Владимир Логинов
Мстислав Удалой

История ничему не учит, только

наказывает за невыученный урок.

Индира Ганди

Пролог

В конце ХХ века российский писатель Дмитрий Михайлович Балашов сказал пророческие слова в одном из своих исторических романов: «…Когда глухим копытным топотом пролилась с Востока череда народов и племен, чтобы Россия обрела величие свое в кровавом, кровном и братском объятии с народами степей, мы должны помыслить об ответственности нашей перед потомками своими, за все то гибельное, что сотворяем мы сегодня над землею предков наших и народом своим. Ибо не мы, не мы господа и создатели земли этой, мы только арендаторы, и суд грядет, и суд неотвратим, и гибель свою, как и спасение, сотворяем мы сами, и плата за грехи наши, не станут ли свыше сил наших?

Горько быть потомком великих отцов! Но и счастье – прикоснуться к величию пращуров!»…

Личность князя Мстислава Мстиславича Удалого современному читателю мало известна, а лучше сказать, неизвестна вовсе.

А ведь между тем именно этот талантливейший полководец Руси, широко известный в Европе государственный деятель, виновен в том, что творится в России сегодня. Именно из-за одной единственной ошибки князя Удалого эволюционный, поступательный процесс демократии на Руси прервался. Исправить ошибку князя Мстислава уже не смогли такие выдающиеся исторические личности, как его внук Александр Невский и зять Даниил Галицкий. Постараюсь объяснить, в чем же заключается политическая и стратегическая ошибка прославленного князя.

Дело в том, что несколько ранее всемирную ошибку, повлекшую за собой крутой поворот истории и гигантские бедствия для всех народов, в том числе и европейских, еще успел совершить в начале Х111 века, из-за элементарной жадности, самый могущественный по тому времени монарх Востока хорезмшах Мухаммед Гази. А ведь у него была 400-тысячная регулярная армия. Произошло все довольно банально: правитель города Отрара польстился на караван с товарами монгольских купцов, которые расположились в городе на отдых и помывку в бане после тяжкого перехода по пустыне, направляясь в Хорезм. Правитель Отрара приказал убить купцов, а товары присвоил. Большую часть товаров правитель отправил хорезмшаху, а тот сдуру принял такой подарок. Чингизхан, узнав об этом, прислал послов, чтобы выяснить, в чем дело. Хорезмшах вместо того, чтобы с извинениями вернуть товары и наказать правителя Отрара, приказал казнить послов, чем и поставил себя и свое государство под топор. По Священной Ясе, основному закону монголов, убийство, доверившегося тебе, считается величайшим преступлением, которое можно искупить только кровью.

Чингиз вынужден был напасть на Великий Хорезм, иначе бы его не поняли приближенные и воины. В течение года огромное государство, включавшее в себя всю Среднюю Азию, а также территории современного Ирака, Ирана, Афганистана и Пакистана, было разгромлено и народы Хорезма ввергнуты в рабство всего лишь 200-тысячным корпусом добровольцев Чингиза. Хорезмшах погиб в бегах.

Монголы вкусили радость легких побед и жажду движения на запад. Половцы, которые были давними недругами монголов, оказались на их пути. Монгольские полководцы Джэбе и Субутай с двумя туменами /20 тыс./ двинулись на половцев. Через послов они попросили русских князей не мешать им, наказать своих извечных врагов. Вот тут-то князь Мстислав, как главнокомандующий 80-тысячной армией, как старший среди русских князей, мог бы, и проявить политическую мудрость, волю и ответственность перед своим государством и народом, и не вмешиваться в распрю монголов с половцами, однако поддался на уговоры хана Котяна, своего тестя. По сути дела, русские князья повторили роковую ошибку хорезмшаха Мухаммеда. Послов убили, чем и навлекли такие бедствия на Русь, что последствия этого губительного поступка до сих пор сказываются на нас, потомках. Честный князь Мстислав, хоть и верный союзническому долгу перед половцами, должен был бы переступить через себя и в интересах своего народа и государства, просто плюнуть на своего тестя, на половцев, которые никогда друзьями-то для русского народа и не были. В данном случае князь должен был отмежеваться от половцев, которые в последствии, в разгар боя, предали русские полки и сбежали с поля сражения. Князь Мстислав впервые в своей жизни был разбит наголову, а хитрый политик хан Котян втянул Русь в изнурительную войну с монголами, в полную зависимость от Орды.

Хан Батый, внук Чингиза, естественно не мог простить убийства послов и поступил согласно закону, Ясе. Он пошел войной именно на Русь. Князь Мстислав легко мог разгромить войска Батыя. При его громадном авторитете собрать 100-тысячную армию ничего не стоило, все русские князья того времени боялись, как огня, воинственного князя и дали бы свои дружины в общее войско. А тот, используя тактику монголов, которую он хорошо знал – это охват противника в клещи и запасной полк, спокойно мог победить 50-тысячное монгольское войско Батыя. Да вся беда в том, что князь был уже стар, к тому же, сломлен духовно своей единственной неудачей в битве при Калке. Он бы и здесь победил, если бы не предательство половцев. Ведь у Мстислава было 40 тысяч опытных русских ратников, вместе с половцами – это 80 тысяч, а у Субутая было только 20 тысяч воинов. А к приходу Батыя в 1237 году самый опытнейший полководец Руси уже умер, и это был 1228 год.

Как бы там не было, а последствия необдуманного решения князя Мстислава, за что он себя потом пять лет до своей кончины в 1228 году корил и мучился душой, сказались, прежде всего, на эволюции поступательного демократического развития в русских княжествах, где управление обществом, не сразу конечно, стало тоталитарным, по образу и подобию правления ордынских ханов. Думается, если бы не эта роковая ошибка, демократия на Руси восторжествовала бы гораздо раньше, чем в Европе.

Однако, правда и в том, что монгольское нашествие имело и позитивные моменты: ордынские отряды неоднократно помогали русским князьям отразить нападения крестоносцев на русские земли. Если бы не военная помощь Орды, Русь, скорей всего, стала бы к Х1У веку католической. Внук князя Мстислава Удалого Александр Невский оказался более дальновидным и мудрым, чем его дед. Будучи христианином, князь Александр переступил через себя и поклонился Батыю, прошел по языческому обряду между двух костров, что для человека православной веры было чрезвычайно унизительно. Это подвиг, и совершил его князь Александр во имя людей, для спокойствия и мирной жизни в Новгородской земле. А еще раньше через это унижение прошел его отец Ярослав Всеволодович, зять князя Мстислава. Зато отец и сын получили в лице хана Батыя лучшего друга. Характер младшего зятя Мстислава Удалого, князя Даниила Галицкого, можно сказать совпадал с

характером тестя, так уж он был воспитан им. Князь Даниил долго сопротивлялся Батыю. Сначала он успешно воевал с монгольским полководцем Куремсой и неоднократно громил его, но проиграл несколько сражений другому полководцу, Бурундаю. В конечном итоге ему пришлось покориться.

Обстановка на Руси в начале Х111 века сложилась довольно сложная. Киев уже в Х11 веке потерял свое политическое и экономическое значение в русских землях из-за постоянных распрей удельных князей, претендовавших на великокняжеский престол с одной стороны, а демократические брожения киевлян – с другой, которым не нравился то один князь, то другой. А тут ещё старшие Мономашичи поссорились с младшими. Братоубийство и война уже не ужасали людей. «Хотите ли войны? Меч в руке моей! Хотите ли мира? Вступим в переговоры!» – обращался какой-нибудь из князей к народу на вече. «Войны, войны!» – ответствовал народ. А князья, все сородичи, все одного Владимиро-Ярославова племени, так в злобе отвечали друг другу, воюя за уделы: «Убей меня здесь, а живого не изгонишь! Умру, но отомщу! Не будь же ни мне Переяславля, ни тебе Киева!»

Потомков Владимира Мономаха народилось к началу Х111 века столько, что их уже было не сотни, а тысячи. Большинство из них служило в дружинах своих дядей, мечтая о своем уделе, хотя бы даже маленьком, пусть даже из одного села. Многие из князей, не имея ни дружин, ни авторитета, побирались на папертях церквей, замаливали свои грехи в монастырях, становясь послушниками и монахами, или обрабатывали землю, как простые землепашцы. Земли же принадлежали общине, в которой заправляли крупные землевладельцы: бояре и богатые ремесленники. Оружейный кузнец, например, зачастую был гораздо богаче самого родовитого и знатного боярина и его голос в общине мог быть решающим.

Народное собрание /вече/, в каком-либо из городов, приглашало какого-нибудь князя с дружиной из 300 ратников на службу для обороны своей территории от захватов и грабежа, автоматически ставило его и мировым судьей, и, если этот князь по каким-либо причинам горожанам надоедал, то и говорили ему, собравшись на вече: «Иди к черту, ты нам еси не надобен!» И приходилось уходить. Вот такая демократия.

Оппозицией боярам в совете городов, как правило, выступали уважаемые люди из ремесленников: торговцев, кузнецов, златоковалей, тележных мастеров, ткачей, строителей, которых выбирало вече. Наняв князя, община обязана была содержать князя с дружиной, а потому предоставляла ему право собирать виру /налоги/ с подчиненной территории.

Враждуя друг с другом, князья старались земли не разорять, нивы и села не жечь, заранее считая территорию своим хозяйством, да и народ мог не принять жестокого претендента на удельный престол. Приходилось перед народом заискивать, много чего обещать даже невыполнимого, бояр и знатных людей подкупать, если было на что. Вот откуда произошли пустые обещания, взятки и подкупы.

К началу Х111 века на русской равнине, усилиями старших Мономашичей, родилось три основных государственных образования. Это Новгородская земля, Северо-Восточная Русь /Владимиро-Суздальское княжество/ и Юго-Западная Русь /Галицко-Волынское княжество/.

Киев, Чернигов, как уже говорилось, потеряли свое былое величие. Столица же Юго-Западной Руси Галич стал к тому времени богатейшим городом, соперничавшим по количеству населения и экономическому могуществу с Господином Великим Новгородом и Владимиром. Галич затмил Киев, прежде всего таким важным для всех товаром, как соль, которым снабжалась не только вся Русь, но и часть европейских стран, доставалось и Востоку. Кроме того, восточные торговцы, используя Великий Шелковый путь, старались не задерживаться в Киеве, шли в Галич, а там уже Венгрия и Польша, да и остальная Европа. На базарах не только крупных городов Руси, но даже и мелких, можно было услышать греческую, тюркскую, арабскую речь, латынь. В княжеских и боярских родах считалось неприличным не знать греческого и тюркского языков. Торговцам же без знания языков вообще не стоило заниматься международной торговлей. Расчеты на рынках велись в основном византийскими деньгами. Это золотой византий, серебряный милиариссий, но были в ходу и арабские деньги: медный фельс, серебряный дирхем, да и свои, серебряные гривны, использовались широко. Но был и меновой расчет, когда менялся товар на товар, а также в качестве денег выступала и пушнина, которая часто ценилась выше золотых византиев.

Нужно четко отметить, что с юга на Русь через церковь и торговлю шла мощная и постоянная волна византийского влияния, а с Востока же неудержимо накатывал вал культуры тюркоязычных народов, да и католический Запад через купцов, миссионеров, а то и посредством военных вторжений беспрестанно стремился вытеснить православие, считая его еретическим.

Русские князья, еще задолго до Мономаха и после него, женились на византийских принцессах, не забывая шведских, польских и венгерских королевен. Сам Владимир Мономах был женат на английской королевне Гиде. Чуть позже князья стали родниться и с половецкими ханами. Например, князь Юрий Долгорукий был женат на половецкой принцессе Юлдуз. Красивое имя, не правда ли? Означает – утренняя звезда. У того же князя Мстислава Удалого последнюю жену тоже звали Юлдуз, и она была дочерью половецкого хана Котяна, который сыграл в судьбе самого талантливого князя русской земли такую гадкую, трагическую роль, втянув зятя в международный политический скандал и войну.

Может быть, князь Мстислав совершил ошибку уже тогда, когда женился на прекрасной половчанке? Но и его можно понять. Воинственный князь, охваченный идеей объединения Руси по примеру своего прадеда Мономаха, в своей борьбе с удельными князьями, своими сородичами, нуждался в независимом союзнике, которого и нашел в лице половецкого хана. Гнилой союзник этот подвел зятя в самый решающий момент боя, сбежал с поля сражения и поломал все тактические построения Мстислава. Конечно, честный и благородный князь по характеру своему не мог бросить хана Котяна на «съедение» монголам и покрыть свое имя позором. Последствия этой честности мы, потомки, расхлебываем по сию пору в виде беспредела чиновников, у которых совершенно иная психология, иное сознание, иное мировоззрение, чем, например, у чиновников той же Европы. Беспредел этот накладывается на рабскую психологию членов общества, отсюда и все наши беды, неразберихи, неуклюжесть и экономическое отставание от Запада. Мы потеряли протестных пассионариев еще там, в глубине веков. В результате выросли приспособленческие поколения, которые уже не в состоянии были изменить сложившиеся исторические обстоятельства.

Надо отметить, что князь Мстислав Удалой никогда не стремился стать Великим князем всея Руси, но был любим в народе и страстно желал объединить русские земли в единое государство, а потому и громил всех подряд, кто выступал против этого объединения. Новгородская республика, где посадником сидел его зять Ярослав /отец Александра Невского/, была в его руке, так же, как и Северо-Восточная Русь, где во Владимире властвовал его племянник Георгий. Оставалось только присоединить южные княжества, где самым мощным являлась Юго-Западная Русь, и, где уж пятнадцать лет существовал вакуум твердой власти.

В столице, городе Галиче, стоял венгерский гарнизон, а всеми хозяйственными делами в Галиции заправляли бояре. По сути, князь Мстислав воспользовался приглашением польского короля Лешко Белого, который на это время враждовал с венгерским королем Андреем 11. Имя князя Мстислава наводило ужас на европейских монархов. Все они хорошо помнили, как неистовый русский князь наголову разгромил 40-тысячный корпус ордена меченосцев, а варяги, личная гвардия Мстислава, догнала и уничтожила самого магистра вместе с его окружением.

Едва только Мстислав приблизился к Галичу, венгерский гарнизон сбежал из города, а с ним и католические епископы. Православные епископы, которые пришли с новгородским князем, короновали Мстислава на великое княжение в Юго-Западной Руси. Чтобы не выглядеть чужаком в Галиции Мстислав женил пятнадцатилетнего юношу, князя Даниила, на своей четырнадцатилетней дочери Анне.

Венгерского королевича Коломана с женой, польской королевной Соломеей, которые до того были коронованы католическими священниками на Галицкий престол, Мстислав отпустил в Венгрию. Некоторые историки уже считают этот шаг большой ошибкой. Но князь не мог поступить жестоко по отношению к детям венгерского и польского королей, хотя бы потому, что те с отеческой заботой отнеслись к семейству князя Романа Галицкого, вдове и сыновьям Даниилу и Василько.

Женив Даниила, усмирив галицких бояр и мелких удельных князей, Мстислав поспешил на север, где взбунтовались его племянники Константин и Георгий, каждый из которых претендовал на власть во владимирской земле. К Георгию примкнул зять Мстислава Ярослав против брата Константина. В страшной сече на реке Липице Мстислав в пух и прах разгромил владимиро-суздальские полки Георгия и зятя Ярослава. А потом взял, да и посадил на владимирский престол Константина, а в Новгороде оставил опять же побитого им зятя Ярослава.

