# Бонжур, Софи

Элизабет Бушан

На дворе 1959 год, и у восемнадцатилетней Софи только начинается взрослая жизнь. Унылое существование в прибрежной английской деревушке со строгими приемными родителями сводит ее с ума. Софи понимает, что если хочет жить по-настоящему, то должна взять дело в свои руки. «Великое предприятие» – так она называет свою будущую прекрасную жизнь.
Софи мечтает уехать в Париж, в город, где ее мама познакомилась с отцом и откуда сбежала еще до рождения дочери.
Чтобы попасть туда, потребуются сила духа и изобретательность, но зато она сможет больше узнать о своей семье и, возможно, обрести счастье. Ради этого стоит рискнуть.

Elizabeth Buchan

BONJOUR, SOPHIE


© Elizabeth Buchan, 2024

© Тогоева И., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 АЗБУКА®

⁂


> Посвящается Энни, Белинде и Марго, девчонкам из Кента


## Пролог

Умирая, Камилла сказала своей семилетней дочери:

– Мы были вынуждены сражаться, но мне никогда и в голову не приходило, что я стану получать от этого удовольствие. Мы с твоим отцом воевали вместе. Он был настоящим героем. Когда-нибудь ты поедешь в Париж и выяснишь, как он погиб. – Она немного помолчала. – Это ведь так важно – защищать свою родину. Для меня во всяком случае это было очень важно. Я верила в необходимость этого. А ведь верили далеко не все. Но в борьбе с врагом было для меня и еще кое-что весьма существенное. Может быть, важнее даже самой борьбы. – Софи крепко стиснула руку матери. – Я тогда впервые почувствовала себя совершенно свободной.Свободной женщиной. Я была вольна поступать как угодно и могла даже жизнью своей рискнуть ради родной страны, если этого захочу.

## Часть первая

### Глава первая

В те годы Софи немало времени проводила в школьной библиотеке: она с тоской глядела, как за окном бесконечный дождь хлещет по ветвям деревьев и серебрит подъездную дорожку, а потом начинала в очередной раз подсчитывать, сколько триместров осталось до окончания школы.

– Ну разве это жизнь? – шепотом вопрошала она и нарочно прижимала растопыренную пятерню к оконному стеклу, чтобы оставить на нем грязноватые отпечатки. – Только где мне ее искать, настоящую жизнь?

Настоящая жизнь! Она казалась Софи некимВеликим Предприятием – так она и решила свою будущую жизнь называть. Но понятия не имела, с чего ее начать. И не с кем было посоветоваться. Или, точнее, не было никого, с кем ей хотелось бы посоветоваться.

Читая книги (а многие из них совершенно сбивали ее с толку), она поняла, что жизнь почти всегда таит некую загадку, и вообще, это штука довольно сложная, а также зачастую невероятно жестокая и несправедливая, особенно по отношению к существам женского пола.

Годы в закрытой школе-интернате «Дигбиз» были, казалось, окутаны неизбывным леденящим холодом, вызывавшим постоянный озноб. Холод пробирал тела и души воспитанниц; с дьявольским весельем насквозь пронизывал тесные лифы платьев и убогие темно-синие панталоны; но особенно от него страдали обмороженные пальцы на руках и ногах.

Это были годы строжайшего режима, основанного на убежденности в изначальном девичьем слабоволии. «Соблазнить этих девиц ничего не стоит». – На сей счет воспитатели и учителя школы имели единое и абсолютно четкое мнение.

Софи была исполнена скептицизма.

Почему, хотелось бы знать, считается, что идти по улице в пальто нараспашку – значит притягивать такую судьбу, которая хуже смерти? Почему романы Лоуренса непременно растлевают читателей?[1]

Это были годы бесконечных повторений одного и того же – в каждом предложенииобязательно должны быть подлежащее и сказуемое, а придаточные предложения следует непременно согласовывать с главным…

Софи вовсе не собиралась всем этим правилам подчиняться. Слова предназначены для игры, для забавы, для жонглирования. Мир слов был для нее почти равен свободе.

Это были годы жесточайшего школьного распорядка, отрицавшего, что жизнь есть дар. А потому Софи смертельно боялась поверить в правоту царивших в «Дигбиз» законов.

Софи также готова была утверждать (если бы Хетти, ее дорогая подруга Хетти Найт, не убедила ее в глупости подобных заявлений), что большинство воспитанниц школы «Дигбиз» вступают во взрослую жизнь, так и не сняв, фигурально выражаясь, свою ужасную школьную шляпку. Ту шляпку, которая будто намертво приварена у них к голове, благодаря чему их мозги так и остаются чистыми и нетронутыми – точно такими же, как в тот день, когда они впервые переступили порог школы.

«Ну все-такикое-чему мы там научились, – возражала Хетти. – Будь честной».

И вот взошла заря их последнего дня в «Дигбиз».A bas[2] преподавателей! A bas школьные игры! (Особенно лакросс, гимнастику и кроссы по пересеченной местности!) Софи даже в этот день предпочла спрятаться в библиотеке, где ее и настигла ее вечная врагиня, мисс Чемберз, директриса, помешанная на Гражданской войне в Америке. Настигла и загнала в угол.

Сухощавая, в неизбывном платье из темно-зеленого крепа, которое она извлекала из недр своего гардероба всякий раз, когда встречалась с родителями учениц. На шее, как всегда, болтались очки на цепочке.

– Я хочу кое-что сказать тебе на прощанье, Софи Морель. Ты – девочка угрюмая.Очень угрюмая. И мне давно хотелось тебе посоветовать: не стоит быть такой угрюмой. Это совсем не интересно, а как раз наоборот – скучно и утомительно. – Она поправила завиток волос у себя на затылке. – И не нужно так на меня смотреть, Софи. Я давно за тобой наблюдаю, и мне захотелось убедиться, что ты понимаешь, в чем твой долг.

– И в чем же он, мисс Чемберз?

– В усердном труде на благо прихода твоего приемного отца. Преподобный Нокс очень рассчитывает на твою помощь.

Софи чуть не задохнулась от злости, и мисс Чемберз это заметила.

– Потворствовать своим желаниям – это грех, Софи.

А как же потребность побыть порой в одиночестве? И разобраться в тревожных мыслях о будущем? Как быть с той всепоглощающей печалью, которая иногда так некстати ее охватывает? Все это комом свернуто у нее в душе, завязано неким ненадежным узлом. Неужели и это называется «потворством собственным желаниям»?

– Жизнь в служении… – мисс Чемберз свернула на излюбленную тему, – это самое лучшее, чего мы можем желать. – Она вскинула руки в выразительном жесте, демонстрируя заплатки на локтях поношенного крепового платья. – Такой дар достается не каждому. – Свет фанатизма горел в ее глазах так ярко, что они казались Софи похожими на зажженные автомобильные фары. – Наше поколение это понимало и принимало. И вы тоже должны понять и принять.

Фонды библиотеки «Дигбиз» никак нельзя было назвать всеобъемлющими. Однако они были вполне достаточными (тут Хетти была права), чтобы Софи, прочитав немало книг, сумела понять, что в постижении любой вещи или явления существует несколько уровней. Что красота – понятие относительное. Что человечеству грозит множество опасностей.

– Возможно, – буркнула она.

– Не «возможно», а должны, – стояла на своем мисс Чемберз.

Симпатия… ну, совсем крохотный ее проблеск… к этой женщине, которая была существенно старше Софи, все же пробилась сквозь активную неприязнь. В жизни мисс Чемберз имела место настоящая трагедия. Ее жених ушел на войну и не вернулся, а она так и осталась в статистической группе «вечных невест». Сердце мисс Чемберз было разбито. Ситуация драматическая. Она ведь действительно потеряла возлюбленного. Однако каждый год очередная группа новеньких учениц заново наслаждалась этой историей, по-своему ее приукрашивая, веселясь или плача (фальшивыми слезами), рассказывая, как мисс Чемберз ищет останки своего жениха на итальянских полях сражений. «Очевидно, – говорила Хетти, – ей просто пришлось найти некий способ, чтобы сделать свою жизнь хоть сколько-нибудь сносной и осмысленной. И все же, по-моему, есть предел тому, сколько раз подряд можно прочесть Речь в Геттисберге»[3].

Сама Хетти придерживалась веры в то, что статус замужней женщины – это альфа и омега жизни.

Софи этой точки зрения не разделяла. Ее взгляды на супружескую жизнь сформировались при вполне определенных обстоятельствах, основой которых служили отношения между ее приемными родителями, Ноксами.

– Разве муж и жена, – спрашивала она у Хетти, – всегда должны спать в противоположных концах дома? Как Осберт и Элис?

Насчет «всегда» Хетти уверена не была и могла предложить лишь пример из собственной жизни: у ее отца, имевшего некие особые привычки, всегда была не только отдельная спальня, но и отдельная ванная комната. Но разве это могло хоть что-то прояснить?

И потом, чем ближе был момент расставания со школой, тем глубже Хетти погружалась в мечты о романтической любви (о, блаженство!) и о замужестве (с которым она связывала наличие определенного статуса, собственного дома, обеденного фарфора, слуг и т. д.).

– А все же, – говорила Хетти, – как это, должно быть, ужасно: брак без любви.

Хотя Софи казалось, что Хетти, пожалуй, уживется с любым мужем, если тот будет ласково приветствовать ее по утрам.

– Преподобный Нокс, – продолжала меж тем мисс Чемберз, – для тебя, может, и не родной отец, однако они с миссис Нокс потратили немало сил и средств, чтобы дать тебе хорошее, достойное воспитание. А теперь ты будешь работать с ними рука об руку, помогая им в приходе.

