Мария Боброва
Когда зовёт муэдзин. Дневник летнего романа

Начало путешествия

Самолёт вздрогнул и медленно пополз к взлётной полосе, словно расправлял крылья перед дальним полётом. Я пристёгнута, как и положено. Но внутри зреет ощущение, будто ремни ни капли не удерживают меня в кресле. Будто я уже лечу без страха, без отягчающего багажа из ненужных сожалений и тревог, с лёгким сердцем и пустым блокнотом для романтических отпускных историй.

И вот я в воздухе. В салоне слышен ровный успокаивающий шум двигателей, а вокруг самолёта плывут облака. Такие белые и пушистые, что хочется дотянуться до них рукой сквозь стекло иллюминатора и оторвать кусочек. А вдруг окажется, что это сахарная вата, купленная тебе в детстве в парке?.. Только эта «облачная вата» невесомая, без приторности на вкус, без липкости, и как будто пахнет… Только чем? Запах облаков трудно уловим, но он есть. И я чувствую его. Он как дыхание неба: чуть влажный, прохладный, с примесью прозрачности и покоя. В нём нет ни тревоги города, ни кофе на бегу, ни запаха офисной бумаги с недельной пылью. Здесь пахнет по-другому: будто чем-то неизведанным, ускользающим от памяти, неосязаемым ни запахом, ни вкусом. И ещё обуревает рой новых мыслей, тех, что рождаются, когда ты отпустил всё и словно стал независимым от самого себя.

Я беру ручку. На первой странице блокнота пустота и свет, ни единой буквы, и в голове нет никакой подсказки – с чего начать. А вообще, с чего начинаются все истории? С первого вдоха, важного обретения или с потери? С какого-то случайного взгляда, который меняет всё, или с тишины, в которой вдруг рождается мысль? Может быть, любая история – это просто момент, когда ты решаешь услышать себя и, наконец, написать первое слово. И тут мне становится отчётливо ясно: эта книга начнётся с неба. С того, как пахнет свобода, с того, когда ты впервые после долгих лет метаний по замкнутому кругу осмелился выбрать себя.

День 1. На берегу Средиземного моря

Я проснулась в полутьме. Ставни дрожали от порывов ветра, в воздухе стоял запах влаги и соли. Голова всё ещё хранила странную смесь: недосмотренные сны и усталость от перемотанных часовых поясов. Вчерашняя мечта – выбежать на пляж, чтобы наконец-то встретить первый рассвет в отпуске, – рассыпалась о штормовое предупреждение. Море теперь гудело басом за окнами, словно великан, недовольный, что его потревожили.

Но раз уж я выбрала свободу, значит, выбираю и новые дорожки. Быстро собрала волосы под капюшон, подхватила блокнот и покинула гостиничный номер.

Улочки приморского города намокли как краски на акварельном рисунке: цвета расплылись, как во взгляде у человека в очках с неправильно подобранными диоптриями. Лодки на берегу моря покрылись «водным» лаком и ярко отражали просачивающиеся из-за плотных свинцовых облаков редкие солнечные лучи. Чайки сидели поодиночке, нахохлившись, как белые запятые на строке надвигающегося моря.

В узком проходе между развешанных рыбацких сетей тонкой швейной строчкой внезапно показалась тропинка. Она тянулась вдаль, маня мокрой галькой, туда, куда цивилизация не успела ещё добраться. Я пошла по ней наугад, и вскоре мир вокруг стал прозрачнее, будто краски смыло дождём, оставив только лишь контуры окружающего меня пейзажа. Именно здесь, на диком пустом берегу, я и обнаружила её.

Сначала показалось, что это скульптура из какого-то древнего камня: длинное тело, изгибы плавные, отшлифованные морским прибоем. Коварный ветер откинул прядь водорослей‑гривы на скульптуре, и она зашевелилась – совсем чуть-чуть, будто сделала несколько вдохов. Голубоватая кожа мерцала под рваным светом, проникающим сквозь щели в тучах, чешуя отражала предгрозовое небо, и я заметила глаза: огромные, бесстрашные, с оттенком той глубины, которую не измерят даже морские эхолоты. В этих глазах я разглядела желание догнать бешено несущийся над морем ветер и нескрываемую вечную тоску.