Церковь, в лице православных епископов и митрополитов, многие из которых были греками, ставленниками Византии, ничего не могли поделать со строптивыми русскими князьями. Христианство было не так уж и сильно в домонгольский период. Около трети населения на Руси вообще были язычниками, боялись всего, да и христиане, встретив что-то непонятное по жизни, и внушавшее им страх, крестя лоб, приговаривали: «Чур, меня, Чур! Свят, свят, свят!» А ведь каждый знал, что Чур – это древнее языческое божество, отгоняющее от человека всякую нечистую силу. Такое заклинание и сейчас произносят, испугавшись непонятного явления, и даже не задумываются над таинством этих слов. Там, в далеком Х111 веке, различных сект было великое множество и сейчас их более чем предостаточно. Люди, не зная, как сохранить свой скот и себя от поветрий и инфекций, навешивали на шеи себе и скоту различные обереги, всячески ублажали домовых и скотьего бога Велеса, путаница в верованиях была неимоверная.

Надежных противозачаточных средств в то время не существовало, а потому рождаемость и смертность были гигантскими. Женщина с 15 до 40 лет рожала 15 – 20 детей, половина, а то и больше из которых не доживали и до года. Крестьянской семье прокормить детей было проще – община увеличивала надел главе семьи. Можно сказать, таким образом, города и земли богатели.

Положение же все увеличивающегося количества князей и княжат становилось все сложней и сложней. Каждый, достигший совершеннолетия, требовал себе удела, а где его взять? Вот и шли беспрестанные братоубийственные войны. Захватив удел, его еще надо удержать, как-то поладить с общиной, иначе она могла его и изгнать. Князь мог надеяться только на силу – свою дружину, а её надо на что-то содержать – это налоги, дань. Будешь много требовать с общества – тебя скинут. А вот если больше территория, значит можно иметь и большую, чем у соседа дружину и на общину поплевывать. Вот они, предпосылки для междоусобий. Князь Мстислав воевал со всеми. Имея возможность и наследственное право по Любечскому соглашению занять великокняжеский престол в Киеве, он его не желал. Тем более, что стараниями двоюродного дяди Мстислава, князя Андрея Боголюбского, значение Киева, как объединяющей Русь политической единицы упало до нуля. Возвысился Владимир и Великий Новгород, которые, по сути, были у князя Мстислава в кармане – там сидели его ставленники. Оставалось прибрать к рукам Юго-Западную Русь, что он с успехом и сделал, воспользовавшись приглашением польского короля Лешко Белого.

В 1218 году князь Мстислав Удалой, подавив недовольство своих же ставленников во Владимире, вернулся в Галич….

Часть 1

В ПРОШЛОМ ЗРЕЕТ ГРЯДУЩЕЕ

Глава 1
ПРЕДСКАЗАНИЕ ВОЛХВА

Заканчивался изок-месяц, травы ждали крестьянской косы, на это указывал вездесущий осот, который уже повсеместно заколосился. Наступала жаркая пора сенокоса. Не слышно пересвиста и пения пернатых, потому как основная часть птичьего племени сидела на яйцах и благоразумно помалкивала.

Вечерело и дневной ветерок с юго-запада совсем стих. Небо, хоть и без облаков, не казалось чистым, как утром. Его будто кто-то слегка припорошил светлой дорожной пылью, а вечернее солнышко, разбавляя бледную выцветшую синеву, придавало ему охристый оттенок.

Наезженная дорога, по которой, не спеша, двигалась одинокая пароконная бричка с дремлющим на передке возчиком, как-то без перехода, резко, вошла в плотный массив темного леса, и сразу стало вокруг сумеречно, а, очнувшемуся от дремоты возчику, тревожно на душе. Лес этот пользовался у путников дурной славой, постоянно на этой лесной дороге что-нибудь да случалось: то дышло или оглобля сломаются, то колесо слетит с оси, то лошадь захромает, да и шишей побаивались. К тому же на вершине огромного бука обязательно сидел черный, как головешка, величиной с доброго гуся, ворон и глухо, скрипуче каркал, словно предупреждая путника, смотри, мол, не плошай.

Степан Объедко, сорокалетний плотный мужик, сидевший на передке брички, с опаской глянул по сторонам и нервно хлестнул вожжами по крупам уставших коней. Те было дернулись, и даже затрусили ленивой рысью, но вскоре опять перешли на размеренный шаг. Как не спешил Степан попасть домой хотя бы к ночи, да видать придется заночевать в этом проклятом лесу, да еще одному, чего уж ну никак не хотелось мужику. В бричке у него лежала чушка сырого железа фунтов на сто, да изрядно отощавший дорожный мешок с котелком, берестяными кружками и съестными припасами. Но важнее всего, из-за чего Степан нервничал, был кошель с деньгами, который, казалось бы, он надежно спрятал под днищем своей брички, в специально оборудованном тайнике.

Заканчивались уже третьи сутки, как он выехал из Звенигорода, где продал знакомому купцу, греку Акинфию, девять кольчуг. Грек рассчитался со Степаном серебряными милиариссиями и десятком золотых византиев. Сумма внушительная, довезти бы до Бронниц, родного села, да сдать поскорей железо и, главное, выручку кузнецу Вакуле, при котором Степан уже лет десять как был кем-то вроде приказчика-экспедитора. Грек высоко оценил изделия русского кузнеца, но сам-то он в накладе не останется, продаст в Царьграде эти высококлассные кольчуги вдвое, а то и втрое дороже константинопольским экскувиторам, гвардейцам императора. Царьградские оружейные мастера не умели делать таких прочных кольчуг, какие умели изготовлять русские мастера, потому Акинфий и зачастил в Киев, Галич или в Звенигород, где и нащупал изворотливого Степана Объедко, которому тоже было удобней ездить ближе, нежели в Киев или Галич. Дорога в Звенигород занимала восемь суток в оба конца, кузнец свое время ценил, а потому и доверял возить на продажу свои изделия Степану, убедившись в его честности.

Степана успокаивало одно: сделка прошла тайно, без свидетелей, с глазу на глаз. Никто ничего не видел, никто ничего не знал, и никто за все время пути за Степаном не следил, да и сам он на уртонах /стоянках/ не суетился, вел себя степенно, как все дорожные сожители. Помнил Степан и тот случай, когда один мужик продал корову, да бычка на базаре в Галиче, и, получив за скотину один милиариссий и несколько медных фоллов, положил деньги в карман своих кожаных хоз. Все хлопал, да хлопал ладонью по карману, проверяя на месте ли деньги, да все оглядывался по сторонам и назад, чем, по-видимому, и привлек внимание базарных прохвостов. Люди, известное дело, воры – они и в каменном веке воровали. Мужик этот и с базара-то выйти не успел, как денег в кармане не оказалось. К Степану уже привыкли на базарах Звенигорода и Галича, знали, что оборотистый мужик просто закупает железо для своих кузнецов, а тяжелые чушки не украдешь и за пазуху себе не покладешь, а чего привозит, никто не видел и не интересовался.

Теперь вот, возвращаясь, да еще через этот чертов лес, Степан Объедко места себе не находил на передке брички, и как тот мужик с коровой все оглядывался назад, да по сторонам, все одно, что тот карась на горячей сковородке. В общем-то, путь Степану был известен, и он уже приглядывал знакомую полянку с родничком, где можно заночевать, когда увидел, вдруг, впереди фигуру одинокого путника, размеренно шагавшего по лесной дороге. Степан поначалу даже обрадовался, но тут же в душу закрался холодок тревоги: черт его знает кто это, а может вон за тем придорожным кустом еще двое сидят, да его Степана и поджидают. Объедко правой рукой нащупал на поясе костяную рукоять половецкого кончака, а из-под сидения достал дротик в полсажени длиной с добрым лезвием, шириной в ладонь. Вскоре поравнявшись с путником, Степан остановил повозку. Остановился и незнакомец. На нем была надета черная монашеская хламида с капюшоном на голове. Борода и усы белые. Из-под капюшона на Степана в упор глядели жгучие, как угли, пронзительные глаза. Возчик смутился, однако произнес привычную дорожную фразу:

– Садись на бричку, отче! Подвезу! Других дорог все одно тута нету.

Незнакомец усмехнулся, жестко произнес:

– Отче! Хм! Тако и ты, по всему видать, не молоденький уж! Спрячь дротик-от!

С этими словами он легко вскочил на повозку и присел на железную чушку, прогревшуюся за день на солнце.

– Погоняй-ка, давай, брат! – произнес незнакомец голосом властным, непререкаемым, а, когда бричка тронулась, задал обычный вопрос:

– Далеко ль до Бронниц, брат? Есть ли там ратны люди?

Степан, уже успокоившись, буднично ответил:

– Ежли ехать всю ночь, тако к утру доберемси, а ратны люди, тако, егда я из Бронниц уезжал две недели назад, объявилась тамо сотни две, аль боле тово, дюжих молодцов. По виду, да по говору вроде варяги! Вели себя мирно, никово не забижали, за баранов платили, да все в речке купались, отсыпались. А то затеют на лугу игрища ратные со звоном мечей и криками дикими, задорными, боевитыми. Приволокли с собой яких-то волынщиков с десяток. Те по утру все чего-то грозное наигрывают, особливо перед игрищами ратными, а перед заходом ярила, напротив играют весело эдак, девкам нашим шибко по нраву, особливо гулящим, да безотцовщине.

Помолчав, Степан добавил:

– Слухай, отче, чегой-то мне невдомек! Чи ты чернец, чи еще хто? На торговца вроде не похож, хоша теперя всяки по селам шастают: и латины, и ромеи, и бусурмане – всё веру свою нахваливают, понеже их вера самая будто бы верная, простому человеку близкая.

– Тебя яко кличут-то? – незнакомец явно не желал отвечать.

– Степан Объедко я, отче! Житель Бронниц!

– Сам-то, веришь ли, в Спасителя мира сего, в Иисуса Христа?

– А яко же! – Степан широко перекрестился.

– Ты вот што, Степан! Правь вон на ту полянку! Заночуем тута, темно уж становится.

– Погодь чуток, отче! Я тута родничок один ведаю, недалече совсем!

– Ну, правь к нему не то! В глотке все пересохло, да и поспать надоть.

Полянка с родничком вскоре нашлась. Видно было, что это давно облюбованный путниками уртон. Между двумя камнями чернело костровище, а рядом, из под огромного валуна, тихо журчал ручеёк. Трава вокруг костровища и ручья была вытоптана предыдущими путниками. Пока Степан распрягал коней, незнакомец сноровисто запалил костерок, сразу видно – человек опытный, обычно так ведут себя люди ратные, к походам и ночевкам в лесу привычные. Хотя и торговцы себя так ведут. Степана грызли сомнения, чернеца ли он везет. Он напоил лошадей и те мирно принялись щипать траву поодаль. Достав из брички закопченный котелок, Степан зачерпнул воды из ручейка и, первым делом, подал незнакомцу. Тот, сделав несколько больших глотков, подхватил валявшуюся рядом березовую жердь, подвесил на неё котелок и пристроил на камни, между которыми горел костерок. Степан принес мешок с провизией. От ковриги отрезал своим кончаком большой кусок хлеба, на него положил приличный шмат сала, протянул незнакомцу со словами:

– Подкрепись, отче! Теперя, небось, не пост, не осквернишь уста-то!

Чернец, прежде, чем взять ломоть, трижды перекрестился, что-то пробормотав. У Степана отлегло, сомнения исчезли. Он сорвал с легкой душой большую кисть, цветущего поблизости Иван-чая, и бросил в закипающий котелок, предварительно отодвинув его в сторону, достал из мешка две берестяные кружки…. Поужинав, оба попутчика, так и не поговорив, увалились спать прямо тут же, возле затухающего костра, благо, что наступившая ночь была теплой, будто парное молоко.

Лес вокруг поляны стоял черный, безмолвный, только небо вверху торжественно сияло мириадами звезд. Сколько прошло времени неизвестно. Взошедшая луна несколько пригасила торжество космоса и бледно осветила полянку, но таинство ночи от этого только усилилось. Где-то в лесу одиноко прогукал филин, а из низины вкрадчиво, будто змей, протянулся белесый рукав тумана, словно кто-то большой пытался похитить и коней, и бричку, а заодно и спящих людей.

Всхрапнула одна из лошадей, и незнакомец черной тенью приподнялся. Степан безмятежно спал. Незнакомец встал и бесшумно зашагал в темноту леса. Видимо монах хорошо знал, куда и зачем идет среди ночи, да и заповедный лес этот был ему отчасти знаком. Пройдя сотню шагов в глубину леса, и не один раз споткнувшись об невидимые корни деревьев, вспучивших лесную подстилку, монах остановился, вынул из глубины своей хламиды рог, и трижды рявкнул, подражая лосю. Подождал какое-то время, хотел, было, еще прохрипеть в свой рог и уже приставил его к губам, как перед ним, в свете луны, пробивавшемся через листву, без звука появилась темная фигура не то лешего, не то вурдалака. Горящими углями сверкнули глаза. Леший, или кто там, схватил монаха за руку, и, молча, потащил его куда-то в чащобу, только ему одному ведомой тропой.

Монах, ведомый этим некто, послушно шел, хлюпая сапогами по воде и спотыкаясь в темноте о мокрые валежины. Вскоре местность стала повышаться, мокрость исчезла, в лунном свете показался лысый пригорок. На вершине, среди валунов, рдела большая куча раскаленного угля. Возле этой кучи возвышались две деревянные фигуры внушительного размера. Монах понял, что это капище с языческими богами. Он узнал их по характерным признакам: у одной фигуры лысина сверкала серебром, и усы блистали золотом, у другой наоборот густая шевелюра деревянных волос была покрыта золотом, а усы серебром. У обоих глаза тускло поблескивали рубинами, то были Перун и Даждьбог, главные славянские божества. За ними в темноте угадывались фигуры меньших богов: Рода, Сварога и Сварожича и других, которых монах не знал.

Из толпы деревянных скульптур богов выступил кряжистый старец в белой до пят рубахе, подпоясанной простой веревкой. Седая борода его разметалась по широкой груди, длинные пряди нечесаных седых волос с головы разлеглись по еще мощным плечам, но годы уже согнули, ссутулили старика, хотя угадывалось, что в молодости он был просто громадиной. Старик кинул на красные угли охапку корявых сучьев. Свет, вспыхнувшего огня, отразился колючими звездами в глубоко посаженных глазах старого волхва. Под сурово насупленными, мохнатыми бровями его затаилась укоризна. Приглашающим жестом, он указал на валун, обросший мягким мхом, сам присел на другой и скрипучим, но твердым голосом заговорил:

– Давно тебя поджидаю, князь! Почитай три зимы уж минуло, егда был ты у меня. Ведал я, што придешь ты ко мне, понеже Перун-Громовержец покровитель твой, хоша воспитал родитель тебя в греческой вере. Видать помнишь ты, што наши древние боги, коим поклонялись пращуры наши издревле, властвуют и повелевают твоей судьбой, да и не токмо твоей, но и судьбами иных тож! Весь народ наш под широкой дланью Даждьбога, вседержителя Вселенной, а Перун-Громовержец всегда возьмет жертву-дань свою, в народе своем, егда надо ему, ибо не мы хозяева на земле энтой. Две силы, темная и светлая, ведут нескончаемое боренье меж собой, и конца тому боренью не будет никогда, понеже одолеет егда одна из энтих сил, то придет конец жизни не токмо на земле, но и во всей Вселенной. Вседержитель Даждьбог поддерживает энто боренье вечно и следит за равновесием тово боренья, дабы не наступил конец всему сущему. Заметил, небось, князь, яко иной раз то темная сила одолевает, то светлая на смену идет. Нам, людям, нельзя желать, дабы победила яка-либо сила, инако нарушится соотношение материи, нарушится равновесие добра и зла. Нам надо разуметь, што, чем устойчивей равновесие, тем лучше жизнь меж людьми. Даждьбог управляет верхним небом, ему подчинены бог Хорс и Ярило, да и остальные боги, но одним своим мановением он может уничтожить все и всех, Вселенная же захлопнется вместе с Ярилом и остальными звездами.