Однако Софи считала, что «достойным» воспитание, полученное ею в «Дигбиз», считать никак нельзя – во-первых, эта школа не стремилась дать своим воспитанницам академическое образование, а во-вторых, тут отчасти была виновата и сама Софи: слишком часто сердилась, слишком много печалилась и слишком любила противоречить своим наставникам, что очень мешало ей извлекать хоть какую-то пользу из скучных школьных уроков. И все же, как признавалась она в своем дневнике, она была отнюдь не глупа, а ее невнимательность не означала, что она не заполнит чем-то иным ту пустоту, которая столь часто оставалась в ее душе после занятий.

Мисс Чемберз явно начинала терять терпение, тщетно пытаясь заставить Софи слушать.

Школа «Дигбиз» была создана с самыми лучшими намерениями – дать образование девочкам из хороших семей скромного достатка. Увы, скудные средства, имевшиеся в распоряжении школы, не всегда это позволяли. В благих намерениях воспитателей и учителей никто не сомневался, однако без должных капиталовложений намерения эти превращались в битву с противником, занимающим господствующее положение на вершине холма. Средства, отпущенные на техническое оборудование школы и зарплату персоналу, были весьма лимитированы, что отнюдь не прибавляло оптимизма сотрудникам.

– Ты же знаешь, Софи, что воспитатели и учителя делали для вас все, что в их силах, – сказала мисс Чемберз.

Сейчас или никогда.

– И все-таки в школах для девочек учат гораздо хуже, чем в школах для мальчиков, – сказала Софи. – То, чему вы нас учите, не так… глубоко и осмысленно, как то, чему учат мальчишек.

Мисс Чемберз мучительно покраснела, но несогласия не выразила, и Софи продолжала:

– Как, например, насчет преподавания биологии? Логики?Настоящей математики? Искусства вести дискуссию?

– Софи Морель, ты просто не понимаешь, о чем говоришь!

– Так ведь в том-то и дело, мисс Чемберз!

– В нашей школе вы получили куда лучшее образование, чем то, которым вынуждены довольствоваться тысячи английских детей. Неплохо бы тебе об этом помнить. – Приколотые к груди мисс Чемберз часики приподнялись и опустились в такт ее тяжкому вздоху. – Ну, нам пора. – Она высоко подняла бровь, явно ожидая реакции.

Но Софи все еще была во власти мятежных чувств.

Вообще-то мисс Чемберз ожидала от своей выпускницы всего лишь элементарной благодарности. Но шесть лет ярости и отчаяния притупили в душе Софи более тонкие инежные чувства, и слов благодарности она не находила.

Она бросила последний взгляд на то окно библиотеки, возле которого она столько мечтала и строила столько планов. Но что было ее главной целью? Этого она так толком и не поняла.

Она отвернулась от окна и снова посмотрела на мисс Чемберз. Только сейчас она заметила, какой болезненный след оставили резкие неблагодарные высказывания Софи на разочарованном, бледном, лишенном даже намека на пудру лице директрисы. И в самую последнюю минуту в душе Софи восторжествовали все же не столько сожаления о сказанном, сколько хорошие манеры.

– Спасибо вам за все, мисс Чемберз, – сказала она.

Когда Софи с чемоданом в руках наконец-то появилась в дверях школы, Хетти уже ждала ее на крыльце.

– Ты что так задержалась?

Мимо них с топотом пронеслась толпа младшеклассниц, спешивших навстречу поджидавшим их родителям. А выпускницы, слегка ошеломленные вдруг подступившей к ним вплотную перспективой самостоятельной взрослой жизни, спускаться со школьного крыльца не спешили. Некоторые из них, заметила, не веря собственным глазам, Софи, даже плакали.

Хетти переоделась в то, что ее мать именовала «приличным костюмом» – юбку и жакет из светло-серой шерстяной фланели; на лацкане жакета красовался значок выпускницы школы «Дигбиз». Шейку Хетти невинно обвивала скромная нитка речного жемчуга. Привычные школьные сандалии и гольфы исчезли, вместо них появились тонкие чулки и элегантные закрытые туфли со шнуровкой.

Короче, сейчас Хетти как две капли воды была похожа на собственную мать – не считая, естественно, отсутствия «перманента» на голове.

– Ты выглядишь очень мило, – заметила Софи, приспосабливаясь к новой версии старой подруги.

– Мне так жаль, что у тебя сегодня ничего нового нет! – смущенно пробормотала Хетти. – Я бы с таким удовольствием купила тебе какое-нибудь красивое платье.

В этом была вся Хетти. Щедрая, мечтающая, чтобы всем всегда было хорошо, чтобы у всех всего было много, но, увы, не имеющая для этого финансовых возможностей. Денег не было ни у нее, ни у Софи. Правда, отец Хетти, Морис Найт, человек весьма обеспеченный, обещал дочери некое содержание, как только она окончит школу, но пока что даже на карманные расходы ничего ей не выделил, так что с этой стороны Софи помощи ждать не приходилось. А у нее самой денег вообще не было.Dommage[4] – этому слову она научилась у Камиллы, своей матери-француженки.

– Я пришлю тебе платье. И тогда какой-нибудь богатый человек тебя заметит. Влюбится в тебя. Вы поженитесь, и он отвезет тебя в Париж.

Софи было уже восемнадцать, в сентябре должно было исполниться девятнадцать. «Осенние дети лучше всего, – говорила Камилла. – Это дети урожая». А Хетти еще и восемнадцати не исполнилось. Обе прекрасно понимали, что жизненного опыта у них, как у младенцев. Разговоры, одни только разговоры без конца насчет своих великих планов, хотя ни та ни другая понятия не имели, как воплотить эти планы в жизнь.

Софи на великодушное обещание подруги ответила как обычно:

– Вспомни, мне ведьтам нарядная одежда вряд ли понадобится.

Шутка заключалась в том, что Софи грозилась сразу после школы уйти в монастырь и таким образом разрешить все связанные с будущим проблемы.

– Подумай о своих коленях, – сказала Хетти. – Ты же без конца будешьтам на коленях молиться, так что они совершенно расплющатся и станут похожи на суповые тарелки.

Супруги Найт, изрядно сэкономив на образовании Хетти, теперь планировали ее участие в лондонском сезоне[5], чтобы не тратить особых средств на поиски подходящего для нее мужа.

– А воттебе красивые платья как раз понадобятся. И много, – сказала Софи.

Хетти закусила губу.

– Это так несправедливо!

Софи много бы отдала, чтобы не расстраивать Хетти.

– Ты обо мне не беспокойся, – сказала она преувеличенно бодрым тоном. – Я постараюсь найти работу. Или начну писать стихи, а заодно разовью свои математические способности, глядишь, и гением стану. – Она посерьезнела. – Да не бойся ты будущего, Хет! Все будет хорошо.

– Я и не боюсь, – сказала Хетти. – Хотя нет, боюсь. Я ведь действительно просто хочу выйти замуж и родить детей. – И она с некоторой неуверенностью прибавила: – Но меня пугает сам процесс достижения этой цели.

Тема была опасная, ибо граничила с вопросом, который они старались никогда не поднимать: что такое мужчины и что они делают с женщинами в спальне? Однако их общие знания касательно противоположного пола были столь ничтожны, что их не хватило бы даже, чтобы заполнить почтовую открытку, так что разговоры на эту тему были непродуктивными.

– Мы должны внимательно наблюдать за мужчинами, изучать их поведение, – сказала Софи. – Не могут же они так уж сильно от нас отличаться.

– Да, да, конечно, мы должны наблюдать и сравнивать свои наблюдения.

Мимо них прошла Лидди Барнес с царственно поднятой головой; по презрительному выражению ее довольно-таки пухлого лица (не менявшемуся в течение всех школьных лет) легко было догадаться, что она привыкла всеми в классе помыкать; у нее и сейчас губы были надуты. На Софи и Хетти она глянула довольно злобно и небрежно бросила: «Ну, пока-а!»

Софи отвернулась. Один раз… нет, даже два раза… она украла шоколадку из принадлежавшей Лидди коробки. У Лидди, считала она, всего в избытке, а это, как утверждают коммунисты, требует перераспределения.

В краже она тогда так никому и не призналась. Она и самой себе никогда в этом не признавалась, но только днем – а ночью некий внутренний голос настойчиво нашептывал ей:ты украла.

– Аей я ничего не скажу, – сказала вдруг Хетти.

И Софи с благодарностью подумала: как же я люблю тебя, Хетти! Я всегда буду тебя любить.

Если не считать покойной Камиллы, Хетти была единственным человеком, вызывавшим в душе Софи искренние и глубокие чувства. Должно быть, она действительно очень ее любила. Она часто ставила благополучие Хетти на первое место, да и вообще заботилась о ней куда больше, чем о себе самой.

Через несколько дней после начала самого первого их триместра в школе «Дигбиз» разразилась страшная гроза, дождь лил стеной. Две маленькие, худенькие, насквозь промокшие девчушки нашли прибежище на крыльце часовни и, прижавшись друг к другу, стали пережидать ливень.

Потом, испуганно хлопая глазами, посмотрели друг на друга, и Хетти обвиняющим тоном сказала:

– И вовсе ты не мокрая, ты просто плачешь! – Мокрые волосы у нее прилипли к щекам, а зубы, еще не имевшие дел с ортодонтом, смешно выступали вперед, заходя на пухлую нижнюю губу.

– Ты тоже! – возразила Софи. Вот тогда-то они впервые и поведали друг другу свои горести. Софи тоску по матери, а Хетти тоску по дому.

– Я никому не скажу. – Софи давно поняла, как опасно признаваться в собственной слабости.

– И я никому.

Дрожащие первоклассницы, типичные представительницы школьного садка для мальков.

Софи была старше почти всех в классе – она запоздала с поступлением в школу из-за болезни матери, – но ее еще довольно долго презрительно называли «эта новенькая».

