Эдит Несбит
В домашней обстановке

Рассказы эти написаны на английском диалекте – который, тем не менее, нельзя назвать диалектом в строгом смысле слова, ибо в нем нет ни единообразия в произношении, ни странных, непонятных читателю слов.

В деревнях Южного Кента, чьи названия оканчиваются на «-ден», и там, в холмах Сассекса, где деревни заканчиваются на «-хёрст», живут простые люди, говорящие на этом простом наречии – наречии, которое английскому уху должно быть милее, чем непримиримые согласные северных говоров или мягкая, певучая речь западных холмов.

Летними ночами по лондонской дороге скрипят рыночные повозки; в Лондон едет и шальной юнец, и степенный молодой человек, что хочет «выбиться в люди». В Лондон едет девушка в поисках «места». Городские гулянки подбираются к этим землям совсем близко – так близко, что с их рубежей можно услышать звуки сакбута и шалмея*, доносящиеся из экипажей. Раз в год сюда приезжают сборщики хмеля. И потому чаша холмов не хранит в себе незамутненного источника пасторальной речи.

А потому книга сия не представляет ценности для знатока среднеанглийского языка и не нуждается в глоссарии.

КЕНТ, март 1896 г. Э. НЕСБИТ.

*Сакбут и шалмей – старинные музыкальные инструменты. Автор использует их для создания архаичного и одновременно ироничного образа шумной музыки с городских пирушек (прим. пер.).

БРИСТОЛЬСКАЯ ЧАША

У нас с двоюродной сестрой Сарой была всего одна тетка на двоих – моя тетушка Мария, что жила в маленьком коттедже у самой церкви.

А у тетушки моей имелись и деньжата, припрятанные на черный день, которые она, по здравом размышлении, не могла надеяться унести с собой, когда придет ее час, – куда бы она там ни отправилась, – и дом, полный мебели, старомодной, но крепкой и еще добротной. Так что мы с Сарой, разумеется, не ленились навещать старушку, нося ей то баночку-другую варенья в ягодную пору, то пирожок, если пекли в тот день, да если печь не подводила и выпечка удавалась. И по тетушкиному обхождению нипочем не скажешь, кто из нас ей милее; иные даже поговаривали, что она может оставить половину мне, а половину Саре, ведь ни сына, ни дочки у нее своих не было.

Но тетушка была натуры хваткой, и что раз собрала, того не любила разбазаривать. Даже если речь шла всего лишь о тряпье из ее мешка для лоскутов, она скорее отдала бы все одной, чтобы сшить большое одеяло, чем поделила бы на двоих, чтобы вышло два маленьких.

Так что мы с Сарой знали: деньги могут достаться одной из нас или ни одной, но обеим – никогда.

Иные люди не верят в особое провидение, но я всегда считала, что не обошлось тут без чего-то из ряда вон выходящего, раз уж все случилось именно так, а не иначе, в тот самый день, когда тетушка Мария подвернула лодыжку. Она прислала к нам на ферму, где мы жили с матушкой (а матушка была женщиной толковой и управлялась с фермой куда лучше многих мужчин, хоть это и не к слову пришлось), спросить, не сможет ли кто из нас, я или Сара, прийти да поухаживать за ней немного, потому как доктор сказал, что на ногу ей неделю, а то и больше, не ступить.

Пастор, в чей приход я хожу, всегда предостерегает нас от суеверий, под коими, я полагаю, разумеется вера в то, во что верить нет никакой нужды. И я не более других им подвержена, но все же всегда говорила и говорить буду: есть над нами особое Провидение, и не зря именно в то утро Сару свалила ангина. Так что я собрала кое-какие вещички – помнится, в Сарину шляпную картонку, ее нести было сподручнее, чем мою, – и отправилась в коттедж.

Тетушка лежала в постели, и то ли от подвернутой лодыжки, то ли от жары, уж не знаю, но старуха была сварлива донельзя.

– Доброе утро, тетушка, – сказала я, войдя. – Как же это вас угораздило?

– А, это ты пришла? – ответила она, не удостоив мой вопрос ответом. – И поклажи с собой притащила на год вперед, не иначе. В мою молодость девица могла поехать в гости на неделю и без всяких глупостей вроде сундуков. Чистая сорочка да смена чулок, в узелок завернутые, – вот и все, что нам было нужно. А теперь вам, девицам, подавай все, как юным леди. Терпения на вас не хватает.

Я не стала огрызаться, потому что огрызаться – дело пустое, когда другой человек может заставить тебя заплатить за каждое праздное слово. Конечно, другое дело, если тебе нечего терять. Так что я просто сказала:

– Ничего, тетушка, дорогая. Я и вправду немного принесла. Что мне сделать в первую очередь?

– Могла бы и сама догадаться, – говорит она, взбивая подушки, – что в доме еще ни одна пылинка не стерта, ни одна ступенька не подметена.

И я принялась за уборку в доме, который и без того был чище, чем у многих, а потом приготовила славный обед и подала ей на подносе. Но нет, опять не так, потому что я постелила на поднос лучшую скатерть вместо второй.

– В работном доме свой век закончишь, – заявила тетушка.

Но обед она съела весь дочиста, и после этого нрав ее, кажется, немного смягчился, а вскоре она и вовсе задремала.

Я домыла лестницу, прибралась на кухне, а потом пошла вытирать пыль в гостиной.

Гостиная моей тетушки была просто назидание какое-то. Ни до, ни после я не видела ничего подобного. Каминная полка, угловой шкафчик, полки за дверью, комод и бюро – все было заставлено целым ворохом старого фарфора. Не сервизы какие-нибудь, а разномастные чаши, кувшины, чашки, тарелки, фарфоровые ложечки, да еще бюст Джона Уэсли и пророк Илия в красном одеянии, кормящий воронов и стоящий на зеленой фаянсовой лужайке.

Там были все мыслимые виды бесполезного фарфорового барахла; и мы с Сарой не раз думали, как же это тяжко, что девице не видать удачи в жизни, если не вытирать всю эту рухлядь хотя бы раз в неделю.