Монах, сидя на валуне, слушал старого волхва, не прерывая, хотя вопросы у него были и немало, хотелось разобраться в себе. Старец же продолжал:

– Перун же, князь, ближе к нам, людям, ему есть дело до нас, сирых и неуживчивых, ибо мы, людишки, создаем, друг другу разные помехи в жизни своея из-за жадности и зависти, иже есть проявление борения темной и светлой силы, передний рубеж энтого боренья проходит через наши сердца. Сила Перуна целиком зависит от воли Даждьбога, токмо Вседержитель не вмешивается в земные дела Перуна, да и других наших богов, да токмо и они ведают, от ково зависят, и получают свою силу. Вот понеже мы и чтим в первую очередь Даждьбога, а уж опосля Перуна, иже он есмь десница верховного бога, но десница самостийная. Благодаря воле Перуна, князь, ты не имел за всю свою жизнь воина ни одного поражения от противников твоих. Ты ничево и никово не боишься, но бойся оступиться и сотворить деяние по наущению мнимых друзей своих, соратников и союзников своих. Я ведаю, што сотворишь ты деяние глупое, темная сила затмит на короткий миг разум твой, и последствия деяния энтого будут сказываться на народе нашем многие века. То рок, предначертанный свыше, яко испытание на твердость народу нашему!

Волхв замолчал, давая возможность монаху переварить сказанное им. С печалью в скрипучем голосе, он продолжил:

– Хотел бы, да не могу поведать тебе, в чем будет промашка твоя, понеже лишу тебя духа, и ты будешь яко ягненок, но предупредить тебя – мой долг, дабы ты был осторожен в принятии судьбоносных решений своих. Силу духа и твердость дает тебе, любимцу своему, Перун-Громовержец, но он же один токмо раз может отвернуться от тебя, а энто конец. Помни, крепко помни, я изрек слово, но энто вовсе не означает, што обязательно свершится сие! А теперя вопрошай, што наболело на душе, аще смогу, отвечу!

Монах встрепенулся, выпрямился, поднял голову и заговорил глухо, устремив колючий взгляд на волхва:

– Ты вот што поведай мне, дядя Боко! Упомянул ты давеча про греческу веру, а ведь Христос, иже есмь Спаситель мира, проповедует нам, ничтожным, чрез учеников, чрез служителей церковных, любовь всеобщую друг к другу! Перун же, бог кровожадный – все жертву ему подавай, ненасытному! Вот она, агромадная разница! Што изречешь?

Волхв еще больше насупил свои мохнатые брови, заговорил клекотом хищным, жестким:

– А то и скажу! Темные вы! Заблудились в темноте сознанья свово! Ведь я тебе токмо што рек про две вселенские силы – темную и светлую! Энти силы делят и сознанье человецев! Одни люди готовы, даже бессознательно, любить друг друга, а други ненавидят такожде бессознательно, а меж имя люди мятущиеся, и туда и сюда готовы ступить! Чего ж вы, Мономашичи, деретесь меж собой, все уделы делите, людям спокойно жить не даете? Беритесь за соху, да пашите землю! Ан нет! Властвовать вам охота над людьми – вот энто и есмь проявления темной силы. Сам посуди, одни работают, в поте лица добывают хлеб насущный, а другим охота легкий хлеб получить, задарма у слабова отнять. Вор-от тебя любит, и любить будет, улыбку на рожу-то свою, паскудную, поганую, наденет, обнимет тебя жарко, а сам в кармане твоем шарит. Темная и светлая силы переплелись в бореньи своем и такожде будет вечно! Вот любовь-то и ненависть в обнимку в миру живут. А ты речешь любовь! Вседержитель мира Даждьбог дал людям разум! Для чего? А дабы люди договаривались полюбовно меж собой, взаимно уступали друг дружке. Вот и ты свершишь промашку, забудя то главное, о чем я те талдычу тута всю ноченьку! Все беды ваши оттого, што уступать вы друг другу не научились. А ведь придется! Жизнь заставит! Чрез кровь, чрез страданья! А Перуна не хули, он свое берет от вас глупых! Научитесь рядиться, договариваться, тако и Перун гораздо меньшую жертву возьмет!

Монах, согласно кивнув головой, огляделся. Ночь заканчивалась. Это чувствовалось через холодную свежесть, да и звезды в глубине ночного, бархатного полога утратили свою колючесть. Из темноты выступила какая-то неопределенная, мохнатая фигура и подбросила в рдеющие угли костра несколько корявых веток сушняка, которые тут же вспыхнули почти бездымными огненными косынками. Фигура без звука убралась в темноту. «Леший штоли прислуживает волхву?» – пронеслось в голове у монаха. Из любопытства спросил:

– А энто што за вурдалак у тебя обретается, дядя Боко?

Несколько подобревшим голосом, волхв ответил:

– Энто Чака, князь! Немой он егда надо! Ему князь Бельзской язык посулился вырвать за то, што шибко громогласно проповедует основы нашего древнего верования на базарах Кременца и Луцка. Теперя мне тута помогает. Я уж староват, стал, дрова для жертвенного костра заготовлять мне тяжко, да и костер-от священный уж не кажный день жгу, на полнолунье токмо, обижаю богов-то, но Вседержитель Вселенной, мыслю, не обижатся, все понимат.

– А скажи-ка мне, дядя Боко, – заговорил монах, – вот Христос изрек единожды: «У отца моего небесного много обителей, кажному есть место!» Яко мыслишь?

– Верно, он изрек, Мономашич, – устало ответил волхв. – Кто из людишек к светлой силе устремлен, благостию пропитался, богатый мир в душе своея построил, утехи мирские презрел, в близком от Вседержителя круге окажется. Ну, а уж убивцы, насильники, растлители, стяжатели, жадные до чужова добра, опутанные темной силой, иже вы, люди мирские, нечистой силой прозываете, в дальние круги попадут и будут строительным мусором вечно для Даждьбога, из коего он сотворяет звезды. Для Ярилы подкормкой служить будут – вот так вот, младень!

– Выходит я и есмь тот мусор, о коем ты речешь тута, дядя Боко. Я ж убивец!

– Нет, князь! Ты государство пытаешься строить, по подобию прадеда твово, Володимера Мономаха, людей сплачиваешь, помыслы твои чисты, а то угодно Вседержителю! Ты в деснице Перуновой, а ему лучше знать, кто есмь жертва его. В будущем люди забудут про него, и жертва Перунова будет от того токмо возрастать. Но люди не забудут Вседержителя, и будут изучать его сущность, яко изучали его греческие философы и хронисты ещё тыщу лет назад тому. В огромной, уму непостижимой, Вселенной девяносто пять частей темной силы и токмо пять частей светлой, но эта светлая питается от темной. Люди насквозь пронизаны энтой темной силой, оттого и помыслы у них черные, но именно светлая сила не дает им скатиться в бездну небытия….

Волхв замолчал, погрузившись в свои мысли, монах же осторожно спросил:

– Ты много ведаешь о мире, дядя Боко, учен вельми, знанья греческих и арабских мудрецов-философов в тебе сидят, отчего же не идешь в мир, не учишь людей уму-разуму?

Старый волхв поднял голову и вперил суровый взгляд в монаха, медленно заговорил:

– Мало кто поймет меня, Мономашич, да и стар я, стал, ходить трудно, а кому хочется глотнуть из родника истины, тот ко мне приходит, совета просит. Я никому не отказываю. Вот в прошлую зиму жил тута, у меня, один запутавшийся в тенётах нечистой силы. Отец евоный, златоковаль Иона, оставил ему большое богатство: скота полон двор, амбары с житом, сундуки серебра. Живи, работай яко отец, помогай бедным вдовам с детя. Ан не-ет – добро, отцом нажитое, промотал, в зернь проиграл, девам блудным в Галиче роздал, в медах крепких разум потерял. Пришел ко мне, тварь дрожащая. Чака его привел. Долго я его вразумлял, работой изнурял, в голоде держал. На всю оставшуюся жизнь ему запомнится. Ништо, теперя он лучший в Кременце мастер по серебру, в Галич уж не возвернулся, дабы не сорваться в омут похотей своих.

Помолчав, собираясь с мыслями, волхв продолжил размеренным, скрипучим голосом:

– Я ведь кажного насквозь зрю, Мономашич, иже приходют ко мне! Душа-то у него мечется меж темной и светлой силой. Такова-то вылечить легше, нежели иных. А со светлой душой ко мне и идтить незачем. Вот и у тебя неспокойно на душе. Смущает тебя греческа вера, заповеди Христовы. Батюшка твой, пресветлый князь Мстислав Изяславич, единый из Мономашичей удостоился высокой чести быти захороненному под стенами Софийского собора в Великом Нове-городе, а уж нашто человек был набожный, в христианской вере вельми крепок, да ведь все одно воевал под знаменьем Перуна, и знал про то. Тако вот и над тобою довлеет могучая сила Перуна и даже поболе, нежели над батюшкой твоим. Иди в мир спокойно, не смущайся! Помни, што христианска вера выросла на крепкой основе нашей древней веры, и использует многие наши атрибуты. Иной христианин десницей крестится, а сам домового подкармливает на всякий случай, да скотьему богу Велесу в жертву венки из полевых трав и цветов плетет. Сравни и сам узришь сходство сие! Наплюй на то, што греки называют нашу веру языческой, понеже сами греки питаются от своей древней веры, приспособив многое для новой, христианской веры. Давай, принеси жертву покровителю своему! Што у тебя есмь дороже всего?

Монах вынул из кармана серебряный милиариссий. Волхв скептически, даже с презрением посмотрел на монету. Снисходительно проскрипел:

– Ну ладно, кинь в костер, убедишься сам, аще потемнеет, стал быть, Перун не принял твою жертву!

Монах бросил монету в раскаленные угли – милиариссий сразу же стал чернеть. Волхв изобразил на лице некое подобие улыбки, он-то знал про физические свойства металла. Удовлетворенно сказал с определенной долей укоризны в голосе:

– Ну вот, сам видишь, Мономашич, не нужна богу твоя скудная жертва! Энто означает, што не самое дорогое ты дал покровителю своему, пожадничал.

Монах распахнул столу, на поясе висел кинжал в дорогих, украшенных камнями, ножнах. Вынув оружие, он решительно воткнул лезвие в обнаженную левую руку чуть повыше запястья. Кровь обильно закапала на раскаленные угли костра.

Волхв одобрительно смотрел на священнодействие.

– Ну, хватит, князь! Давай сюда шуйцу-то!

Видимо волхв предвидел, что князь пойдет на этот, противный любому христианину, шаг. На сочившуюся кровью рану, он положил кучку свежей кровохлебки и ловко, привычно забинтовал руку чистой тряпицей. Все знал волхв, потому и приготовил заранее анестезирующее снадобье и тряпочку для перевязки. Отвлекая посетителя, спокойно заговорил:

– А ты пошто в монашеску хламиду-то оболокси? Не пристало князю прославленному, столь любимому в народе, ходить в чернецкой одёже! Люди ведь помнят, яко ты в пух, и прах разгромил меченосцев, а твои безжалостные варяги повесили ихнего магистра на осине вверх ногами, дабы тот помучилси подоле, ведь кончина така для лица духовного шибко позорна. Побивал ты и ляхов, и венгров на заходе Ярила, а буртасов с гузами, да булгарами на восходе, полуденных половцев громил не единожды, покуда не породнился с ими. Ты есмь усмиритель бунтов удельных родственников своих! Вона, у прошлом годе, наголову разнес втрое превосходящие суздальски полки племяша свово Георгия и зятя Ярослава, да и посадил другова племяша свово Костянтина во Владимире. То Перуну любо! А вот тот же твой племяш Георгий основал на Волге новый город и прозвал его Нижним Новгородом. То Вседержителю Даждьбогу любо! Затмит энтот Нижний и торговую славу Господина Великого Новгорода, и Владимира, и Киева, понеже основан на торговых путях с востока. По Волге идут на базары энтого Нижнего торговые челны восточных народов, ажник из моря Гурганского /Каспий/. То земле русской большой прибыток! Тако годится ли тебе, великому Мономашичу, кутаться в чернецкое рубище?

Волхв укоризненно смотрел на князя. Обрамленное седыми космами лицо его, будто кора старого дуба, слабо освещалось малиновыми углями костра, а глаза в черных провалах глазниц под насупленными бровями сами горели как те угли, словно сидел напротив князя сам дьявол.

– Тако одному-то, дядя Боко, – заговорил монах, – сподручнее ходить по дорогам и городам с базарами в хламиде чернеца. Никто не нападет, все ведают, што с монаха взять нечего. С пятеркой шишей я ещё справлюсь, а с десятком уже нет! А в энтой одёже мне проще настроения в народе здешнем вызнать. И откуль ты, дядя Боко, все ведаешь, в энтой глухомани сидючи?

– Тако люди-то ко мне ходют, у ково на сердце неспокойно. Одни в церквы гретские шастают, а и есмь таки, што душу свою у меня лечат – вот и сказывают, што в миру творится, деется.

Небо на востоке посветлело, и звёзды потеряли свою ночную колючесть. Побледневшая луна, стоявшая почти в зените, начала свое движение к лесистому горизонту. Медленно наступавшее утро уже перебило её мертвенный свет. Черные ели, обступавшие лысый пригорок с капищем, стали ещё темней. Волхв тихо произнес:

– Ладно, Мономашич, иди, давай, не то спутник твой проснетси, да напугаетси што тебя нету. Захоронен будешь тута, на Волыни, в городе Холм. В яком годе не скажу тебе, дабы не лишать тебя спокою. Не скоро то будет, тако што ещё повоюешь, повеселишь Перуна. Имя твоё будет жить вечно в народе нашем за деяния твои. Промашки токмо не сотвори! Прощевай!

Про себя старый волхв подумал: «Сотворит все одно промашку неугомонный князюшко. Тако предначертано ему. Ну, да Вседержителю видней»….

Глава 2
ВАЖНЫЕ ВСТРЕЧИ И НЕ ОЧЕНЬ

Чака проводил ночного гостя почти до дороги. Как он ориентировался, как видел в сплошном утреннем тумане, еле заметную днем-то, тропочку, да ещё через болото, только богам известно. И болото, и лес жили какой-то своей, отрешенной от людей, жизнью. Монах, чавкая сапогами по грязи, двигался за фигурой своего проводника. Дважды кто-то с недовольством отпрыгивал с тропинки, и, словно бревно тяжело плюхался в болотную жижу, разбрызгивая ржавую воду и ряску на ней. Из тумана неожиданно высовывались корявые сучья, похожие больше на растопыренные, когтистые пальцы неведомых чудовищ, на которых висели какие-то белесые клочья или пряди. И непонятно было, то ли это такая болотная растительность, то ли ведьмины космы или шерсть леших, пробегавших накануне.

Но вот болото позади, по лесу стало идти легче. Чака, промычав что-то монаху на прощание, указал рукой направление, а сам бесшумно растаял в тумане. Где-то поблизости всхрапнула лошадь и монах, ориентируясь на звук, вышел на знакомую полянку с ручьем. Кони дремали возле брички, Степан, раскинув руки, безмятежно спал подле костровища. Монах, первым делом, сдул белесый пепел с потухшего костерка, и, убедившись, что есть еще тлеющие угольки, положил на них кусочек бересты и горсть мелких сухих веточек. Костерок ожил, задымил и разгорелся. Положив на огонек несколько толстых веток сушняка, запасенных Степаном с вечера, монах приладил на камни жердь с котелком вчерашнего чая над разгоревшимся костром, и бросил в него пучок брусничника, сорванного по пути в лесу. Всё это он проделал автоматически, как делал это, в силу жизненных обстоятельств, много раз ранее, оставаясь один. Проснувшийся Степан, продрав глаза и по привычке перекрестившись, увидел довольно мирную картину: коней, щиплющих траву поблизости от брички, и монаха, спокойно пьющего чай из берестяной кружки.