Чуть ли не с самого начала школьной жизни глаза у Хетти частенько бывали на мокром месте – несомненно из-за того, что вредная Лидди уже тогда начала ее травить, – и вот тогда, в грозу, укрывшись от дождя на церковном крыльце, девочки решили:Мы больше никого не боимся. Они были страшно горды этим заявлением и решительно настроены верить в столь храбро озвученную браваду. (Бравады вообще чрезвычайно полезны.) И теперь в карих глазах Хетти, еще подернутых дымкой слез, светилось куда больше надежды и уверенности в том, что они действительно больше никого бояться не будут. Шли годы, на зубы Хетти надели брекеты, в средней школе она без малейших усилий стала в классе префектом[6]. Она очень хорошо сдала экзамены на GCE[7] и провела довольно спокойный год в «младшем шестом»[8], но уже в качестве старшего старосты.

У Софи подобных успехов не было.

Одним из принятых в школе мучительств была практика помещать старших и младших девочек в одну спальню. Хетти с малышней была неизменно добра, и девчонки ее любили; она всегда умела их утешить, маленьких, испуганных (точно такими же были когда-то и они с Софи), но Софи их слезы, отчаяние и тоска по дому слишком резко напоминали о том, что и ее «я» еще до конца не сформировалось.

Накануне прощания с «Дигбиз» они с Хетти упаковали чемоданы, в унисон захлопнув крышки, и взялись за руки.Школе конец. Теперь все будет хорошо. Софи начала было писать в дневнике: «Моя психика…» И остановилась. А что это такое – «психика»? Этот термин она вычитала в книге. Но, как бы то ни было, эту психику, по всей видимости, можно было привести в порядок и заставить сотрудничать. Софи задумалась. Годы застывшей рутины, полуголодного существования, обморожений, ледяной корки на внутренней стороне окон в дортуаре – все эти годы, проведенные в учебном заведении, где главным принципом является «нет», не располагали к хорошему настроению.

Впрочем, к концу школы Софи стала смелее.

– Мисс Чемберз, а в молодости вам никогда не хотелось заняться чем-то иным?

– В молодости, Софи Морель, я помогала борьбе с фашистами.

Хетти даже не поверила, что Софи осмелилась задать директрисе подобный вопрос.

Но война давно закончилась. Гитлер мертв. На дворе июнь 1959 года. Никаких женщин в форме FANY[9], никаких пайков для окончивших школу. И все же некоторые молодые преподаватели не скрывали от учениц, что, по их мнению, театр военных действий просто переместился в другое место. А умная резкая мисс Лила, которая всегда отличалась самостоятельностью мышления, и вовсе заявила (и об этом сразу стало известно всем): Я феминистка. От одного этого слова атмосфера в учительской мгновенно накалялась и словно насыщалась электричеством, а ученицы и подавно были озадачены. Многие гадали, уж не является ли феминизм неким мудреным заболеванием.

Софи, впрочем, о феминизме уже слышала. И немало об этом думала – как и о своих религиозных штудиях. Феминистками она про себя даже восхищалась: вот это да!

– Ужасно жаль, что у тебя здесь нет никаких родственников, – сказала Хетти, глядя на подъездную дорожку и длинную очередь автомобилей, стремившихся выехать из главных ворот. – Я хочу сказать, твоихнастоящих французских родственников.

– Да мне как-то все равно.

– Уж мне-то можно было бы и не врать, Софс!

– Да я, и правда, лучше так, сама доберусь.

– Ты такая храбрая, – восхитилась Хетти и тут же прибавила, нырнув в колодец одобренных школой ассоциаций: – Прямо как Сидни Картон, готовый отдать жизнь за любовь.

«Повесть о двух городах» Чарльза Диккенса (тяжкое бремя пятиклассниц) служила редким примером различий их литературных предпочтений. Хетти была в восторге от идеи абсолютного самопожертвования во имя любви. А Софи думала, что вряд ли согласилась бы пожертвовать собственной головой ради этой плаксивой дуры Люси Манетт.

Но до чего все-таки Хетти сейчас похожа на свою мать! Это было и странно, и тревожно. Какая-то беспокойная. Болтает всякий вздор. Словно отдаляется от Софи.

Софи взяла в руки чемодан. Настоящая, еще вчерашняя, Хетти носила гольфы и школьную блузку, и ее светлые волосы постоянно выбивались из-под ленты или обруча…

– Нам пора, – услышала она голос Хетти. – Если мы хотим на лондонский поезд успеть.

Однако ни та ни другая не двинулись с места.

На подъездной дорожке девчонки так и роились вокруг приехавших за ними родителей, а те щедро рассыпали приказания, предостережения, советы. Лидди и ее лучшая подруга Роз, опираясь на клюшки для хоккея и лакросса, стояли поодаль и смотрели, как родители укладывают их чемоданы в багажники совершенно одинаковых автомобилей «Форд Перфект». Потом мать Роз предложила им сэндвичи из эмалированной коробки с крышкой, и обе девушки стали с аппетитом закусывать. А отец Лидди, скрывшись за капотом автомобиля, хорошенько хлебнул из карманной фляжки.

Как сказал бы в своей проповеди Осберт Нокс: тем, кому дано, часто бывает дано больше, чем нужно, а это нехорошо. Мисс Чемберз преподносила эту мысль несколько иначе. «Ваши родители, – говорила она, – рассчитывают, что вы, закончив «Дигбиз», обрели не только хорошие манеры, но и способность быть глубоко благодарными за все те знания, которые вы здесь получили. Хорошие манеры и правильное поведение – это еще и умение понимать друг друга, умение в любом случае вести себя разумно. – И она прибавляла: – Если, конечно, не возникнет нового всемирного конфликта. – И, словно забивая последний гвоздь, завершала свою речь: – Война – это ужасно, девочки!»

Софи наблюдала за упитанными, важными, суетливыми родителями – женщины выглядели старше, чем она ожидала, – и за их возбужденными дочерьми. Ну, точно гусята, стремящиеся к воде!

Хетти слегка ущипнула ее за руку.

– Постарайся придать своей радостной физиономии хоть чуточку трагизма.

– Зачем? – Будущее казалось ей одновременно и страшно далеким, и пугающе близким, так что ее напускная храбрость и насмешливая улыбка выглядели довольно жалко, потому что… ей было страшно.

– Я знаю, ты считаешь, что здесь с нами обращались жестоко… – Хетти словно призвала на мгновение всю свою мудрость. – Так вот: они вовсе не были жестоки. Просто лишены воображения. И совсем нас не любили. Но мы не должны мешать всех в одну кучу, не должны смешивать понятия.

И все же что-то заставляло их медлить, по-прежнему стоя на школьном крыльце.

– Но все это теперь закончилось, – сказала Софи с какой-то незнакомой ноткой в голосе. – И нам пора в путь.

### Глава вторая

Согласно всеобщему мнению, внешне дом приходского священника в деревне Пойнсдин выглядел совершенно очаровательно.

Его строители, безусловно, руководствовались классическими принципами гармонии и элегантности. И весьма успешно их применяли. Окна в доме были большие со скользящими рамами, а исхлестанные ветрами старые камни стен создавали ощущение, что здесь могут обитать только чистые духом, благонравные люди. Но, если верить слухам, здешние обитатели были людьми совсем иного свойства. В эпоху головорезов и контрабандистов, рассказывал Софи сосед, Фред Панкридж, жители этого дома прятали в подвалах контрабанду, в кладовой хранили оружие, а стены библиотеки не одно десятилетие уродовали кровавые пятна, следы жестоких расправ и столкновений.

Дом был обернут лицом к югу, подобно бдительному часовому возвышаясь над целым морем буйной растительности и чудесным лугом с мягкой травой, за которым тянулось болото с жесткими кочками, а за болотом расстилалось море. (То самое море, которое во время войны влекло мать Софи все дальше и дальше.)

Итак, холодным июньским днем Софи с чемоданом тащилась по Чёрч-лейн. В воздухе пахло дождем, как, впрочем, здесь часто бывало летом.Типичным английским летом.

Чемодан оттягивал руки. Неясное будущее давило, буквально пригибая к земле. Впереди маячила тоскливая жизнь в доме приходского священника.

– Здравствуйте, мисс… – Софи как раз проходила мимо огородов, и Фред Панкридж, подвязывавший бобы, на минуту приостановил это занятие и внимательно посмотрел на нее. Могла ли она считать его своим другом? Да нет, скорее просто знакомым. Но человеком Фред был верным, надежным. – Говорят, вы школу закончили?

– Ну да.

– Значит, теперь мы с вами будем чаще видеться, когда вы за овощами будете приходить.

– Да, мы с вами еще не раз увидимся, Фред.

Стоило перешагнуть порог дома священника, и любое радостное настроение мгновенно улетучивалось. Исчезало также сколько-нибудь оптимистическое восприятие жизни, и казалось, что тебе предстоит вступить в бой с некой чрезвычайной, поистине чудовищной запущенностью, которая, похоже, до сих пор вполне мирно сосуществовала с тотальной апатией здешних хозяев, особенно усиливавшейся, если речь заходила о ремонте или хотя бы временной починке чего-то. Оконные рамы просели и перекосились, двери невозможно было закрыть, полы обрели отчетливый наклон, свежая краска воспринималась как нечто чуждое. Отсутствовал даже элементарный комфорт. Стулья требовали ремонта. Кухня была оборудована кое-как, а те немногочисленные занавески, что были еще способны закрывать окна, представляли собой сущие лохмотья.

Осберта Нокса хозяйственные проблемы не интересовали. Элис, во время работы в приходе постоянно призывавшая к чистоте и добропорядочности, крайне редко (а может и никогда) решалась взять в руки тряпку, ведро с водой и мыло. Видимо, была уверена, что Всемогущий уж как-нибудь найдет время и сподобится сам отскоблить грязный унитаз.

