящим не “у циркового манежа”, а “на цирковом манеже”, – писал, опять же на страницах газеты, неуемный энтузиаст Леон Танти[198]. – То, что ждет советский цирк и его пролетарский зритель, можете осуществить в полной мере только вы, знающие прекрасно зрителя цирка и стоящие к нему ближе всех; ваша деятельность должна обходить всю эту литературную галиматью о цирке, сбивающую с толка и не дающую ничего полезного»[199].

Труцци разделял убеждение своего коллеги и друга. Ответ, если отбросить полемический задор, казался очевидным. Для нового цирка необходимо воспитать новых артистов. Но где их взять?

КЦИ только начали свою работу. Воспитанники всевозможных физкультурных кружков, во множестве открывшихся по всему СССР, стремились устроиться в лучшие номера. Значит, шли в партнеры к иностранцам. Добившиеся известности русские артисты или продолжали гастролировать по европейским циркам, или не решались еще вернуться из Закавказских или Среднеазиатских республик, куда забрались в поисках тепла и сытой еды. Только-только они начинали перебираться в Центральную Россию и заключать контракты с ЦУГЦем. Одним из первых до Москвы добрался Л.С. Ольховиков, известный под псевдонимом Океанос. В 1927 году он с четырьмя партнерами работал с першом (а через год собрал отличную труппу из девяти акробатов-прыгунов с подкидными досками).

Его, как и остальных опытных мастеров, вдвойне смешно было к чему бы то ни было призывать.

Но прежде всего невозможно было отказаться от убеждения, что цирк по сути своей интернационален. Все мастера манежа – вечные путешественники. Сегодня они выступают в одной стране, через неделю на другом континенте. Поэтому их номера должны быть понятны всем и всюду. То есть цирк, постоянно обновляясь, остается неизменным.

Как профессионал, Труцци был воспитан в твердых правилах, которым верил и следовал. Цирковой артист, по убеждениям мастеров манежа, ценится по своему номеру. Номер является выражением технической подготовки, одаренности, вкуса, индивидуальности артиста. Его собственностью, его лицом. Разумеется, артист мог изменить свой номер, даже поменять жанр. Но и вновь созданный номер становился отражением возможностей и стремлений своего исполнителя. Его творческим кредо на сегодняшний день и выступление. В этом и заключается современность цирка. Современность не исключала, а подразумевала преемственность циркового мастерства, его классику, его школу. Именно школа служила гарантом самообновления цирка. «Создавались идеи новых номеров, – утверждал Труцци, – которые через несколько десятков лет или умирали вместе с их авторами или служили примерами для подражания и совершенствования целого поколения»[200]. Не следует забывать, что вынужденному как-то реагировать на постоянные призывы советизировать зрелище цирка Труцци прежде всего предстояло решить эту проблему для самого себя. При этом решить как практикующему артисту. Ведущему и по своему положению, и по жанру, в котором он выступал. Ведь конюшня дрессированных лошадей продолжала оставаться основным аттракционом цирковой программы.

Приведенный выше перечень сменяющих один другого номеров, составляющих выступления его конюшни, позволяет понять, как конкретно Труцци воспринимал и воплощал задачу сделать цирк современным, то есть советским, для зрителей Советской России. Современным – значит, интересным.

Конная дрессура, от первых лет зарождения циркового искусства, почиталась его высокой классикой. Тем не менее она постоянно развивалась и совершенствовалась, отвечая возрастающему профессиональному мастерству и меняющимся требованиям жизни. Подобно великим предшественникам, Альберту Шуману и Эдуарду Вульфу, Труцци вводил в свои композиции сюжет. Так был повторен «Детский сад» («Kindergarten») Шумана, в котором лошади качали друг друга на доске-качелях, съезжали с горки, отбивали задними ногами мяч в публику, словом, шалили, как детишки на игровой площадке. Позже Труцци пустил в работу эффектные скетчи, где лошадь, наряженная в брюки и сюртук, выходила на задних ногах, садилась в кресло перед столом, делала заказ, переворачивая мордой листы принесенного коверным меню, а потом и ела овощи из поставленных на стол перед ней тарелок. Словом, вела себя, как завсегдатай ресторана. Сценка так и называлась: «Лошадь в ресторане». Еще более виртуозная работа демонстрировалась в композиции «Лошадь в кровати». Там посреди манежа устанавливались большая, застланная одеялом кровать и прикроватная тумбочка с горящей на ней свечой. Лошадь, так же одетая, как и при посещении ресторана, подходила на задних ногах к кровати, самостоятельно стягивала с себя сюртук и брюки, доставала из-под кровати (и прятала обратно) ночной горшок, отбросив угол одеяла, садилась, а потом ложилась, умастив голову на подушку, и натягивала на туловище одеяло. После этого животное, подняв голову, дуло на свечу, гасило ее.

Труцци включал в свой репертуар и более мелкие сценки, в которых лошади имитировали поведение человека. Такими были «Проходная комната», где животное гонялось за коверным, открывая и закрывая двери, за которыми тот пытался скрыться, лошадь-цимбалист, поднимающаяся на задние ноги и бьющая в такт музыке передними, на которых были закреплены литавры, или «римские легионеры», где лошади перестраивались из колонны в шеренгу, синхронно маршируя при этом, или танцующие лошади, исполняющие модные танцы, как его знаменитая солистка «Мисс Тангейт»…

Дрессировщики, выводящие на манеж конюшни, обычно демонстрируют и еще один самостоятельный номер, выезд на соло-лошади, профессиональный уровень которого подчеркивается уже его названием: «Высшая школа верховой езды». Единение, буквальная слитность животного и наездника, безукоризненная четкость меняющихся шагов, аллюров, перемещений по манежу несет на себе невольную холодность, академическую бесстрастность исполнения. Но Труцци и здесь демонстрировал скрытый темперамент сосуществования лошади и наездника, находил яркий изобразительный ход. Таким был широко рекламируемый «Испанский пикадор». Здесь и костюм, и арнировка лошади, и музыкальное сопровождение придавали работе, традиционно скрупулезно-сухой, бурный, с трудом сдерживаемый темперамент. Повышенная энергетика была свойственна всем работам дрессировщика. «В любом движении его лошадей нет ни малейшего намека на штамп, привычку или вялость, – свидетельствует рецензент. – Достигает этого Труцци тем, что с момента выхода на арену между ним и его лошадьми открывается глухая волевая борьба, заканчивающаяся каждый раз блестящей победой В. Труцци»[201]. Дрессировщик предлагал иное, более профессиональное объяснение. Просто он умеет, писал Вильямс Жижеттович, отбирать своих четвероногих артистов. «Лошади хороших кровей представляют большее преимущество для дрессировщика, чем обыкновенные, – как ласкающее взгляд зрелище для публики, – потому что каждое движение породистой лошади, поворот головы, постановка ноги, гораздо эффектнее, чем у простой»[202]. Сам страстно-темпераментный, Труцци достигал очень быстрых динамически-стремительных темпов построения номеров, работая исключительно с жеребцами.

Столь же экспрессивно начал он использовать в своих композициях и музыку. Резко меняя темы и темпы, дрессировщик ориентировался, по традициям цирковых постановок своей семьи, на содержательные симфонические произведения, на классику инструментальной музыки. Энергию и динамику его «Табуна лошадей» подхлестывала, например, «Венгерская рапсодия» Ф. Листа. «На протяжении одного номера, – по свидетельству Е.М. Кузнецова, – у него восемь раз менялась музыка. Он пытается драматизировать конный номер, пытается создавать образ, передавать эмоции»[203].

Артисты цирка хорошо знают, что мало подготовить номер технически, ему необходимо придать оригинальную зрелищную форму. Поиску своего манежного образа Труцци придавал огромное значение. Он знал, как важен при этом эффект неожиданности. Так, готовясь к лондонским гастролям, Труцци распорядился изготовить для выступления с номером высшей верховой езды костюм красного конника. Разумеется, для англичан с их культом верховой езды, как и для европейского зрителя, такое преображение цирковой классики стало неожиданностью. Еще большей неожиданностью, вызывавшей шквал аплодисментов, стала финальная комбинация, когда внезапно гас свет и зажигались красным фосфоресцирующим светом звезда на шлеме-богатырке, «разговоры» красногвардейской шинели и бинты на бабках лошадиных ног, в финале «Буденовца».

Труцци одним из первых в цирке обратился к живописному, «театральному» по убеждениям той эпохи свету. Традиционное – обязательное, по мнению знатоков, – белое освещение он сменил на эмоциональное цветное. В его дресс-фантазиях на затемненном манеже главного героя или фалангу самостоятельно движущихся лошадей сопровождали прожектора, а то в полнейшей темноте действие высвечивалось факелами или фосфоресцирующими красками.

В поисках современности подачи своих номеров Труцци стремился совмещать профессионализм исполнения с художественной образностью зрелища. И прибегал для этого ко всем возможным средствам как цирковой, так и театральной образности.

В своих творческих исканиях Вильямс Жижеттович был, разумеется, не одинок.

Подобным путем стремились идти и его русские коллеги. Николай Гладильщиков, например, выводил смешанную группу хищников в образе доброго молодца под музыку из «Садко» Н.А. Римского-Корсакова. И если Шуретта, Мария и Жорж Розетти, прекрасные эквилибристы на проволоке, надевали восточные костюмы, как в завоевавшем сердца зрителей фильме Дугласа Фэрбенкса «Багдадский вор», или модные парижские наряды и работали под завоевывающий мир чарльстон, то потому, что стремились быть современными.

Если толковать современность как злободневность, то ближе всех к сегодняшнему дню, каждодневным проблемам, быту стояли клоуны.

Как ни велико количество цирковых жанров, все они подчиняются одним правилам. В том числе и комические. В те годы клоуны были куда разнообразнее, чем в наши дни. На манеж выходили буффонадные клоуны, клоуны-эксцентрики, клоуны-дрессировщики, музыкальные клоуны, клоуны у ковра (вскоре их начали для краткости именовать «ковровыми» или «коверными»), да и почти каждый номер имел своего комика. И все они обходились без словесных реприз, без сатирического куплета.

«Каждое такое антре было фейерверком, – вспоминал Труцци годы своего детства, – который ослеплял зрителя быстрой сменой трюков и неожиданных комических положений»[204]. Таких же клоунов он застал на современном манеже, проехав с гастролями по всем крупным европейским городам. Поэтому, естественно, не видел необходимости и смысла в каком бы то ни было изменении цирка, в его, пользуясь сленгом тех лет, советизации.

Однако должность артистического директора обязывала. Единственным жанром цирка, который со времен Анатолия Дурова позволял себе оперативно откликаться на проблемы насущного дня, можно было назвать все-таки клоунов.

Не мудрствуя лукаво, номера, которые особенно нравятся современным зрителям, охотно принимаются ими, которые без слов выражают современное ощущение мира, следует признать современными. Тогда понятие «советизирование» относится к тем номерам, где этого ощущения добиваются словами. При этом необходимо без обиняков сформулировать, что в нашей жизни хорошо, а что плохо (в крайнем случае, недостаточно хорошо). Таких клоунов знал дореволюционный русский цирк, когда с его манежа еще не возбранялось обличать власть имущих. Это началось с Анатолия Дурова, который считался дрессировщиком, а прославился своими бичующими властей монологами. С Бим-Бомов, ухитрявшихся совмещать игру на эксцентрических инструментах с разоблачительными куплетами. Теперь власть была своя, советская, ее неудобно было обличать. Тем решительнее можно было обрушивать сатирическое слово на капиталистов и кулаков, на бракоделов и хулиганов. Это претило буффонадным клоунам или музыкальным эксцентрикам. Но это был привычный репертуар эстрадников. И руководство ЦУГЦа[205], как всегда изобретательно, решило трудоустройство этих артистов разговорного жанра. А заодно проблему советизации циркового искусства. Для эстрадников открыли манеж. Подлинной советизации клоунады это не решило и не могло решить, но отчитаться перед вышестоящими инстанциями позволило.

Разумеется, и цирковые клоуны к этому времени начали добавлять в свой репертуар отдельные политические репризы, а то и пересматривать композицию своих выступлений. Настойчивые призывы к цирку, ставшему государственным, породили в нашей стране клоунов, которых стали именовать «злободневными», «сатириками», даже «политическими». Наиболее прославились в этом качестве Виталий Лазаренко, афиширующий себя «народным шутом», и буффонадные клоуны Альперовы, и такие оригинальные музыкальные эксцентрики, как братья Леон и Константин Танти. Их успех, так же, как былая слава покинувших страну Бим-Бомов, вызвали к жизни бесчисленных подражателей. Обязательное привлечение в программы представителей этого нового клоунского жанра, «разговорчивого клоуна», и исчерпывало, по мнению и циркового руководства, и курирующих его органов, и даже прессы, насущные задачи советизации цирка. А так как манеж оказался открытым для всё увеличивающегося числа разговорников с эстрады, проблема, казалось, отпала сама собой.