– Похоже, ты и не спал, отче? – вопросил он.

– Спал, спал! – сухо ответил монах. – Пей, давай чай, пои лошадей, да поехали! Некогда тута прохлаждаться!

Лес казался нескончаемым из-за своего однообразия, да и глазу не за что было зацепиться, может быть потому, что туман скрывал перспективу и какие-либо ориентиры. Дорога, по которой ехал Степан со своим молчаливым спутником, изобиловала сплошными поворотами, подъемами, спусками и уже порядком надоела ему, да и поговорить хотелось, а монах не проявлял никакого желания общаться, погруженный в какие-то думы.

Утро давно вступило в свои права, а лес, укутанный толстым одеялом тумана, продолжал дремать. Ни одного звука не доносилось из его таинственной глубины. Только этот покой и тишину изредка нарушало всхрапывание коней, да иногда колесо повозки брякало, перекатив, через толстые корни, что вольготно разлеглись поперек дороги, будто то ноги великана, что присел обочь и могучим стволом-телом своим ушел в белесую мглу, скрывая в ней гигантские плечи и голову-крону.

Постепенно туман начал редеть и уползать в низины. Сверху, через дорогу, протянулись косые столбы света от взошедшего где-то за лесом солнца. Вот и лесные звуки проснулись: несмело протренькала мухоловка, словно пробуя голос, а откуда-то издалека напомнила о себе кукушка. Неожиданно лес расступился, и бричка выкатила на простор довольно обширного луга, с которого туман уже сполз, а, висящее над кронами деревьев, утреннее солнце играло мириадами разноцветных искр, вспыхивающих в мельчайших каплях росы на траве. После темного и мрачного леса такой звонкий, жизнерадостный переход к открытому пространству вселил в душу Степана восторг, к которому примешивалось чувство окончания трёхдневного путешествия, окончания трудов, забот и тревог, предвкушение жаркой бани, горячего обеда, встречи с семьёй. На лугу мирно паслось стадо коров и овец вперемежку с вездесущими козами. За лугом, сквозь лениво уползающие в низину ленты тумана, проглядывались крыши изб.

– Ну, вота, отче, и приехали! – радостно воскликнул Степан. – Айда ко мне! Поначалу в баньку кости прожарить, дорожну грязь смыть, грехи.

– Водой грехов не смоешь, Степан! – назидательно, но как-то мрачновато возразил монах.

В любых селениях, при подъезде к ним, первыми звуками встречают путников голосистый ор петухов, визгливый или глухой лай собак, мычание и блеяние скота, и всегда какие-то женщины плачут и кричат. Вот и в этот раз, подъезжая к крайнему двору, наши путники услышали женский вой и горестные стенания. Из распахнувшихся ворот на дорогу вывалилась довольно дородная женщина с пышными, но растрепанными волосами, что уже было противоестественным явлением для русской женщины, и указывало на обстоятельства чрезвычайные. Льняная панёва и мужская безрукавка не могли скрыть мощных грудей, словно кто-то засунул ей за пазуху два кочана капусты. Заламывая руки над головой, женщина притворно, а может, и нет, заголосила. Кинувшись к оторопевшему Степану, который сразу же натянул вожжи, останавливая повозку, она завопила:

– Степан! Спаси!

– Да чево стряслось-то, Марья? – спросил Степан, спрыгивая с передка брички.

Женщина, увидев монаха, рухнула на колени в дорожную пыль, и, протянув сложенные вместе пухлые ладошки в его сторону, плачуще обратилась уже к нему:

– Батюшка! Христом-богом заклинаю, помоги! Убивают сына-то мово!

Монах, выпрыгнув из брички, решительно шагнул в раскрытый зев ворот. Степан двинулся за ним. Во дворе им предстала во всей красе следующая картина: на козлах для распиловки бревен, лежал, привязанный веревками, здоровенный детина, а вокруг него крутился тщедушный мужичонка в грязной рубахе до пят и звучно охаживал парня кнутом, приговаривая:

– Я те покажу яко безобразничать, охламон!

Детина мирно лежал на козлах, мосластыми баганами опираясь о землю, и всем своим видом выражал покорность, и уж, если бы захотел, то спокойно мог встать во весь рост, причем козлы оказались бы у него на груди вроде какой-нибудь детской игрушки. Увидев входящих во двор, мужичонка опустил свое орудие экзекуции и поторопился поклониться, строго смотревшему на него монаху. Оправдываясь, заблеял козлиным тенорком:

– Сладу нету, отче, с придурком моим! Ужо шибко драчлив, уродился, чисто кочет якой ни то! Чуть што – сразу в морду! Ни с кем ево мирова не берет! Вота же наказанье господне мне на старости! Ведь не успеваю откупную виру давать родителям побитых вьюношев энтим раздолбаем! Хоша бы сбагрить ево куды ни то!

– Развяжи парня! – приказал монах голосом никак не соответствующим его духовному сану.

Поспешно освобожденный отцом, детина встал, поклонился. Монах, любуясь статью и плечистостью молодца, обратился к его отцу:

– Сколько хочешь получить за энту орясину?

Мужик не сразу понял, что судьба, наконец, избавляет его от столь неуживчивого с другими парнями сына, а когда дошло, то заторопился:

– Бери задарма, добрый человек! Токмо, зачем чернецу прислужники? Лица духовные сами себя обихаживают, в слугах нужды не имают!

– Я те не духовник! А беру сына твово в свою дружину! Мне таки боевитые зело надобны, понеже дух имеют задорный – в том и талант их.

С этими словами монах распахнул свою черную хламиду. Мужичонка обомлел, увидев на груди мнимого монаха золотую цепь архонта с образом святого Владимира. Поклонился низко, поясно, заговорил униженно:

– Прости, княже! Не признал сразу-то! Бери, бери парня-то! Я тебя милостивца за твое благодетельство Бога молить стану каждодневно!

Князь кинул отцу милиариссий со словами:

– Энто тебе откупнова, а сын твой принесет вскорости достаток в дом твой службу сполняя честно.

У Степана тоже челюсть отвисла – вот ведь кого вёз, да всю дорогу приставал с расспросами. Шагнув из-за спины князя в сторону, тоже согнулся в поклоне. Князь улыбнулся, заговорил весело:

– А ты чево согнулся, Степан? Веди в баню-то, коли нахвалился! Аль набрехал?

– Тако я што? – растерянно забормотал Степан. – Айда, коли, не погнушаешься!

– Не погнушаюсь! – просто ответил князь и обратился к парню:

– Яко кличут-то тебя, драчун?

– Богданом, княже!

– Иди к варягу Юлле, скажи, што я прислал! Поглядим, каков ты будешь в ученьи!

– А варяг Юлла уже знает меня, княже, – смело заговорил парень. – Я у их в дружине не раз бывал и кой-чему обучилси!

– Штоб добрый воин получился – годы требуются, младень! В бою-сече надоть не токмо себя оборонить, а и товарища свово, што рядом бьется, да еще урон нанести противнику, – назидательно изрек князь.

В это время, где-то за околицей, грянула боевая музыка волынок, поддержанная ритмичным боем барабанов. Донесся далекий гвалт выкриков, грозный звон стали мечей и броневых доспехов.

– Во, княже! – восторженно воскликнул Богдан. – Игрища ратные у варягов зачались! Тако я побёг к им?

– Беги, младень! Може скоро знатный из тебя ратник выйдет….

*****

Несколько ранее описываемого времени, за две тысячи поприщ к югу от села Бронницы, на южном берегу Понта (Черное море), в столице Византии славном и богатом городе Константинополе, встретились два знатных грека: один из них Макарий, из рода Дука, занимал должность протосикрита (начальник императорской канцелярии), а другой, Агафий, был скромным монахом. Но скромным он казался только внешне. Макарий-то хорошо знал, кем на самом деле был этот, приглашенный им инкогнито, человек.

Скромный Агафий происходил из знатного рода Баттиста. В молодости начал свою службу в армии с рядового велита, но быстро стал декархом (десятнико), а уже через год, благодаря своей знатности и деньгам, занял должность доместика и командовал когортой велитов. Вскоре армейская служба ему надоела, и он перешёл в экскувиторы, стал гвардейцем императора, но и тут его пребывание в гвардии надолго не затянулось. Деятельная натура Агафия взбунтовалась, и он, решительно порвав с военной службой, но, уже успев закрепиться при дворе, быстро сделался кандидатом, а это, как ни суди, низший придворный чин.

Через год Агафий уже комит, то-есть советник двора, и император, из очередных Палеологов, рекомендовал его в эпархи. Став эпархом, губернатором Константинополя, Агафий возгордился, на прежних товарищей даже не смотрел, зато ударился в пьянство, проигрывал большие суммы на ипподромах, часто посещал лупанарии, где одаривал блудных дев и гетер казенными деньгами. Власть, как известно, развращает – вот гордыня-то и подвела развратного эпарха. Комиция – народное собрание – возмутилась, чернь кричала: «Агафий казнокрад, вор и пьяница, долой его!» Да и патриарх Иов пригрозил заблудшему чиновнику отлучением от церкви. Пришлось императору перевести зарвавшегося эпарха на скромную, но еще более значительную должность логофета дрома – премьер-министра двора. Однако Агафий дурных привычек не бросил и на должности логофета дрома не продержался и года. Патриарх наложил на проказника и

возмутителя общественного спокойствия епитимью. Пришлось Агафию поселиться во Влахернском монастыре. На фоне многих придворных развратников и пьяниц, народ столичный о проделках Агафия не забыл, а даже как-то и выделил среди других, и при каждом удобном случае склонял его имя, вдоль и поперек, хулой и самыми грязными поношениями. Бывший высокопоставленный чиновник империи был спасен от неминуемой казни через ослепление патриархом Иовом и помещен им во Влахернскую обитель. Агафий, сразу же в этой обители, попал под сильное влияние монахов-фанатиков. Обработанный ими в голоде, покаяниях и душеспасительных беседах, ударился в науки и преуспел в них через несколько лет. Так бывает с некоторыми, сильными духом, людьми, беспокойные души которых не терпят пустоты. Давно известно, что чем больше в молодости человек нагрешил, поддавшись мирским соблазнам и утехам, тем фанатичнее и тверже становится он впоследствии в вопросах веры. Испытав дьявольское наслаждение в прошлом, познав всю глубину тьмы греховного начала в человеке, Агафий занял позицию непримиримости по отношению к придворным сановникам, погрязшим в пьянстве, воровстве и разврате. Церковные иерархи были довольны Агафием и присвоили ему высокое звание димарха – церковного сановника, да только придворные комиты и некоторые доместики, не говоря уж об экскувиторах, никак не могли простить перерожденца. Всячески старались они, к месту и не к месту, трясти и склонять его имя, наплели кучу всяких грязных мифов, себя же старались выказать этакими незапятнанными херувимами. Император, в конце концов, пришел к выводу, что Агафия надо куда-то удалить из столицы для его же блага, но удалить, хотя бы, с пользой для империи. Вот и поручил он эту щекотливую проблему решить своему протосикриту Макарию.

Макарий имел хороший каменный дом на берегу Пропонтиды, совсем недалеко от площади Быка, да и до Босфора довольно близко, где у протосикрита стояло несколько галер для разных там секретных дел и поручений.

Один из молодых экскувиторов, охранявших дом протосикрита, проводил монаха Агафия в триклиний, зал для приёма гостей. Макарий вышел к Агафию, ласково улыбаясь и радушно протягивая к монаху обе руки. На нем была дорогая висконовая туника, поверх которой красовалась, небрежно накинутая на полные плечи, обычная для придворных сановников трабея – белый плащ с пурпурными полосами. Красная, полнокровная физиономия Макария, добавленная толстым подбородком и жесткими рыжими волосами, резко контрастировала с белыми одеждами и сильно смахивала на кабанью. Внешность, как обычно, обманчива и протосикрит императора на самом деле не был каким-то там простодушным и наивным человеком. Несмотря на простую, плебейскую внешность, Макарий был тонким психологом и расчетливым политиком. Хоть в этом-то чиновнике императору повезло. Прежде всего, протосикрит, в силу своей должности, старался не засвечиваться на публике, на пирах и ипподромах не появлялся, а уж о посещениях лупанариев и говорить не приходится. Наоборот, Макарий вел скрытную и скромную жизнь семейного человека, хотя наложницы у него были, но об этом мало кто знал, и, уж тем более никто не знал, насколько богат был этот могущественный, высокопоставленный чиновник империи.

Широким жестом Макарий пригласил Агафия присесть на низкое креслице за такой же низкий столик с ножками, изображающими собачьи лапы. Агафий, прежде, чем сесть перекрестился и трижды поклонился в красный угол, где на божнице стояла прекрасно написанная византийскими мастерами икона Богоматери. Потом окинул быстрым взглядом столик, где заметил всего лишь один кубок, зато рядом красовался серебряный лекиф изумительной работы. Из гладких стенок сосуда рельефно выступала мощная фигура Одиссея при встрече его с Навзикаей на берегу моря. Церковники наверняка осудили бы Макария за язычество, но он их никогда к себе не приглашал, сам же был большим ценителем старины.

Усевшись в такое же креслице напротив Агафия, Макарий налил из лекифа себе в кубок вина и медленно выпил содержимое под осуждающим взглядом монаха. Со стороны можно было бы подумать, что протосикрит издевается над димархом – все-таки Великий пост, тем более что шла страстная неделя перед пасхой. Маленькие глазки Макария сделались масляными. Рыжую бороду и усы чиновник подстригал настолько коротко, что волосы на его краснорожей физиономии больше походили на иголки ежа. И все-таки, несмотря на некоторую слащавость и неприятность лица сановника, улыбка у Макария была просто неотразимой, очень обворожительной, и он это знал, и с успехом пользовался этой улыбкой в дипломатических беседах.

Вот и в этот раз, широко и доброжелательно улыбнувшись Агафию, протосикрит заговорил поначалу как-то издалека, к терявшемуся в догадках монаху:

– Ты уж не зыркай на меня страхолюдно своими буркалами, милый мой Агафий. Я ведь все-таки у себя дома, а публика никогда не увидит мое маленькое грехопадение, да ещё в страстной вторник. Я не даю повода кричать людям из комиции на площади Быка, а особенно черни: «Макарий вор, казнокрад, развратник и пьяница! Распнуть его!» Это тебе все вопили всякую хулу в своё время! Столичный народ не забыл и по сию пору твоё разгульное поведение в прошлом, хотя ты давно уже напялил на себя сутану монаха и прикрыл свою грешную голову камилавкой! Не обижайся, Агафий, но для людей ты давно уже стал притчей во языцех! Базилевс поручил мне сделать из тебя посла и удалить из Константинополя, чтобы чернь забыла о тебе хотя бы на время. Человек ты ученый, тверд в вере Христовой, изучал с прилежанием во Влахернской обители не только богословские книги и Библию, но и трактаты Феофилакта Симокатты; патриарха Никифора; Феофана Исповедника; Прокопия Кесарийского, нашего хрониста; великого Захария Ритора. Мы высоко оцениваем твою ученость, но помни, что тебе крупно повезло: твою разгульную жизнь мог бы прервать топор палача, если бы не вмешательство патриарха, который взял тебя под своё крыло, памятуя о любви Христовой к ближнему. У меня сейчас накоплено немало долговых расписок и свидетельских показаний против нынешнего логофета дрома и его помощников. Осталось только получить санкцию базилевса, и я отдам грешников имперскому палачу и его команде, потому что нужно сначала заботиться о благополучии государства, а уж потом о своём кармане. Рухнет империя, рухнем вместе с ней и все мы, а у кого очи ничего не видят, так зачем они им, пусть уж слепыми просят подаяние на папертях наших церквей. Ещё раз повторяю, что тебе повезло в жизни, Агафий!