Царивший в доме беспорядок Ноксы ухитрились превратить в некую добродетель. А Осберт, проживая в грязи и разрухе, даже поддразнивал прихожан собственными философскими установками, утверждая, например, чтоничего хорошего в чрезмерном комфорте и изнеженности нет, и пытался с помощью риторических приемов скрыть реальные бытовые трудности.

– Нам повезло: у нас есть крыша над головой! Ну разве это не счастье?

Все это он произносил с уверенностью человека, на которого возложена невероятно важная миссия.

Хотя, если быть справедливой – вот только хотела ли она быть справедливой? – жалованья приходского священника Осберту Ноксу едва хватало на топливо и продукты питания, а на все остальное не оставалось почти ничего, так что приходилось довольствоваться уверенностью в собственной правоте да убеждать в этом других. «По-настоящему важно лишь то, как мы сами себя ведем, – вещал Осберт со своей кафедры. – Важна наша правдивость. Прозрачность наших поступков. Не вынужденное, а искреннее преклонение перед Всевышним и смирение перед Ним. И спокойное достоинство в присутствии вышестоящих лиц. А самое главное – никогда не лгите!»

По большей части прихожане его словам верили. Ибохотели верить, ведь он желал им добра. Как ни странно, Софи тоже верила. Вера делала жизнь куда более терпимой.

Войдя в холл и поставив чемодан на пол, она глубоко вздохнула, чтобы побороть подступающий тоскливый ужас.

Столик в холле был покрыт толстым слоем пыли. Окна требовали тщательного мытья. Щербатые плитки пола заскорузли от грязи. Дверь в гостиную (ей, правда, пользовались крайне редко) была распахнута настежь, но Софи и так знала, что увидит там все те же два кресла и диван, просевший настолько, что сидеть можно было лишь на самом краешке, как на жердочке, а также маленький купленный по случаю столик, в основном служивший для демонстрации роскошной Библии в сафьяновом переплете, принадлежавшей Осберту (более дешевые версии Библии валялись по всему дому). В дальнем конце гостиной стояло фортепьяно с открытой крышкой; его пожелтевшие клавиши были похожи на нечищеные зубы.

Ах, это фортепьяно!

Душа Элис Нокс была для Софи, возможно, и непознаваема, но, боже мой, как же Элис любила свой инструмент! Словно любовника. Словно идеального мужа, которого у Элис никогда не было.

Из его недр она извлекала музыку, в которой слышался то сладкий соблазн, то дрожь гнева и страха, но все это, увы, исполнялось чересчур бравурно, а порой и фальшиво – в зависимости от настроения исполнительницы. Репертуар был очевиден: «Элизе» Бетховена, этюд Шопена и т. д. Но чаще всего и с наибольшей охотой она играла «Les barricades mysterieuses» (Таинственные баррикады) Куперена[10].

«Слушай внимательно… – так, помнится, сказала Софи ее мать, ее обожаемая мать, когда однажды Элис принялась разбирать эту вещь. А Камилла, которой было уже трудно дышать, продолжала: – «Les barricades» написаны французом. Таким же, как мы с тобой. И если ты будешь слушать внимательно, то, может быть, из его музыкального рассказа поймешь, кто ты такая. Или хотя бы начнешь понимать».

И, немного помолчав, она прибавила: «Знаешь, Софи, не может быть, чтобы Элис оказалась такой уж плохой. В ее игре так много страсти и тоски».

Да, «Les barricades»… Когда умерла Камилла, Элис играла именно эту вещь. Осберт бесился от ярости в своем логове, а она все играла. И вернувшись после очередного визита в «Питт-Хаус», Элис всегда играла именно эту вещь. Иногда ей неким волшебным образом даже удавалось передать красоту и загадочность музыки Куперена, мерцание калейдоскопической мелодии, гармонию переплетающихся и взаимопроникающих тем. Слушая ее игру, Софи плакала и думала: Я же француженка, мне здесь не место.Я должна жить в Париже. Затем она успокаивалась и, заинтригованная, пыталась разобраться: что же такое на самом деле эти таинственные баррикады? Кого и от чего они защищали, кому служили щитом?

Но в доме священника найти ответ на этот вопрос было невозможно.

И Софи начинала думать о любви Камиллы. О чуде этой любви.

«Пока твоя мать была жива, этот дом тоже был живым и действующим, – часто повторял Осберт. – А мы чувствовали себя благословенными».

Но Софи помнилось лишь то, как ее мать без конца занималась уборкой, стиркой, готовкой, не получая за это никакой благодарности. Зная лишь предельную усталость.

– Эти Ноксы – просто тупые свиньи! – именно так гневно высказывалась в их адрес маленькая Софи. Про себя, разумеется. Да и дом священника казался ей очень плохим местом. Но, став старше, она стала себя поправлять: во-первых, это несправедливо по отношению к свиньям, которых она считала весьма интересными существами, а во-вторых, хоть Осберт и Элис – люди и впрямь довольно противные, но все же не насквозь отвратительные. Они жестараются быть хорошими. И прихожан стремятся наставить на тот путь, что указан Господом. И для них всегда благотворительность выше собственного комфорта. И вообще, если не считать истории с Камиллой, они так подходят друг другу, что их брак можно считать практически идеальным.

А вот то, что говорил Осберт насчет хозяйствования Камиллы – сущая правда: пока домашним хозяйством занималась она, в доме не просто поддерживался порядок, но и сам дом в какой-то степени процветал.

«У нас, к счастью, – в отличие от гостиницы в Вифлееме[11] – места вполне достаточно», – сказал Осберт, выбрал в группе измученных французских беженцев, выстроившихся в ратуше Винчелфорда, глубоко беременную Камиллу и увез ее в Пойнсдин.

– Нам пришлось бежать от фашистов, перебираться через горы, драться из-за места в лодке, – рассказывала дочери Камилла. – И мы все время куда-то шли. А в итоге нас, как скот, загнали в эту ратушу, и люди подходили и рассматривали нас, точно и впрямь скотину покупали. Ох уж эти англичане… – Камилла помолчала. – Всегда такие надутые, важные.

Софи не совсем понимала тогда, о чем говорит мать, что именно она вспоминает. Теперь же она понимала уже почти все. Понимала эту униженность побежденных. Эту бесконечную усталость и чувство, что выжить попросту необходимо.

После смерти Камиллы у Софи навсегда осталось в памяти, как мать, нежно ее обнимая, прошептала:

– Ах, Софи, как мне жаль, что мы здесь оказались!

Софи посмотрела вниз и увидела, что ее ноги в школьных сандалиях буквально утопают в пыли и грязи, покрывающей пол. Это зрелище лишний раз напомнило ей, что теперь протест в ее душе окончательно созрел и укоренился. Что теперь у нее есть заветная цель, и она во что бы то ни стало должна этой цели достигнуть. Во всяком случае, здесь она ни за что не останется. Хотя ей еще во многом необходимо разобраться. Она должна понять, как устроен этот мир. Как взаимодействуют его части. Что такое она сама, какую роль она играет в этом мире.

Дверь в кабинет Осберта была открыта, и внутри никого не оказалось, так что Софи решила рискнуть и войти.

Ее, как всегда, поразила красота этой комнаты: по низу, примерно в половину человеческого роста, стены были обшиты панелями из английского дуба; широкое окно с тесными переплетами имело на редкость изящную форму. Общее впечатление портили лишь грубые книжные стеллажи, расположенные вдоль одной стены, да хаотическое нагромождение книг и бумаг на письменном столе Осберта.

«Преподобный Нокс – настоящий ученый, – утверждала Элис. – И пользуется всеобщим уважением как человек, обладающий твердыми устоями и глубоко мыслящий».

Слова и тон идеального послушания, но за ними, как догадывалась Софи, скрывался рвущийся у Элис из души вопль ярости.

Да, преподобный Ноксдействительно был ученым. Его комментарии к очередному изданию сказок братьев Гримм получили весьма положительные отзывы в академических кругах. Он вдоль и поперек анализировал историю Синей Бороды и его «непослушной» жены.

Путь к обретению истинно духовной эрудиции долог и требует немалых усилий, и ему пока удалось преодолеть лишь часть этого пути – так, по крайней мере, скромно утверждал сам Осберт, – ибо у него не раз возникало острое искушение свернуть в сторону и попробовать другие жизненные удовольствия.

Если бы он этому искушению поддался, то мог бы, например, отложить написание трактата о реальных и потусторонних доказательствах тех изменений, которые претерпела англиканская вера, и заняться, скажем, сочинением романа со сложным переплетением сюжетных линий и – предпочтительно – основанного на любовной истории.

Помимо множества полок с трудами по теологии и истории, весьма сложными для понимания, в его библиотеке имелось и немало увлекательных исторических романов, и количество их запросто могло бы поспорить с библиотечным фондом Винчелфорда. «Полезно знать, что именно любят читать твои прихожане, – говорил Осберт, когда Софи спрашивала его насчет этих книг. – Исторические романы – это дверь в их души. – И предостерегающе подняв палец, он прибавлял: – Но такие книги не для тебя, Софи».

Осберт, должно быть, знал о ее налетах на библиотеку. О том, с какой жадностью девочка глотает книги и как неаккуратно украдкой сует их потом не на ту полку.

– Спроси меня, Хет, по истории, что хочешь. Хочешь, я расскажу насчет наследственного безумия королей Валуа?

– Господи, да какое мне до них дело!

– Ну тогда о резне во время Войны Роз? Или об отвратительном и подлом предательстве Жанны Д’Арк? Или о глупости Мэри, королевы шотландской, или о блестящем уме Елизаветы I, или о тупом упрямстве Карла I?

– Ну хорошо, раз уж тебе так хочется, рассказывай, – соглашалась Хетти, которая всегда стремилась сделать человеку приятное.