Но вот сами артисты цирка были убеждены, что не следует привлекать на манеж сатирическое слово вне комических положений. Больше того. «Сатирические спектакли в цирке строить надо так, – предупреждал Труцци, – чтобы действие развертывалось одновременно со словами»[206]. И он был прав, потому что и традиции цирка, и новый опыт советских клоунов, таких, как Виталий Лазаренко, братья Танти, Альперов с Максом (Д.С. Альперов после смерти отца начал, уже в маске «белого клоуна», выступать с М.И. Федоровым), и уже многих других, убеждал, что на современном советском манеже формируются игровые клоунады, в которых слово (диалог или даже монолог) поддержано цирковым действием, погружено в него. «Само собой разумеется, что наши цирки должны научиться создавать свою высокой художественности пантомиму-феерию (выделено автором. – М.Н.), – констатировал глава Главреперткома Р.А. Пельше, – что является делом исключительной важности, но и еще большей тонкости, сложности и трудности»[207]. Также и А.В. Луначарский, когда в своих рассуждениях о пятилетнем пути госцирков вспоминал «красочные революционные пантомимы»[208], имел в виду исключительно, как становится ясно из контекста статьи, развернутые клоунские номера. И это новое явление, широко обсуждаемое и именуемое когда политической клоунадой, а когда и сатирической пантомимой, сводило на нет все воспоминания о большой постановочной цирковой пантомиме. И Труцци как артистический директор, и журналисты как наставники цирка вспоминали о ней в последнюю очередь. Рассуждения сводились в основном к необходимости возврата к традиционной для манежа пантомиме-феерии, пантомиме-буффонаде, которые нужно было сделать современными по сюжету. Решительнее всех был вывод одной из статей, опубликованных в журнале «Цирк».

«Что же до пантомим – то, полноценные в свое время, – они наверно окажутся теперь слишком примитивными, слишком пресными, недостаточно чудесными в наш век технических чудес, недостаточно массовыми и импозантными!.. Если цирковая пантомима и удивляла какой-нибудь «морской сценой», превращая манеж в водный бассейн, то теперь, когда даже радио входит в повседневный обиход – этим вряд ли увлечешь цирковой амфитеатр!.. И еще: пантомима незаметно соскальзывает в театральность и театральщину, засоряя чистые элементы цирка, как такового!..

Все это находится вне путей циркового искусства»[209].

Запомним это высказывание. Отметим, кстати, что журнал этот являлся официальным печатным органом Центрального управления государственными цирками, а автором статьи был Е.М. Кузнецов[210].

Впрочем, никто против подобного утверждения не возражал. Никто, кроме одного из энтузиастов нового театра, достаточно далекого от непосредственной работы на цирковом манеже.

С.Э. Радлов, руководя театральной студией, выпуская спектакли на драматической, оперной, опереточной сцене и участвуя в постановках массовых зрелищ на площадях и набережных Петрограда, а потом и Ленинграда, увлекся возможностью создать на манеже советскую цирковую пантомиму, пользуясь исключительно цирковыми средствами. Пантомиму, пропагандирующую советскую власть, агитирующую за революцию. Вместе с В.М. Ходасевич, оформлявшей большинство его постановок за прошедшие семь лет, Сергей Эрнестович заключил соглашение с дирекцией ленинградского цирка на постановку октябрьской пантомимы.

Работа эта вдвойне интересна тем, что взялись за нее Радлов и Ходасевич, возглавляя грандиозную постановку на Неве, посвященную десятилетию Октября. Работу, необычную даже в череде осуществленных ранее массовых революционных зрелищ. Если в наиболее масштабной из них (4 тысячи участников) на ступенях Фондовой Биржи мимические сцены исполняли армейские подразделения, актеры театров и самодеятельных кружков, поддерживаемые звучанием оркестров или сводного хора, то представление, задуманное к 10-летию Октября, «разыгрывали» здания и мосты Ленинграда, освещаемые прожекторами и тысячами электроламп, а также корабли Военно-Морского Флота. Даже светящийся силуэт Ленина на броневике проносился на катере. А гигантские (пятнадцатиметровые) объемные карикатуры на Капитализм, Фашизм, лидеров Англии и Франции, без которых никогда не обходились массовые действия, вывозили на баржах и, одну за другой под смех и аплодисменты зрителей разносили в клочья петардами.

Пространные свидетельства о постановке «10 лет Октября», осуществленной на берегах Невы, оставили многие газеты. «Для инсценировки были стянуты все юпитеры ленинградской кинофабрики и десятки военных прожекторов. Общая сила света превысила три миллиона свечей», – свидетельствует, например, С.Д. Дрейден[211]. Но рецензия А.А. Гвоздева позволяет почти реально представить грандиозность этого праздничного зрелища. Вот как описан его финал: «Все военные суда покрываются гирляндами огней, четко обрисовывающими силуэт корабля, его борта и мачты. С каждого судна взвиваются в воздух ракеты. Петропавловская крепость увенчивается широко развернутым рисунком огней ламп и многих сотен факелов, над которыми взлетают в воздух красочные дожди фейерверка. Огромное пространство перед крепостью кажется залитым ликующим, движущимся, взрывающимся светом, а из рупоров летит мощный возглас: “Да здравствует Октябрьская революция!”, подхваченный гулом пушечных выстрелов»[212].

По воспоминаниям Н.В. Петрова, одного из сопостановщиков массового действия, С.М. Киров, глава ленинградского обкома и фактически города, подтвердил:

«– А интересное это дело – пантомимы. Это – несомненно, представления нашей эпохи…»[213].

Это было 7 ноября 1927 года.

А накануне, 6-го, на манеже Ленгосцирка показали поставленную Сергеем Радловым и оформленную Валентиной Ходасевич цирковую пантомиму «Октябрь на арене».

Многочисленные документы и воспоминания позволяют проследить процесс создания массовых действий. Известно, что эскизы для ознакомления с замыслами празднеств выставлялись не где-нибудь, а в Белоколонном зале Смольного, и утверждала их специально созданная комиссия. Газеты регулярно информировали горожан, будущих зрителей, об отработке наиболее ответственных эпизодов. Все постановочные требования, обращаемые в бесчисленные городские и воинские инстанции, беспрекословно выполнялись. А требования, так же, как, соответственно, и бюджет, были немалые. Ведь готовилось праздничное зрелище для 40–50 тысяч зрителей.

У цирка, разумеется, были куда меньшие масштабы (аншлаг – 3 тысячи зрителей).

И совершенно другие задачи собирался решать С. Радлов, вызвавшись создать спектакль на манеже. Он воспользовался случаем найти иное постановочное решение воплощению той же темы.

Д.И. Золотницкий, исследуя театральную жизнь 20-х годов, напоминает, что тогда продолжал существовать «устойчивый, но неточный взгляд на Радлова как режиссера, будто бы отягощенного и скованного собственной эрудицией»[214], и ссылается при этом на достаточно пристрастный анализ его постановочной и теоретической деятельности, опубликованный П.А. Марковым в 1929 году.

«Режиссерское гелертерство[215] – путь от университета к театру, от историко-теоретического театроведения к практической сцене – не самая значительная сторона Радлова. Истоки мастерства ленинградцев лежат в проповедях и сценическом учении Мейерхольда десятых годов… – утверждал автор как воинственный сторонник московского, мхатовского психологизма. – Соблазны бытоизображения были им чужды. Прыжок в современность совершался первоначально во имя театра, а не во имя современности. Ленинградские художники сцены во многом повторяли путь поэтов. Они отчетливо сознавали невозможность прогрессивного хода искусства вне связи с современностью. Быть контрреволюционным в политике означало контрреволюцию в искусстве: реакция в искусстве была им глубоко отвратительна. “Иные дали”, раскрытые революцией, увлекали к новым поискам»[216].

Как раз в этот период Сергей Эрнестович увлекся изучением связи между построением пьесы и управлением вниманием зрительного зала. Несколько позднее он даже представил Драматургической секции ТЕО Института истории искусств сообщение о драматургической технике. В нем Радлов утверждал, что советская драматургия должна быть отнесена к системе, «в основе которой лежит закон контраста (выделено автором. – М.Н.) в его многообразных проявлениях. Тут и легкое переключение от слез к смеху, “американские горки” трюкачества и комического; тут – и различное наполнение сцены (чередование монологов с диалогами, индивидуальных сцен с массовыми), и чередование стихов и прозы, наречий и литературного языка, слова и движения, а также различных техник актерской игры»[217].

В соответствии с этим выведенным им законом Радлов и выстроил сценарий цирковой пантомимы. Убежденный, что «современный человек – человек действия»[218], он разбил действие на мелкие эпизоды. Сюжетно самостоятельные, они выстраивались даже не в хронологической, а в логической связи. Прошедшее десятилетие отображалось в своих главных этапах: революция, Гражданская война, интервенция, мирное строительство и 10 лет Октября.

Сергей Эрнестович действительно всерьез занимался проблемами актерской технологии и постановочного мастерства. Стремление к осознанию (и возрождению) техники площадного театра в условиях революции постоянно возвращало его к раздумьям о пантомиме.

Еще в 1923 году, рассуждая о массовых празднествах, Радлов писал: «…мне кажется несколько поспешным утверждение, ставшее ходовым: “Зрелище, даваемое для широких масс, должно быть массовым в смысле участия в нем громадного числа исполнителей”. В этом нет логической необходимости»[219]. Действительно, ведь один протагонист мог держать внимание многотысячных зрителей античных амфитеатров, а ценители, заполнившие все ярусы крупнейших театров мира, слушали, не пропуская ни слова, нескончаемые монологи классических трагедий. Те же законы справедливы для современного зрелища: «Один актер, как упрямый утес, возвышающийся над рокочущем морем зрителей, покорит и зачарует его трагическими словами, один клоун всколыхнет зрителей своим заразительным смехом – это такой же народный, такой же для массы театр, как и созерцание нескольких тысяч исполнителей»[220].

Такое убеждение позволило максимально ограничить в любом эпизоде количество персонажей, что в свою очередь предполагало высокий профессионализм каждого из них. Работая над невской постановкою, Радлов стремился «найти приемы монументального стиля (выделено автором. – М.Н.) народного зрелища»[221]. Одновременно, выполняя «социальный заказ» для цирка, он получил возможность еще раз обратиться к созданию зрелища, опираясь исключительно на средства цирковой выразительности.

Еще в 1920–1922 годах С. Радлов вместе с В. Ходасевич и участвующими в этом эксперименте К.М. Миклашевским и В.Н. Соловьевым увлекся возможностью вернуть к жизни виртуозную commedia dell’arte (итальянскую импровизационную комедию начали в эти годы именовать также «народной», за одно это ее следовало воскресить) и приспособить к требованиям сегодняшнего дня. Для этого прежде всего требовались артисты, владеющие акробатикой и эксцентрикой. Их легко нашли, пригласив цирковых, всегда ищущих возможность подзаработать мастеров. Они и помогли сформировать стиль «Народной Комедии» – «яркая динамичность, плакатная острота и выпуклость жестов, преувеличенная буффонада в актерской игре, клоунада и акробатика, эксцентризм и импровизация»[222].

К выучке этой своей цирковой труппы Радлов и Ходасевич обратились и в 1922 году при постановке буффонно-сатирического обозрения «Блокада России», которое разыгрывалось на пруду Каменного острова и перекинутом через него мосте. Вода обогащала постановочные возможности зрелища. По ней метался «блокирующий» Россию игрушечный, сооруженный из ялика броненосец лорда Керзона[223], сюда сбрасывались с моста «интервенты», а в апофеозе на водную гладь выплывали бесчисленные лодочки под разноцветными парусами. Что касается самого действия, то оно, по свидетельству С.С. Мокульского, «было оснащено характерными для Народной Комедии трюками, которые несли здесь функцию политической сатиры»[224]. И артисты, шаржированно загримированные под хорошо известные зрителям по газетам карикатуры, и революционные матросы (присланные из Кронштадта военморы) лихо и с удовольствием участвовали в шутовской битве. Ведь совсем недавно многие из них всерьез, а не понарошку отбросили интервентов от Петрограда. Зрители также становились подлинными соучастниками сражения, хотя сейчас сидели на скамьях специально выстроенного для них амфитеатра, а не сражались, как совсем недавно, плечо к плечу с моряками и красноармейцами.

Обратившись к цирковой постановке, от привычного распределения ролей (ведущие персонажи – артисты, сражающиеся массы – присланные воинские отряды) решительно отказались. Пантомиму предполагалось создавать исключительно цирковыми силами. «Действие построено на создании двух основных элементов циркового представления, – подчеркивал Радлов, – героико-спортивного и сатирико-клоунского, из которых первый пользуется в основном действии, а второй – в интермедиях»[225]. Другими словами, оригинальный сценарий, созданный режиссером, ориентировался на категоричность и самоограниченность народного театра.