«Что ж, чем раньше начнешь, тем скорее закончишь», – сказала я себе. И взяла шелковый платок, который тетушка держала специально для этого дела – старый, еще дядюшкин, подшитый тетушкиными же волосами и с его именем, вышитым в уголке (времени у людей в те дни, должно быть, было невпроворот, часто думаю я). И я начала вытирать пыль, начав с большой чаши на комоде, потому что тетушка всегда требовала, чтобы все делалось в одном, заведенном ею порядке, и никак иначе.

Вы, может, подумаете, что я могла бы просто сесть в кресло, вздремнуть часок, а потом сказать тетушке, что все вытерла; но знайте, ей ничего не стоило спросить у любой заглянувшей соседки, хорошо ли вычищен ее проклятый фарфор.

День был жаркий, я устала и была немного не в духе.

«Тетушки, дядюшки, бабушки, – думала я про себя. – Ох, и глупый же народец они были, раз так дорожили всеми этими побрякушками! Ах, если бы только бык или еще кто забрался сюда минут на пять да разнес вдребезги все эти драгоцен… Мать честная!»

Не знаю, как это вышло, но как раз когда я говорила про быка, большая чаша выскользнула у меня из рук и разбилась на три куска у моих ног, и в тот же миг я услышала, как тетушка стучит, стучит, стучит каблуком по полу, вызывая меня наверх – рассказать, что я разбила. Говорю вам, в тот момент я от всего сердца пожалела, что ангина досталась не мне, а Саре.

Я так опешила, что не могла сдвинуться с места, а стук каблука все продолжался – тук, тук, тук – над головой. Нужно было идти, но я растерялась до такой степени, что, поднимаясь по лестнице, никак не могла сообразить, что же мне сказать.

Тетушка сидела в постели и, когда я вошла, погрозила мне кулаком.

– Выкладывай! – сказала она. – Говори правду. Что из них? Желтое фарфоровое блюдо, или большой чайник, или веджвудская табакерка, что твоему деду принадлежала?

И тут, в одно мгновение, я поняла, что сказать. Слова будто сами легли мне на язык, как пророкам в старину.

– Господи, тетушка! – сказала я. – Вы меня так напугали, колотя по полу. Что вам нужно? Что такое?

– Что ты разбила, негодная, бессердечная девчонка? Выкладывай, живо!

– Разбила? – говорю я. – Ну, надеюсь, вы не очень расстроитесь, тетушка, но у меня случилась неприятность с маленькой треснувшей формой, в которой картофельный пирог запекали; но я вам запросто новую у Уилкинса куплю.

Тетушка откинулась на подушки с каким-то стоном.

– Слава Всевышнему! – сказала она, а потом вдруг села, прямая как палка.

– Неси-ка мне осколки, – приказала она, коротко и резко.

Надеюсь, не сочтете за хвастовство, если скажу: не думаю, что у многих девиц хватило бы смекалки прихватить ту форму в переднике, разбить ее о колено по дороге наверх, а потом занести и показать ей.

– Ни слова больше об этом, – сказала моя тетушка, сама любезность.

Раз все оказалось не так плохо, как она ожидала, она была готова смириться с тем, что стало немного хуже, чем было пять минут назад. Я часто замечала за людьми такую особенность.

– Ты хорошая девочка, Джейн, – говорит она, – очень хорошая, и я этого не забуду, моя дорогая. Ступай теперь вниз, да поторопись с мытьем посуды, и принимайся за фарфор.

И у меня такой камень с души свалился оттого, что она ничего не знала, что мне показалось, будто все в полном порядке, – до тех пор, пока я не спустилась вниз и не увидела те три осколка красно-желто-зелено-синей чаши, лежащие на ковре, как я их и оставила. Сердце мое заколотилось так, что готово было выскочить, но я сохранила самообладание, склеила их яичным белком и поставила обратно на шерстяную салфетку, а сверху пристроила маленький чайничек, так что никто бы и не заметил, что с ней что-то не так, если бы не взял ее в руки.

Следующие три дня я ухаживала за тетушкой, не покладая рук, и делала все, о чем она просила, и она была довольна-предовольна, так что я чувствовала – у Сары нет ни единого шанса.

На третий день я сказала тетушке, что понадоблюсь матушке, так как дело к субботе, и она охотно согласилась, чтобы вдова Глэдиш пришла посидеть с ней, пока меня не будет. Я выбрала субботу, потому что это был, вместе с воскресеньем, единственный день, когда фарфор не вытирали.

Я поспешила домой как можно скорее и рассказала обо всем матушке.

– И ради всего святого, ни слова Саре, а то, ангина не ангина, она мигом у тетушки окажется, чтобы выложить все начистоту.

Я выгребла все деньги из своей копилки, которые откладывала на обзаведение хозяйством на случай, если тетушка оставит свои сбережения Саре, сунула их в карман и села на первый же поезд до Лондона.

На вокзале я попросила носильщика указать мне дорогу к лучшей фарфоровой лавке в Лондоне; он сказал, что такая есть на Куин-Виктория-стрит. Туда я и направилась.

Это было прекрасное место, с бархатными диванами, на которых люди могли сидеть, разглядывая фарфор и стекло и выбирая узор; и там были тысячи чаш, куда красивее тетушкиной, но ни одной похожей, и когда я пересмотрела штук пятьдесят, джентльмен, который мне их показывал, сказал:

– Может быть, вы могли бы дать мне какое-то представление о том, что именно вы ищете?

А я прихватила с собой один из осколков чаши, тот, что с задней стороны, где не так заметно, и я достала его и показала ему.

– Мне нужна вот такая, – сказала я.

– О! – сказал он. – Почему же вы сразу не сказали? Такими вещами мы здесь не торгуем, и еще не факт, что вы вообще ее найдете. Может, на Уордор-стрит, или у мистера Эйкеда на Грин-стрит, что у Лестер-сквер.

Что ж, время поджимало, и я сделала то, чего никогда прежде не делала, хотя и часто читала об этом в дешевых романчиках. Я взмахнула зонтиком и села в кэб.

– Молодой человек, – сказала я, – не будете ли вы так любезны отвезти меня к мистеру Эйкеду на Грин-стрит, Лестер-сквер? И везите осторожно, молодой человек, потому что у меня в руках осколок фарфора, который для меня дороже золота.