Да, читала Софи действительно много и жадно. Читала в постели. Читала за кухонным столом. Читала даже во время прогулки.

Она читала о «головокружительных страстях», о «беспомощности героя, пребывающего во власти чувства», об «испепеляющем желании», о «наивысшей радости – отдать свою жизнь ради спасения любимого человека», как все тот же Сидни Картон, да и многие другие герои сентиментальных романов. Софи, жизненный опыт которой был еще весьма короток и которая прекрасно сознавала собственную интеллектуальную неразвитость, некоторые пассажи, повествующие о мучительных хитросплетениях любви, политики и сражений, казались написанными на древнегреческом. Однако сладостное мурлыканье любовных романов с их примитивно-яркими эмоциями давало возможность забыться, хоть на время спастись от действительности. От неизбывной тоски по матери. От бесконечных тычков и замечаний. От смертельно надоевших требований «повернуться к жизни лицом» и «задуматься о собственном будущем».

Теперь, когда она стала уже почти взрослой, она могла запросто дать Осберту фору в плане критического изучения текста.

Хетти защищала Осберта, аргументируя это тем, что он, судя по его проповедям, «человек очень милый и добросердечный». «Возможно, – говорила она, – в нем просто больше женского, чем в большинстве мужчин».

Софи возражала, уверяя подругу, что Осберт, похоже, способен воспринимать любовь и страсть только в историческом контексте.

– Слава тебе, Господи!

Софи вздрогнула и обернулась, держа в руках очередную книжонку под названием «Дилемма Беренгарии»[12]. В дверях стоял Осберт.

– Вот ты где, оказывается.

И все началось сначала. А Беренгария вместе со своей дилеммой вернулась на полку.

«Когда преподобный впервые у нас появился, мы все решили, что он малость не в себе. Чудной какой-то. Высокий, тощий, солнца не выносит, но, по крайней мере, намерения у него вроде бы добрые», – так рассказывал Софи Фред Панкридж, ее добрый приятель, король здешних огородов. (Тот самый, что не раз прятал маленькую сиротку Софи в зарослях помидоров и сладкого горошка. А заодно, в качестве дополнительных услуг, снабжал ее всевозможными сплетнями и легендами из истории Пойнсдина.)

Но и теперь, в пятьдесят пять, кожа Осберта по-прежнему не выносила прямых солнечных лучей и воспалялась, и сам он все так же был похож на ходячий скелет, а его длинную тощую фигуру хотелось сложить, как рулетку. Сутана болталась на нем складками, обвисая в самых неподходящих местах. Ох уж эта сутана! На ветру она вечно хлопала, то раздуваясь, то опадая, и этот образ преследовал Софи в страшных снах. В этих снах Осберт Нокс превращался то ли в птеродактиля, то ли еще в какого-то неприятного, постоянно линяющего крылатого хищника, правда, крайне незадачливого: он вечно куда-то мчался с невероятной скоростью, однако никогда своей цели не достигал.

Осберт уселся за письменный стол, заваленный книгами и бумагами, среди которых было несколько экземпляров бюллетеня, посвященного бегам. Впрочем, как прекрасно знала Софи, хаос на столе был обманчив. В нем скрывалась некая закодированная система, согласно которой Осберт с легкостью в течение нескольких секунд отыскивал любой нужный ему документ.

– Итак, ты преодолела важную веху на своем жизненном пути, – промолвил он тем торжественным тоном, каким читал воскресные проповеди.

В церкви он всегда требовал предельного внимания и откровенно стремился подчинить себе аудиторию. Во имя этого он не пренебрегал ни драматическими жестами, ни риторической цветистостью, ни трескучими фразами. Весьма эффектно также выглядела и его привычка – дурацкая с точки зрения Софи – буквально занавешивать кафедру своей чересчур свободной сутаной.

Вот и сейчас, торжественно воздев руку, он провозгласил:

– Пора тебе с должной энергией взяться за дело, отставив в сторону всякие детские штучки. Твоя помощь необходима миссис Нокс, да и мне тоже.

Софи окинула взглядом книжные полки; где-то там был ключ к пониманию…психики Осберта, хоть она и не знала толком, что такое психика.

Он заметил, куда она смотрит, и постучал по лежавшей перед ним книге.

– А вот мое последнее приобретение. «Король должен умереть» Мэри Рено. Отличная книга, должен признаться. Написано очень хорошо. – Он немного помолчал и с удовольствием прибавил: – Весьма колоритно.

Его ежедневник лежал открытым на столе. «9.00 – молитвы. 10.00 – заседание Совета. Затем процедура экзорцизма. 14.00 – ежегодное общее собрание в воскресной школе…»

Туда-сюда, то в церковь, то из церкви, то в ратушу, то домой, то посещение прихожан… Всегда в черном, всегда исполненный энтузиазма, хищный… Он и Элис всегда были заняты воплощением в жизнь планов Господа, но при этом, ни на мгновение не ослабляя своей удушающей хватки, продолжали неустанно «заботиться» о правильном поведении и правильном образе жизни прихожан. В этом отношении запас их энергии был поистине феноменален; они безошибочно чуяли любой, даже самый крошечный грешок и с бесконечным упорством требовали покорности Господу.

– В твоей жизни наступают серьезные перемены, – говорил между тем Осберт, несколько сменив тон и теперь используя те отеческие интонации, какими обычно пользовался при подготовке детей к конфирмации. – Благодаря нашей, миссис Нокс и моей, предусмотрительности, а также тем деньгам, которые твоей матери удалось привезти с собой, ты получила достойное воспитание и образование.

А Софи вспоминала, как выглядит Пойнсдин – зеленые поля, хирургический кабинет, бакалейщик мистер Сили, продающий различные товары прямо с задка своего хлипкого грузовичка, – и думала: может, мне было бы легче принять здешнюю жизнь, если бы я никуда и не уезжала, а все это время прожила в деревне?

– Меня, наверно, следовало все же отдать в местную школу.

– Возможно. Но твой отъезд значительно облегчил жизнь миссис Нокс. Тем более, тогда ты была еще слишком мала.

Так вот в чем дело. Эта жестокая фраза была произнесена самым обычным тоном, но у Софи перехватило дыхание.

– Но ведь я считала, что это мой дом. Да у меня другого никогда и не было.

Осберт только руками развел, как бы подчеркивая неизменность тогдашнего решения.

– «Дигбиз» – очень хорошая школа. Тебе можно только позавидовать. Да и пора, наконец, понять, как тебе повезло, и начать отдавать долги.

– Отдавать долги? – Несколько мгновений Софи воспринимала это совершенно буквально.

Осберт охотно пояснил:

– За крышу над головой. За пищу насущную. За постель. Ты ведь могла и в сиротском приюте оказаться, знаешь ли. Но я уверен, что ты захочешь отплатить нам добром за добро.

Подводя итоги долгам Софи, он словно ощупывал взглядом ее хрупкую фигурку, отпущенный подол старого школьного платья, расплетшуюся косу. И в итоге явно остался удовлетворен осмотром, что, похоже, его самого удивило.

– А знаешь, ты ведь можешь стать почти хорошенькой. – И он, указав на книжную полку, прибавил: – Похожей на героинь тех романов, где их непременно спасает красавец-герой.

Интересно, подумала она, кого он имеет в виду? Эдит с прекрасными льняными косами из «Алфред и девушка», заставившую даже короля преклонить перед ней колени, или Даниэлу из «Бесконечного горизонта», беспризорную девчонку, которая во времена королевы Виктории работала в литейной мастерской, затем познакомилась с беглым преступником (его посадили в тюрьму за кражу буханки хлеба), сбежала вместе с ним в Австралию и в итоге стала хозяйкой скотоводческой фермы?

А Осберт, молитвенно сцепив пальцы рук, спросил:

– Софи, я надеюсь, ты мне доверишься, если когда-нибудь попадешь в беду или будешь испытывать некие трудности? Да?

Нет!

– Все-таки у меня богатый жизненный опыт, – он помолчал, – и я, как тебе известно, хорошо умею слушать.

Софи снова промолчала.

– Я просто хочу тебе помочь. Хотя, конечно, дети теперь совсем другие, не такие простые и покладистые. Однако наш долг – помочь тебе, поскольку теперь ты вступаешь во взрослую жизнь. Но мы постараемся относиться с пониманием к твоим новым чувствам и ощущениям. – Он многозначительно приподнял одну вислую бровь, почему-то похожую на креветку. – Ведь за то время, что ты жила здесь, знаешь ли, мы с миссис Нокс успели тебя полюбить. – Он взял со стола экземпляр журнала «Girl» и протянул ей. – Я подобные издания не одобряю, но миссис Мид сочла, что тебе этот журнал может понравиться. Он у нее от внучки остался. Я его полистал, и он меня приятно удивил. Там много говорится о девушках, которые нашли себе полезное дело по душе. Я тебе советую прочесть статью «Сьюзен способна приготовить настоящую бурю».

Подошва на правом ботинке Осберта была подвязана шнурком, что служило ярким свидетельством того, в каком состоянии находится все их безумное хозяйство.

– Из комиксов я давно уже выросла, – сказала Софи.

– Мы надеемся, что вскоре ты возьмешь на себя все наши хозяйственные заботы. И если в этом отношении ты хоть немного похожа на твою незабвенную мать, то наше совместное будущее будет прекрасным. Когда нашим домом занималась Камилла, у нее все было в полном порядке. Почти как в царствии небесном. Чистота и благоухание. Господи, какие же дивные ароматы здесь царили – полироль, свежеиспеченный хлеб… Неужели снова так будет? – воскликнул он, словно обращаясь к тому шнурку, которым подвязал разваливающийся ботинок. – Ну что ж, хорошо, что ты вернулась. Полагаю, мы прекрасно уживемся. А теперь ступай, поздоровайся с миссис Нокс. Она тебя ждет.