Мало того, избранный постановочный прием всячески подчеркивался. Это касалось и оформления. Как известно, цирковые директора, впрочем, как и все директора, крайне неохотно выделяют из бюджета средства на постановку. Впрочем, замысел Радлова и Ходасевич и не предполагал этого. Им было интересно добиться праздничного зрелища, опираясь на возможности цирка и профессиональное мастерство его артистов. Ставка при этом делалась не на обстановочный, а на трюковой цирк. Следовательно, на трюк. «Цирковой номер берется, во-первых, в логической последовательности общего сюжета, – формулировал Радлов свое постановочное решение, – во-вторых, в сжатом сгущенном виде, скорее, как быстро мелькающий образ, чем как разработанное во всех подробностях зрелище»[226]. Декорации как таковой не существовало. Подчеркивалось, в приемах откровенного народного балагана, что действие разворачивалось именно в цирке. На опилках манежа, покрытого небольшим, ромбом лежащим ковром. На барьере манежа, служившем, когда требовалось, – постаментом для персонажей, а при необходимости – преградой. На канатах и веревочных лестницах, уходящих к куполу. Бутафория была исключительно игровой (котелок, подвешенный на треноге над костром, царский трон). Она выносилась и уносилась в ходе разыгрывания эпизодов.

Этот же балаганный прием сохранялся при создании костюмов. Все клоунские персонажи, вне зависимости от ролей, которые они разыгрывали, появлялись в гриме и одеждах, уже известных зрителям по их номерам, исполнявшимся в первых двух (цирковых) отделениях. Только костюмы эти были дополнены деталями, характеризующими персонажей, которыми они представлялись в том или ином эпизоде (так, например, Эйжен, изображая буржуя, выходил в цилиндре, а подстрекая белогвардейцев к сражениям, менял его на польскую конфедератку). Правда, для строителей нового мира специально была сшита униформа. Белые рубахи с длинными рукавами и красной оторочкой на кармане, черные комбинезоны с лямкой через одно плечо и красной подкладкой отстегнутого клапана, черные ботинки и кепка в черно-белую клетку. Одежда строгая и в то же время празднично-звонкая. Так же, в три цвета, были одеты физкультурники, появляющиеся в апофеозе. Все в коротких красных физкультурных трусах (сегодня их назвали бы шортами) и белых фуфайках. У юношей – с длинными рукавами и гладким вырезом, удлиняющим шею. Короткие рукава девушек были оторочены красной полосой, красными же были отложные воротнички и соединяющая их красная планка, головы повязаны кумачовыми косынками. И красногвардейцы, и белые войска появлялись в памятной еще с Гражданской войны форме. Такой же бытовой и достоверной была одежда дореволюционных обывателей.

В тексте, написанном от руки, под которым цирк и заключил с Радловым договор, он констатировал: «До точного установления состава исполнителей, которым будет располагать Ленинградский госцирк в дни Октябрьской годовщины, не представляется возможным написать точный сценарий зрелища, а лишь самую общую схему его, которая, скорее, должна дать понять об основных принципах сочинения сценария и постановки его, чем о самом сценарии (выделено автором. – М.Н.)»[227].

Постараемся разобраться в этих принципах, их замысле и осуществлении. Тем более, что сохранившиеся в фондах Санкт-Петербургского музея цирка документы предоставляют возможность сравнительного анализа замысла и осуществленной цирковой постановки мастера, а фотографии и эскизы позволяют достаточно четко представить, как был воплощен постановочный замысел Радлова.

К началу октября (а, судя по всему, это время написания оригинального сценария Радлова) было уже известно, что в Ленинград направляется государственная, в 35 голов, конюшня ЦУГЦа[228]. Руководил ею опытный конник латыш Эдуард Предэ, которого афишировали французским дрессировщиком. Подписан был контракт и с Н.А. Никитиным.

Талантливый конный жонглер, Николай Акимович сохранил после национализации всех стационаров и имущества своего семейного «Русского цирка» трех лошадей. Благодаря этому он мог при необходимости выводить их на манеж как дрессировщик. Его жена, Эмма Яковлевна, ездила тандем (программки писали для простоты «спорт-акт»), а их четырнадцатилетний сын стал уже довольно известным «малолетним джигитом Нико» (и выступал, кроме того, с номером музыкальной эксцентрики). Словом, конское поголовье, собранное к открытию сезона, гарантировало внушительные кавалерийские сражения.

Рассчитывая на все это, Радлов запланировал и массовый бой конных отрядов буденовцев с махновцами, и дуэтный поединок, насыщенный трюками джигитовки.

Мирное строительство, подъем экономики страны для своего аллегорического изображения требовали акробатов и гимнастов. В программе уже значилась парная трапеция, ожидалась группа прыгунов на батуде. Предполагался еще и приезд труппы в 15 человек, строящих на манеже акробатические пирамиды.

В ориентации на их возможности, намечены были подъем победивших рабочих по вантам, канатам и тросам в полусферу, а также борьба с врагами восстановительного периода и сбрасывание их из-под самого купола на манеж (в предохранительную сетку).

Хотя Радлов всячески пропагандировал импровизационность действия (и широко пользовался ею), он знал, что в пантомиме необходимы моменты и филигранной отточенности группового действия. Демонстрировать учебные маневры красноармейцев и владения ими оружием, да к тому же в подчеркиваемом запиской «очень быстром темпе»[229], разумеется, предстояло красноармейцам, командированным ленинградскими воинскими частями. Тем, которые постоянно выручали создателей батальных спектаклей и празднеств. А для отмеченного пояснительной запиской «построения пирамиды в центре [манежа]» планировалось приглашение физкультурной группы под управлением В.В. Рачальского, к помощи которого Радлов уже неоднократно обращался в своих разнообразных работах.

Чтобы подчеркнуть и оттенить героику пантомимы, задуманы были сатирические интермедии. Радлов изначально знал, кому поручит их исполнение. Даже выступавшей в программе со дня открытия блестящей буффонадной паре Эйжена и Ролана[230], которые, по словам В. Труцци, «в течение 20 минут, отведенных им для антре, непрерывно смешили публику, не говоря ни одного слова»[231], предстояло только ассистировать коверным.

Именно на мастерски владеющих многими цирковыми жанрами Франца и Фрица[232] (и на любовь к ним ленинградцев) делалась основная ставка. Для этой четверки профессионалов задуманы были две сатирические интермедии.

Первая называлась «Последняя мобилизация Булака-Булаковича»[233]. Грандиозный и очевидно нелепый замысел генерала предстояло реализовать на манеже предельно конкретно и наглядно. Он должен был сам вооружаться, взбираться на коня, менять его, брыкающегося, на осла и уезжать, не справившись с упрямым животным, совсем в другую от СССР сторону.

Вторая интермедия представляла коронацию Кирилла[234]. Ветхие, рассыпающиеся сановники и их дамы сопровождают появляющийся на манеже трон под балдахином. Под тягучее исполнение царского гимна они торжественно поднимают полог. На троне в короне и отороченной горностаями мантии сидит свинья. Придворные в ужасе. Свинья пытается убежать. Ее ловят (а на деле стараются подольше погонять по манежу). Свинья, спасаясь, визжит. Сановники носятся за нею, цепляясь друг за друга и падая. Зрительский хохот и аплодисменты обеспечены.

Задействованы клоуны были и в прологе, где, изображая обывателей, сталкиваются с революционным переворотом.

Переодевшись во врагов строящейся будущей страны, в бюрократов, растратчиков, кулаков, они остервенело, но нелепо пытаются помешать всему новому в финальном эпизоде.

И наконец уже в своем цирковом клоунском виде и наряде они вливаются в апофеоз. В вихревой апофеоз, придумкой которого Радлов гордился больше всего из задуманного и осуществленного в своей постановке на манеже. Все газеты, которые писали об этой цирковой пантомиме (писали, правда, не так уж и много), непременно отмечали необычный финал.

В своей записке Радлов достаточно четко обозначил меру использования в пантомиме пояснительной (разговорной) речи. При всем ее минимализме, она может быть разделена на три категории.

Первая, информационная, отдана была рупору (сегодня мы бы сказали «радиоголосу»). Она была четко определена и сформулирована. Рупор сообщал о перевороте, о мирном строительстве, напоминал порабощенным народам мира о десятилетнем празднике Октябрьской революции.

Вторая, оговоренная заранее, вводила зрителей в сюжетную ситуацию эпизода и взаимоотношения персонажей. Она позволяла клоунам импровизировать на строго заданную тему. Это они умели и не злоупотребляли лишними разговорами.

И, наконец, третья, объединяющая. Чисто эмоциональные возгласы, сопровождающие в обычной (не сценической) жизни особо крупные оценки и действия, насыщенные предельной энергетикой.

Все словесные элементы сведены были к минимуму. Радлов создавал пантомиму и добивался красноречивого действия.

Специально выпущенная к показу «Октября на арене» программка дает возможность точно представить, что из задуманного вошло в спектакль, и на каких исполнителях окончательно остановил Радлов свой выбор.

В цирк были присланы «ковбойское трио» Юнг и бывший берейтор Вильямса Труцци Вацлав Лясковский с группой дрессированных пони, уже переданной ему Кельнером. Радлов решил воспользоваться Вацлавом Борисовичем как наездником. А Ходасевич предложила привязать одному из маленьких животных дрессировщика (осла так и не нашлось) длинные уши и хвост с кисточкой. Длинноногий Франц, изображая Булака-Булаковича, смотрелся на этом маскарадном, мастерски переодетом малыше куда нелепей, чем на настоящем осле.

Прибывший в последние дни перед премьерой Виталий Лазаренко (он только в конце октября вновь вернулся в ЦУГЦ после гастролей по частным циркам) уже не столь охотно сопровождал свои монологи акробатическими прыжками и отказался подниматься на гимнастические снаряды. Тем не менее Радлову хотелось заполучить в свою пантомиму «народного шута», былая слава которого продолжала собирать зрителей. Он еще до приезда артиста сообщил в беседе с прессой, что «во главе героико-спортивной части представления стоит Виталий Лазаренко»[235]. Поэтому Сергей Эрнестович переосмыслил задуманный эпизод мирного строительства, соединил Лазаренко с Морисом из воздушного дуэта Перлас. Тот лез по веревочной лестнице к своей трапеции (над ней зажигалась светящаяся надпись «К Социализму!»), а Виталий Ефимович, энергично меняя мизансцены на манеже, выкрикивал призывные четверостишья собственного сочинения. Совершенно был изменен и интернациональный эпизод. Лазаренко отказался исполнять гимнастические трюки. Радлову пришлось даже принять предложение артиста самому написать монолог-призыв к народам Востока.

И.А. Уразов, активный пропагандист циркового искусства, отвечая упрекающим Лазаренко за неточность его поэтических сравнений, писал: «Вы скажете, что промышленность не может “течь рекой”… Но право же, речь в манеже воспринимается иначе, чем написанное. И потом ведь Лазаренко – только клоун, только прыгун, только шут»[236]. Радлов разделял эту точку зрения, тем более, что ему необходимо было и в речевых эпизодах сохранить общий характер народного балагана.

И Ходасевич одобрила торжественно-карнавальный костюм Виталия Ефимовича, в котором он захотел выйти в пантомиме. Это был широкий белый балахон до щиколоток, одеваемый поверх его всем известного двуцветного костюма работы Б.Р. Эрдмана, с жабо и широкими «боярскими» рукавами. По балахону шли апплисированные красные круги и красная же драпировка, поднимающаяся с одной стороны к горизонтальным фигурным плоскостям и спицам головного убора. Наряд этот, украшенный широким жабо на шее, вполне отвечал предполагаемой патетичности текста. А, кроме того, был выполнен в цветах костюмов Ходасевич, приготовленных для финала.

Но вот для Альперова и Макса, работающих в программе со дня открытия сезона, места в пантомиме не нашлось. Почему – свидетельств не сохранилось. Очевидно, Радлов счел невозможным допустить в показательно не разговорную пантомиму артистов, которые в цирковом отделении спектакля исполняли репризы с чисто словесным юмором.

Ведь даже Лазаренко в своем сольном выступлении в номерной части программы использовал игровую бутафорию и ростовые куклы (в которых заряжались униформисты). А Альперов и Макс к 1927 году стали ведущими исполнителями модной, так называемой разговорной клоунады.

Кавалерийский бой буденовцев и махновцев хотелось сделать как можно более масштабным, тем более, что к конюшне Предэ можно было присоединить лошадей Никитина. Собрать 38 достаточно опытных, владеющих приемами сабельного боя всадников, даже несмотря на значительное число берейторов, оказалось затруднительно. Каждый был на счету. Выход искали буквально до последних репетиций. Пробы и замены происходили даже после того, как текст программки ушел в типографию. Из эпизода «Конная Буденного, дивизия, вперед!» в последний момент В. Лясковский был переброшен одним из ведущих участников в массовый бой. На его место в дуэтном поединке буденовца и махновца назначили Никитина-младшего[237]. Это даже оказалось зрелищно выигрышно. Мальчик, одетый в красногвардейскую шинель, невольно напоминал все еще пользовавшихся успехом «Красных дьяволят»[238].