«Ишь ты, мягко стелет, да жестко спать!», – подумал про себя Агафий, поглядывая в улыбающееся лицо протосикрита.

– Ты ведь знаешь, Агафий, – продолжал между тем Макарий, – что усилиями наших проповедников на Руси утвердилось торжество православия, но рано радоваться! Живем мы все в бурное время! Папа Иннокентий Ш не выбросил из своей дурной головы мечту прибрать к рукам Русь и обратить русов в лоно католичества. Сейчас набежало особенно много папских миссионеров в Галицкую и Волынскую земли. Венгерский король Андрей П посадил в Галиче своего сына Коломана, женив его на польской королевне Саломее по предложению отца её, короля Лешко Белого. И католические проповедники тут же короновали молодых на царство в Галицкой земле. Знай, Агафий, что в Новгород прибыл Антоний Римлянин, католический священник, папский ставленник и многие новгородские бояре смотрят в сторону Рима, и вовсе не против сменить веру! К этим шатаниям знатных людей на Руси надо ещё добавить значительное число язычников, которые всё ещё привержены древней вере своих пращуров.

Макарий давил на монаха специально, отбросив дипломатические иносказания и полунамеки. Ему важно было, чтобы Агафий проникся собственной ответственностью за интересы Византии в русских княжествах и, особенно на землях Волыни и Галиции, где засилье католиков стало угрожающим. Чтобы дошло до монаха, что не в ссылку его отправляют, а дают возможность реабилитироваться и выполнить особое государственное задание: создать миссию православия в Юго-Западной Руси и по возможности активно влиять на политические процессы в пользу Византии.

– Надеюсь, – гнул и давил на сознание монаха протосикрит, – что ты не забыл, Агафий, как совсем еще недавно бесчинствовали крестоносцы в нашем святом городе! Вместо того, чтобы помочь нашим войскам в противостоянии арабам на восточном фронте, эти проклятые крестоносцы, науськанные папой Урбаном, набросились на нас, словно изголодавшиеся псы. А всё потому, что соблазнились богатством патриаршего города, забыли о своей великой миссии по освобождению гроба Господня. Их не остановили значительные дары базилевса Алексея, а их предводитель Болдуин Фландрский не захотел, или побоялся, воевать против арабского султана Саладина и его полководца Сальмана Ибн-Рабиаха аль Балхи. Кое-как император Михаил Палеолог отвоевал Константинополь и изгнал этих разбойников-крестоносцев со святых земель Византии. И ты знаешь, что вскоре черти принесли под стены нашего города этого идиота, короля викингов Сигурда 1. С ним пришло тогда 6 тысяч воинов на сотне кораблей, и Русь пропустила короля! А ведь викинги – это тебе не крестоносцы, они с детства учатся воевать! С Божьей помощью наш наварх Георгиос Родий пожёг тогда все драккары викингов, а легион доместика Виктора Паламидиса сумел разгромить Сигурда. Викингам тогда пешком пришлось возвращаться домой с боями через земли болгар, венгров, поляков и прибалтийских чухонцев. Мне не дает покоя мысль, Агафий, каким местом думал папа Урбан, посылая сто тысяч детей на кораблях в Палестину! Что могли сделать дети, да они просто стали легкой добычей арабских пиратов, лучшего подарка арабы и не ожидали от этого дурака папы! Христос не погладил бы по головке такого идиота! Римские папы, Агафий, считают нас еретиками, потому что мы якобы молимся на доски-иконы, как язычники, но мы, православные, не смогли бы совершить такое святотатство, как послать сто тысяч детей на верную смерть и в рабство. И коли уж мы, считаемся братьями во Христе, так зачем же папы римские затеяли братоубийственную войну с нами руками крестоносцев? А те и рады стараться пограбить братьев!

– Погоди, Макарий, – вклинился, наконец, в горячую речь протосикрита Агафий. – Ещё семь десятков лет назад русский князь Андрей, прозванный Боголюбским, взял Киев и отдал его на три дня на разграбление своим воинам! Православный совершал насилие над таким же православным! А ведь до того русские князья такого греха на свою душу не брали, считалось, что так можно поступать только с иноземными городами. Боголюбский поступил нечестно, презрев православные каноны, по сути, он свершил то, что сотворили у нас крестоносцы-католики!

– Я скажу тебе, Агафий, так: Киев для князя Андрея Боголюбского в то время виделся ему уже иноземным городом! Он потерял всякое политическое значение для русских земель и не является больше объединяющим центром для русских князей! Мало того, он и экономическое-то значение потерял! Основная торговля переместилась в Галич, потому как шелк, хлопковые ткани мусульманские торговцы, да и наши тож, везут теперь в Европу через него, и учти, что солью снабжает всю Русь, и не только её, именно Галиция. Правда, мы, византийцы, добываем соль из Меотийского озера (Азовское море) и ещё кой-откуда, и не нуждаемся в поставках русского товара….

– Я все понял протосикрит! Базилевс изъявил свою монаршую волю, чтобы я возглавил православную миссию как раз в Галиче и постарался вытеснить приспешников папы Иннокентия из Юго-Западной Руси!

Обворожительная улыбка опять засияла на полнокровном лице Макария. Он удовлетворённо воскликнул:

– Ты всё правильно понял, димарх! Там, в Галиции и на Волыни много мелких удельных князей – все они подвержены шатаниям в вере и жадностью к приобретениям земель соседей, да силенок у них маловато. Игоревичи дерутся с Ольговичами за власть над уделами! Католические короли: венгерский Андрей П и польский Лешко Белый считают Галицию и Волынь своими провинциями, и только православие сдерживает полную оккупацию этих обширных земель! А недавно, как мне донесли, король Лешко Белый в очередной раз поссорился с королём Андреем и отправил послание князю Мстиславу Удалому в Новгород, с приглашением навести порядок в Галиции, потому как зять Мстислава князь Даниил Романович ещё очень молод и в воинском смысле слабоват. Князь Удалой – этот талантливый усмиритель всех удельных князей на Руси наверняка воспользуется приглашением польского короля и явится из Новгорода со своей гвардией, беспощадными викингами, и полетят головы галицких князей и бояр. Тебе нужно сблизиться с этим воинственным князем, завоевать его расположение, но учти, димарх, князь Мстислав, как все русские доместики и архонты, не очень-то твёрд в православии! Для него устроение русских земель важнее вопросов веры! Насколько я понял из донесений наших пастырей, Мстислав спит и видит себя объединителем Руси по примеру своего прадеда, великого князя Владимира Мономаха! Постарайся сыграть на его имперских настроениях, используй энергию боевитого князя во имя торжества Спасителя мира! Для Византии важно пресечь попытки папы Иннокентия оболванить население Юго-Западной Руси в интересах католической церкви!

Тонкий психолог Макарий с удовлетворением заметил, как в глазах монаха вспыхнул и начал разгораться фанатичный огонёк. Агафий решительно поднялся с кресла, как-то торжественно перекрестился на образ Богоматери и задал обычный в таких случаях вопрос:

– Когда ехать, протосикрит?

Макарий, готовясь к долгим уговорам, не ожидал, что димарх так быстро согласится отправиться в столь долгую и опасную командировку. Про себя же отметил ум и энергию монаха. Из внутреннего кармана своей просторной трабеи он вынул два увесистых кожаных кошеля, положил на столик со словами напутствия:

– Пусть, Агафий, при дворе все считают, что базилевс отправил тебя в ссылку – это тебе и нам только на руку! Ты же Великую Пасху встретишь здесь, отмолишься, а на пасхальной неделе, хоть и грех, отправляйся! Время, брат, не ждёт! У патриарха получишь благословение, подберёшь себе пособников из числа монахов Влахернской обители! Выбирай наиболее горластых, ученых, да готовых к диспутам с католическими монахами! Возьмёшь богословские книги, иконы! Патриарх лучше знает, чего тебе там дать, что тебе пригодится на Руси. Пойдёшь на моём дромоне – это военное огненосное судно! Так надо, путь опасный, особенно по Днестру! С тобой пойдут наши купцы, у них свой интерес! Вот тебе деньги на представительские и хозяйственные расходы! В этих кошелях золотые византии, они своим торжественным звоном усладят слух любого архонта на Руси! В Галиче построишь посольский дом! Лучше сразу из камня и на отшибе! Сам знаешь, как часто горят деревянные города на Руси! За два золотых византия тамошние галицкие мастера построят тебе вместительный домище за какие-нибудь полгода, но, возможно, дом тебе и не понадобится.

Макарий встал, шагнул к Агафию, обнял и, отстранившись, перекрестил монаха. Дрогнувшим голосом произнес:

– Все, димарх! С Богом!

Глава 3
БРАТЬЯ, ДУРАКИ И ДОРОГИ

Село Бронницы растянулось вдоль заросшей осокой речки Сож, а та брала своё начало в верстах пяти из болота, за которым располагался ещё один огромный лес, уводивший на север в сторону Бельзского удела. Вокруг Бронниц разлеглись обработанные хозяйственными жителями поля с житом. Домов в селе насчитывалось более полусотни, и оно считалось зажиточным, наверное, по причине того, что избы в нем были срублены из доброго дубового леса. Селяне крыши своих изб накрывали дерном, может, поэтому село ни разу не горело, хотя гореть оно должно было в году раза по два, а то и по три, из-за жадности разных охотников прибрать Бронницы к своим загребущим рукам. А может, потому и не горело сельцо, что от основной дороги оно находилось далеко, верстах в десяти, за болотом и лесом, и не каждому хотелось тащиться в него по каким-то там тропочкам, да через все эти препятствия. Эта основная дорога тянулась из Галича и Стародубовца через Бельз и Луцк во Владимир Волынский и дальше в Червень, Люблин, и уходила в Польшу. Вот и получалось, что галичанам до Бронниц далеко, а удельным властолюбцам с Волыни тоже как-то всё было не до этого сельца, расположенного далеко, на отшибе.

Ещё лет эдак с полсотни назад, кто-то хитромудрый предложил сельчанам проложить окольную дорогу в стороне от основного шляха, да через этот чертов лес, где сидел старый волхв Боко и пугали путника разные привидения с силой нечистой. Вот и ездили бронницкие жители по этой своей, личной дороге в Звенигород, а уж оттуда, кому надо, в Галич или на Волынь через Теребовль, Кременец и Броды. Но хотя Бронницы и находились в стороне, и вроде бы со своей окольной дорогой, про село все равно знали, заинтересованные лица. Спорным было село, так как возникло на границе уделов между Галицией и Волынью. Наведывались иногда к сельчанам то князь Александр из Бельза с двумя десятками гридней, а то кто-нибудь из болоховских князей с гриднями тоже, да все требовали данных податей. А так-как село было спорным, то и, опасаясь мести, охотники эти до чужого добра наезжали наскоком, а, взяв что-либо, торопились поскорей убраться подобру-поздорову.

Жизнь, как известно, самый лучший учитель, а потому сельчане быстро научились хитрить и изворачиваться. Они при этих скоротечных, бандитских наездах, прикидывались нищими, а добро свое успевали спрятать в схроны, гусей, уток загоняли в гущу камыша на старицах речки Сож, скотину вообще угоняли в лес, который был рядом, а там скорей медведя или кабана найдешь, нежели сельский скот. Зато зимой жителей Бронниц никто не беспокоил, потому, как метель заносила снегом все тропочки и дороги – вот тогда и свадьбы играли, да и работы почти никакой.

Начался сенокос, а тут, нежданно-негаданно в Бронницы пришли две сотни ратных людей, по виду и облику своему – варяги. Поставили палатки на лугу возле реки, вели себя мирно. К варягам сельчане привыкли быстро, коли, не обижают. Те же каждое утро занимались игрищами воинскими под грозную музыку волынок, купались в речке. Ребята всё молодые, незлобивые, выговор чудной. За две недели, что уже прожили здесь, помогли сельчанам с сенокосом. Видно было, что кого-то ждут – это вызывало некоторое беспокойство – от военных действий не жди добра. В размеренную жизнь бронницких граждан с приходом иноземцев вошли и ещё некоторые неудобства. Молодые парни, вместо хлопот по хозяйству, которых летом особенно много, пялили глаза на воинские построения варягов, единоборства с оружием и без оного, сшибки с копьями шеренга на шеренгу. Парнишки ничего подобного никогда не видели, и это их очень привлекало. Несмотря на ругань и недовольство глав семейств, они готовы были торчать на поле, где тренировались варяги, хоть целый день. А тут ещё девки по вечерам тянулись к варягам на вечёрки, где опять же, теперь уже весело, наигрывали на своих визгливых инструментах волынщики. Девичьи сердца волновались от зажигательной танцевальной музыки странного оркестра, но, пожалуй, больше бронницких девушек привлекал бравый вид иностранцев, которые обучали девчонок странным северным танцам и песням.

Сельские мужики, косо поглядывая в сторону варяжских палаток, откуда доносилась музыка, пение, взрывы беззаботного хохота молодых людей и девушек, небезосновательно ворчали: «Не забрюхатели бы, дуры наши легковерные! Взращивай, да воспитуй посля иноземное отродье!»

Слух о появлении в селе великого князя Мстислава мигом облетел Бронницы. К избе Степана Объедко потянулись жалобщики. Князь послал жалобщиков ко всем чертям, заявив, что в селе имеется старшина, и, якобы, он пусть и разрешает их споры по дележке сенокосных угодий, и кто кого там обманул. На что селяне резонно возражали, что, мол, этому старшине в обед сто лет, и, что он «не токмо вельми белыми волосьями обросоша, а и даже мохом покрылси, да и ум-от понеже потеряша…». Князя такая характеристика бронницкого старшины только развеселила, но сообщение о грабеже села в прошлом году князем Бельзским его насторожила.

Солнце уже скрылось за кромкой леса, и вечерняя заря тихо расползлась, накрыв своим желто-красным покрывалом полнеба. Князь, распаренный после бани, сидел на замшелой дубовой колоде, что лежала возле входа в избу Степана Объедко. Степенно пил чай с чабрецом и мятой из берестяной кружки. Белая льняная рубаха на нем взмокла, на плечи его был накинут овчинный армяк хозяина. Отхлебнув в очередной раз из кружки, князь спросил стоявших напротив него жалобщиков:

– И много взял с вас энтот Бельзкой?

Мужики переглянулись меж собой, один из них, не зная как лучше ответить, неуверенно заговорил:

– Тако яко ж поведать, княже!? Упредил нас охотник Микула, што за кабанами ходил! Мы скореича скотину в лес угнали, а гуси с утками ещё домой не заявились, одни свиньи в хлевах! Гридни Бельзкова с десяток свиней пиками закололи, да в телегу свою побросали! Егда глава наш сельский Охрим, поведал князю, што скотину забрал болоховский князь Мирослав, тот взбеленилси, да Охрима грязно тако, обругал старым пнем, плетью своея огрел. От такова позору старшина наш умом-то и тронулси. Да ить яко ж не тронешьси, аще он ещё у князя Ярослава Галицкова Осмомысла служил, в сотниках ходил в дружине ево! Посля уж служил сыну Ярослава, пьянице Володимеру, а уж потом у князя Романа Волынскова, иже бояр галицких на дух не переносил за жадность и своеволие их, на кол многих пересажал, да коих повесил. Зело жесток был князь Роман, а к простому люду добр вельми! С венграми и поляками ратоборствовал наш Охрим в дружине князя Романа! За заслуги прошлые, за ум, избираем мы ево ежегодно на вече сельском, дабы вершил, значит, он делами общинными мудро по чести, по справедливости. А теперя што? Видать придетси, егда наступит серпень-месяц, другова главу кликать на сходе нашенском! Охрим-от на покой проситси! Дряхл вельми, стал. Люди сказывали, што он ещё князя Володаря знавал. Во, годов-то ему!