### Глава третья

Если Элис не была поглощена приходскими заботами или игрой на фортепьяно, она удалялась в свой «командный пункт», то есть в спальню, которую Осберт, кстати сказать, посещал нечасто. Его выселение оттуда случилось еще в самом начале их совместной жизни, которую они упорно называли «наш брачный союз». Слух о выселении законного мужа из спальни быстро распространился по деревне, превратившись в отличную почву для всевозможных сплетен. Но если у кого-то и доставало смелости спросить, почему супруги Нокс спят порознь, Элис моментально приводила длинный список своих недугов, в том числе бессонницу и невралгию, и уверяла, что для нее отдельная спальня – единственное спасение.

Осберт по этому поводу никогда никаких комментариев не давал.

Из своей спальни Элис раздавала различные указания, требуя сделать то или другое, но, похоже, не замечала – а может, ее это и не заботило, – что многие ее требования и просьбы оставались как бы не услышанными. Всем в деревне было известно, что если уж в доме священника что-то и делалось по хозяйству, то не благодаря ее указаниям, а, скорее, вопреки им.

В детстве Софи считала Элис ужасно ленивой. Но, когда она повзрослела, ее стала даже восхищать тактика, взятая Элис на вооружение. Она, например, блестяще умела делать только то, что нравилось ей самой, и отлично маскировала свое нежелание делать что-то еще. Ее неадекватность в качестве домашней хозяйки давно стала в деревне притчей во языцех и вечной темой для пересудов. «Никогда и пальцем не пошевелит, а посмотрите, в каком состоянии дом!» Но Элис с легкостью уклонялась от стрел критики, ухитряясь уйти от любой темы, затрагивавшей беспорядок у нее в доме или ее неумение готовить. Если дверцу буфета удавалось закрыть после ее жалких попыток пополнить запас продуктов, то и обсуждать было нечего. А поскольку она была из числа тех «поварих», которые уверены, что свежие овощи следует варить как минимум все утро, то и на эту тему рассуждать было бессмысленно.

Два сильно поношенных башмачка, похожие на двух замученных маленьких зверьков, валялись у порога ее спальни, ожидая, что, может быть,кто-нибудь ими займется. По всей видимости, все надежды возлагались на Софи.

Софи постучалась, услышала: «Войдите!», и нехотя, чувствуя неясный страх, подчинилась.

Бо́льшую часть комнаты занимала двойная кровать с просевшим матрасом. (В те дни, когда Осберту еще случалось бывать в этой кровати, супруги, должно быть, просто катались по всей ее необъятной ширине.) На ящике комода была отломана ручка. Узкие и короткие зеленые шторы вряд ли спасали от сквозняков, а ведь наверняка из окон с подгнившими рамами постоянно дуло.

В общем, все было как всегда.

За исключением одной вещи. О, это и впрямь было полной неожиданностью! В комнате появилось зеркало! Во всем доме раньше имелось лишь одно маленькое зеркальце для бритья, висевшее в ванной. Элис зеркал не одобряла. «Это всего лишь проявление жалкого тщеславия и чрезмерной любви к жизненным благам, Софи Морель. А такие грехи ведут к разврату».

Но теперь над комодом висело хорошенькое зеркало в прямоугольной золоченой раме, занимая довольно большую часть стены. И прямо перед ним торчала Элис, кокетливо поправляя на голове шляпку, более всего похожую на труп какого-то зверька.

Хетти, которая всегда была добрее Софи, утверждала, что Элис ненавидит смотреться в зеркало просто потому, что вечно пребывает в отчаянии из-за того, как мало у нее всяких хорошеньких вещиц. А «злая» Софи возражала, говоря, что Элис просто противно на себя смотреть, поскольку лицо у нее цвета манной каши.

Чтобы действительно кого-то ненавидеть, нужны силы и время. А они не всегда имеются в наличии. Так что в юном возрасте Софи прибегала к такому приему: раз десять писала на клочке бумаги: «Я ненавижу Элис Нокс», затем разрезала этот клочок на десять полосок и прятала их в стопках одежды и в книгах. Подобные действия помогали ей сохранять душевное равновесие.

Или еще она могла написать на своих бумажных полосках: «Ты уродина!Безобразная уродина!» – поскольку именно эти слова звучали у нее в голове. (Спрятанные бумажки помогали ей спокойно уснуть.) Она воображала, как высказывает все это вымышленной Элис, и та, обиженная, проливает слезы, а она, Софи, не желает даже носовой платок ей одолжить. Таким образом, достигалась некая моральная победа, Софи обретала свободу и могла в своем воображении плыть, куда душа пожелает.

Став взрослее и злее, Софи-подросток стала пользоваться более тонкими и действенными словесными снарядами.«Ты мне не мать, и я никогда тебя матерью не назову!» – это воображаемое оскорбление должно было бы произноситься ледяным тоном и восприниматься как плевок в лицо. Эскалация записочных вооружений достигла кульминации, когда Софи изобрела совсем уж дикарскую инвективу: «Ты бесплодна, как та женщина из Библии…»

Ничто из этого, разумеется, никогда не было произнесено вслух.

– Я уж думала, ты никогда до меня не доберешься, – сказала Элис, по-прежнему смотрясь в зеркало. – К трем часам ты должна быть в церкви. У шестилеток библейский класс, и за ними требуется хорошенько присматривать. – Она снова проверила, достаточно ли прочно сидит у нее на голове та загадочная штуковина. – Ну что ж, Софи, мне, наверное, следует сказать: «Добро пожаловать домой»?

– Да, спасибо.

Элис резко повернулась к ней.

– С приездом, Софи.

Морщины, возникшие на бледном лице Элис от постоянной привычки хмуриться, стали еще глубже, а сама она, всегда худая как палка, похоже, чуточку пополнела, особенно в области талии. На ней была блузка в синий цветочек – ее единственная уступка цвету и набивному рисунку, – которую она извлекала из хаоса своего гардероба лишь по особым случаям.

Софи догадывалась, что блузка извлечена отнюдь не в честь ее возвращения. Как и тот дохлый зверек, который притворялся коричневой шляпкой-таблеткой.

– У вас новая шляпа?

– Не совсем. – Ответ прозвучал странно резко.

Почти наверняка это означало, что шляпка приобретена в принадлежащем Дилли Харлип магазине секонд-хенд в Винчелфорде. Жительницы Пойнсдина любили обсуждать вкус и изобретательность хозяйки этого магазина, однако строго придерживались негласного правила: никогда не упоминать о том, что ту или иную вещь, купленную там,кто-то уже раньше носил.

– Преподобный Нокс подарил мне фунт и велел купить себе что-нибудь новенькое.

Так, защита выставлена.

– Понятно…

– Я приглашена на ланч к леди Питт. – Она ждала от Софи восторженной реакции, но, поскольку таковой не последовало, прибавила: – Уж такую-то маленькую радость я заслужила, не правда ли?

Софи ждала, зная, что в сознании Элис непременно возникнет некий люфт. И он, естественно, сразу же возник:

– Ты, конечно, считаешь, что мне не следует пользоваться гостеприимством тех, кто живет за счет чужого труда?

– Я вовсе так не считаю, – пожала плечами Софи.

Не совсем так. Она как раз думала, что для Элис будет очень даже неплохо, если она, надев новую шляпку, вскочит на велосипед, нажмет на педали и покатит туда, где Осберт абсолютно над ней не властен.

Подобные «выходы в свет», в частности в Питт-Хаус, давали Элис такой заряд энергии, что его хватало на несколько месяцев. А иногда и лет. И каждый раз она еще долго с завистью вспоминала ослепительно белые льняные скатерти, какие-то немыслимые подставки для пирогов, кофейные столики из разноцветной древесины и фантастические цветочные композиции в каждой из комнат. Все это явно свидетельствовало о том, что красивые рассуждения Элис о духовной силе и социальном равенстве мгновенно отбрасывались за ненадобностью, стоило ей переступить порог Питт-Хауса.

Софи не раз пыталась угадать, не скрывает ли Элис под личиной стойкой поборницы равенства самое настоящее низкопоклонство перед элитой? Впрочем, у нее отнюдь не было уверенности, сознает ли это сама Элис.

По крайней мере, выявить косвенное воздействие Инид Питт на обитателей пасторского дома было бы неплохо – хотя бы для того, чтобы отомстить за диктат полезности вареной капусты, предлагаемой к обеду по крайней мере четыре раза в неделю.

Но какая-то часть души Софи, не столь критично настроенная и более добрая, вставала на защиту Элис, доказывая, что Питт-Хаус является для нее неким убежищем. Причем убежищем весьма элегантным, обладающим множеством соблазнов. Элис, как писала Софи в своем дневнике, – это женщина, которой выпала несчастная судьба навсегда быть приколоченной гвоздями к дверям прихода, полностью посвящать себя приходским обязанностям и даже мысли не допускать о том, что в ее некрасивой, неуклюжей груди могли поселиться острая тоска и горячее желание перемен.

– Леди Инид занималась ремонтом и обновлением обстановки в комнатах для прислуги, – рассказывала между тем Элис, – и предложила мне забрать это зеркало. Его, представь, собирались попросту выбросить. Леди Инид считает, что у каждой женщины непременно должно быть хорошее зеркало. – Элис поправила прическу. – А еще она полностью согласна со мной насчет того, что тебе самое время взять на себя кое-какие мои обязанности. – Она снова поправила прическу. – Она часто повторяет: «Начни так, словно твердо знаешь, что непременно продолжишь».

Софи устало прислонилась к двери.

– Ну, раз уж леди Питт так говорит…

Элис глянула на нее с подозрением.

– Это что же, тебя в школе твоей так нагло разговаривать научили?