Присутствие в программе «летающих акробатов» Нельсон и труппы «римских гладиаторов» Романос позволило найти новое, чисто цирковое решение эпизода «Мирное строительство». Он получил в спектакле название «Каждый год – ступень к социализму». Все они, двадцать два мужчины, одетые в комбинезоны, созданные Ходасевич для рабочих, были объединены единым стремлением (каждый в своем жанре) вверх. Соединение разнообразных, строящихся из человеческих тел, устремленных к куполу, и взлеты их коллег с батуда, складывалось в выразительный трудовой процесс. Энергетику устремленности вверх (подразумевалось, к новой жизни) подчеркивали мешающие им клоуны-обыватели. В композицию этого эпизода вошли и Лазаренко с Морисом.

В связи с технической необходимостью убрать с манежа станок батуда понадобился еще один эпизод. Иначе пауза могла затянуться, что грозило потерей внимания зрительного зала. Нашли решение, не только сохранявшее зрительский интерес, но даже и подстегивающее его. Название эпизода «Смена смене – выметай врагов!» достаточно полно свидетельствует о его содержании. В то время, когда Морис достигал трапеции, над которой светилась надпись «К Социализму!», а Лазаренко, стоя на барьере, оканчивал чтение своих стихотворных призывов, акробаты-«рабочие», плотно окружив станок батуда со всех сторон, несли его на конюшню. Вредители и обыватели (клоуны) всячески пытались этому помешать. Но навстречу им из форганга выскакивал младший Никитин, уже переодевшийся в комбинезон рабочего и с большой красной метлой в руках. Он гнал спасающихся от его метлы вредителей вдоль барьера и одного за другим изгонял их с манежа во все пожарные проходы зала. После чего, галопом совершив круг почета, уносился, заставив коня перепрыгнуть барьер, в центральный проход.

Как в каждой пантомиме, характер восприятия действия во многом определяет музыка. Учитывая подчеркнуто агитационный характер зрелища, основой музыкального оформления была выбрана массовая песня. Она как нельзя полнее характеризовала и Гражданскую войну, и мирное строительство. Ее удаль и оптимизм еще полнее подчеркивали чужеродные мелодии (военные марши Антанты, царский гимн, романсы). И, разумеется, завершал пантомиму величественный «Интернационал», который, по обычаям тех лет, всегда подхватывал зрительный зал.

Репетиции массовых пантомим, а цирковых тем более, существенно отличаются от подготовки театральных спектаклей. Как правило, сборные репетиции занимали день, от силы два-три. Эпизоды, опять же в зависимости от их сложности, работаются более тщательно. Но и в них оговариваются и отрабатываются трюковые комбинации. Их, по заданию постановщика, готовят руководители номеров. Режиссер собирает эти разрозненные фрагменты на черновых прогонах. В конкретно же сложившейся ситуации, когда и Радлов, и Ходасевич одновременно готовили массовое празднество на Неве, их непосредственное участие в цирковой работе было ограничено катастрофической нехваткой времени. Впрочем, ситуацию облегчало то, что все перемещения судов по Неве, корректируемые Радловым, как и отрабатываемые Ходасевич передвижения вспомогательного состава перед и внутри Петропавловской крепости, возможны были только по вечерам, когда артисты цирка все равно были заняты в представлениях. Поэтому все репетиции на манеже производились в утренние и дневные часы.

Присутствия Радлова и Ходасевич требовали прежде всего массовые, ударные для постановки эпизоды. Это были кавалерийский бой, тот фрагмент, который именовался в программке «Каждый год – ступень к социализму» и, разумеется, финал. Конное сражение требовалось откорректировать по поступательной смене численности различных групп буденовцев и махновцев, мест их появления (использовались все четыре выхода), характера взаимодействий (погоня, обмен винтовочными выстрелами, сабельный бой). Требовалось найти место в этом сражении профессиональному умению «ковбойского трио» снайперски действовать кнутами и метать лассо (в кутерьме сражения оно вполне могло сойти за казацкий аркан). В эпизоде мирного строительства следовало определить меру и очередность переброски действия (значит, и внимания зрителей) от построения пирамид к прыжкам на батуде, к подъему «рабочего» под купол и к четверостишьям Лазаренко. И, наконец, самого тщательного внимания требовал финал, венчающий пантомиму апофеоз. Здесь необходимо было задействовать все, предоставляемые цирком, уровни для планировки внушительного количества артистов и животных. Ведь центр манежа был отдан физкультурной группе, вдоль барьера неслись всадники, между конниками и спортсменами цирковые артисты демонстрировали фрагменты своего мастерства (то, что в цирке именуется «шари-вари»), по барьеру перемещались клоуны, в том числе Альперов и Макс, и Лазаренко, а под самым куполом гимнаст в комбинезоне рабочего широкой дугой раскачивал трапецию. На спектаклях его стремительный полет заставит колыхаться флаги различных стран мира и, самый большой среди них, флаг РСФСР.

Проще было с отработкой клоунских интермедий. Во-первых, они были достаточно камерными и комбинировались из проверенных на зрителях комических фрагментов. Во-вторых, были отданы в руки привыкших импровизировать артистов. К тому же работу с ними Радлов начал намного раньше, чем со всеми остальными. Правда, пришлось заново решать появившийся по технической необходимости эпизод «Бежим за границу». Но и он строился на привычных клоунам трюках, так же, как создавались раньше в «Народном доме» «цирковые комедии». О характере этой работы дает представление воспоминание А.С. Сержа, одного из инициаторов создания и главных артистов «Народной Комедии»: «Пьесы, ставившиеся у нас, обычно не имели твердого писаного текста. Автор (большей частью это был С.Э. Радлов, являвшийся также режиссером этих спектаклей) зачитывал нам на репетициях сценарий, т. е. каркас пьесы. Этот костяк будущей пьесы мы обсуждали, вносили свои предложения, в процессе репетиций придумывали трюки, приспосабливая их к событиям, происходящим в пьесе»[239].

В параллель с уточнением мизансценирования, хронометража, темпа эпизодов Радлов здесь же, на месте, оговаривал с дирижером характер музыкального сопровождения пантомимы. В.Л. Гуревич был опытным руководителем циркового оркестра и даровитым композитором, написавшим не одну увертюру к часто меняющимся представлениям. С ним легко было договориться. Звучание оркестра должно было подхлестывать как исполнение эпизодов, так и их смену. Тут же действие сводилось с музыкой.

Разумеется, написав в своей пояснительной записке о принципах постановки пантомимы «общая длительность 20–25 минут», Радлов погорячился. Но и идти более 30–35 минут «Октябрь» не мог. Ведь он занимал 3-е отделение цирковой программы. Значит, начинался в продолжение полуторачасового зрелища. А напряженное внимание зрительного зала необходимо было сохранить до финала.

Здесь же, под репетиции, Ходасевич объясняла световикам, что хотелось от них для наиболее эффектной подачи как всей пантомимы, так и каждого из ее эпизодов. Повезло, что к открытию зимнего сезона цирку заново поменяли световое оборудование. Тем более хотелось поразить зрителей неожиданными возможностями перемены света и цвета.

Агитационная пантомима, как правило, проста по сюжету и категорична по своим выводам. Такого же категоричного и простого приема она ждет от своих зрителей. Опытные постановщики, Радлов и Ходасевич, знали, что, работая над пантомимой, фактически работаешь над будущим восприятием этого спектакля зрителями.

Как известно, режиссеру, как и студенту в сессию, всегда не хватает одного дня. Тем более, хочется подчеркнуть, что фрагментарность и стремительность репетиций не свидетельствовали о небрежности. Они, скорее, подтверждали небывалую погруженность в материал как постановщиков, так и артистов, их общую заинтересованность в готовящемся спектакле.

Еще бы, первая цирковая пантомима о революции!

Разумеется, любая постановка – результат совместного труда актеров и режиссера.

Но ведь спектакль делают и зрители. В этом цирковой пантомиме «Октябрь на арене» повезло. В ноябрьские дни в цирк шли, чтобы увидеть праздник. И увидели праздник.

И заканчивалась пантомима, как праздник. Зрители вскакивали с мест, аплодировали и дружно пели под оркестр «Интернационал». Ведь слова его всем известны и все верят, что «это есть наш последний и решительный бой». И никого не удивляло, что под гимн рабочих всех стран кувыркаются, прыгают, радуются своей силе и ловкости акробаты и клоуны, гимнасты и дрессированные лошади. Ведь это был праздник. Всеобщий праздник. И взрывался веселый, праздничный огонь фейерверка. Его взрывы, дуги, круги, разлетающиеся искры наполняют и цирк, и души такой радостью, что хотелось смеяться, размахивать руками и кричать «Ура!».

В.М. Ходасевич, перебирая на склоне лет свое озорное, рискованное оформление массовых празднеств и пантомим, прежде всего вспоминала о зрителях. «Нужно возбудить в них энтузиазм и героическое состояние “хоть сейчас в бой”, – писала она, – а также смех, радость, злобу, ненависть и управлять этими чувствами согласно драматургии сценария»[240]. И постановщикам «Октября на арене» удалось все это. О том, что не получилось, не произошло, потом на газетных страницах будут судачить журналисты. Но сейчас, после спектакля, зрители уже дали свою оценку.

Цирк наконец-то показал цирковую пантомиму. Сегодняшнюю пантомиму, революционную, агитационную, советскую.

Хотя ленинградские театры, начиная от Аков и до самых мелких самодеятельных, выпустили к юбилею премьеры, все они получили достаточно развернутую оценку в местной прессе. Цирковая пантомима Радлова также удостоилась упоминаний в периодике.

Дважды.

Через полтора месяца о ней вспомнил, рецензируя одну из следующих программ, С.Д. Дрейден: «Успех “Октября на арене” (октябрьская пантомима Ленгосцирка) при всех недостатках ясно показал, каких прекрасных зрелищно-агитационных эффектов можно достигнуть чисто цирковыми приемами (“схватка наездников” – Гражданская война и т. д.)». Как всегда, Симон Давидович не удержался и от рекомендаций: «Но, опять-таки, работая над пантомимой, перекликаться надо не со старой опереточной феерией (“цветочные” балеты), а с сегодняшними достижениями советского театра (Мейерхольд, живая газета), порою близко подходящего к самым основам цирка (выделено автором. – М.Н.)»[241].

«Красная газета» с обычной для себя пунктуальностью сразу же после премьеры опубликовала обстоятельно-корректную статью[242]:

«“Октябрь на арене”, поставленный С.Э. Радловым, представляет собой тематически мотивированный монтаж начальных навыков циркового мастерства, посвященный отдельным эпизодам пройденного за десятилетие пути.

Комические выходы, порученные клоунам, развертываются удачнее сцен героических и батальных, где, – даже при первых шагах, – хотелось бы видеть больше изобретательности, больше богатства, где все должно получиться и гуще и жирнее.

Чрезвычайно ценно привлечение группы физкультурников, показавших в апофеозе отлично сделанные фигурные пирамиды: советский цирк, существующий и рассматриваемый как вершина физкультуры и спорта, протягивает руку своим сотоварищам, рабочим спортсменам. Здесь один из путей нахождения нашим цирком его подлинного выражения и стиля.

Сквозь наспех сделанную (Лазаренко читает монолог по шпаргалке, темпы затягиваются, не все гладко), урезанную и объединенную постановку цирка просвечивают заманчивые намерения постановщика и дается наглядное напоминание о том, что цирковая пантомима стоит на прямом пути советской арены, что она вправе и в силах окрасить грандиозное искусство в новые тона»[243].

Однако сами цирковые мастера этой работы вроде бы и не заметили. И словом не обмолвился об «Октябре на арене», хотя и анонсировал его, журнал ЦУГЦа «Цирк и эстрада». Промолчало и руководство.

Разумеется, обратившись к постановке пантомимы в цирке, точнее – к цирковой пантомиме, Радлов меньше всего собирался реанимировать этот заброшенный жанр большого спектакля на манеже. «Мой опыт “Октября на арене” к десятилетию Октября носил слишком случайный и проходной характер, – вспоминал он, – хотя и правильно намечал основные пути»[244]. Сергей Эрнестович, как большинство современных ему театральных режиссеров, упорно стремящихся обогатить профессиональные навыки мастеров сцены, то есть тех, с кем им в основном приходилось работать, видел в цирке начальную школу, которую драматическим артистам следовало бы окончить перед выходом на сценические подмостки. Школу, развивающую в равной степени и физические возможности, и психотехнику актера. Ведь даже К.С. Станиславский, непререкаемый лидер психологического театра, настаивал на преподавании акробатики для «самых сильных моментов душевных подемов, для… творческого вдохновенья (выделено автором. – М.Н.)»[245].

Цирк, уже не в первый раз, исполнил роль оселка, на котором оттачивалось современное мастерство театра.

