Джахангир Абдуллаев
По поводу одной цели (Исповедь)

Слово от автора

Когда туман сомнений так сгустился,

Что в нем и правый с левым заблудился,

Когда в душе – надломленный хрусталь,

И человек себе не судия, а тать,

Крадущий жизнь у ближнего беззлобно

Лишь потому, что так его удобно

Высокой мысли, – в этот самый час

Родился сей мучительный рассказ.

Не ждите здесь ни легкости, ни лести,

Ни приключений, ни счастливой мести.

Здесь только путь, истерзанный дотла,

Души, что в прах иллюзии сожгла.

Здесь только боль – целительный напиток

Для тех, кто отдал жизнь свою для пыток

Идей, что выше ставят, чем людей.

Смотри же вглубь, читатель, и прозрей.

В наш век сомнений и шатких истин, когда самые прочные, казалось бы, основания трещат под ногами, душа человеческая оказалась в величайшей растерянности. Мы научились искусно рассуждать о высоких материях, но разучились просто чувствовать. Отвлеченная, «головная» идея стала для многих из нас куда реальнее и важнее, чем живая, трепещущая жизнь другого человека.

Герой сей повести – не исключительный злодей и не фантастическое порождение авторского вымысла. Напротив, он – дитя своего времени; его болезнь – это болезнь нашего века. Это история о том, к какой страшной гордыне и какому духовному падению может привести человека одна-единственная отвлеченная мысль, возведенная в абсолют.

Эта повесть написана не для праздного развлечения, но как попытка исследовать один из самых мучительных вопросов: что происходит, когда человек влюбляется не в живую душу, а в собственную идею о ней? И возможен ли путь к воскресению для того, кто, в погоне за призрачной «целью», растоптал и чужое сердце, и самого себя.

А теперь, за мной читатель!..

***

Есть, знаете ли, в нашем петербургском, да и во всяком другом, свете такие понятия, такие идеи, которые витают в воздухе, как чад, как желтый туман, и которыми всякий человек дышит, даже не замечая их ядовитой сладости. Мы произносим слова, высокие, значительные слова, вроде «любовь», «родина», «цель», а сами-то, если остановить нас на полуслове в каком-нибудь пассаже и спросить со всей строгостью: «А что сие есть?» – мы и двух слов связать не сможем, пробормочем какую-нибудь пошлость и поспешим дальше. Ибо мысль, господа, мысль подлинная – это бремя, это болезнь!

Я сам, ваш покорный слуга, Дмитрий Павлович, долгое время пребывал в этом тумане, почитая его за свет. Мне шел уже тридцать четвертый год, возраст, в котором иные уже успели растратить не только имение, но и самую душу свою. Я же… ах, что я! Я прожигал жизнь, как прожигают папироску: с горьким дымом и секундным удовольствием, бродя по бесконечным проспектам и грязным дворам-колодцам нашего города. И вот, давеча, состоялся у меня разговор с сестрицей моей, Катериной, особой серьезной и давно уже обремененной и супругом, и потомством.

Дело было после обеда. Я вытирал салфеткой губы, а она смотрела на меня с тем особливым женским выражением, в котором смешаны и жалость, и праведный гнев.

– Дмитрий, когда же ты остепенишься? Когда начнется в тебе человек? – проговорила она так, будто выносила мне приговор. – Когда-нибудь, сестрица, непременно когда-нибудь, – бросил я ей, а сам подумал: «И тебе ли, милая, судить о человеке во мне?» – Ты проживаешь жизнь без всякой цели, – продолжала она, не слушая. – Матушка вся исстрадалась, дожидаясь от тебя внуков. Один эгоизм в тебе, одно лишь самолюбие!

«Цель! Опять это слово!» – пронеслось у меня в голове. И тут же, как бес какой-то, дернул меня за язык лукавый вопрос. Я прищурился и спросил ее почти шепотом: – Бесцельный, говоришь… Катенька, душа моя, а скажи ты мне, ради самого Христа, что есть ЦЕЛЬ?

О, как она посмотрела на меня! Как будто я спросил ее о составе звезд или о том, почему человек страдает. Она покраснела, замялась и в итоге не ответила ничего вразумительного. Но спасибо ей, о, нижайшее ей спасибо! Ибо с этого самого мгновения вопрос этот впился в мой мозг, как раскаленный гвоздь, и не давал мне более покою ни днем, ни ночью. Я ушел от нее, терзаемый этой новой, незнакомой мне доселе лихорадкой мысли.