Ответа ей, впрочем, явно не требовалось.

Софи заметила, что ставшая почти беззубой расческа Элис по-прежнему лежит рядом с маникюрными ножничками, которыми она не раз жестоко ее мучила.

Заметив ее взгляд, Элис тут же схватила ножнички и потребовала:

– Покажи-ка мне свои руки. Я не хочу, чтоб ты появлялась в церкви с неприлично длинными ногтями.

Но Софи продолжала держать руки по швам и явно не собиралась ничего показывать. Времена подобных экзекуций миновали. Определенно и бесповоротно.

– С моими ногтями все в порядке, – спокойно сказала она. – Их совершенно не нужно стричь.

В кои-то веки Элис спорить не стала.

– Ну ладно.

У Софи даже настроение немного улучшилось. А Элис вполне миролюбиво сказала:

– На столе в кухне хлеб и «Спам»[13]. Сделай себе сэндвич и не опаздывай.

Она схватила старую свалявшуюся пуховку, попудрилась и гневно уставилась в зеркало: бледно-оранжевая пудра оставила на ее сероватой коже отчетливые следы, похожие на лепестки искусственного воскового цветка. Элис даже голову набок склонила, изучая свое, ставшее незнакомым, лицо. Потом опять принялась перемещать свою шляпку, похожую на дохлого зверька, – на этот раз на затылок. Одновременно она продолжала разговор с Софи.

– Осмелюсь заметить, тебе ведь жить здесь явно не хочется. У преподобного Нокса, правда, иное мнение, да только меня не обманешь.

– Вы правы, мне нужно поскорее отсюда уехать, – согласилась Софи.

– И как, интересно, ты это сделаешь? Девушки у нас просто так из дома не уходят. За исключением тех случаев, когда они совсем оторви-да-брось. – Она сдула на пол просыпавшуюся оранжевую пудру. – Это все влияние твоей матери, полагаю, эти ее вечные разговоры о Париже. – Она вдруг скользнула жадным взглядом по фигуре Софи. – Все время приходилось ей напоминать, что нас совершенно не интересует, откуда она родом.

Двадцать пять лет назад Элис угрожающе приблизилась к красной черте – тридцати годам – не имея никаких видов на будущее, и тут в город приехал Осберт и попросил ее руки.

– Сейчас 1959-й год, – сказала Софи. – Теперь все иначе. Девушки могут сами находить себе работу и самостоятельно оплачивать свое жилье.

– Да неужели? И этоприличные девушки? Софи, тут ведь тоже необходимо отделять злаки от плевел. Так ты хоть попытайся это сделать. – Мягкий, но язвительный тон. И явное желание ранить. – Неужели кто-то из твоих вполне разумных школьных подруг решил вести такую «независимую» жизнь? Нет, думаю, никто. – Говоря это, Элис почему-то нервно сворачивала и разворачивала свой носовой платок. – Наверняка большинство останутся дома, с родителями, а потом повыходят замуж.

– Но разве мы не вольны сами решать, как нам поступить со своей жизнью?

Элис быстро взглянула в зеркало.

– Разве вы со мной не согласны, миссис Нокс? Разве вам самой не кажется, что это справедливо? – продолжала настаивать Софи.

– А что, разве за свободу выбора можно купить хлеб? – Элис наконец засунула свернутый носовой платочек за обшлаг платья. – Да ведь мы и не свободны. На нас, женщин, у Бога свои планы, бесполезно пытаться их обойти. Между прочим, именно в соответствии с Его планами ты и обязана помогать нам с работой в приходе. Именно с таким прицелом мы когда-то и взяли вас с матерью к себе.

– Но ведь я же не ваша рабыня, миссис Нокс. Во всяком случае, мои цепи не крепче, чем ваши.

– Все-таки ты еще очень глупа, Софи Морель.

Однако Софи уже поняла, что Элис, если уж говорить честно и откровенно, внутренне согласна с тем, что обе они угодили в одну и ту же ловушку.

– И потом, пока тебе не исполнился двадцать один год, за тебя по-прежнему полностью отвечает преподобный отец.

После смерти Камиллы в дом священника явились представители социальных служб с документами на подпись. Софи было семь лет, даже почти восемь, и она не хуже взрослых знала, что такое горе, но возражать не посмела, об этом даже речи быть не могло.

Иногда в качестве упражнений для ума (а подобные упражнения Софи считала весьма полезными), она представляла себе несколько иной вариант развития событий, согласно которому Ноксы действительно проявили доброту и приняли в свой дом пережившую немало горя беременную беженку, вынужденную скитаться. «Они не возражали, когда я призналась, что скоро должна родиться ты, – сказала по-французски Камилла, крепко прижимая к себе Софи. – И пообещали, что если я стану работать у них в доме, они позволят нам обеим остаться. Понимаешь, мы оказались им очень даже нужны. Здесь было так…deguelasse… отвратительно, грязно! А им хотелось… как это сказать? Им страшно хотелось быть чистыми».

«А почему мы не можем уехать и жить вместе с папой?» – спросила Софи.

И горе, которое Камилла старательно скрывала в глубине души, вдруг поднялось на поверхность, и она призналась: «Твой папа в Раю».

«А он хотел туда отправиться? В Рай?»

«Хотел, но не тогда, а гораздо позже. К тому времени, когда он был бы уже совсем старым. Но и он, и я, и многие другие понимали, что должны сражаться за Францию».

«Неужели тебе нравится здесь жить?» – спрашивала Софи, и Камилла отвечала: «Здесь безопасно. Только и всего».

Она рассказывала, что, поселившись здесь, вскоре обнаружила, что буквально каждый ящик комода, каждая полка в шкафу и буфете полны всякого хлама. В кухне на полу валялся мусор. На столе – объедки, оторванные пуговицы, чайная чашка с отбитой ручкой. На плите – ржавые сковородки, чайник без крышки. И весь этот дикий беспорядок сотворили в доме двое взрослых людей, которые, казалось бы, разбирались в вопросах духовности, но обычную жизнь простых смертных ни в грош не ставили.

«В доме твоих бабушки с дедушкой, в Пуатье, где я росла, всегда было очень уютно. – Камилла нечасто вспоминала свое детство, потому что эти воспоминания очень ее расстраивали. – У нас были Мари, которая очень вкусно готовила, и Агнес, которая содержала в порядке нашу одежду. А по воскресеньям Мари специально для меня варила горячий шоколад. Она наливала его в мою любимую чашечку, стелила кружевную салфетку, я садилась за кухонный стол и с наслаждением пила этот шоколад. Я часто его вспоминаю. И еще то, какие в доме царили чистота и порядок. Но смотри, никогда и никому нельзя рассказывать, что мы с тобой говорим о том, какие они здесь неаккуратные. Им будет обидно это слышать».

В те редкие моменты, когда Камилле становилось немного легче, она рассказывала Софи о том, каким был ее отец, Пьер Морель. «Он был высокий, и ты, похоже, будешь довольно высокой. И у него было очень интересное лицо. Хотя я все время над ним подшучивала, говорила, что рот у него слишком велик. Он ко всему относился серьезно, всегда с интересом воспринимал все, что происходит в мире. И очень любил картины. Нрав у него был горячий, но мне это даже нравилось. А он всегда говорил, как здорово ему повезло, что жена у него оказалась настоящим воином».

И о Париже она кое-что рассказывала. «К тому времени, как мне пришлось бежать из Парижа, почти у всех в городе кто-то из родных или знакомых был арестован. Весь наш огромный город был окутан тайнами. Приходилось без конца изобретать какие-то новые пути, чтобы попасть из одного места в другое. Мы старались держаться самых дальних улочек, самых темных переулков, передавали друг другу сведения о наиболее безопасных местах. Хотя опасность грозила отовсюду… – Камилла умолкала, о чем-то вдруг задумавшись, потом снова начинала говорить: – Фашисты жгли картины. Жгли произведения Пикассо и Эрнста… они называли их выродками. Это приводило твоего отца в ярость».

Софи запомнила незнакомое слово:выродки.

В воображении семилетней девочки Париж представал как город высоких башен, сверкающей реки и множества собак. Ей, правда, очень хотелось включить в эту картину еще и волшебных лебедей, и колесницы с чудесными конями, но о лебедях и колесницах мать никогда не упоминала.

Под конец очередной истории Софи, сжимая тонкую, одни косточки, руку матери, спрашивала: «Как ты думаешь, наш папа сейчас в Раю?», и замечала в ее глазах мучительную боль и тоску.

«Если ты веришь в Рай, то твой отец там», – говорила Камилла.

«А кто они, те плохие люди, которые его убили?»

«Именно это ты и должна будешь в первую очередь выяснить».

«А где находится Рай?»

«И это тебе придется самой выяснить. Это будет твое собственное приключение».

«Но как же я все это узнаю?»

Камилла не ответила; она все ближе соскальзывала к той опасной черте, что отделяет жизнь от смерти.

А потом Камилла умерла. И Софи пришлось как-то жить дальше – дышать, есть, ходить, разговаривать с людьми. Иной раз, оглядываясь назад, она сама удивлялась, как ей тогда удалось все это пережить.

Осберт и Элис уверяли ее, что «время лечит».

– Моя дорогая… – Осберт, надо отдать ему должное, горевал вполне искренне. – Это такая страшная утрата для всех нас! Но вот что я тебе скажу: Господь всегда заботится о том, чтобы люди могли пережить любые утраты.

Вот только о ней Господь и не собирался заботиться.

Ведь ее мать была беженкой. Бездомной вдовой. Совершенно оторванной от своей французской родни. Но продолжавшей бороться. И очень любившей свою дочь. «Ты моя любимая девочка, ты такая чудесная, что мне все время хочется тебя поцеловать», – говорила Софи мать.