Борьба за жанр
«Черный Пират» – Москва, 1928 г

Центральное Управление государственными цирками снова ждало испытание. Наступил 1928 год. Год, в который решено было отметить десятилетие государственных цирков[246].

Требовалось, значит, снова убедительно доказать (и показать на манеже), каких успехов удалось достичь за прошедшие годы.

Это опытных управленцев не пугало. Отчитываться в различных инстанциях приходилось регулярно. Подобранные факты говорили сами за себя. Результаты были очевидны, о чем и докладывали: «От двух московских цирков 1918 г. – к сети цирков РСФСР и УССР 1928 г., к пятилетнему перспективному плану развития циркового дела и капитального строительства новых цирковых зданий, разработанному в 1927 году, – таков путь экономически-организационного развития государственных цирков»[247]. Действительно, трест, собравший их вместе, стал едва ли не самым большим цирковым предприятием в мире.

А.В. Луначарский письменно поздравил с этим управляющего ЦУГ-Ца А.М. Данкмана. «Под Вашим руководством и при Вашем участии мы перешли от двух-трех государственных цирков к нынешнему Всесоюзному Тресту, – писал он Александру Морисовичу, – представляющему собой крепкое предприятие с богатым живым и мертвым инвентарем и хорошей доходностью»[248]. Похвала наркома по просвещению радует. Хотя, признаться, звучит она несколько сомнительно. Трудно представить, чтобы руководителей Большого театра или Московского Художественного благодарили за доходность их деятельности. Тем более, что требования немедленного формирования или – по принятой в те годы формулировке – реконструкции советского циркового искусства настойчиво продолжались.

Цирк отвечал на эти призывы. И в духе времени лозунгами, вывешиваемыми над форгангом: «Цирк – для трудящихся масс, учитесь у нас!» И обтекаемыми формулировками докладов: «Художественная политика Госцирков определяется как политика организации массового циркового зрелища на основе совершенной артистической техники классических форм современного цирка в их социальной реконструкции: идеологическом соответствии слова и устремленности техники в сторону физкультуры и спорта»[249]. И распахивая каждый вечер, как повелось, в восемь тридцать занавесы форгангов.

Хотя номеров катастрофически не хватало, спасение пришло по-цирковому неожиданно. К советскому правительству через Наркомпрос обратился председатель Интернациональной артистической ложи Боб О’Конор. Он просил помочь немецким артистам, испытывающим жесточайшую безработицу, пригласить их для работы на манежах СССР. ЦК РАБИС, ссылаясь на интернациональную солидарность, добилось выделения валюты. Проблема нехватки артистов разом была решена.

При цирках были организованы общежития для участников часто (чуть ли не через неделю) меняющихся программ. Окрепнув финансово, ЦУГЦ стало покупать у иностранных директоров конюшни дрессированных лошадей и группы животных, с тем, чтобы передавать их впоследствии, после стажировки, своим мастерам. Но основная ставка по-прежнему делалась не на русских артистов, которых еще надо было готовить и обеспечивать партнерами, аппаратурой, костюмами. Контрактация иностранцев эти проблемы снимала. Блестяще экипированные гастролеры продолжали оставаться главной приманкой зрелища на манеже.

К этому времени все вроде бы согласились, что цирковое искусство, как и цирковое мастерство, интернационально по своей сути. Осталось, значит, только скорректировать, каким советскому (русскому) цирку следует быть по составу исполнителей. Очевидный, казалось бы, ответ оказался не столь однозначным.

Это поняли еще братья Никитины, открыв свой «Русский цирк». Они достаточно скоро убедились, что приглашение артистов не могло диктоваться исключительно их национальностью. Уже тогда, в последней четверти ХIХ века, стало ясно, что выступающие на манеже артисты должны быть прежде всего высокими профессионалами. Только такие могли привлечь зрителя, которого мечтали увидеть у себя Никитины. Ставка делалась на богатейшее Поволжье, на тех, кто держал там в своих руках торговлю и промышленность. Эти потенциальные, желанные зрители развивали свои русские компании, но при этом следили, чтобы те были не хуже иностранных. Поэтому не брезговали пользоваться зарубежными достижениями и специалистами. Никитины контрактовали русских профессионалов, но только лучших из лучших. Приглашали и наиболее выдающихся иностранных артистов. А что касается названия цирка, то, оправдывая его, Никитины оформляли в русском стиле представления, открывающие и закрывающие сезон, а также бенефисы господина директора. И следили, чтобы на манеже обязательно присутствовали артисты с русскими фамилиями.

Вот и руководители государственных цирков пошли этим же путем. Но они стремились к оперативному и беспроигрышному результату. Поэтому, продолжая утверждать на словах необходимость воспитания нового советского артиста, стали добиваться полноценной комплектации программ, приглашая зарубежных артистов. Заручившись поддержкой Интернациональной артистической ложи, одной из крупнейших профессиональных организаций в мире[250], ЦУГЦ через ее Посредбюро разом обеспечило программами все находящиеся в его ведении цирки. Казалось, перестройка нового цирка свершилась. В крайнем случае, началась. Но это только казалось. Невозможно советский цирк создавать без советских артистов. Их же продолжали ангажировать не столь охотно, как иностранных, и на значительно меньший срок. Данкман постоянно доказывал, что именно «работа иностранцев позволила и русским артистам значительно поднять свое искусство»[251]. Разумеется, далеко не все разделяли такую точку зрения. «А не согласитесь ли вы с тем, – обращался к управляющему госцирками Лео Танти[252] по обычаям тех лет через газету, – что улучшение качества работы наших циркачей является следствием улучшения их материального положения (очень немногих) и того обстоятельства, что они могли возобновить свои реквизиты, аппараты, восстановить утраченные силы и т. п.?»[253]. Это мнение поддерживали многие артисты. Нередко и целые коллективы. В Одесском госцирке, например, собрали широкое производственное собрание работников в защиту советского артиста.

Приняли обращение: «Раньше контингент “заграничников” никогда не превышал 8—10 % всех выступавших в цирках артистических сил. А теперь? Теперь число их достигает 60 %.

Это явление недопустимое, угрожающее самому существованию советского циркового искусства»[254].

Даже зарубежные артисты, гастролирующие по стране, недоумевали. Баптиста Шрайбер, знаменитая немецкая «белая наездница», отвечая на вопросы профсоюзного журнала «РАБИС» о впечатлениях от поездки, неожиданно заявила: «По нашему мнению, в каждом цирке должно быть не менее 50 % своих, национальных артистов. Лишь при этом условии может развиваться успех данного цирка»[255]. Но ЦУГЦ не меняло свою позицию. Высокие доходы, которые приносили циркам благодаря всячески рекламируемым выступлениям зарубежных знаменитостей, были убедительнее любых доводов. Правда, во всевозможных выступлениях и отчетах постоянно подчеркивалось, что работа по привлечению русских артистов ведется, и ведется успешно.

В ход шли, что всегда звучит убедительно, цифры. Не хочется к ним обращаться, но в цирке зарплата – это еще и гарантия творческого роста: она позволяет создавать аппаратуру, костюмы, музыкальные партитуры, усовершенствовать номер, поддерживать в рабочей форме артистов, в конце концов.

«Процент иностранных артистов, доходивший в сезоне 1924/25 г. до 75 %, в настоящее время – 20–25 %. В общем бюджете госцирков (по фондам заработной платы) имеет место постоянное увеличение ставок и общей суммы на русских артистов сравнительно с стоимостью иностранных артистов. В частности, если в бюджете 1925/26 г. на оплату русских артистов падало только (здесь и ниже выделено автором. – М.Н.) 27 % от общей стоимости программы, то в 1926/27 г. на оплату русских артистов приходится уже 58 % общей стоимости программы. На оплату иностранных артистов, вместо 73 % в 1925/26, в 1926/27 г. приходится только 42 %»[256].

Звучит убедительно. И, очевидно, по отчетам все сходилось. Но при этом в опубликованном журналом «Цирк и эстрада» за подписью управляющего Государственными цирками А.М. Данкмана и артистического директора Вильямса Труцци списке приглашенных на сезон следующего после юбилейного 1928/1929 года[257], значилось 19 иностранных и 14 русских артистов[258]. Впрочем, примерно так же складывалось их соотношение на юбилейном представлении, посвященном десятилетию государственных цирков республики.

Создавать советское цирковое искусство без советских артистов было слишком эксцентрично даже для цирка. Но фактически положение сложилось именно так.

Разумеется, русские номера существовали. И их за прошедшее десятилетие становилось все больше и больше. Продолжали выступления артисты, начинавшие еще в дореволюционные времена. Физкультурные кружки, стихийно открывающиеся по всей стране, воспитывали ту молодежь, которой предстояло создать новый, советский цирк. Но, чтобы начать свою цирковую жизнь, они вынуждены были идти в партнеры и ученики к уже работающим артистам. И подчиняться уже их правилам. Тем же, кому удавалось организовать собственные номера, не хватало, несмотря на прекрасную спортивную подготовку, артистической выучки. Поэтому они уже на своих первых шагах проигрывали иностранцам. А дальнейших шагов им уже делать не удавалось. Их самодеятельным выступлениям предпочитали четко выстроенные номера зарубежных гастролеров. Молодым русским артистам не хватало порой культуры, вкуса, режиссера. Того, кто мог бы из их трюков сделать номер. А без профессионально поданного трюка и оформленного номера они не были конкурентоспособны. За их молодостью было будущее советского цирка, но сегодня их попытки пробиться на государственный манеж не принимали всерьез. Сегодня советский цирк создавали без советских артистов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Один из создателей современного отечественного цирка В.Ж. Труцци принадлежит к славной цирковой династии. Ее родоначальник М. Труцци прибыл с семьей в Россию по приглашению А. Саламонского в 1880 г. Он сам и его сыновья, и их дети, выросшие в выдающихся цирковых артистов, режиссеров и предпринимателей, внесли много существенного в развитие итальянского, русского, а затем и советского цирка. Номер «Матрос во время бури», продолжающий пользоваться популярностью, постоянно исполнялся в цирках семейства Труцци.

Вернуться

2

Кузнецов Евг. Цирк: Происхождение: Развитие: Перспективы. М.; Л.: Academia, 1931. С. 62.

Вернуться

3

Новерр Ж.Ж. Письма о танце. Л.: Academia, 1927. С. 70–71.

Вернуться

4

Ф. Астлея (приходится именно так, по европейской традиции, писать его фамилию Эстли – англ. Astley) принято считать родоначальником самостоятельного циркового зрелища.

Вернуться

5

В традиционном цирке это правило соблюдалось неукоснительно. Выступления, составленные из показа трюков разных жанров, снисходительно именовались меланж-актами (от фр. mélange – смесь), они свидетельствовали или недостаточную профессиональную подготовку исполнителя, или отсутствие у него вкуса и стиля.

Вернуться

6

Словесная импровизация, прославившая итальянские труппы на родине, оказалась невостребованной английским зрителем.

Вернуться

7

Здание деревянного на каменном фундаменте постоянного цирка было возведено на площади, отделенной для сада у Инженерного замка близ Симеоновского моста (позже там же построил свой цирк Гаэтано Чинизелли).

Вернуться

8

Захват капитально перестроенной французскими инженерами крепости Очаков, расположенной на берегу Черного моря рядом с устьем Днепра, позволил обеспечить безопасность Херсонеса и Крыма от влияния Турции. Длительная осада закончилась кровопролитным штурмом.

Вернуться

9

Данилов С.С. К столетию Ленинградского цирка (1827–1927). Л.: Academia, 1928. С. 47.

Вернуться

10

Генерал Д. Черчилль, удостоенный за воинские победы титула герцога Мальборо (по европейской традиции англ. Marlborough в отечественных специальных исследованиях пишется, как Мальборуг или Мальбрук), был после одной из выигранных им битв объявлен погибшим. Много позже эта канонизированная легенда и легла в основу цирковой пантомимы.

Вернуться

11

Объявление к № 55 «Московских ведомостей». 1812, июля 10 дня, середа.

Вернуться

12

Gautier Th. Histoire de l’art dramatigue en France depuis vingt-cing ans. Vol. II. Bruxelles, 1859. P. 309–310.

Вернуться

13

Воспоминания Д.С. Альперова, использовавшего записи отца, тоже клоуна С.С. Альперова, изданы в литературной обработке В.Е. Беклемешевой.

Вернуться

14

Альперов Д. На арене старого цирка: Записки клоуна. М.: ГИХЛ, 1936. С. 91–93.

Вернуться

15

Текст, сообщенный Ю.А. Дмитриевым членам Секции эсрады Института истории искусств, до практиков и даже исследователей цирка фактически не дошел.

Вернуться

16

Существует кандидатская диссертация Н.Н. Ельшевского «Пантомима на манеже советского цирка (1917–1965)», в которой наряду с постановочными цирковыми пантомимами некорректно рассматриваются как явления одного художественного порядка тематические программы, елочные представления и даже клоунады. Однако, пересказывая сюжет или публикуя либретто такого разножанрового материала, автор не останавливается на проблемах конкретного их художественного воплощения – их режиссуры, оформления, мизансценического решения и особенностях образного существования артистов, участвующих в этих работах.