Он ухмыльнулся, я села, и кэб тронулся. Кэб-хэнсом лучше любой кареты, в какой вы когда-либо ездили, с мягкими подушками, на которые можно откинуться, и маленькими зеркальцами, чтобы любоваться собой, и, как-то так получается, что колес совсем не слышно. Я откинулась на спинку, посмотрела на себя и почувствовала себя герцогиней, потому что на мне были новая шляпка и мантилья, и я знала, что выгляжу хорошо, судя по тому, как молодые люди на крышах омнибусов смотрели на меня и улыбались. Это была чудесная поездка. Когда мы добрались до лавки мистера Эйкеда, которая показалась мне скорее лавкой старьевщика, чем чем-то еще, и очень убогой после того прекрасного места на Куин-Виктория-стрит, я вышла и вошла внутрь.

Ко мне подошел старый джентльмен и спросил, чем он может мне помочь, и он выглядел удивленным, словно не привык видеть таких нарядных девушек в своей тесной старой лавке.

– Будьте добры, сэр, – сказала я, – мне нужна чаша, как эта, если у вас найдется такая среди ваших старых безделушек.

Он взял осколок фарфора и с минуту разглядывал его через очки. Затем очень осторожно вернул его мне.

– На рынке нет ни одного экземпляра этой посуды. Немногие сохранившиеся образцы находятся в частных коллекциях.

– О, боже, – сказала я, – и я не смогу достать другую такую?

– Даже если бы вы предложили мне сто фунтов наличными, – сказал старик.

Я не смогла сдержаться. Я села на ближайший стул и заплакала, потому что мне показалось, будто все мои надежды на деньги тетушки Марии тают, как «розовые отблески ранней зари» в церковном гимне.

– Ну-ну, – сказал он, – что случилось? Выше нос. Полагаю, вы в услужении и разбили эту чашу. Не так ли? Но не беда – ваша хозяйка ничего вам не сделает. Слуг нельзя заставить возмещать стоимость таких ценных чаш.

Это мигом высушило мои слезы, уж поверьте.

– Я в услужении! – сказала я. – Да мой дед свою землю пахал, когда вас еще из канавы не вытащили, вот уж точно! – прости Господи, что я такое говорю старику, – а у моей родной тетушки в гостиной побрякушек и барахла побольше, чем у вас во всей лавке.

Тут он рассмеялся, а я, с пылающими щеками и сердцем, бьющимся как часы с восьмидневным заводом, выскочила из лавки. Я была так взвинчена, что не заметила, как кто-то вышел за мной, и прошла уже дюжину ярдов по улице, прежде чем увидела, что кто-то идет рядом и что-то мне говорит.

Это был еще один старый джентльмен – по крайней мере, не такой старый, как мистер Эйкед, – и я теперь вспомнила, что видела его в глубине лавки. Он снимал шляпу, вежливый, как нельзя лучше.

– Вы совершенно расстроены, – сказал он, – и неудивительно. Пойдемте, пообедаем со мной где-нибудь в тихом месте, и вы мне все расскажете.

– Не хочу я никакого обеда, – сказала я, – хочу пойти и утопиться, потому что все кончено, и мне больше не на что надеяться. Мой брат Гарри получит ферму, а я не получу ни пенни из тетушкиных денег. Почему они не могли наделать побольше этих уродливых старых чаш, пока были в деле?

– Пойдемте пообедаем, – снова сказал старый джентльмен, – и, возможно, я смогу вам помочь. У меня есть точно такая же чаша.

Так я и сделала. Мы пошли в какое-то заведение, где было много маленьких столиков и официанты в черных костюмах; мы славно пообедали, и мне действительно стало лучше, и когда дошло до сыра, я рассказала ему в точности, что произошло; а он подпер голову руками и думал, и думал, и наконец сказал:

– Как вы думаете, ваша тетушка продаст что-нибудь из своего фарфора?

– В этом я совершенно уверена, что не продаст, – сказала я, – так что не стоит и спрашивать.

– Ну, видите ли, ваша тетушка не встанет еще дня три-четыре. Дайте мне ваш адрес, и я напишу и сообщу, если что-нибудь придумаю.

С этими словами он оплатил счет, велел позвать кэб, усадил меня в него, заплатил извозчику, и я поехала домой.

В ту ночь я спала мало, а на следующий день всю проповедь думала, что бы мне такое сделать, потому что не могло быть, чтобы тетушка не разоблачила меня в ближайшие два дня; а она никогда не была такой милой и доброй, и даже дошла до того, что сказала:

– Кому бы ни достались мои деньги, Джейн, тот будет обязан не расставаться ни с моим фарфором, ни со старыми стульями и шкафами. Не забывай, дитя мое. Все записано черным по белому, и если тот, кому оставлены мои деньги, продаст эти старые вещи, то и деньги мои уйдут вместе с ними.

В понедельник утром письма не было, и я, по локоть в мыльной пене, стирала для тетушки ее бельишко, как вдруг услышала шаги по кирпичной дорожке, и вот он – тот самый старый джентльмен, идет мимо бочки с дождевой водой к задней двери.

– Ну что? – говорит. – Что-нибудь новенькое?

– Ради всего святого, – шепчу я, – убирайтесь отсюда. Она услышит, если я скажу вам больше двух слов. Если вы что-то придумали, что может помочь, идите к церковному крыльцу, а я подойду, как только прополощу это белье и развешу на веревке.

– Но, – шепчет он, – пустите меня в гостиную на пять минут, чтобы я мог осмотреться и увидеть, как выглядит остальная часть чаши.

Тут я вспомнила все истории, что слышала о коробейниках, и о замужней даме, застигнутой врасплох, и о прочих уловках, чтобы проникнуть в дом, когда никого нет. И я подумала:

– Что ж, если уж вам заходить, то и я должна пойти с вами. – И я отжала руки от мыльной пены, вытерла их о передник и вошла, а он за мной.

Никогда не видела, чтобы мужчина так себя вел. По-моему, он провел в той комнате несколько часов, ходя кругами, как белка в колесе, беря то одну безделушку, то другую, двумя пальцами и большим, так осторожно, словно это была тюлевая шляпка, только что принесенная из лавки, и ставя все на точное место, откуда взял.