Но ничего не поделаешь – жизнь все-таки продолжалась. И у Софи остались лишь драгоценные воспоминания о том, как она обретала убежище у матери под боком, как та казалась ей теплой оленихой с шелковистой шерстью. А еще она помнила, как крепко сжимала исхудавшую руку Камиллы, как страшно закричала, когда Элис, прокравшись в их комнату, объяснила ей, что мамы больше нет. Да, эти воспоминания по-прежнему жили в ее памяти, но очень многое померкло и расплылось в океане времени.

Тоска по матери превратилась в некую почти религиозную по своей силе убежденность в том, что Камилла все еще где-то рядом, просто прячется, но при этом внимательно следит за ней и все так же сильно ее любит.

В школе Софи постепенно удалось прибавить к своему скудному запасу сведений о войне и всю ту информацию, какую ей удалось раздобыть. Вторжение во Францию. Оккупация Парижа. Освобождение Парижа. Все это были столь значимые события, что Софи долгое время не могла понять, почему Камилла предпочитала рассказывать ей о своем детстве и горячем шоколаде, а не о том, что в итоге привело ее в домик приходского англиканского священника. Лишь став старше (и чуточку мудрее), Софи догадалась, что именно воспоминания о мелких домашних делах и событиях дают изгнанникам силы, чтобы выжить.

А еще Камилла часто повторяла: «Я сражалась за свободу. И ты тоже должна за нее сражаться».

–Ты должна разобрать и перестирать все ее вещи, – сказала Элис буквально через несколько недель после смерти Камиллы; это была несложная работа, но Элис корежило при мысли о том, чтобы сделать это самой. – Ты же знаешь, как мало у меня сил, а те, что у меня есть, я вынуждена приберечь для работы в приходе.

Спальня Камиллы была на самом верху, в одном из тех помещений, что предназначались для слуг. Софи даже показалось, что на лестнице все еще ощущается присутствие матери, словно она неким образом ненадолго там задержалась. Ее присутствие чувствовалось и в аккуратно свернутой блузе, и в залатанной юбке, висящей на вешалке, и в чулках из крученой нити, свернутых в клубок. А в ящике с ночными сорочками Софи обнаружила письмо, внутри которого оказалось еще одно письмо.

Первое письмо, адресованное Софи, было написано ее отцом; Камилла захватила его с собой, спасаясь бегством из Франции.

«Ты еще не родилась, – писал Пьер Морель, – но я все время думаю о тебе. Кто ты, что ты такое – это пока тайна. Но я очень люблю вас обеих, тебя и твою мать, и именно поэтому отсылаю вас подальше отсюда. Это мое письмо ты получишь, если мне не удастся выжить».

Второе письмо было от ее матери.

«Я так надеялась, что тебе никогда не придется читать эти строки, но, видно, время мое пришло. По опыту я знаю, что непредвиденное и ужасное может случиться в любой момент. Именно так все и случилось. Я пишу это с огромной любовью к тебе, Софи. Всегда помни об этом.

Как мы в итоге оказались в Пойнсдине?

Я сражалась на улицах Парижа вместе с твоим отцом, пока это не стало слишком опасно. Ведь вскоре должна была родиться ты, и Пьер хотел, чтобы я уехала. Я уезжать не хотела. Но в конце концов уступила, меня контрабандой вывезли из Франции, и в итоге я оказалась здесь, в Сассексе.

Твой отец был убит во время освобождения Парижа. Он сумел дожить почти до конца войны, но я уже никогда не узнаю, изменился ли он за это время. Хотя у меня постоянно было такое ощущение, словно он не просто помнит о нас, но и надеется, что вскоре мы все снова будем вместе и заживем, как нормальная семья.

У меня уже была ты, когда я поняла, что снова начинаю заболевать, и я решила остаться здесь, где у меня была работа и крыша над головой. А еще я пришла к выводу, что и в Париже, вполне возможно, буду чувствовать себя такой же отверженной, как и в этой чужой английской деревне. Здесь у тебя, по крайней мере, был какой-то дом, но я отнюдь не испытывала уверенности, что он у тебя был бы, если бы я прямо сразу вернулась во Францию.

Софи, есть определенная сумма денег, которые мне удалось привезти с собой. Это деньги твоего отца – он заработал их, продавая картины. Я сказала Ноксам, что эти деньги необходимо потратить на твое образование.

Возьми то, что от этой суммы останется, и используй для осуществления собственных планов. В жизни тебе придется порой хитрить, потому что мужчины любят брать командование на себя и диктовать женщинам свои условия. Но я хорошо усвоила преподанные мне жизнью уроки и твердо знаю, что полагаться можно только на себя. Ни от кого нельзя зависеть. Твои душа и мысли всегда должны оставаться независимыми.

Оказывается, веру (любой вариант веры) сохранить очень сложно. Кто знает, что будет с нами после смерти? Но я отчего-то уверена, что навсегда останусь с тобой, моя дорогая девочка. И в течение всей твоей жизни буду за тобой присматривать. И в свое время, когда и тебе придет пора умирать, я буду рядом. Я буду ждать тебя. Вместе с твоим отцом.

Я пишу тебе по-французски, потому что только так сохраняется некая возможность сохранить все сказанное исключительно между нами. Англичане ведь обычно очень слабо владеют иностранными языками – они островитяне, а все островитяне немного странные».

И не было у Софи ничего дороже этих двух писем.

### Глава четвертая

Кухня. Арена пыток и мучений. Кухня изобретена, чтобы заживо похоронить женщину.

«Не перегибай палку, – говорила Хетти. – Некоторые женщины свою кухню просто обожают».

Но эта кухня была в ужасающем состоянии. И насквозь пропахла плесенью.

Подбоченившись, Софи обозревала поле предстоящего сражения.

В раковине навалены немытые кастрюли и сковородки. Всюду какие-то объедки. Кухонные полотенца настолько заскорузли от грязи, что просто умоляли Софи немедленно их сжечь. Стены требовали тщательного мытья, сиденья стульев, зараженных жучком, были омерзительно липкими.

После смерти Камиллы дом священника быстро и неуклонно погружался в трясину отвратительной запущенности. Детская невинность – вещь поистине спасительная и чудесная, так что до поступления в «Дигбиз» эти мерзости Софи не тревожили; но стоило ей оказаться в царстве чистой кожи, тщательно выстиранной одежды и вымытых шампунем волос, и она решила, что грязь и беспорядок в доме – это и есть происки дьявола.

Софи подмела пол, отскребла столешницу, совершила набег в прачечную и даже предприняла попытку кое-что выстирать, буквально содрогаясь от отвращения, ибо между пальцами у нее текла не просто грязная вода, а липкая жидкая грязь. Было ясно: надо отсюда бежать и для этого как-то раздобыть деньги.Свои собственные деньги. Вот только как до них добраться? И как вообще устроить переезд в другую страну? Нужно ли заказывать билеты заранее? Или, может, сперва стоило бы подыскать во Франции какое-то жилье?

Устроив себе перерыв, Софи очистила местечко рядом с хлебницей, сделала себе сэндвич со «Спамом», уселась и стала есть. Это было ужасно. Просто ужасно. Она почти с ностальгией вспоминала школьные булочки (с неизменным привкусом соды) и поджаренный хлеб (больше похожий на сухари), который они с Хетти обычно намазывали мармеладом.

Но куда хуже, чем состояние кухни, оказалась та ситуация, с которой она столкнулась, едва успев вернуться в домик священника. Она пробыла здесь всего несколько часов, но сразу оказалась замешана в тот разлад, что царил в брачных отношениях Осберта и Элис.

Религия, благотворительность, глубоко въевшаяся грязь и бесконечные запреты.

«Спам» противно прилипал к языку и – если такое вообще возможно – имел вполне розовый вкус и, в общем, являл собой отвратительное розовое месиво.

# Notes

1

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) – английский писатель, самым известным (отчасти благодаря скандальной репутации) является его роман «Любовник леди Чаттерли»(1928), по которому в 1955 г. был снят фильм французским режиссером Марком Аллегре. –(Здесь и далее прим. пер.).

2

Долой(фр).

3

Речь, произнесенная 19 ноября 1863 г. президентом А. Линкольном по случаю открытия Национального кладбища в Геттисберге, Пенсильвания, где имело место одно из самых решающих сражений Американской гражданской войны.

4

Увы; к сожалению(фр.).

5

Светский сезон, май–июль, когда королевский двор и высший свет находятся в Лондоне; начинается с закрытого просмотра картин в Королевской академии искусств, включает посещение скачек, посещение балов и т. п. и заканчивается в начале августа королевской регатой «Каусская неделя».

6

По сути дела, это староста класса. Старший префект возглавляет всю школьную префектуру и следит за соблюдением дисциплины через классных префектов, а также представляет школу на различных мероприятиях.

7

General Certificate of Education, аттестат об общем образовании.

8

Шестой класс – это последние два, иногда три класса в привилегированной частной школе (public school) и в классической школе (grammar school); делится обычно на младший шестой (lower sixth) и старший шестой (upper sixth).

9

First Aid Nursing Yeomanry – Корпус сестер первой помощи.

10

Франсуа Куперен (1668–1733) – композитор, органист, клавесинист, прозван «Купереном-великим». В роду Куперенов было несколько поколений музыкантов. Музыка Куперена отличается мелодической изобретательностью и прихотливой орнаментикой. Многие его произведения объединены в циклы.

11

Намек на то, что в маленьком палестинском городке Вифлееме в гостинице не нашлось места для беременной Девы Марии, и младенец Иисус в итоге родился в яслях.

12

Беренгария Наваррская – «маленькая черненькая» нелюбимая жена Ричарда Львиное Сердце.

13

«Spam» – фирменное название консервированного колбасного фарша, образованное от spiced (приправленный специями) + ham (ветчина). «Спам» был очень популярен в послевоенные годы.