Вернуться

17

Кузмин М. Цирк // Жизнь искусства. П., 1919, № 53, 4 января.

Вернуться

18

Музей цирка.

Вернуться

19

Илиодор – иеромонах-расстрига, распространял разоблачительные письма о Распутине, позже один из создателей Союза русского народа.

Вернуться

20

В.Е. Лазаренко (з.а. РСФСР), по афише – Виталий Лазаренко, клоун-прыгун // Советский цирк. 1918–1938: Сб… Л.; М.: Искусство, 1938. С. 110.

Вернуться

21

В.И. Легат – представитель династии владельцев и постановщиков, известных обстановочными спектаклями своего балагана на Адмиралтейской площади Санкт-Петербурга.

Вернуться

22

Легат В.И. Распутин и его сподвижники. Царские холопы: Злободневное обозрение в одном действии. (Б.м., б.г.). С. 23.

Вернуться

23

Б.В. Штюрмер, А.Д. Протопопов и В.А. Сухомлинов – председатель и министры царского правительства, так же как отставной жандармский полковник С.Н. Мясоедов, – подозревались по слухам в предательстве в пользу Германии.

Вернуться

24

Музей цирка.

Вернуться

25

Нечто подобное демонстрировал в этот же день и Малый театр. Там Освобожденную Россию со снопом в одной руке и цепями в другой символизировала А.А. Яблочкина.

Вернуться

26

Театр в дни революции. Москва // Рампа и жизнь, 1917, № 12, 19 марта. С. 5.

Вернуться

27

Театральный день. К Октябрьским торжествам. Московские цирки // Театральный курьер. Веч. изд. 1918, № 37, 29 октября. С. 2.

Вернуться

28

Отдел театров и зрелищ Петроградской трудовой коммуны. Комиссия по организации зрелищ и представлений на коммунальных эстрадах, аренах и открытых садах. 23 июля 1918 г. Протокол № 2 // ЦГА РСФСР. Ф. 2306. Оп. 24. Ед. хр. 522. С. 5 об.

Вернуться

29

Временник Театрального отдела Народного комиссариата по просвещению. Вып. I. П.; М., 1918, ноябрь. С. 8.

Вернуться

30

Анненков Ю. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. Т. 1. Л.: Искусство, 1991. С. 27.

Вернуться

31

Е.М. Кузнецов (Цирк. С. 398), за ним и Ю.А. Дмитриев (Советский цирк. С. 24) называют членами Секции цирка поэтов И.С. Рукавишникова, В.Г. Шершеневича, В.В. Каменского, режиссера Н.М. Фореггера, балетмейстеров А.А. Горского, К.Я. Голейзовского, композитора С.И. Потоцкого, художников П.В. Кузнецова, С.Т. Конёнкова, Б.Р. Эрдмана, даже писателя И.Г. Эренбурга. Однако штаты Секции цирка, утвержденные Коллегией Центротеатра (ЦГА РСФСР. Ф. 2306. Оп. 24. Ед. хр. 189. С. 7.), утверждены были из ограниченного числа чисто административных сотрудников. Деятели искусства, перечисленные выше, приглашались для осуществления конкретных постановочных задач.

Вернуться

32

В ТЕО. Цирк // Вестник театра. М., 1919, № 39, 28 октября—2 ноября. С. 13.

Вернуться

33

Режиссерская секция // Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.: ВТО, 1959. С. 164.

Вернуться

34

Речь Н.М. Фореггера стала известной благодаря заметке, написанной Вс. Э. Мейерхольдом, получившим таким образом возможность заявить свою идею воспитания артиста нового театра.

Вернуться

35

Возрождение цирка // Вестник театра. М., 1919, № 9, 25–27 февраля. С. 4.

Вернуться

36

Революционные выступления в этих странах были жестоко подавлены.

Вернуться

37

Вестник театра, 1919, № 39. С. 13.

Вернуться

38

РГАЛИ. Ф. 1490, Д. Самарский. Оп. 1. Ед. хр. 33. Л. 7.

Вернуться

39

Н.З. 2-й Государственный цирк. Открытие сезона // Вестник театра. М., 1919, № 36, 7—12 октября. С. 12.

Вернуться

40

Райхенштейн А. 1 Мая и 7 Ноября 1918 года в Москве (из истории оформления первых пролетарских праздников) // Агитационно-массовое искусство первых лет Октября: Материалы и исследования. М.: Искусство, 1971. С. 85.

Вернуться

41

В каталоге – Павел Кузнецов. М.: Советский художник, 1975. С. 440 – они ошибочно названы «Декорации к спектаклю “Революционная карусель”. Госцирк».

Вернуться

42

Рукавишников И., Фореггер Н. Политическая карусель: Пантомима // Музей цирка, р.о. 219-И.

Вернуться

43

В.В. Небольсин, тогда воспитанник консерватории, впоследствии знаменитый дирижер Большого театра.

Вернуться

44

К первомайским торжествам // Вестник театра. 1919. № 32. С. 3.

Вернуться

45

Р[омашов] Б. Театральные опыты в цирке. Период 1918–1921 // Программы московских государственных и академических театров и зрелищных предприятий. Вып. 2–3. М., 1923. С. 86.

Вернуться

46

Дан[кман] – Форе[ггер]. Грядущий цирк // Вестник театра. М., 1921, № 78–79, 4 января. С. 2.

Вернуться

47

Фореггер Н. Год работы // Театральная Москва, 1922, № 33, 28, 29, 30, 31 марта, 1 и 2 апреля. С. 11.

Вернуться

48

Арго А.М. Своими глазами: Книга воспоминаний. М.: Сов. пис., 1968. С. 71.

Вернуться

49

По сообщению московских «Вечерних известий» (1919, 29 ноября) по заданию С.Т. Конёнкова создавалась 6 метровая скульптура «Самсона, разрывающего цепи».

Вернуться

50

Программы московских театров // Вестник театра, 1920, № 48.

Вернуться

51

Конёнков С.Т. В двадцатом году // Советский цирк. М., 1957, № 2. С. 15.

Вернуться

52

С.Т. Конёнков предвосхитил в этом сценические опыты В.Е. Татлина с его «режиссурой прожекторов».

Вернуться

53

Вестник театра, 1919, № 44, 2–7 декабря. С. 6.

Вернуться

54

В цирке // Вестник театра. М., 1920, № 58, 23–28 марта. С. 13.

Вернуться

55

Большой маскарад, в котором «изъясняется Гнусность пороков и Слава добродетели» был поставлен Ф.Г. Волковым в 1763 г. на гигантских колесницах, проезжавших по Москве в дни коронации.

Вернуться

56

В издании 1911 г., которое иллюстрировал И.Я. Билибин, она была озаглавлена «Сказка о трех царских дивах и об Иванушке, Поповском сыне».

Вернуться

57

Вестник театра. М., 1919, № 21. С. 3.

Вернуться

58

Горчаков Н. На репетициях «Принцессы Турандот» // Евгений Вахтангов. Т. 2. Документы и свидетельства. М.: Индрик, 2011. С. 437–438.

Вернуться

59

Радлов С. Театры Возрождения и возрождение театра // Жизнь искусства. П., 1920, № 27. С. 1.

Вернуться

60

Письмо в редакцию // Жизнь искусства. П., 1920, № 361, 3 февраля. С. 3.

Вернуться

61

Золотницкий Д. Зори театрального Октября. Л.: Искусство, 1976. С. 249.

Вернуться

62

Кузнецов Евг. Петербургские письма. IX. Многогранное искание (Еще о цирковой комедии) // Вестник театра. М., 1920, № 55, 2–7 марта. С. 13.

Вернуться

63

Вестник театра, 1920, № 55. С. 13.

Вернуться

64

А.С. Александров по афише Жокеи-Наездники под управлением Александра Серж // Советский цирк. 1918–1938: Сб. С. 94.

Вернуться

65

Борисов С. Впечатления // Правда, 1919, 3 мая.

Вернуться

66

Радлов С. Театр народной комедии. Ответ друзьям // Жизнь искусства, 1920, № 410–412, 27–29 марта. С. 2.

Вернуться

67

Золотницкий Д. Зори театрального Октября. С. 243.

Вернуться

68

Н.И. Вильтзак, музыкальный эксцентрик, выступал после отъезда за границу Радунского и Станевского в паре с С.В. Гариным под псевдонимом «Бим-Бом».

Вернуться

69

Программы московских театров с 21-го по 25-е января 1920 г. // Вестник театра. М., 1920, № 49. С. 8.

Вернуться

70

В специальной литературе работа эта известна как «Фантазия капитана Кука» и объявлена вариантом «Путешествия на пароходе “Лузитания” в Америку». Однако в альбом Л. Танти (архив семьи) вклеено подписанное артистами С. Пишелем, Б. Куком, В. Момино, С. Шафриком, Н. Дмитриевым и заверенное печатью месткома 1 МГЦ свидетельство от 6 мая 1920 г., что пантомима эта «в таком виде, в каком идет в настоящее время с таким содержанием и всеми трюками с цирковыми номерами, действительно является его [Л. Танти] собственностью, единственно, что взято им – это декорация парохода и некоторые костюмы от старинной пантомимы “Путешествие вокруг света”».

Вернуться

71

Лазаренко В.Е. Воспоминания // РГАЛИ. Ф. 2087. Оп. 1. Ед. хр. 80. С. 162.

Вернуться

72

Анненков Ю. Театр до конца. 3. Мюзик-холлизация драмы и четвертая категория // Дом искусства. П., 1921, № 2. С. 65.

Вернуться

73

Р[укавишникова], Ш[уб]. Любовь с превращениями: Цирковая пантомима // Музей цирка, р. о. 219-2.

Вернуться

74

Программы московских театров // Вестник театра. М., 1920, № 60. С. 8.

Вернуться

75

[Марков] П.А. Первый государственный цирк. «Любовь с превращениями» // Вестник театра. М., 1920, № 63, 4–9 мая. С. 7.

Вернуться

76

Румнев А. О пантомиме. Театр. Кино. М.: Искусство, 1964. С. 150.

Вернуться

77

Жонглирование более других цирковых жанров не гарантировано от завалов. Поэтому ритм бросания предметов часто расходится с ритмической структурой музыкального сопровождения этого номера. Вполне возможно, именно это и явилось причиной «неудачного исполнения роли астролога», отмеченного П.А. Марковым.

Вернуться

78

Вестник театра, 1920, № 63. С. 7.

Вернуться

79

Луначарский А. Задача обновленного цирка // Вестник театра. М., 1919, № 3. С. 6.

Вернуться

80

Вестник театра, 1920, № 63. С. 7.

Вернуться

81

Пиотровский Адр. Хронология ленинградских празднеств 1919–1920 гг. // Массовые празднества. Л.: Academia, 1926. С. 61.

Вернуться

82

Пиотровский Адр. Меч мира. Праздничное зрелище. Посвящается Красной Армии. П.: Полит. – просвет. управление петроградского военного округа, 1921. С. 19.

Вернуться

83

Анненков Ю. Веселый санаторий // Жизнь искусства, 1919, № 282–283, 1–2 ноября. С. 3.

Вернуться

84

Дрессировщик лошадей А.П. Шумилов возглавлял в сезон 1922–1923 гг. местком 1-го госцирка.

Вернуться

85

Шумилов А.П. В союз работников искусств // Архив автора.

Вернуться

86

Студия цирка // Вестник театра. М., 1919, № 21, 22–27 апреля. С. 3.

Вернуться

87

Архив Л.К. Танти (хранится в семье).

Вернуться

88

Афиша циркового спектакля (РГАЛИ. Ф. 2087. В.Е. Лазаренко. Оп. 1. Ед. хр. 260) подтверждает это название. Но специальная литература по цирку постоянно повторяет ошибку Е.М. Кузнецова (Арена и люди советского цирка. Л.; М., 1947. С. 32), назвавшего эту постановку «Пьеро и Коломбина».

Вернуться

89

Ходасевич В. Портреты словами: Очерки. М.: Сов. пис., 1987. С. 134.

Вернуться

90

Рукавишников И.С. Шахматы // РГБ. Ф. 517. Оп. 1. Ед. хр. 11. С. 113.

Вернуться

91

Подробный анализ «Шахмат» и «Арлекинады» смотри в моей монографии «Цирк в поисках собственного лица» (М.: ГИТИС, 1995. С. 72–78, 89–94).

Вернуться

92

Ивинг В. А.А. Горский // РГАЛИ. Ф. 2694. Ивинг В.П. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 10.

Вернуться

93

Так в 10—20-х гг. XX в. именовалась лестница, соединяющая манеж со сценой, сооруженная художником А. Воллером для постановки М. Рейнгардта «Царя Эдипа» в берлинском цирке Шумана.