Не раз я думала, что приютила сумасшедшего, не ведая того, когда видела, как он переворачивает чашки и тарелки и смотрит на их донышки вдвое дольше, чем на красивые части, которые должны быть на виду, и все время бормочет: «Уникально, черт возьми, совершенно уникально!» или «Бристоль, будь я грешником», а когда он подошел к большому синему блюду, что стоит в глубине бюро, я подумала, он вот-вот падет перед ним на колени и станет молиться.

– Вустер с квадратной маркой! – сказал он себе шепотом, говоря очень медленно, словно слова были приятны ему на вкус. – Вустер с квадратной маркой – восемнадцатидюймовое блюдо!

Мне стоило больших трудов выпроводить его из той гостиной, чем вытащить корову с клеверного поля, и каждую минуту я боялась, что тетушка его услышит, или услышит, как звякнет фарфор, или еще что-нибудь; но он, благослови его Господь, ни разу не звякнул, был тих, как мышь, а в осторожности походил на женщину со своим первенцем. Я не смела его ни о чем спросить, боясь, что он ответит слишком громко, и вскоре он ушел к церковному крыльцу и стал меня ждать.

У него с собой был сверток из коричневой бумаги, большой, и я подумала: «А что, если он принес свою чашу и хочет ее продать». Прополоскала я те вещички в синьке довольно быстро, уж поверьте. Часто жалею, что не могу найти служанку, которая бы работала так же проворно, как я в девичестве. Потом я сбегала наверх и спросила у тетушки, не отпустит ли она меня в лавку за саго, и, накинув соломенную шляпку, побежала, как была, к церковному крыльцу. Старый джентльмен чуть ли не подпрыгивал от нетерпения. Я слышала, что люди подпрыгивают от нетерпения, но никогда прежде не видела, чтобы кто-то это делал.

– А теперь слушайте, – сказал он, – я хочу… я должен… о, я не знаю, с чего начать, у меня столько всего нужно сказать. Я хочу увидеть вашу тетушку и попросить ее позволить мне купить ее фарфор.

– Можете не утруждаться, – сказала я, – потому что она никогда этого не сделает. Она оставила свой фарфор мне по завещанию.

Не то чтобы я была в этом совершенно уверена, но все же достаточно уверена, чтобы так сказать. Старый джентльмен положил свой сверток из коричневой бумаги на скамью в притворе так осторожно, словно это был больной ребенок, и сказал:

– Но ваша тетушка ничего вам не оставит, если узнает, что вы разбили чашу, не так ли?

– Нет, – сказала я, – не оставит, это правда, и можете ей рассказать, если хотите. – Ибо я прекрасно знала, что он этого не сделает.

– Что ж, – произнес он очень медленно, – если я одолжу вам свою чашу, вы сможете выдать ее за тетушкину, и она никогда не заметит разницы, потому что они похожи как две капли воды. Я, конечно, разницу замечу, но я ведь коллекционер. Если я одолжу вам чашу, вы пообещаете и поклянетесь письменно, и подпишетесь своим именем, что продадите мне весь этот фарфор, как только он перейдет в ваше владение? Боже милостивый, девица, это же сотни фунтов в вашем кармане.

Это был печальный для меня момент. Я могла бы взять чашу, пообещать и поклясться, а потом, когда фарфор достался бы мне, я могла бы сказать ему, что не имею права его продавать; но это выглядело бы нехорошо, если бы кто-нибудь об этом узнал. Так что я просто сказала напрямик:

– Единственное условие получения тетушкиных денег – я никогда не расстанусь с фарфором.

Он минуту молчал, глядя из притвора на зеленые деревья, колыхавшиеся на солнце над надгробиями, а потом сказал:

– Послушайте, вы кажетесь порядочной девушкой. Я – коллекционер. Я покупаю фарфор, храню его в витринах и любуюсь им, и это для меня важнее еды, питья, жены, ребенка, огня – вы понимаете? И я не могу вынести мысли о том, что этот фарфор будет потерян для мира в каком-то коттедже, вместо того чтобы быть в моей коллекции, так же как вы не можете вынести мысли о том, что ваша тетушка узнает о чаше и оставит деньги вашей кузине Саре.

Тут я, конечно, поняла, что он уже посплетничал в деревне.

– Ну? – сказала я, видя, что у него на уме что-то еще.

– Я старик, – продолжал он, – но это не должно быть помехой. Скорее наоборот, от меня будет меньше хлопот, чем от молодого мужа. Вы выйдете за меня замуж немедленно? И тогда, когда ваша тетушка умрет, фарфор станет моим, а вы будете хорошо обеспечены.

Никто, кроме сумасшедшего, не сделал бы такого предложения, но это не было причиной для меня отказываться. Я сделала вид, что немного подумала, но решение мое было принято.

– А чаша? – спросила я.

– Конечно, я одолжу вам свою чашу, а вы отдадите мне осколки старой. В экземпляре лорда Уорсли двадцать пять заклепок.

– Что ж, сэр, – сказала я, – кажется, это выход, который может устроить нас обоих. Так что, если вы поговорите с матушкой, и если ваши обстоятельства таковы, как вы их описываете, я приму ваше предложение и стану вашей доброй супругой.

А потом я вернулась к тетушке и сказала ей, что у Уилкинсов саго закончилось, но в среду привезут.

С чашей все обошлось. Она так и не заметила разницы. Я вышла замуж за старого джентльмена, по имени Фитч, на следующей неделе по специальному разрешению в церкви Святого Николая Коул-Эбби на Куин-Виктория-стрит, что совсем рядом с той прекрасной лавкой стекла и фарфора, где я пыталась найти замену чаше; а три месяца спустя моя тетушка умерла и оставила мне все. Сара вышла замуж совсем бедно. Та ангина обошлась ей дорого.

Мистер Фитч был очень состоятельным, и мне бы, пожалуй, понравилось жить в его доме, если бы не фарфор. Дом был им забит до отказа, и ни о чем другом он думать не мог. Никаких больше ужинов в гостях, никаких развлечений – ничего из того, на что девушка вроде меня имела право рассчитывать. И вот однажды я сказала ему прямо, что, по-моему, ему лучше бы бросить свое коллекционирование и продать тетушкины вещи, а на вырученные деньги мы бы купили славное местечко за городом.

– Но, дорогая моя, – сказал он, – ты не можешь продать фарфор своей тетушки. Она ясно указала это в своем завещании.

И он потер руки и усмехнулся, думая, что поймал меня.