Князь, допив чай, поставил кружку рядом, заговорил миролюбиво:

– А очтево ваш Охрим, аще такой заслуженный ветеран, тако в Галиче не доживал свой век?

– А тута вишь яко всё обернулось, княже! Посля кончины князя Романа на поле бранном, противу короля польскова Лешко Белова, разброд, междоусобья всяки пошли! Уж дюже Галич богатый, кусок жирный, всем запонадобилси: и королю венгерскому Андрею, и королю польскому Лешко, и Игоревичам, князьям киевским, да ить и болоховские князья на Галич-то рот-от разинули! Охрим, стар уже стал, покою возжелал – вот и убралси в глухомань нашу, от разброду галицкова, бестолковова!

Князь нахмурился, мужиков взглядом прожёг, твёрдо заявил:

– Ладно, мужики, я Сашку Бельзкова пристрожу, штоб боле к вам не шастал, грабежом не промышлял!

Один из жалобщиков обрадовано воскликнул:

– Вот благодарствуй, батюшко! А то ведь князей развелось, яко блох на шелудивой собаке! На всех не угодишь, достатку нашева на всех не хватит! Нам бы кому-то одному подати платить!

– Добро, мужики, я и болоховских князей пощупаю! Сказывайте всем охотникам до вашего добра, кто сюды заявитси, што виру-дань платите едино одному князю Даниилу Романовичу, моему зятю, а кто грабежом у вас тута займетси, не сносить тому главы! Сказывайте всем прямо – великий князь Мстислав Галицкий тако-то повелел! А сей час идите, спать уж пора!

Через два дня селян взбудоражил неожиданный приход в Бронницы воинского конного отряда. Привел двухтысячную дружину из Звенигорода тысячник Каструк, который, по-видимому, эти места хорошо знал. В селе сразу стало шумно, собаки охрипли от беспрестанного лая. Единственная улица села сделалась, вдруг, тесной от запрудившего её полкового обоза и всадников. Загруженные палатками, мотками запасных ремней, мешками с просом, овсом и углем для походной кузни, обозные телеги заполонили проезд, и всадники материли возчиков, кое-как пробираясь обочь. Мало того Каструк пригнал с собой ещё и стадо баранов в сотню голов, и те добавили в общий гвалт свою лепту орания.

– Овец-то, где взял? – строго спросил князь.

– Та где! Купил в Звенигороде, – ответил, поклонившись, Каструк.

– Небось, отнял у ково ни то? – проворчал князь.

–Та нет, княже! У болоховскова князя Мирослава позаимствовал! Сказал ему, што ты с им рассчитаешьси!

– Чем я с им рассчитаюсь? – хмуро заметил князь. – Рази токмо плетьми, да в живых оставлю. Ладно, ставьте пока палатки возле вон варягов, да заваривайте себе обед! Бани посля топите у селян, отмывайте грехи, да отпаривайте грязь-ту походну! Торчать нам тута не мене двух недель покуда зять мой, Даниил с дружиной сюды прискочит. Венгров в Галиче боле десяти тыщ, а нас маловато. Подождем Данилу с братом евоным Василько, да половцы в Звенигород должны подойти. Тесть мой, хан Котян, обещал прислать – вот егда вкупе и выступим противу войска венгерскова. Король Коломан-то молод ещё, дурак-дураком, вояка из ево худой, но ратью командует многоопытный воевода Филя, вельми добрый воин!

– Може миром уйдут мадьяры, княже, аще пошлём посла? – во взгляде Каструка мелькнула тень надежды на мирный исход.

– Не уйдут! – твердо заявил князь, безнадежно махнув рукой. – Король Коломан считает Галицию своим уделом – к этому приучил ево ещё отец, король Андрей! Знай, в Галиче Коломана короновали католические пасторы, а наши иуды-бояре присягнули ему! И всё! Хватит об том, Каструк! Кликни до меня варяга Юллу!

Каструк, расседлав коня, повел его поить, приказав по пути одному из дружинников найти варяга. Когда сотник явился, князь пригласил его в избу, где, усадив за стол, предложил перекусить жареным гусем. Юлла, поблагодарив, отказался, сославшись на то, что только что обедал.

– Вот што, Юлла! – приглушённо заговорил князь, хотя в избе никого не было, – возьмёшь мово запаснова коня, да и скачи-ка во Владимир к зятю моему Даниле! Пусть со своей дружиной немедля поспешит сюда, да брательника свово Василько с дружиной тож прихватит!

– Когда ехать, княже? – с готовностью заговорил варяг.

– А вот прям, сей же час! За двое-трое суток, небось, доскачешь до Луцка, а тамо и Владимир недалече! На всяк случай вот тебе кожан с моей печатью, штоб якой ни то дурень тебе препон в пути не чинил, да попусту не задерживал! Гуся энтого возьми на дорожку!

*****

Расстояния до какого-либо места на Руси того времени люди измеряли поприщами – это более нынешнего километра. Но то, если близко, а если далеко, то путь измерялся уже в сутках. Пеший брал с собой в дорогу, в заплечном мешке, какой-нибудь перекус и кружку, а верховой, иль на телеге, для дальнего пути, имел в чересседельниках кроме хлеба, сала и пшена ещё и обязательный походный котелок для чая или варки каши на костре, ну и, конечно торбу с овсом для коня. Любой путник – на коне ли верхом, на повозке, пешком ли, но останавливался возле какой-нибудь воды. Стоянки эти были известны путникам и даже имели свои названия. Если же кто-то шёл или ехал по этой дороге впервые, то стоянку видел по приметному месту: там обязательно примята трава или снег и чернеет костровище, обложенное голышами.

Юлла, быстро собравшись, поскакал в сторону основного шляха через болото. Немало времени ушло у него, пока он пробирался краем болота, а потом лесом десять верст, чтобы, наконец, выбраться на этот проклятый шлях, который вёл из Галиции к северу, на Волынь.

Солнце уже клонилось к зубчатой кромке леса на западе, а разгорячённый конь все нес варяга галопом по наезженной дороге. Вот уже и тени от придорожных берез и елей протянулись поперёк пути. Конь, почувствовав, что всадник высматривает стоянку на ночь, перешёл с галопа на шаг и усиленно закрутил хвостом, отгоняя дорожных мух, которые при сбавлении скорости конского бега сразу же атаковали его взмокший от пота круп. Уже начало смеркаться, а никакой стоянки не попадалось. Очень уж суеверны были в то время люди, даже хотя бы и воины, а потому перспектива заночевать в лесу, да ещё одному, вовсе не устраивала храброго викинга, но и подеваться некуда, и вода край как нужна. Но вот дорогу пересёк маленький ручеёк и Юлла решил устроить ночёвку возле него. Ручей свернул с дороги на большую поляну. Приученный с детства к походной жизни, варяг быстро устроился на опушке леса возле ручья у поляны. Наломать сухого валежника, и развести костерок, было для Юллы минутным делом. Поставив две рогатины из сырого вербника, сотник срубил секирой молодую березку, прошептав древнее извиняющее заклинание. На стволик надел котелок с водой и положил на рогатины. Пламя костра облизало закопченные бока котелка. Юлла, сняв с коня седло и узду, пустил того пощипать свежей травки; сам же, вынув из чересседельной торбы холодного уже гуся и хлеб, тоже принялся перекусывать. Сидя спиной к лесу, лицом к поляне, Юлла вначале тупо смотрел перед собой, медленно пережёвывая пищу, но вот внимание его привлекла одиноко стоящая посреди поляны странная на вид сосна. Плоская, чуть с наклоном, крона её была необыкновенной ширины, а кривой, извитый вдоль продольной оси ствол, был такой толщины, что не обхватить и втроём. Странная сосна выглядела довольно низкой. Ей, растущей на равнине, на открытом пространстве, на порядочном расстоянии от теснины леса, не надо было тянуться среди деревьев к свету. Солнечного тепла ей тут с избытком хватало. Сосна эта была уродлива, как всякое изнеженное существо, тронутое хворью: на извитом стволе то тут, то там выпирали безобразные наросты величиной с добротный кочан капусты, толстые кривые ветви закручивались вокруг них, словно какой-то неимоверной силы смерч налетел, вдруг, на эту сосну и крутанул её несколько раз. А вот крона же стелилась как-то ровно во все стороны и напоминала плоскую крышу сарая с сеном. Юлла подумал, что на такой крыше-кроне удобно отдыхать лешим и вельвам. Лешие – это такие уродливые человеки с огромными, как у летучей мыши, ушами; лба нет, а вместо рта глубоко зияющая яма, и кривое туловище сплошь заросло рыжими волосами. А вельвы – те вообще сплошные комки шерсти, словно перекати-поле, но с ногами и руками, на которых скрюченные желтые когти выглядят устрашающе. Вообще-то они мирные, но если кто-то из путников им не понравится, то могут и вспороть живот, или вскочить сзади на спину и не избавишься от такого наездника.

Дерево отбрасывало на поляну зловещую тень, и она походила на ведьму: крона – голова, ветви – руки, наросты – грудь и живот. Глядя на эту тень, Юлла поёжился, но, увидев, что конь его мирно щиплет траву, несколько успокоился. Вечер наступал быстро, а тут ещё пробежал какой-то ветерок, словно воришка в сумраке. Мельком взглянув на сосну, Юлла заметил, как на ветвях затряслись, подпрыгивая, будто в жутком смехе, волосатые комки. Присутствие духа окончательно покинуло бесстрашного викинга. «Проклятое место, – подумал он. – Черти меня сюда занесли. И ведь не уснешь теперя. А ну, да леший очертит круг, тако и не выберешься отсюда вовеки. Юлла вывернул свой плащ наизнанку, накинул на себя. Сова захохотала где-то в лесу. В животе у Юллы, где-то в печёнках поселилась паника, и унять её не было сил. В это время раздался далёкий, а вроде и близкий, истошный визг поросёнка. Юлла вскочил, как подброшенный неведомой силой. Но так уж был воспитан викинг с раннего детства, что, несмотря на панику, залил костерок машинально так и не попитым чаем. Мигом собрался, взнуздал коня тряскими руками, и, пока не стемнело, погнал его на звук визжащей скотинки, а сомнения грызли сотника, будто мышь пол амбара, вдруг то леший так-то прикидывается. По лицу сотника хлестали ветви деревьев, но конь чуял куда скакать, и вскоре сквозь редкий лес Юлла разглядел какое-то строение.

Это оказался одинокий хутор с небольшим полем возле строений, на котором неряшливыми заплатами разлегся всякий дикорос с лебедой, кипреем и вездесущей крапивой. Покосившаяся изба с камышовой крышей, с сараем и курятником из жердей, обмазанных глиной, была обнесена дырявым во многих местах плетнём из верболозы. От хутора веяло таким запустением, что казалось, будто никто здесь и не жил, или уж давно повымерли все. Однако когда Юлла подъехал ближе, то заметил в вечернем, грязно-фиолетовом с синевой, мареве легкий, рыжевато-белесый дымок, жидкой струёй поднимавшийся со двора к потемневшему небу. Из сарая послышался всхрап и короткое ржание лошади, почуявшей приближение родственной конской души в виде коня Юллы. Посреди двора мужик в грязной рубахе, подпоясанной истёртой донельзя верёвкой, жарил над раскалёнными углями поросёнка на вертеле. Сотник понял, что спасительный визг именно этой животины он и услышал, когда запаниковал от видения нечистой силы. Сейчас, увидев мужика, Юлла вздохнул с громадным облегчением, ночевать в заброшенном доме он бы ни за что не стал – уж лучше в поле с лешими, чем в пустой избе с ведьмами. Оглянувшись, мужик приветливо махнул рукой, приглашая всадника во двор. Юлла спешился, завёл коня, поздоровался с хозяином.

– Кто ты, мил человек? – спросил мужик, не прерывая своего кулинарного занятия. – По виду, тако вроде ратник!

– Юлла я, сотник князя Мстислава!

– Заводи, варяг, свово коня в стойло, ставь рядом с моим, да задай корма! Тамо трава свежак, утресь ишо накосил!

Юлла, сделав всё, как велел хозяин, присел на телегу, задал будничный вопрос:

– У тебя заночевать-то можно?

– Ночуй, варяг! Это будет последняя ночь, иже проведу я её с гостем! Энто добрый знак! Дедушка будет доволен!

Юлла насторожился – хозяин говорит загадками, но спросил, чтобы как-то отвлечься от подозрений:

– А чего ты, на ночь, глядя, порося-то решил испечь? Да и до осени ещё далеко!

Хозяин расстелил на телеге рогожу и положил на неё горячую, кое-где подгоревшую, всю в жире тушку поросенка; принес из дома ковригу черного, словно речной голыш, хлеба и ловко разрезал тушку на несколько неровных частей огромным кривым тесаком. Радушно предложил:

– Угощайся, варяг, да спать пойдём! А поросёнка я порешил, понеже завтрева уйду отсель, а кто ево кормить-то будет! Вон ещё пяток кур испёк, одново петуха оставил дедушке на утро!

Юлле есть вовсе не хотелось после гуся и пережитого страха от встречи с лешим, а потому задал новый вопрос:

– А хозяйки-то, семьи, у тебя нету штоли?

Хозяин тоже присел на телегу рядом с сотником, и, уперев отрешённый взгляд на тлеющие угли, которые уже подёрнулись сизым налётом, заговорил тоскливым голосом:

– Да тута, мил человек, така сказка получилась, што не приведи Господь другому спытать то што выпало на мою долю. У пршлом годочке, грудень-месяц уже наступил, я собрался заячьи ловушки проверить. Накануне, ночью, пошёл на двор по малой нужде, луна светила в полную силу. Гляжу, а дедушка на моём любимом месте сидит и мою работу сполнят, ложки режет. Я напугался. И ведь добро то, варяг, што он не в шапке был. Я ему, яко водится, поклонился, а обратно со двора иду – ево уже нету. Я, было, призадумался – не к добру энто, а всё ж оседлал коня, да уехал на промысел свой. Зря я тако-то поступил! Эх, дурак, дурак! К вечеру вернулся, мешок куянов приволок, а жены Вады с дочкой Полюшкой нету, и коровы нету, одни куры в курятнике. Смотрю вокруг – следов конских много и следы энти через лес к шляху ведут. Ну, я всё и понял – не зря дедушка на моём месте сидел….

– Тако што ж ты не искал-то их? – встрепенулся Юлла.

– Ага, яко же! Где ж их найдёшь! Мир велик! Родни ни у меня, ни у неё нету! – горестно воскликнул хозяин. – Я зиму-то работой себя изнурял, всё надеждой себя тешил, а вдруг вернутся. Но дедушка знака тако и не подал, а позавчерась у меня был Чака, да и позвал жить к дяде Боко. Вот я и порешил утресь к ему в лес двинуть. Михасем меня кличут, варяг!

– А ты, яко посмотрю, язычник, Михась! – заметил сотник, глядя в пустоту малиновых сумерек.

– Тако и вы, варяги, сколь ведаю, не шибко тверды в вере Христовой! – отпарировал хозяин. – Меня дядя Боко утешит, подскажет яко дале жить!

Михась завернул мясо в рогожку, спрыгнул с телеги и пригласил Юллу в избу:

– Айда, варяг, спать, аще сможешь, вставать рано!