Вернуться

94

Смышляев Вал. Техника обработки сценического зрелища. 2-е изд. М., 1922. С. 173.

Вернуться

95

Ивинг В. Касьян Голейзовский // РГАЛИ. Ф. 2694. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 2.

Вернуться

96

В сохранившемся в архиве К.Я. Голейзовского постановочном плане пантомимы по национальной и цирковой принадлежности указано 77 исполнителей.

Вернуться

97

Архив К.Я. Голейзовского, хранится в семье.

Вернуться

98

Спартри – плетенка из очень тонкой дранки. Употреблялась для укрепления полей шляп, широких отворотов и манжет.

Вернуться

99

Эрдман Б. Неповторимое время // Цирк и эстрада, 1928, № 3–4 (35–36). С. 7.

Вернуться

100

Февральский А. Первая советская пьеса. «Мистерия-буфф» В.В. Маяковского. М., 1971. С. 157.

Вернуться

101

Мовшенсон А. Цирк (Открытие зимнего сезона) // Жизнь искусства, 1920, № 584–585, 16–17 октября. С. 1.

Вернуться

102

Державин Конст. Актер и цирк // Жизнь искусства, 1920, № 413. С. 1–2.

Вернуться

103

Жизнь искусства. П., 1920, № 439–440—441, 1–2—3 мая. С. 1.

Вернуться

104

Среди исполнителей «Красного корабля» были названные выше артисты, уже завоевавшие известность в «Народной Комедии» (в ее работе был перерыв), а также музыкальные эксцентрики братья Юрий (Георгий) и Владимир Костанди (Толчиоглу) и Мишель со своей женой и партнершей Еленой Гринье.

Вернуться

105

Советский цирк. 1918–1938: Сб. С. 92.

Вернуться

106

М[овшенсон] А. В цирке // Жизнь искусства. П., 1920, № 628–629—630, 10–12 декабря. С. 1.

Вернуться

107

Музей цирка. № кн. пост. 1542-2.

Вернуться

108

Воинов В. Агитационная инсценировка митинга «Отчего и почему». [П.]: изд. Театральной библиотеки Юрия Камского, [1920]. С. 21.

Вернуться

109

Жизнь искусства. П., 1920, № 628–629—630, 10–12 декабря. С. 1.

Вернуться

110

Программы московских государственных и академических театров и зрелищных предприятий. Вып. 2–3. М., 1923. С. 86.

Вернуться

111

Ган А. Равнение на цирк // Эрмитаж. М., 1922, № 9, 11–16 июля. С. 8.

Вернуться

112

Дан[кман] – Форе[ггер]. Грядущий цирк // Вестник театра. М., 1921, № 78–79, 4 января. С. 2.

Вернуться

113

Лозунги Октября искусств // Вестник театра. М., 1921, № 82, 8 февраля. С. 1.

Вернуться

114

«Всевобуч и искусство». Доклад т. Подвойского в «Доме Печати» // Вестник театра. М., 1921, № 78–79, 4 января. С. 25.

Вернуться

115

Протокол совещания по использованию цирка для целей Всевобуча. 11/III.21 г. // РГАЛИ. Ф. 998. Мейерхольд В.Э. Оп.1. Ед. хр. 2922. Л. 5.

Вернуться

116

Постановение зав ТЕО НКП. 13.12.20 г. // Архив К.Я. Голейзовского (хранится в семье).

Вернуться

117

Вестник театра. М., 1921, № 78–79, 4 января. С. 25.

Вернуться

118

Речь В.Э. Мейерхольда (На собеседовании по вопросам ТЕО с делегатами заведующих подотделов искусств) // Вестник театра. М., 1921, № 80–81, 27 января. С. 10.

Вернуться

119

Примерная цирковая программа // Вестник театра. М., 1921, № 33–34. С. 21.

Вернуться

120

В.Е. Лазаренко в роли Старого черта спускался сверху по канату и проделывал на нем трюки (как у К. Голейзовского во 2-м госцирке).

Вернуться

121

Перевод был специально сделан Р.Я. Райт, тогда ученицей студии Лито.

Вернуться

122

Марголин Самуил. Импозантная феерия («Мистерия-буфф» В. Маяковского для Коминтерна) // Вестник театра, 1921, № 93–94, 15 августа. С. 20.

Вернуться

123

Австрийский жонглер и манипулятор Ф.Р. Гинзлер (Дарле, другое написание Дар-лей, – его артистический псевдоним) был ангажирован С.Г. Чинизелли в ноябре 1918 г. Уже к весне 1919 г. он сумел перебраться в Москву и очень скоро осел на управленческой работе в Секции цирка.

Вернуться

124

Шершеневич Вадим. Необходимо вмешательство // Зрелища. М., 1922, № 2, 5, 6, 6, 7, 8, 9, 10 сентября. С. 15.

Вернуться

125

Московские цирки // Зрелища. М., 1922, № 6, 3, 4, 5, 6, 7, 8 и 9 октября. С. 26.

Вернуться

126

Программа московских государственных и академических театров и зрелищных предприятий. М., 1922. Вып. 1. 21–31 декабря. С. 81.

Вернуться

127

Труцци В. О живом слове // Цирк, 1925, № 4, 1 марта. С. 8.

Вернуться

128

Хроника // Эхо цирка. М., 1917, № 6. С. 3.

Вернуться

129

Чадаев В. Из-за деревьев леса не видящие (К постановке пьесы Горького «Работяга Словотёков») // Красная газета, 1920, № 134, 20 июня. С. 3.

Вернуться

130

И.С. Радунский и М.А. Станевский в 1920 г. уехали в Польшу, а под их популярным псевдонимом выступало много подражателей.

Вернуться

131

Сторицын Петр. Бим и Бом. (Зал Лассаля) // Правда, 1922, 25 мая.

Вернуться

132

Гутман Давид. Репертуар цирка // ЦИРК, 1925, № 1. С. 13.

Вернуться

133

Д.С. Альперов обладал прекрасной дикцией, что позволило артисту впоследствии добиться успеха как талантливому «белому» клоуну.

Вернуться

134

Альперов Дмитрий. На арене старого цирка. М.: ГИХЛ, 1936. С. 374.

Вернуться

135

Кузнецов Евгений. Арена и люди советского цирка: Исторические очерки 1917–1946. Л.; М.: Искусство, 1947. С. 27.

Вернуться

136

Альперов Дмитрий. На арене старого цирка. С. 42.

Вернуться

137

Луначарский А. Будем смеяться! // Вестник театра, 1920, № 58.

Вернуться

138

Цит. по: Дмитриев Ю. Советский цирк. С. 67.

Вернуться

139

Адуев Николай. Генуэзская конференция // Архив автора.

Вернуться

140

Эль-Ди. На верном пути // Правда. М., 1922, 11 мая.

Вернуться

141

Торговое соглашение с Германией было подписано в Генуе 17 апреля 1922 г., а уже в первых числах мая Танти показали свой номер.

Вернуться

142

Танти Лео. Цирк сегодня // Жизнь искусства. Л., 1924, № 32 (1006), 5 августа. С. 17.

Вернуться

143

РГАЛИ. Ф. 208. Оп.1. Ед. хр. 481. Л. 1.

Вернуться

144

Там же. Ед. хр. 80. Л. 147.

Вернуться

145

Клоунское антре «Всемирный чемпионат классовой борьбы» объединяло цирковую и агитационную части первого отделения циркового спектакля.

Вернуться

146

Ром[ашов] Б. Театральные опыты в цирке. Период 1918–1921 гг. // Программы московских государственных и академических театров и зрелищных предприятий. Вып. 2–3. М., 1923. С. 87.

Вернуться

147

В костюме «трагического шута» (определение Ю.А. Дмитриева) В.Е. Лазаренко до конца своей карьеры появлялся в начале своего номера.

Вернуться

148

РГАЛИ. Ф. 208. Оп.1. Ед. хр. 6. Л. 1.

Вернуться

149

Арго А. Жизнь на арене // Советский цирк, 1957, № 2. С. 16.

Вернуться

150

Власть труда. Уфа, 1924, 29 июня.

Вернуться

151

Фрико. Открытие I госцирка // Зрелище. М., 1923, № 58. С. 14.

Вернуться

152

Каждый устраивал свою судьбу, как мог. В Тифлисе, например, был даже создан «Цирк братьев Танти». В нем почти пять лет гастролировали лучшие номера России. За свою деятельность К.К. и Л.К. Танти были удостоены в 1925 г. почетного звания заслуженный артист Грузинской ССР.

Вернуться

153

РГАЛИ. Ф. 2246. Ромашов Б.С. Оп. 1. Ед. хр. 606. Л. 11–12.

Вернуться

154

См.: Дмитриев Ю. Советский цирк. Очерки истории 1917–1941. М.: Искусство, 1963. С. 174–175.

Вернуться

155

Либретто, приведенное выше, может быть заявлено как созданное В.Ж. Труцци, т. к. взято из программки его выступления 23 марта 1923 г.

Вернуться

156

Фильм и его сценарий не сохранились.

Вернуться

157

Главацкий В. Владимир Максимов. Л.; М.: Искусство, 1961. С. 143.

Вернуться

158

Вербицкая А. Звучащая платика // Сине-фоно, 1913, № 4. С. 28.

Вернуться

159

Имеются в виду сцены, в которых участвовал В.Е. Лазаренко, играющий Черта, и трюки «чудесного коня Альтома».

Вернуться

160

Фрико. «Лирика с надрывом». Юбилей Вильямса Труцци // Зрелище, 1923, № 1. С. 21.

Вернуться

161

Труцци В. О живом слове // Цирк, 1925, № 4, 1 марта. С. 8.

Вернуться

162

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., Политиздат., 1953. Ч. 1. 7-е изд. С. 740.

Вернуться

163

Данкман А.М. Экспорт-импорт цирковых артистов // Цирк, 1925, № 5, 19 сентября. С. 15.

Вернуться

164

См.: Цирк, 1925, № 8, 10 декабря. С. 12.

Вернуться

165

Труцци В.Ж. Письмо Е.М. Кузнецову. Барселона, 2 января 1927 г. // Музей циркового искусства, № кн.п.2656-8.

Вернуться

166

На основании постановления ЭКОСО РСФСР, Наркомпрос РСФСР, по согласованию с ЦК ВСЕРАБИСа, утвердил единоличную форму управления госцирками.

Вернуться

167

Перспективы циркового сезона. Беседа с управляющим госцирками А.М. Данкманом // Цирк и эстрада, 1927, № 16–17 (27–28), сентябрь. С. 5.

Вернуться

168

Музей цирка, № кн.п. 2656-8.

Вернуться

169

«Kindergarten» – одна из классических композиций А. Шумана, в которых лошади качают друг друга на качелях, катаются с горок, ведут себя, как положено на детской площадке.

Вернуться

170

См.: Вечерняя Москва, 1927, 16, 26 сентября, 10, 17 октября, 9 ноября.

Вернуться

171

Вечерняя Москва, 1927, 10 ноября.

Вернуться

172

См.: Октябрьские спектакли // Вечерняя Москва, 1927, 26 октября.

Вернуться

173

«Взятие Перекопа». Октябрьское батальное представление в цирке // Вечерняя Москва, 1927, 28 октября.

Вернуться

174

См.: Октябрьские постановки в госцирках // Цирк и эстрада, 1927, ноябрь, № 19 (30). С. 11; № 20 (31). С. 13.

Вернуться

175

Генерал Слащов-вешатель, хорошо известный в те годы своими зверствами в Крыму, эмиграцией, раскаяньем и возвращением в Советскую Россию (прообраз Хлудова в пьесе М.А. Булгакова «Бег»).

Вернуться

176

Вечерняя Москва, 1927, 9 ноября.

Вернуться

177

РАБИС, 1927, № 44 (86), 15 ноября. С. 16.

Вернуться

178

Б[люменфельд] В. «Штурм Перекопа» // Жизнь искусства, 1927, № 41 (1172), 11 октября. С. 8.

Вернуться

179

Судя по всему, обе постановочные группы (И.М. Лапицкий и В.В. Игнатов в цирке, а в Ак-театре А.Ф. Мокин, В.А. Трахтенберг и режиссер В.Р. Раппапорт) пользовались одними и теми же документальными материалами, вплоть до опубликованных в нашей стране мемуаров Я.А. Слащова-Крымского.

Вернуться

180

Знаменитый баритон, завоевавший известность еще на сцене императорской Мариинки, народный артист Республики И.В. Ершов исполнял роль, как указывала программа, «5-го красноармейца 455-го полка 52-й бригады 51-й дивизии» и по сюжету был запевалой солдатского хора; Л.С. Вивьен, будущий народный артист СССР и главный режиссер Ленинградского академического драматического театра им. А.С. Пушкина (бывшей Александринки), играл роль начдива 51-й Блюхера; Ю.М. Юрьев – народный артист Республики, премьер, а в те годы один из художественных руководителей (совместно с Н.В. Петровым) Акдрамы.