– Нет, но вы можете, – сказала я, – фарфор теперь ваш. Я в законах кое-что смыслю, так что знаю точно; и вы можете его продать, и вы продадите.

Так он и сделал, было ли это по закону или нет, потому что мужчину можно заставить сделать что угодно, если только приложить к этому ум, не торопиться и стоять на своем. Это была знаменитая распродажа Фитча, и я заставила его положить вырученные деньги в банк; а когда он умер, я купила на них уютную маленькую ферму и вышла замуж за молодого человека, на которого давно положила глаз, еще до того, как услышала о мистере Фитче.

И мы живем очень безбедно, и в доме нет ни кусочка фарфора старше двадцати лет, так что что бы ни разбилось, легко можно заменить.

Что до его коллекции, которая, говорят, принесла бы мне тысячи фунтов, то тут, надо признать, он меня обставил, потому как по завещанию оставил ее Музею Южного Кенсингтона.

ПРЕПЯТСТВИЕ НА ПУТИ

Не знаю, как она могла так поступить. Я бы сама не смогла. По крайней мере, я так думаю. Но будучи хромой, маленькой и ничем не примечательной, я никогда не знала искушений, а потому не мне судить тех, кому они выпадают.

Эллен была высокой и стройной, и в воскресном наряде – красива, как картинка, а в будний день, когда рукава засучены до плеч, на щеках играет румянец, а каштановые волосы кое-как узлом закручены, – и всякой картинки краше; и, конечно, за ней много ухаживали, и комплименты говорили. Но я бы сама так не смогла, думаю, даже если бы за мной ухаживали вдвое больше и будь я вдвое красивее. Нет, не смогла бы, – не после того, как доктор сказал, что у отца слабое сердце, и любое внезапное потрясение может его убить.

Но, ах! Бедная моя, она ведь моя сестра – моя единственная сестра – и не время сейчас быть к ней строгой, когда она там, где она есть.

Она постоянно встречалась с одним степенным молодым человеком, который всю неделю работал в Гастингсе, а на воскресенье приезжал сюда, домой, и она вышла бы за него замуж и была бы счастлива, как королева, я знаю; и все ее гляденье в зеркало, все наряды со временем сменились бы гордостью за своих деток, и она тратила бы каждую свободную копейку, чтобы наряжать их; но этому не суждено было сбыться.

Молодой Барбер, сын бакалейщика, у которого было место в Лондоне, приехал на летние каникулы, и тут же полилось вежливое «нет, благодарствую» бедняге Артуру Симмонсу, который любил ее преданно и верно те два года, и теперь она только и делала, что гуляла с молодым мистером Барбером, да еще бегала в лавку по двадцать раз на дню без всякого повода, просто чтобы перекинуться словечком через прилавок.

И отец был не слишком-то доволен, но он всегда был человек молчаливый, очень набожный, и не говорил много, сидя за своим верстаком, – он ведь с юности сапожничал и пользовался большим уважением среди жителей Певенси. Он, бывало, напевал себе под нос псалом-другой за работой, но никогда не был многословен. Когда молодой Барбер вернулся в Лондон, Эллен стала терять свою красоту. Мне молодой Барбер никогда особо не нравился. Было в нем что-то простоватое – не как у наших работяг, а эдакая городская пошлость, что, по-моему, в двадцать раз хуже; и если уж я и раньше его не любила, то можете себе представить, не много любви я к нему питала, видя, как чахнет бедная Эллен.

И если уж мне рассказывать эту историю, то рассказывать нужно очень ровно и спокойно, не вдаваясь в то, что я думала или что я чувствовала, иначе у меня никогда не хватит духу довести ее до конца. Короче говоря, не прошло и месяца после отъезда молодого Барбера, как однажды утром нашей Эллен не оказалось дома. И она оставила записку, прибитую гвоздем к отцовскому верстаку, где говорилось, что она уехала со своим возлюбленным, и чтобы отец не беспокоился, потому что она выходит замуж.

Отец, он ни слова не сказал, но побелел страшно, а губы посинели, и на одно ужасное мгновение я подумала, что потеряла и его. Но он скоро пришел в себя. Я сбегала в «Три лебедя» за каплей бренди для него; и я снова посмотрела на ее письмо, и посмотрела на него, и мы оба поняли, что ни один из нас не верит, что она выходит замуж. Что-то было в самой манере, какими словами она это написала, что показывало – это неправда.

Отец, он ничего не говорил, только когда пришло следующее воскресенье, и я разложила его воскресную одежду и шляпу, все вычищенное, как обычно, он говорит:

– Убери, дочка. Я не верю в воскресенье. Как я могу верить во все это, когда моя Эллен пошла на позор?

И после этого воскресенья для него стали как будни, и люди косились на нас, и я думаю, они считали, что, с побегом Эллен и работой отца по воскресеньям, мы встали на прямую дорогу в геенну огненную.

Так шло время, и наступило Рождество. Колокола звонили в сочельник, и я говорю отцу: «О, отец! Пойдем в церковь. Может, все это правда, и Эллен – честная женщина, в конце концов».

И он поднял голову и посмотрел на меня, и в этот момент в дверь тихонько и робко постучали. Я знала, кто это, еще до того, как успела шевельнуть ногой, чтобы пересечь кухню и открыть ей. Она зажмурилась от света, когда я отворила ей дверь. Ох, бледным и худым было ее лицо, что прежде алело, как роза, и…

– Можно войти? – спросила она, словно это был не ее родной дом. А отец, он смотрел на нее, как человек, который ничего не видит, и я испугалась, что он может сделать, дура, какой я была, – должна была бы знать лучше.

– Я очень устала, – говорит Эллен, прислонившись к косяку, – я проделала очень долгий путь.

И в следующую минуту отец делает два длинных шага к двери, и руки его смыкаются вокруг нее, а она виснет у него на шее, и они двое обнимают друг друга, словно никогда не отпустят. Так она вернулась домой, и я закрыла дверь.

И все то время мы с отцом не знали, как ей угодить, – я была так благодарна Господу, что Он позволил нашей дорогой вернуться к нам; и ни слова она мне не сказала о том, кто ее погубил. Но однажды ночью, когда я по глупости, едва ли думая, что делаю, задала ей какой-то вопрос о нем, отец так ударил кулаком по столу, что сказал:

– Когда ты произносишь это имя, дочка, ты зажигаешь во мне ад, и если я когда-нибудь снова увижу его проклятую рожу, помоги Господь и ему, и мне.