В избе у Михася стоял стойкий запах нежилого, будто душа дома, семейного очага, давно уж покинула это, когда-то, может быть, счастливое жильё. Тяжелого вооружения у сотника не было. С собой он взял только секиру, короткий пехотный меч, на нем же была норманнская кольчуга без брони, да широкий кожаный пояс с боевым ножом. Возле хозяйского топчана, застеленного большой медвежьей шкурой, Юлла прислонил к стенке избы секиру с мечом, снял с себя кольчугу с поясом, и, намаявшись за день, улегся спать, накрывшись своим зелёным плащом сотника. Уже засыпая, он услышал, как кто-то под печкой стонал и по-детски плакал. «Эх, видать домовой кручинится, – пронеслось в голове. – Видать дому беда грозит»…

Утро ещё только занималось, и в открытую дверь избы вполз утренний холодок. Юлла почувствовал, как кто-то мягко тронул его за плечо. Сотник, по военной привычке, мигом очнулся и сел на топчане, опустив ноги на пол. Рядом сидел хозяин, и по его виду непонятно было, спал ли он. Вместо утреннего приветствия, он буднично произнес:

– Иди, варяг, поймай в курятнике петушка, а я заберу тут кой-чево!

Юлла натянул кольчугу, забрал оружие и вышел во двор. Там он плеснул себе в лицо из стоявшей возле входа бочки с водой, и огляделся. Оба коня стояли возле телеги уже осёдланные, с чересседельными сумами, готовые к дальнему переходу. На крыше лежала охапка сена, возле дверей избы такая же. Юлла поймал в курятнике одинокого петуха, и пошёл было к избе, но оттуда вышел хозяин с топором в правой руке. В левой руке у него торчал веник-голик. Хозяин молча положил веник возле чурбана, на котором обычно колют дрова, взял у Юллы петуха, мигом оттяпал тому голову, и голенастые ноги. Кровь слил на веник, а потом этим веником, смоченным кровью птицы, стал мести в углах избы, приговаривая:

– Уходи, дедушка, выметаю тебя! Прости, што в поле чистое выметаю, не сердись… . А то сгоришь… . Ну да ты, ведаю, шустрый, найдёшь у ково жить…

С этими словами Михась бросил веник под печь, на дворе закопал зарезанного петуха, а его голову и ноги закинул на крышу. Юлла, молча, с невозмутимостью богов Олимпа, наблюдал за простыми языческими священнодействиями хозяина. Михась же высек кресалом огонь и поджёг охапку сена под дверью. Поджёг и сено на крыше. Вспыхнувшее пламя взвихрилось столбом, и вскоре уже вся изба занялась огненным смерчем, соперничавшим с занявшейся вполнеба зарей на востоке. Страшный гул пожара разнесся по округе, словно все черти преисподней свершали тризну по бывшему человеческому жилью, и не то плакали, не то радовались этому.

Михась с Юллой, вскочив на коней, поспешно отъехали от бушующего огня. Остановившись, Михась прокричал огромному костру:

– В честь Вседержителя Вселенной, иже желает изведать сущность свою чрез нас, человецев! Пусть тепло его согреет твою душу Вада и твою Полюшка! А грозный гул, иже я слышу, пущай страшит врагов ваших и обидчиков….

*****

Оба всадника, больше не оглядываясь, поскакали через лес к шляху. Выбравшись на дорогу, Михась первым остановил коня:

– Ну, прощевай, варяг! Мне туда, откуль ты приехал, а тебе вон туда!

Юлла посмотрел на уводившую вдаль извилистую дорогу, ближайший поворот которой закрывали подступавшие к ней сосны вперемежку с берёзами, потом перевёл взгляд на Михася и как-то устало произнес:

– А всё ж дурень ты, Михась! Зачем избу пожёг? В ней ведь люди могли бы жить, иже остались по воле случая без крыши над головой! Время-то аховое! Мало ли кто без избы остался!

Михась удивленно уставился на сотника, во взгляде добровольного погорельца промелькнуло осуждение. Объяснил как ребёнку:

– Эх, варяг! Ничево ты не смыслишь! Да я ведь всю прошлую жизнь свою сжёг! Оставь я дом, в нём бы поселилась нечистая сила, а дедушка мне бы в спину на всю оставшуюся жизнь проклятья слал, укоризну!

– А память, память-то, куда ж денешь? – возразил Юлла.

– Ништо, пусть яко заноза сидит в сердце моём! Дядя Боко усмирит боль мою!

– Конь-то волхву не нужон, разве што на жертву Перуну пойдёт, – миролюбиво заметил сотник.

– А я ево отдам кому-либо в Бронницах! Мне он уже не сгодится.

– Отдай князю Мстиславу, ему нужнее!

– Можно и так! А ты, варяг, смотри, не спутай, скоро одна дорога на Кременец пойдёт, ты её пропустишь, потом попадется тебе развилка, тамо ещё камень агромадный лежит, тако ты не ехай по той што от десницы, а бери по той, што от твоей шуйцы. Прощевай, брат!

Всадники разъехались в разные стороны и конь Юллы, хорошо отдохнувший за ночь, резво понесся по дороге. Редкий туман уполз в низины, солнышко встало чистое, будто умытое, а это указывало на то, что день будет жарким. Юлла, до большой полдневной жары, торопился проехать как можно больше, а потому подгонял коня, не обращая внимания на встречавшиеся по дороге подводы и повозки. Проскакав часа два, и, встретив большой обоз не менее чем в полсотни телег, нагруженных мешками и тюками с каким-то товаром, сотник, притормозив бег своего коня, поинтересовался у одного из возчиков далеко ли ещё до Луцка. Возчик, задрав бороду вверх, завыл, словно волк:

– И-и-и, милай! До Луцка, аще даже скакать будешь споро, да лошадь твоя не сдохнет по пути, тако заночуешь ещё возля шляха!

Вскоре Юлла догнал двух косарей, которые предложили ему отдохнуть в их деревне, благо, что она рядом, а до развилки дорог, якобы, далеко. Но через час скачки по дороге, сотник эту развилку всё-таки увидел, там ещё лежал объемистый валун, с приличного быка пятилетка величиной. Возле этого, обросшего серо-зелёными лишайниками и дорожной пылью, валуна стояла пароконная бричка, а здоровенный, в пропотевшей рубахе, бугай, ростом и шириной плеч ничуть не меньше этого валуна, лениво смазывал оси и ступицы колёс своей повозки чёрным густым дёгтем. Юлла спешился, разминая ноги, потянулся, повращал в разные стороны затекшей спиной, не спеша, подошёл к бричке, и, поздоровавшись с бугаём, спросил, которая из этих дорог ведёт к Луцку. Детина что-то пробурчал в ответ, и непонятно было то ли он здоровается, то ли объясняет по какой дороге ехать. В это время мимо на вороном жеребце проскакал какой-то молодец в белой рубахе и кожаной безрукавке, шёлковые синие штаны его были заправлены в мягкие постолы. Он мельком глянул на Юллу, развернул коня обратно, и, подъехав к бричке, резко спросил:

– Кто таков? Эй, Варёный! Чего энтому ратнику от тебя надобно?

Бугай оставил своё занятие и густым басом прорыкал:

– Да вот дорогу на Луцк у меня пытает, Горислав!

– Молодец ядовито усмехнулся, спросил уже с угрозой в голосе:

– Ещё раз добром спрошаю, кто таков?

– А тебе-то, какое дело! Езжай своей дорогой! – начал сердиться сотник.

– Мне до всего есть дело! Венгры в Галиче и Перемышле, ляхи в Червене и Берестье, а ты, видно по всему, человек ратный! Може лазутчик якой, да и говор у тебя не нашенский! Прознать хочу, што ты за птица….

Это были последние слова, что Юлла расслышал, так-как удар сзади по голове вырубил сотника. Бугай, которого назвали Варёным, а это он огрел варяга, подхватил падающего Юллу.

Очнулся Юлла уже связанным по рукам и ногам, лежащим в бричке, которая с грохотом катила по дороге в неизвестность. Сзади, привязанный за повод, рысил конь сотника. Рядом с повозкой скакал дотошный всадник, названный Гориславом.

Юлла, болезненно пошевелив головой, заговорил, обращаясь к всаднику:

– Куда ты меня волокёшь, вошь подкожная?

Горислав, нагло ухмыльнувшись, небрежно бросил:

– В Бельз, ко князю моему, Александру! Он те язык-от развяжет! Шастают тута всякие по дорогам! Помалкивай лучше, покуда плетью не огрел!

Юлла заскрежетал зубами от бессилия и обиды на самого себя. «Эх, дурак я, дурак! Вляпался, яко кур во щи! Распустился, рассупонился! Бдеть надо было, а я яко простой торгаш на майдане, аль баба на базаре. Тьфу, а ещё воин!» Больше всего его удручало то обстоятельство, что не выполнил он очень важного поручения князя Мстислава, которому преданно служил уже более десятка лет.

Глава 4
УДЕЛЬНЫЕ САМОДУРЫ

Чтобы было понятно читателю, кто такие удельные князья, и, что это за уделы такие, спешу сообщить следующее. Удел – это город с окружающей его территорией и населением. В современном понимании – это обычный район в области или в княжестве по тому времени. Глава княжества, /губернатор/, великий князь, давал удел своему сыну или племяннику для прокорма. Так что удельный князь – это глава района. Уделы могли быть большими с соответствующим количеством населения, а могли быть и малыми, да с неудобными, тощими землями, с которых не возьмёшь доброго урожая. Один город, скажем, имел 20 тысяч населения, а другой – всего-то две тысячи горожан. Само собой и удельный князь был сильным и богатым, а другой слабым и бедным. Сильный старался захватить удел слабого, а тот, естественно, сопротивлялся. Мотивы, конечно, были разными, но всё сводилось к одному: богатый хотел быть ещё богаче. В домонгольский период на Руси, глава района-удела землёй не владел в общепринятом смысле. Земля, с лесами и реками, принадлежала общине, но князь обладал куда большим – административной властью, а это, прежде всего, право на сбор дани, податей, виры с населения в обмен на защиту от нападения внешних врагов и охотников до чужого добра. Ну, и, кроме того, а это очень важно, князь имел право заниматься разрешением хозяйственных и бытовых споров среди населения, на подведомственной ему территории.

Удельный князь имел собственных вассалов в лице своих родственников, которым уже он давал деревеньки в пределах удела для прокорма. Вассалы эти служили князю в качестве дружинников и жили в городке рядом с удельщиком. Удельный князь обязан был значительную часть сборов и податей с населения удела отправлять великому князю для содержания большой дружины, администрации в лице тиунов, ключников и советников. В принципе это была десятина, но приходилось отдавать больше по разным причинам. Времена сложились такие, что удельщики, иной раз, вообще ничего не давали столичному городу, так-как великие князья часто менялись, свергая друг друга и создавая неразбериху в вертикали власти, чем и старались воспользоваться удельные князья, накапливая огромные состояния. Но как бы там не сложилось с захватом верховной власти, а новый великий князь присылал, потом всё-таки великокняжеского тиуна и тот уже определял размер податей, но в пределах десятины, соблюдая канон предков. Хотя имели место и отдельные взимания на определённые цели.

Крестьянской же семье приходилось трудиться так, чтобы можно было после уплаты податей и собственного прокорма, что-то оставить и на воспроизводство своего хозяйства, чтобы была хоть какая-то прибыль, иначе теряется всякий смысл работать на земле. Надо заметить, что девять из десяти человек создавали реальную продукцию, и только один был занят в сфере торговли и управления. Это князья с семьями, гриднями, вассалами и дружиной; купцы и духовенство. Это и тиуны – от мелких, районных, до крупных, великокняжеских, работающих в качестве налоговых инспекторов, сборщиков податей. Всех было примерно 10% от всего населения, что по тем временам довольно много. Однако если сравнить с нашим временем, когда в материальном производстве занят только один человек из десяти, то делайте выводы: 90% ничего непроизводящих людей, зато потребляющих очень много и самое лучшее из сработанного одним. Конечно, технический прогресс высвободил множество человек из производства, но создание людьми финансовых институтов, движение кредитных счетов, породило виртуальный мир, который собирает свою дань с реального, материального мира.

Удельные князья по своему характеру и воспитанию тоже были разными: одни, заботливые хозяйственники, старались не ограблять крестьянина – основу своего благосостояния, жили по «Русской правде» Ярослава Мудрого и «Поучениям» Владимира Мономаха, другие же выжимали из подвластного населения всё, что только возможно. Но они играли с огнем: община могла такого строптивого князя и выгнать. Немало было случаев, когда князь бежал из удела в одном исподнем, спасаясь от расправы народа, питаясь, по дороге к какому-нибудь родственнику, подаянием, выпрашивая милостину на папертях церквей. Те, кто похитрей, или помудрей, старались расколоть общину, привлекая местных бояр в советники, или роднились с ними, отдавая замуж своих дочерей за боярских детей.

В больших городах, таких как Галич, Киев, Владимир или Чернигов с Рязанью, где городское население исчислялось сотнями тысяч человек, народное собрание, вече, вообще обращалось с великими князьями, как с банальными наёмниками. Свергало и приглашало их на княжение иной раз до трех раз в году, а уж удельных-то князей вообще не приглашали, мелкота, слишком велика честь. Вот такая была демократия на Руси к концу Х11, в начале Х111 веков перед монгольским нашествием, которого вполне могло и не быть, прояви князь Мстислав Удалой прозорливость и гибкость, да и сделать-то надо было совсем простую вещь: всего-то отдать половцев на «съедение» монголам, о чем они и просили русских князей.

*****

Когда-то на Волыни жило скифское племя невров, а в соседней Галиции жили сколоты, и, видимо, небольшое количество отвоёванных у дремучих лесов распаханных полей им вполне хватало, тем более, что слой чернозёма в этих краях был весьма велик и давал скифам обильные урожаи пшеницы, проса, овса и гречки. Скифы успешно торговали с греками, поставляя тем зерно и кожи. А потом пришло славянское племя волынян, да и ассимилировалось с этими скифами. Распахали полей побольше, но лесов, можно сказать, и не убавилось. Это сейчас леса остались только в Карпатах, а тогда, в Х111 веке, полей с житом было гораздо меньше, чем гигантских лесных массивов вокруг.

Городок Бельз располагался возле небольшой речки, которая, напитавшись в болотах и лесах, впадала в реку Горынь, а та в реку Припять, которая уже полноводная текла по землям древлян в великий Днепр. Бельз этот, в те времена, жалким видом своих домишек и хаотичным расположением улиц вполне отвечал характеру сурового тринадцатого столетия, хотя ближе к центру высились добрые дома знатных и богатых горожан.

Крепостной стеной из вертикально вкопанных в землю бревен был огорожен только княжеский терем с амбарами, конюшнями, клунями и другими службами. Отделённое от остальных строений горожан, обиталище князя всем своим видом подчёркивало верховенство власти удельного владыки: я-то тут, а вы, презренные, там. Однако огорожу эту можно было истолковать и как опасение князя народным негодованием, а ну, да как поднимут на вилы и рогатины, так уж не раз бывало.

Бричка с пленённым варягом подъехала к мощным воротам княжеского укрепления, по бокам от которых по верху крепостной стены многозначительно торчали заострённые колья. Назначение их Юлла оценил по тому, как на одном колу болтался конский череп, а на другом была насажена человеческая голова, принадлежащая явно казнённому недавно. Сотник поморщился – это видение уже не предвещало чего-либо хорошего в таком невесёлом месте.

Хотя власть удельного князя и была в какой-то степени ограничена общиной, в которой заправляли местные бояре, купцы и богатые ремесленники, но она, эта власть, была всё-таки довольно значительной хотя бы уже по тому, что любой удельный считал себя неограниченным судьёй, и приговаривал виновного в чём-либо к наказанию по своему разумению.

Наступил уже вечер. В гостевом зале княжеского терема, куда бугай Варёный занес запеленатого в собственный паллий варяга, было, по сравнению с уличным светом, сумеречно, несмотря на то, что узкие окна с византийскими стёклами пропускали достаточно вечерних солнечных лучей. Оранжевые лучи мягко отражались от широченных плах натёртого воском пола, и теплый рассеянный свет обволакивал всё вокруг. За огромным, тяжёлым столом, на таких же массивных лавках сидело десятка два разношёрстно одетых молодцов. Все эти молодцы занимались тем, что молча ужинали. На середине стола лежала закопченная туша здоровенного кабана, от которой парни отрезали своими ножами куски мяса, ели и запивали эту простую пищу квасом из полуведёрных жбанов.