Вернуться

181

П[иотров]ский Адр. «Штурм Перекопа». (Акад. театр оперы и балета) // Жизнь искусства, 1927, № 46 (1173), 15 ноября. С. 12.

Вернуться

182

В.М. Блюменфельд упоминает, например, замершую под занавес акта фигуру Фрунзе на перекопском редуте, подсвеченную лучами восходящего солнца (Жизнь искусства, 1927, № 41. С. 8).

Вернуться

183

«Штурм Перекопа» шел на праздничных спектаклях 6 и 7 ноября, «Взятие Перекопа» – 9 ноября.

Вернуться

184

В публикациях о цирке эту постановку ошибочно именуют «Мы – Октябрь».

Вернуться

185

РГАЛИ. Ф. 2653. Оп. 1. Ед. хр. 54.

Вернуться

186

Постановщик Н. Экк. Октябрьская постановка в Госцирке //Цирк и эстрада, 1927, № 19 (30), ноябрь. С. 11.

Вернуться

187

Документальный фильм, смонтированный к юбилею Октября Э.И. Шуб из фрагментов русской и иностранной хроники.

Вернуться

188

Пару обывателей изображали буффонадные клоуны Теодор и Коко (Блендо и А.Ф. Лутц), а коверный Чарли Чаплин (Г. Бард) выходил, прикрывшись огромной треуголкой, в роли Керенского.

Вернуться

189

Валерин С. Мы – Октябрю // Новый зритель, 1927, № 51 (206). С. 10.

Вернуться

190

Цирк и эстрада, 1927, № 19 (30). С. 11.

Вернуться

191

Новый зритель, 1927, № 51 (206). С. 10.

Вернуться

192

Цирк и эстрада, 1927, № 20 (31). С. 13.

Вернуться

193

Берейтор (от нем. Bereiten – приготовлять, подчинять, наездник) в цирке – помощник дрессировщика лошадей.

Вернуться

194

Д[ержавин] К. Открытие цирка // Рабочий и театр, 1927, № 41 (160), 11октября. С. 7.

Вернуться

195

Фореггер Н. Цирк // Жизнь искусства. Л.; М., 1925, № 48 (1075), 1 декабря. С. 12.

Вернуться

196

Кузнецов Евг. Советский цирк // Цирк, 1925, № 5, 19 сентября. С. 8.

Вернуться

197

Дрейден Сим. О работе цирка // Жизнь искусства, 1927, № 51 (1178), 20 декабря. С. 9.

Вернуться

198

Л.К. Танти, прославленный музыкальный эксцентрик, энтузиаст нового цирка, возвращался из Закавказья, где они с братом работали в организованном ими в Тифлисе «Цирк бр. Танти». За пропаганду циркового искусства был в 1925 г. удостоен звания «Заслуженный артист Грузинской ССР».

Вернуться

199

Танти Лео. «Бузотерство» в цирке // Жизнь искусства, 1927, № 16 (1147), 19 апреля. С. 19.

Вернуться

200

Труцци В. От Древнего Рима до наших дней // Цирк, 1925, № 3, 15 февраля. С. 6.

Вернуться

201

Н.З. Открытие цирка // Жизнь искусства, Л.; М., 1927, № 41 (1172). С. 13.

Вернуться

202

Труцци В. Мысли о дрессировке // Цирк, 1925, № 3, 5 февраля. С. 17.

Вернуться

203

Кузнецов Е. Стенограмма доклада в московском клубе театральных работников на вечере памяти В.Ж. Труцци 28 октября 1932 г. // Музей цирка, № кн. п. 2131-1.

Вернуться

204

Труцци В. О живом слове // Цирк, 1925, № 4, 1 марта. С. 9.

Вернуться

205

В 1927 г. ЭКОСО РСФСР возложило на госцирки организацию эстрадного дела в республике.

Вернуться

206

Труцци В. О живом слове // Цирк, 1925, № 4, 1 марта. С. 9.

Вернуться

207

Пельше Р. Пути советского цирка // Цирк, 1927, № 9 (20), январь. С. 1.

Вернуться

208

Луначарский А. О цирках // Цирк, 1925, № 1, 10 января. С. 4.

Вернуться

209

Кузнецов Евг. Советский цирк // Цирк, 1925, № 5. С. 8.

Вернуться

210

Е.М. Кузнецов с весны 1919 г. начал литературную работу в редакции утренних и вечерних выпусков «Красной газеты», где с 1920 по 1929 г. заведовал отделом театра и искусства, что вынуждало его много писать о цирковых программах (других желающих было трудно найти), которые тогда менялись почти каждую неделю. По заданию ЦУГЦа с 1926 г. готовил монографию по искусству цирка.

Вернуться

211

Дрейден Сим. Спектакли. Роли. Судьбы: Театральные очерки и портреты. М.: Искусство, 1978. С. 103.

Вернуться

212

Гвоздев А. Празднество на Неве // Красная газета, вечерний выпуск, 1927, 9 ноября.

Вернуться

213

Дрейден Сим. Спектакли. Роли. Судьбы. С. 103.

Вернуться

214

Золотницкий Д. Академические театры на путях Октября. Л.: Искусство, 1982. С. 166.

Вернуться

215

Ученость, от нем. Gelehrte – ученый. С.Э. Радлов окончил историко-филологическое отделение Петербургского университета.

Вернуться

216

Марков П. Из литературы о театре // Новый мир, 1929, кн. 6. С. 231.

Вернуться

217

С.Э. Радлов о драматургической технике // Жизнь искусства. Л.; М., 1928, № 3 (1182), 17 января. С. 13.

Вернуться

218

Там же.

Вернуться

219

Радлов Сергей. Массовые постановки // Статьи о театре. 1918–1922. П.: Мысль, 1923. С. 41.

Вернуться

220

Там же. С. 42.

Вернуться

221

Жизнь искусства, 1927, № 42 (1173), 18 октября. С. 5.

Вернуться

222

Мокульский С. Радлов о театре // Жизнь искусства. Л.; М., 1927, № 50 (1177), 13 декабря. С. 11.

Вернуться

223

Д.Н. Керзон – министр иностранных дел Великобритании, один из организаторов интервенции против Советской России.

Вернуться

224

Мокульский С. Радлов о театре // Жизнь искусства. Л.; М., 1927, № 50 (1177), 13 декабря. С. 11.

Вернуться

225

Октябрь на арене (беседа с С.Э. Радловым) // Жизнь искусства. Л.; М., 1927, № 44 (1175), 1 ноября. С. 12.

Вернуться

226

Радлов Сергей. Цирк // Рабочий и театр. Л., 1927, № 45 (164), 6 ноября. С. 21. (Статья перепечатана – Цирк и эстрада, 1927, № 20. С. 13).

Вернуться

227

[Радлов С.Э.] Октябрьская пантомима // Музей цирка. Р.О. 219–3.

Вернуться

228

С 1926 г. Центральное управление начало приобретать у директоров зарубежных цирков группы хищников и лошадей. Они прибывали вместе с дрессировщиками, которые должны были, гастролируя по стране, воспитать своих преемников из назначенных русских артистов.

Вернуться

229

Музей цирка. Р.О. 219–3.

Вернуться

230

Цирковые псевдонимы латыша К. Плучса и немца Е. Пилатта.

Вернуться

231

Цирк, 1925, № 4. С. 8.

Вернуться

232

Дружный дуэт латыша Ф.Томашевского и русского А. Кныша, вначале афишируемых Франц и Ванька-Встанька, из сезона в сезон выходил на манеж Ленгосцирка.

Вернуться

233

Очевидная описка Радлова (или непонятный сегодня юмор). Имелся в виду известный авантюрист С.Н. Булак-Балахович, который сражался в рядах и царской, и Красной, и Белой армий, прославившись своей жестокостью в усмирении населения. В 1920 г. он просил президента панской Польши Ю. Пилсудского принять его на службу для борьбы с большевиками, объявил мобилизацию в свой отряд и напал на территорию Советской России. Получил звание генерала от Пилсудского. В 1926 г. помог ему совершить антиправительственный «майский переворот».

Вернуться

234

Кирилл Владимирович Романов, двоюродный брат расстрелянного царя, издал в 1924 г. взбудораживший весь антисоветский мир манифест о принятии титула императора всероссийского в изгнании.

Вернуться

235

Жизнь искусства, 1927, № 44 (1175). С. 12.

Вернуться

236

Уразов Измаил. Об одном циркаче // РГАЛИ. Ф. 2287. Оп. 1. Ед. хр. 49. Л. 68.

Вернуться

237

Сообщено А.Н. Шираем.

Вернуться

238

Приключенческий фильм Н.И. Перестиани, одна из первых картин советского кино, посвященных Гражданской войне, рассказывал о борьбе юных буденовцев с махновцами. В 60-е гг. ХХ в. ее сюжет повторили «Неуловимые мстители» Э. Кеосаяна.

Вернуться

239

А.С. Александров, по афише «Жокеи-наездники под управлением Александра Сержа» // Советский цирк. 1918–1938: Сб. Л.; М.: Искусство, 1938. С. 95.

Вернуться

240

Ходасевич Валентина. Портреты словами. С. 217.

Вернуться

241

Дрейден Сим. О работе цирка // Жизнь искусства, 1927, № 51 (11787), 20 декабря. С. 9.

Вернуться

242

Рецензия неподписная, но по скрупулезности разбора можно предположить, что принадлежит она перу Е.М. Кузнецова.

Вернуться

243

На арене // Красная газета, веч. вып, 1927, 9 ноября. С. 5.

Вернуться

244

Радлов Сергей. Десять лет в театре. [Л.]: Прибой, 1929. С. 264.

Вернуться

245

Станиславский К.С. Работа над собой в творческом процессе воплощения // Собр. соч.: В 8 т. Т. 3. М.: Искусство, 1955. С. 34.

Вернуться

246

В 1925 г., отмечая пятилетие госцирков, отсчет вели от первых программ, показанных в отремонтированных московских стационарах (только они и были к 1920 г. национализированы). В конце 1927 г. утвердилась другая точка зрения. Началом построения нового цирка постановили считать не творческую, а организационную работу. Участие управляющего ЦУГЦем А.М. Данкмана, одного из учредителей Международного союза артистов цирка, руководителя Юридического бюро ВСЕРАБИСа и заместителя председателя Театрального Комитета при Моссовете, в разработке положений Секции цирка и послужило, очевидно, к ориентации именно на эту дату. Тем более, что во всех решениях Наркомпроса и ЦК РАБИСа особо отмечалось, что этот цирковой юбилей является также юбилеем Данкмана. Именно начало организационной работы по созданию Секции цирка при ТЕО Наркомпроса в феврале 1918 г. приняли за исходную дату создания государственных цирков (хотя реально они продолжали оставаться в частных руках или возглавляться Артколлективами). Только в конце 1938 г. сам факт существования советского государственного цирка увязали с его национализацией, последовавшей после декрета Совета Народных Комиссаров «Об объединении театрального дела». Официальной датой рождения советского цирка было объявлено 26 августа 1919 г., когда декрет этот был подписан председателем СНК В.И. Лениным и народным комиссаром по просвещению А.В. Луначарским.

Вернуться

247

Мелик-Хаспабов В. Пути нашего цирка // Цирк и эстрада, 1928, № 13 (45), сентябрь. С. 1.

Вернуться

248

К юбилею цирка // Современный театр, 1928, № 11. С. 234.

Вернуться

249

Данкман А.М. Наши госцирки и эстрада// Цирк и эстрада, 1928, № 13 (45), сентябрь. С. 1.

Вернуться

250

В пользу Ложи за посреднические услуги отчислялось 3 % заработной платы артиста (частные конторы брали 10 %).

Вернуться

251

Десятилетие цирков (беседа с А. Данкманом) // Новый зритель, 1928, № 8 (215), 21 февраля. С. 13.

Вернуться

252

Л.К. Танти – энтузиаст и активный участник национализации цирков. Вместе с братом, К.К. Танти, привнес в музыкальную эксцентрику политическую актуальность.

Вернуться

253

Танти Лео. «Бузотерство» в цирке // Жизнь искусства, 1927, № 16 (1147), 19 апреля. С. 19.

Вернуться

254

Бродский Б.А. В защиту советского циркача (Письмо из Одессы) // РАБИС, 1927, № 8 (50), 8 марта. С. 6.

Вернуться

255

Циркачи-иностранцы. Как они живут и работают // РАБИС, 1927, № 6 (48), 22 февраля. С. 7.

Вернуться

256

Мелик-Хаспабов В. Десять лет госцирков // РАБИС, 1928, № 9, 28 февраля. С. 4.

Вернуться

257

Цирк и эстрада, 1928, № 12 (44), август, 2 обложка.

Вернуться

258

Если быть точным, то 13 русских и 20 иностранных, ведь В. Труцци, хотя родился и всю жизнь прожил в России, продолжал оставаться итальянским подданным.

Вернуться