И я прикусила свой глупый язык и сидела, шила с Эллен долгие дни, и это было счастливое, печальное время, если время может быть и печальным, и счастливым одновременно.

И где-то в пору первоцветов пришел ее час, и мы держали все в тайне, и никто не знал, кроме нас и миссис Джарвис, что жила в соседнем коттедже и была крестной Эллен и любила ее, как родную дочь; и когда ребенок родился, Эллен спрашивает: «Мальчик или девочка?» И мы сказали ей, что мальчик.

Тогда она говорит: «Слава Богу! Моему сыночку не придется узнать такого позора, как мне».

И ни один из нас не осмелился сказать ей, что Господь судил так, что ни позора, ни боли, ни горя ее маленькому сыночку не суждено было узнать, потому что он был мертв. Но вскоре она захотела, чтобы его положили рядом с ней, а мы говорили «Нет, он спит»; и, несмотря на все наши слова, она как-то догадалась о правде. И она начала плакать, слезы текли по ее щекам, смачивая белье вокруг нее, и она начала стонать: «Я хочу своего ребеночка – о, принесите мне моего маленького ребеночка, которого я еще даже не видела. Я хочу попрощаться с ним, потому что я никогда не попаду туда, куда идет он».

И отец сказал: «Принеси ей дитя».

Я одела бедного крошку – красивый был мальчик, и вырос бы в статного мужчину – в одну из распашонок, что я с такой радостью шила для него, и в чепчик с гофрированным краем, который был у самой Эллен, когда она была младенцем и гордостью своей матери, и я принесла его и положила ей на руки, и он был холоден, как глина, в моих руках, пока я его несла. И она приложила его головку к своей груди, как могла в своей слабости; а отец, который склонился над ней, почти обезумев от любви и беспокойства за нее, говорит:

– Пусть Люси унесет бедняжку, Эллен, – говорит он, – а ты должна постараться поправиться и набраться сил ради тех, кто тебя любит.

Тогда она говорит, обратив на него глаза, сияющие, как звезды, на ее бледном лице, и все еще крепко прижимая ребенка к груди: «Я знаю, что лучшее я могу сделать для тех, кто меня любит, и я это делаю быстро. Поцелуй меня, отец, и поцелуй ребенка тоже. Может быть, если я буду крепко его держать, мы вместе уйдем во тьму, и у Господа не хватит духу нас разлучить». И так она умерла.

И никто, кроме меня, не прикасался к ней после смерти, хоть я и калека, и я обрядила ее, мою красавицу, своими руками, и ребенка – в изгибе ее руки; и я обложила их первоцветами, и привела отца посмотреть на них, когда все было сделано, и мы стояли там, держась за руки, и смотрели, как она лежит, такая милая и умиротворенная, и такая хорошая на вид, что бы вы ни думали, – вся печаль стерта с ее лица, словно Господь уже омыл его в своем небесном свете.

Эллен похоронили на церковном кладбище, и пастор, который всегда был человеком суровым, хотел, чтобы ее положили с северной стороны, куда не попадает солнце из-за деревьев и церкви, и где мало кто любит быть похороненным. Но отец сказал: «Нет; положите ее рядом с матерью, на том клочке земли, что я купил двадцать лет назад, где и сам собираюсь лежать, и Люси тоже, когда придет ее час, чтобы, если разговоры о воскрешении – правда, мы бы все вместе предстали в судный день, как и положено родне».

Так ее там и похоронили, и ее имя высекли под именем матери на надгробии.

Отец не горевал и не убивался, как иные мужчины, но стал тише, чем прежде, и, казалось, не было в его работе той жилки, что была всегда, даже после того, как она нас покинула. Словно что-то в нем надломилось. Не то чтобы он не был ко мне самой добротой тогда и всегда. Но я не была его любимой дочерью, да и не могла на это рассчитывать, будучи такой, какая я есть, а она – такой милой и красивой, и с такой особой манерой.

И отец ходил в церковь на похороны, но на службу не оставался. «Я думаю, может, и есть Бог, и если есть, то у меня на сердце такое, что вполне достаточно держать в своем бедном доме, не осмеливаясь нести это в Его дом».

И я тоже перестала ходить. Не хотела, чтобы казалось, будто я осуждаю отца, пусть даже меня саму осуждала вся деревня. Но когда я слышала, как звонят церковные колокола, мне казалось, будто кто-то, кто любит меня, зовет меня, а я не отвечаю; и иногда, когда все были в церкви, я ковыляла на костылях к воротам и стояла там, и иногда слышала, как обрывки пения доносятся через открытую дверь.

В конце августа мистер Барбер в лавке упал с лестницы, ведущей на склад, и разбился насмерть; и миссис Джарвис говорит мне: «Если этот молодой Барбер вернется домой, как я полагаю, чтобы вступить в свои законные права, то ему лучше бы сунуть голову в печь в день выпечки, да попросить злейшего врага засунуть ему ноги следом и захлопнуть дверцу».

– Он не вернется, – говорю я. – Как он сможет смотреть людям в глаза, когда вся деревня знает?

Потому что, когда Эллен умерла, это уже нельзя было скрыть, и многие из тех, кто подобрал бы юбки, чтобы не коснуться ее, будь она жива и здорова, с ребенком на руках, теперь проливали слезу и находили доброе слово для нее, когда она ушла туда, где ни слезы, ни слова не могли достать ее ни для добра, ни для зла.

Я как-то видела строчки в одной книге, и там говорилось, что когда женщина совершит то, что совершила она, единственный способ получить прощение – это умереть, и я верю, что это правда. Но это неправда для отцов и сестер.

Было воскресное утро, и отец работал за своим верстаком – не то чтобы работа делала его счастливее, просто без нее ему было еще хуже, – а я доковыляла до церковного двора, чтобы прислониться к стене и послушать, как внутри поют псалмы, когда, глядя вниз по деревенской улице, я увидела, что лавка Барбера открыта, и из нее вышел сам молодой Барбер. О, если Господь и забудет кого-то в своем милосердии, то это его и ему подобных!