Один из парней, в шёлковой рубахе цвета раскалённого металла, сидевший за торцом стола, мрачно глянул на вошедшего первым Варёного с пленником, а потом на Горислава и недовольно рыкнул:

– Ково приволокли-то в неурочный час, олухи? Буркала-то, разуйте, вечеряю я!

Горислав шагнул вперёд, поклонился, извиняющее заговорил:

– Тако лазутчика пымали, княже! Дорогу на Луцк выпытывал у Варёнова! К тебе интерес имел! – приврал он.

Парни за столом с интересом повернули головы в сторону прибывших, продолжая лениво жевать жёсткую кабанятину. Юлла, тем временем, огляделся. На стенах, из толстых, в обхват, бревен, занавешенных частично шемаханскими коврами цвета загустевшей крови, висело разнообразное оружие: от шестопёров, клевцов и палиц до золочёных бехтерцев, варяжских скрамасаксов, щитов и мечей с рукоятями, украшенными тускло блеснувшими крупными рубинами.

В красном углу, на божнице из полированной дубовой доски, стояла большая икона Спаса, явно написанная греческими мастерами и стоившая не менее двух-трёх золотых византиев.

– Ну, развяжите же, размотайте ево! – послышался раздражённый голос князя. – Чево запеленали-то, яко родимешнова? Ишь на Спаса уставился, знать крестное знаменье возжелал на себя наложить! Помолиться восхотел, хоша тут и не храм Божий! Поглядим, не язычник ли!

Сотника освободили от пут, и он размашисто перекрестился, отвесив поклон в сторону иконы, а потом сделал и лёгкий полупоклон князю.

– Лазутчик говоришь? Дорогу ко мне пытал? А зачем? – голос князя стал угрожающим.

– Чево с им вожгаться, княже? – Горислав злобно ухмыльнулся. – Головёшку снести, да и вся недолга, а посля башку на кол! А то вона голова татя Буяна в одиночестве на колу торчит, тако вдвоём им веселей будет!

– Погоди, Горислав! Ишь крестится! Стал быть христианин!

Юлла левой рукой полез к себе за пазуху, правую руку, зажатую как в тисках, держал Варёный. Вынув кожаный лоскут, Юлла протянул его Гориславу со словами:

– Я сотник князя Мстислава Удалова! И ты, князь, не смеешь меня задерживать! На то выдана мне охранная куна! Еду в Луцк, к князю тамошнему Немому! Аще не хочешь себе разору, правежа и казни от моево князя, тако ослобони меня!

– Ишь ты, заговорил! – усмехнулся Бельзский. – А ну дай подивлюсь!

Горислав подал князю кожаный лоскут.

– Ага, печать Удалова, верно! А може ты энту куну украл у ково ни то на торжище в Кременце? И паллий сотника украл! Говор у тебя не нашенский, шибко подозрительный! Дознаться надобно, што ты за птица! Эй, в подклеть ево!

– Да ты што, рехнулся, князь?! Я конунг рода Рурков! По значению своему я выше тебя, удельнова! Неужто в сам-деле хочешь, дабы племя моё камня на камне не оставило от удела твоево! Один пепел покроет землю энту, егда явятся сюда мои викинги! Говорю же дело у меня! Во Владимир Волынский спешу с поручением от князя Мстислава! Он вам всем головёшки посшибает, неразумным!

Угроза сотника никакого впечатления на бельзского князя не произвела:

– Ага, к брательнику Даниле торопишься, варяг! А зачем? Подождёшь!

Князь кивнул головой, и сотника повели из гостевого зала через сени по переходу вниз. Окованную железными полосами дверь открыл хромой стражник. Юллу запихнули внутрь, и дверь с лязгом и визгом в петлях закрылась.

Оказавшись в темноте, сотник, скользя одной рукой по сырой на ощупь стене, сложенной из неровного пластинчатого камня, начал осторожно спускаться вниз по таким же неровным ступеням. После громко закрывшейся тяжёлой двери, на сотника надвинулась какая-то, присущая всем подземельям, звенящая тишина. В конце пути он наткнулся на какой-то тюк или большой комок тряпья, или ещё на что-то непонятное. Это непонятное, вдруг, глухо заговорило:

– Не топчись на мне, ратник, садись рядом!

От неожиданности сотник замер, и осторожно спросил:

– Кто ты? Чёрт или христианин? Говори, нечистая сила!

Какой-то надтреснутый голос из темноты произнёс успокаивающе:

– Не бойся, варяг! Я посланец богов, Чака!

Услышав знакомое имя, сотник успокоился, и браво заявил:

– А чево мне бояться! Я ратник князя Мстислава, а про тебя слыхивал! А вот токмо невдомёк мне, яко ж ты догадался, в энтой чёртовой темноте, сам-от невидимый, што я варяг?

Голос, который, казалось, шёл из – под земли, звучал ровно и даже ласково, но все-ж выпытывающе:

– То, што ты варяг я понял по твоему говору! Поведай мне о себе, понеже мы с тобой теперя оба узники энтова сумасброднова князя Бельзкова, дурака и самодура тово ещё! Уж скажи мне, чево ты-то сюда, за яки-таки грехи, в подклети удельщика оного угодил?

Сотник, протянув левую руку, нащупал сидящего рядом человека, его лицо, усы и бороду, скользнув рукой ниже, ощутил цепь, которой этот узник был прикован к стене, а, поняв ситуацию, медленно заговорил:

– Да пришлось мне намедни заночевать у одного хуторянина, Михасем он назвался! Вот про тебя он и сказывал, будто бы ты ево к волхву Боко направлял. Утром энтот Михась домовёнка из дому выгнал в чисто поле, да избу-то свою и запалил, а сам уехал на своей лошади в Бронницы. Ну, а я-то на Луцк отъехал!

Сосед рядом пошевелился, заговорил как-то оживлённо:

– Тако верно поступил энтот Михась! Горе у ево приключилось в жизни, и подозрение имею, што князь Бельзкой к энтому горю свою шкодливую руку приложил! Токмо Михась энтот без меня к дяде Боко не доберётси! А може и дойдёт, понеже охотник, лесной добытчик!

– А чево тако-то?

– Тако токмо я страждущих-то до волхва сопроводить могу, да и то ночью, штоб дорогу к нему не запомнили! Церковники-то поклялись извести моево учителя, приходится опаску иметь! А ты-то, варяг, ещё раз спрошаю, пошто сюды попал, чем князю Бельзкому не угодил?

Прежде, чем что-то сообщить своему сокамернику, Юлла опасливо спросил:

– Нас никто не слышит?

Чака удивлённо возвысил голос:

– Да ты што, варяг?! Здеся хоша заорись, нияка собака не услышит, камень ведь везде матёрый! Тута всё основанье, все подклети, проходы из дикова камню сотворены. Дядя Боко глаголил мне, што цитадель энту ратники князя Олега Вещего сварганили ещё три с лишком века назад! Старина глубокая, шибко давно энто было! В те времена люди зело крепки были, не то, што ныне: хлипеньки, да хиленьки.

Юлла с сомнением качнул в темноте головой, вспомнив силу гиганта Варёного, да и сам сотник был далеко не хиленьким. Помолчав, спросил:

– Тебя тута, чем кормят-то, Чака?

– Да приносит стражник раз в сутки воду, да лепёшку! Вон в углу пошарь! – ответил тот.

– Юлла нашарил в углу котелок с водой и хлеб. Вода оказалась затхлой, а лепёшка больше смахивала на речной голыш, во всяком случае, по твёрдости ничуть не уступала ему. Сотник, рискуя сломать свои достаточно крепкие зубы, принялся со скрипом грызть хлеб узника.

– Я ведь утресь, – заговорил он, – егда Михась свою избу поджёг, так и не успел поесть, хоша энтот погорелец запихал мне в дорожные торбы чуть ли не цельного поросёнка, да кур печёных. Торопился я, не до еды было, и потом не успел. Уже победье наступило, егда меня схватили. Ну, теперя конюхи княжески съедят кур-то с поросёнком!

– Яко ж ты, ратник, дозволил схватить-то себя?

– Тако откуль знать, што энтот бугай Варёный отоварит меня чем-то сзади!

– Ну, впредь тебе наука, варяг! Не поворачивайся задом к тому, кто те не друг!

– Тако вроде мирный же человече!

– Он-то мирный, да ты-то человек ратный! А чево спешил-то?

– Да во Владимир мне надо, к князю Даниилу!

– Хм, а ведь я такожде держал путь к Даниилу, варяг!

– А зачем ты шёл к нему, Чака? – послышался, вдруг, какой-то третий голос.

Суеверия всегда подспудно живут в человеке, сопровождают его везде, а при неожиданной встрече с чем-то непонятным, необъяснимым, проявляются во всей красе. Вот и здесь оба узника вскочили на ноги, вопя заклинания в один голос:

– Чур, меня! Чур! Отгони нечисту силу!

Третий же голос, так внезапно прозвучавший, насмешливо проговорил из темноты:

– Вот я и проверил вас, нехристи! Человек верующий кричал бы: «Свят, свят, свят! Матерь Божья возьми меня под крыла своея! Избавь от нечистого!» По тебе-то, Чака, давно виселица скучает, да мой палач всё чево-то боится! Вот послал нарочнова в Червень за палачом-ляхом. Он католик, еретик, и тебя бояться не будет!

– Да кто ты? – вопросил Юлла. – Коли христианин, тако покажись!

Некто отвернул полу своего паллия, и жёлтый огонек тусклого фонаря ослепил узников, давно отвыкших от какого-либо света. Всё-таки Юлла успел заметить птичий нос, завитые усики и коротко стриженую бородку, а потому догадался, что перед ними князь Александр Бельзский собственной персоной, хотя капюшон на голове скрывал почти половину лица.

– Он што, через стену сюда просочился? – пробормотал варяг.

– Неважно, яким образом я сюда попал! – заговорил князь. – Мне не составит труда вывести вас отсель, аще ответите на мои вопросы! Вот ты, Чака, зачем пробирался во Владимир? Отвечай!

Чака, погремев цепью, глухо заговорил:

– Я шёл упредить князя Даниила, штобы он не якшался с такой гнидой, яко ты! Всем ведь известно, што ты пёс тот ещё!

Князь поставил фонарь в угол кельи со словами, не предвещавшими пощады Чаке:

– Ладно, язычник! С тобой всё ясно! У тебя отсюдова одна дорога, – на виселицу! Дождёмся польскова палача! А тебя, варяг, зачем Мстислав подослал ко мне?

– Да на кой ты нужон моему князю! – не замедлил с ответом Юлла. – Мелкота ты! У тебя всей дружины-то едва ли с сотню наберётся! Не забывай, што Мстислава ещё три года назад православные епископы короновали великим князем Галицкой земли, и галичане утвердили его на своём вече!

– Я, варяг, отпущу тебя, аще поведаешь мне сколь ратников у князя Мстислава, конных и пеших? А ещё я хочу знать, што замыслил князь? Да и шёл бы ты ко мне служить! Платить буду щедро, сотником над моей дружиной поставлю, из девок наших любую выбирай, а коли ты язычник, тако хоша с десяток себе возьми, аще справишься с ими, ядрёными! – скабрезно хохотнул князь.

– Не слухай ево, варяг! – вставил слово Чака. – Врёт он тебе! Мы давно ведаем, што он обманщик и вор! За все энти годы он не отправил в Галич, на подворье великова князя, ни единой бочки масла, али мёду, ни единой овцы, ни одново воза пшеницы, аль овса, зато зело ловко нажился в Звенигороде! Ево тиун Мигуля всю зиму не вылазил с торжища тамошнева! Жадность давно уж съела ево душу! Церковку тутошну и то мужики за свой счёт срубили, а он даже единова меднова фолла византийскова не дал! Хоша бы мёду стоялова мастерам поднёс! Не-е, куды там! Да што зря речи тута вести, аще он даже на бани подать наложил! Теперя люди грязью обросли, в речке моютси, тако то летом, а зимой снегом себя чистят, простужаютси, а деватьси некуды! У ево и ратники-то чисто тати, яко и сам он! Буян-от, чья голова на колу торчит, на заборе теремном, благороднейшим человеком был! Он ведь, аще ково и грабил зело богатенькова, тако награбленное обездоленным раздавал: вдовам, сиротам, калекам разным! Буяна энтова он хитростью, яко лис, в ловушку заманил!

Произнося свою обличительную тираду в сторону нагло улыбающегося князя, Чака, сзади наощупь сунул в руку Юллы свою поясную верёвку, понуждая того действовать. Юлла сразу оценил обстановку и молниеносно нанёс князю удар в пах, от которого тот согнулся. Сотник быстро накинул верёвку ему на шею и стянул её. Князь захрипел, а Юлла насмешливо спросил:

– Тако говоришь, Чака, што в энтом подземелье хоша заорись всё одно никто не услышит?

Сотник повернул князя лицом к фонарю, и, немного ослабив натяжение верёвки, угрожающе произнёс:

– Где выход отсель, паскудник? Говори, не то сей же час отправишься в ад за грехи свои! Куда ведёт ход?

Князь сипло заговорил:

– Вон над фонарём камень выступает, нажми ево вниз, дверь и откроется. За дверью один ход ведёт вверх, в мои покои, а другой, што рядом, – к реке!

Юлла привычным движением сбил князя с ног на каменный пол, и приказал Чаке:

– Садись на ево верхом, Чака, и держи верёвку! Аще будет трепыхаться, удави ево – всё одним негодяем меньше на Руси! Тебе, язычнику, греха не имать, да и души у энтова прохвоста всё одно нетути, аще есть, тако её черти давно уж захомутали, опутали, и нияко покаянье ево уже не спасёт!

Чака не замедлил угнездиться на спине нового узника, сотник же нажал на указанный камень. Действительно небольшая дверца бесшумно открылась внутрь, обнажив черный провал прохода куда-то в глубину. Юлла, захватив фонарь, осветил проход, убедился, что их два: один вёл вверх, а второй, чёрной норой, уходил в сторону. Возле входа в камеру узников висел ключ. Сотник схватил этот ключ, и, вернувшись, отпёр тяжёлый замок на цепи, которой Чака был прикован к стене за ногу. Сняв цепь с язычника, варяг сказал:

– Ты уж посиди тута на князе, Чака, а я пойду, погляжу, што там, у ево в покоях!

Юлла поднялся по проходу, ведущему вверх. Дверь в стене была приоткрыта, за ней висел тяжёлый ковёр. Отогнув край ковра, сотник оказался в небольшой комнате с одним узким окном и дверью, ведущей во внутренние помещения терема. Дверь эта была закрыта на массивный засов. Юлла огляделся. Жидкий лунный свет просачивался сквозь мозаику окна, но на столе возле этого окна горела толстая свеча. У противоположной стены стоял топчан, застеленный большой медвежьей шкурой; над ним, в полумраке, огромным черно-красным лоскутом выделялся ещё один ковёр. На широком столе, с лавкой возле него, валялся, небрежно брошенный, пояс с боевым ножом, и, пристёгнутым к нему, кожаным кошелём с деньгами. Здесь же лежал меч князя в богатых ножнах, шестопёр с золочёной рукояткой, несколько пергаментных свитков, библия и куна Юллы с печатью Мстислава. Варяг опоясался ремнём князя с ножом и кошелём, подумав про себя: «Коня придётся покупать, да и оружие моё здесь остаётся». Забрав шестопёр и меч, а также свою куну, Юлла поспешил вниз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.