Он вышел весь нарядный и опрятный в своем новом черном и тихо насвистывал мелодию псалма. Наш дом стоял между лавкой Барбера и церковью, в двух шагах, не дальше; и я молилась Богу, чтобы Барбер повернул в другую сторону и не проходил мимо нашего дома, где отец сидел за своим верстаком при открытой двери.

Но он повернул и пошел прямо ко мне; и я положила костыли на землю и нагнулась, чтобы поднять их и пойти домой – чтобы пресечь слова; ибо что значили слова, когда она была в могиле? – как вдруг я услышала голос молодого Барбера, и, выглянув из-за стены, увидела, что он, в своем безумии, и глупости, и злобе сердечной, остановился прямо напротив дома, которому он принес позор, и говорил с отцом через дверь.

Я не слышала, что он сказал, но, казалось, он ждал ответа, а когда ответа не последовало, он крикнул чуть громче: «О, да ладно, нечего тебе так задирать нос, во всяком-то случае!» И за то, как он это сказал, я бы сама его убила, если бы не была воспитана в знании, что два зла не делают одного добра, и «Мне отмщение, и аз воздам, глаголет Господь».

В церкви шла молитва, и на улице не было ни звука, кроме воркования голубей на крышах, а молодой Барбер, он стоял там, глядя в нашу дверь с этой своей ехидной ухмылочкой на лице, и в следующую минуту он уже бежал со всех ног к церкви, где были все люди, а за ним, как безумный, гнался отец с длинным ножом в руке, которым он резал кожу. Все произошло в одно мгновение.

Барбер бежал по пыльной дороге в своем черном костюме, мимо меня, стоявшей у ворот церковного двора, и дальше к церкви; но внезапно на тропинке он резко остановился, глаза его, казалось, вылезали из орбит, когда он смотрел на могилу Эллен – не то чтобы он мог прочесть ее имя, надгробие было повернуто в другую сторону, – и он закрыл лицо руками и застыл, дрожа, как кролик, на которого наткнулись собаки, и он не может найти выхода. Затем он вскрикнул: «Нет, нет, прикройте ей лицо, ради всего святого!» – и сжался у подножия могильного камня, и отец, стремительно настигая его, пронесся мимо меня у ворот, и он дважды вонзил нож в спину Барбера, пока тот съеживался, и они вместе покатились по дорожке.

Тогда все люди в церкви, услышавшие крик, высыпали наружу, как муравьи, когда пройдешь по муравейнику. Молодой Барбер держался за надгробие, кровь текла из-под его нового сукна, и смерть была написана на его лице большими буквами.

Я подбежала, чтобы поднять отца, который упал лицом на могилу, и когда я наклонилась над ним, молодой Барбер повернул ко мне голову и сказал голосом, который я едва расслышала, таким шепотом: «Там был ребенок? Я не знал, что был ребенок… маленький ребенок у нее на руках, и цветы вокруг».

– Твой ребенок, – говорю я, – и да простит тебя Господь!

И я знала, что он видел ее такой, какой видела ее я, когда мои руки готовили ее ко сну в долгой ночи.

Я никогда не верила в призраков, но кто знает, что дозволит Всемилостивый Господь.

Так настигло его возмездие, и его унесли умирать, и кровь капала на гравий; и он больше не проронил ни слова.

А когда подняли отца с красным ножом, все еще зажатым в руке, они обнаружили, что он мертв, и лицо его было белым, а губы синими, как я уже видела их прежде. И все говорили, что отец, должно быть, сошел с ума; и так он лежит там, где хотел лежать, и там есть место, где однажды лягу и я, – где лежит отец, и мать, и моя дорогая с ее маленьким ребеночком в изгибе ее руки.

ГРЭНДСАЙР ТРИПЛС

«Грэндсайр Триплс» (Grandsire Triples) – название сложной последовательности колокольного звона в английской традиции, исполнение которой может занимать несколько часов. (Прим. пер.)

Можно сказать, я была Уильяму обещана почти семь лет как. То есть, когда ему стукнуло почти четырнадцать, и он должен был уехать к дяде в Сомерсет учиться фермерскому делу, он поцеловал меня, дал половинку сломанного шестипенсовика и сказал:

– Кейт, я никогда не буду думать ни о какой другой девушке, кроме тебя, и ты никогда не должна думать ни о каком другом парне, кроме меня.

И Господь, в Своей доброте, знает, что я и не думала.

Отец с матерью посмеивались, называли это детскими глупостями; но в целом были не против, потому что Уильям был парень видный и должен был стать состоятельным, когда его добрый отец умрет, чего я, уж поверьте, никогда не желала и о чем не молилась. Вся беда пришла оттого, что он поехал в Сомерсет учиться фермерскому делу, потому как дядя его был католиком, и он научил Уильяма куда большему, чем тот собирался узнать, так что вскоре Уильяму ничего не оставалось, как самому обратиться в католичество. А мне, благослови вас Господь, было все равно. Я никогда не понимала, из-за чего такой шум между этими двумя лагерями. Господи, помилуй! Мы все христиане, я надеюсь. Но отец с матерью ужасно расстроились, когда пришло письмо, в котором говорилось, что Уильяма «приняли» (словно он посылка, доставленная извозчиком). Отец говорит:

– Что ж, Кейт, меньше слов – меньше бед. Но я скорее предпочел бы видеть тебя лежащей на лучшей кровати наверху, чем замужем за Уильямом, сыном Вавилонской блудницы.

В своей глупой невинности я не могла понять, что он имел в виду, потому что мать Уильяма была приличной женщиной, которая по будням носила ситцевое платье в сиреневый цветочек, а по воскресеньям простое черное, хотя и была женой зажиточного фермера и могла бы наряжаться, как фазан.

Это было за чаем, я плакала прямо на свой хлеб с маслом, а матушка для компании немного шмыгала носом за чайным подносом, а отец ка-ак стукнет кулаком по столу, так что чашки зазвенели, и говорит:

– Ты должна его бросить, дочка. Напиши и скажи ему, а я отнесу письмо, когда пойду сегодня вечером в церковь на репетицию. Я был тебе хорошим отцом, и ты должна быть мне хорошей дочерью; и если ты выйдешь за него замуж, за такого, какой он есть, я никогда больше не заговорю с тобой ни на этом свете, ни на том.

– На том у тебя не будет шанса, боюсь, Джеймс, – мягко сказала матушка, – потому что ее бедная душа после такого не сможет надеяться попасть в рай.

– Надеюсь, что и нет, – сказал отец, и с этими словами встал и вышел, оставив в кружке половину недопитого чая.

Что ж, я написала то письмо, и сказала Уильяму, что мы с ним никогда не сможем быть никем, кроме как друзьями, и что он должен думать обо мне, как о сестре, – так велел мне сказать отец. Но надеюсь, не будет большим грехом, что я вставила и кое-что от себя, и вот что я написала после того, как сказала ему про друга и сестру:

«Но, дорогой Уильям, – написала я, – я никогда не буду любить никого, кроме тебя, в этом можешь быть уверен, и я скорее останусь старой девой до конца своих дней, чем свяжусь с другим парнем; и я хотела бы увидеться с тобой один раз, если будет удобно, прежде чем мы расстанемся навсегда, чтобы сказать тебе все это, и сказать „прощай“ и „благослови тебя Бог“. Так что ты должен найти способ тихо сообщить мне, когда вернешься из Сомерсета, где учился фермерскому делу».

И да простится мне эта хитрость и, я бы сказала, дерзость! Я и вправду отдала отцу то самое письмо, чтобы он его отправил, и он, веря, что я лучше, чем была на самом деле, к стыду моему, отправил его, не сомневаясь, что я написала только то, что он велел.

Это было самое печальное лето в моей жизни. Розы ничего для меня не значили, и лаванда тоже, которую я всегда так любила; а что до малины, не думаю, что я бы огорчилась, если бы на кустах не было ни одной ягоды; и даже маленькие цыплята, я думала о них как о помехе, и – скрепя сердце говорю – целый выводок из-за этого съели крысы. Все, казалось, шло наперекосяк. Масло сбивалось вдвое дольше, чем когда-либо, на бобах завелась черная тля, а отец из-за погоды потерял половину сена. Если бы это я сделала что-то недоброе, отец бы сказал, что это кара небесная на меня. Но я, конечно, знала, что не стоит говорить такое собственному отцу, когда его сено лежит, гниет и дымится на десятиакоровом поле, и упрекать его в том, что его судят.

Что ж, урожай был собран. Ни то ни се. Видала я годы и получше, видала и похуже. И наступил октябрь. Однажды вечером я собиралась ложиться спать; по крайней мере, я еще не начала раздеваться, потому что сидела там с письмами Уильяма, которые он писал мне время от времени, пока был в Сомерсете, и я перечитывала их и думала об Уильяме, по-глупому, как это бывает у молодых девушек, и жалела, что это не я католичка, а он протестант, потому что тогда я могла бы уйти в монастырь, как злые люди в отцовских книжках. Я была в таком глупом состоянии, видите ли, что мне хотелось сделать что-нибудь для Уильяма, даже если это было бы всего лишь уходом в монастырь – чтобы меня, может быть, замуровали заживо. И тут я слышу какой-то шорох, шорох, шорох, и «Чтоб вас, мыши», – говорю я; но не обращаю внимания, а потом тихий стук, стук, словно птица клювом по оконному стеклу, и я пошла и открыла, думая, что это птица сбилась с пути и по-глупому, как они это делают, летит на свет. Я отдернула занавеску, открыла окно, и это был – Уильям!

– О, уходи, уходи, – говорю я, – отец услышит.

Он взобрался по груше, что росла по обе стороны стены, и…

– Прошу прощения, – говорит он, – моя милая, за то, что позволил себе такую вольность – прийти к твоему окну в такое время ночи, но другого способа, кажется, не было.

– О, уходи, дорогой Уильям, уходи же, – говорю я. Я каждую секунду ждала, что дверь откроется и отец просунет голову.

– Я не уйду, – сказал Уильям, – пока ты не скажешь мне, где мы встретимся, чтобы сказать «прощай» и «благослови тебя Бог», как ты написала в письме.

Хоть я и знала весь наш приход лучше, чем свою ладонь, поверите ли, я в тот момент никак не могла придумать, где бы мне встретиться с Уильямом, и стояла, как дура, вся дрожа. Ох, как я подскочила, когда услышала в саду снаружи звук, похожий на тяжелый шаг!

– О! Это отец обошел. О! Он убьет тебя, Уильям. О! Что же нам делать?

– Глупости! – сказал Уильям, схватил меня за плечо и легонько встряхнул. – Это всего лишь одна из этих груш, которую я сбил. Должно быть, они твердые, как железо, раз так падают.

Потом он поцеловал меня, и я сказала: «Тогда я встречу тебя завтра у Пасторской Рощицы в половине шестого, и уходи же. У меня сердце так колотится, что я едва слышу собственный голос».

– Бедная пташка! – говорит Уильям. Потом он снова поцеловал меня и ушел; и, учитывая, как тихо он пришел, так что даже я его не слышала, вы бы не поверили, какой шум он устроил, спускаясь по этой груше. Я каждую минуту думала, что кто-нибудь сейчас войдет посмотреть, что происходит.

Что ж, на следующий день я ходила по дому, испуганная, как кролик, и сердце мое колотилось так, что готово было выскочить, пытаясь не думать о том, что я пообещала сделать. За чаем отец говорит, глядя прямо перед собой:

– Уильям Бёрт вернулся домой, Кейт. Ты помнишь, что обещала мне не перемолвиться с ним ни словом, раз уж он там, где он есть, вне стада, среди псов и прочего.

И я не ответила, хоть и знала, что это нечестно; но я не давала ему слова. Отец воспитал меня строго, но с добротой, и я знала свой долг перед родителями, и собиралась его исполнить. Но я не могла не думать, что у меня есть и небольшой долг перед Уильямом, и я собиралась его исполнить, по крайней мере, в том, что касалось моего обещания встретиться с ним в тот день. Так что после чая я говорю, и я думаю, это почти единственная ложь, которую я когда-либо говорила:

– Матушка, – говорю я, – у меня так зуб разболелся, что я едва вижу, как нитку в иголку вдеть.

Тогда она говорит, как я и знала, что скажет, – добрая душа, каких свет не видывал: «Пойди, приляг немного, да накройся старой овчинной шубой, а я пока за штопку возьмусь».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.