Существо по своей фактуре отдалённо напоминало русалку, и при этом она как будто улыбалась, её губы были слегка приподняты, а хвост был опущен в воду. Каждая чешуйка её тела – как маленькое зеркало отражало отблеск далёких молний, то вспыхивая, то угасая.

Я подошла ближе, протянув руку не к ней – к блокноту: пальцы сами нашли карандаш, как щупальца медузы искали мелких рачков в бескрайнем пространстве моря. Знала, стоит мне моргнуть, и она моментально ускользнула бы в море с первой же волной, поэтому я жадно всматривалась, впитывая детали: тонкую линию ключицы, полоску тёмно‑зелёного перламутра вдоль ребра хвоста, крохотные ракушки‑браслеты на запястьях, её прерывистое дыхание, смешанное с голосом ветра.

Я не собиралась спрашивать её об имени: ведь море редко делится таким тайнами. Вместо этого шёпотом сказала ей своё: пусть знает ту, кто запомнил её взгляд. Русалка кивнула едва заметно, как будто согласилась заключить негласный договор. В этот миг волна поднялась выше её плеч. Водяная броня сомкнулась, и на камне остался лишь мокрый отпечаток, похожий на распахнутую ладонь.

Едва только начавшийся дождь постепенно стал усиливаться. Я успела вернуться в номер как раз перед тем, как с небес хлынул поток. Сидя в кровати, перебирала страницы мокрого блокнота – они пахли морем и вчерашними облаками. В моём воображении прочно завис образ увиденной на берегу русалки. Понимала, что не смогу в полной мере передать её образ, ведь в мире линий и букв нет таких оттенков сияния. Но, может, именно в этой невозможности и рождается настоящая история. И мой карандаш вдруг как-то сам по себе нацарапал в блокноте первую фразу: «Она уплывает вдаль штормового моря, оставляя за собой мерцающую серебряную подкову…»

***

К вечеру шторм угас, как утомлённый дирижёр, который в последний раз взмахнул палочкой и обессиленно опустился на услужливо подставленный стул. Воздух стал совсем солёным, с привкусом морской капусты и свежей сырости. Я решила вернуться туда, где была утром. Не за ответами – за ощущением. За отпечатком, который остался во мне после неожиданной встречи с морским сказочным существом.

Кажется, я снова пришла туда же – а всё вокруг уже другое. И расположенный рядом пляж тоже другой. Волны облизали его заново, как мать, пригладившая волосы ребёнка после беспокойного сна. Камешки на берегу – осколки звёзд, обкатанные временем и трудолюбивыми волнами. Скидываю шлепанцы, пальцы тут же зарываются в прохладный мокрый песок. Он влажный, тёплый, лёгкий и сыпучий, как мука, с вкраплениями ракушек. Пружинит под ногами, не отталкивает, а будто приглашает идти дальше. Иногда попадаются острые кромки ракушек, и я, наступая на них, невольно вздрагиваю и вдыхаю глубже – в теле рождается готовность: принять, ощутить, запомнить.

Через несколько шагов под ногами скользит галька гладкая и округлая. Пальцы ног перебирают её как чётки. Когда я наступаю на камешки, то каждый из них звучит по-своему: то шепчет, то возмущается, то визгливо смеётся. То тут, то там попадаются осколки разбитых неугомонным прибоем раковин. Одни раскрыты, будто уставшие веки после бессонной ночи. Другие – плотно сомкнуты и хранят внутри грустное молчание. Из одной осторожно выглядывает краб-отшельник: тёмный, с тонкими усиками и немалой уверенностью в себе. Он смотрит на меня так, как будто знает: пусть я и чужая на этом пляже, но для него совсем не опасная.

Удары волн теперь не угрожают скорой расправой, а тихо шепчут умиротворяющую мелодию. Каждая волна – это аккорд, разбивающийся о валун, и каждый валун – барабан гулкий и глубокий. Где-то выше по склону мох покрывает скользкие камни. Я захватываю в объятия один – большой, словно доброе сердце, и чувствую, как он дрожит от прибоя. Или, может быть, это дрожу я.

Я сажусь на один из валунов у самого моря и спускаю ноги прямо в тёплую воду. Волны ласкают лодыжки, шепчут на ушко. Достаю из рюкзака блокнот. Пальцы мокрые, и от этого написанные слова ложатся неаккуратно расплывшимися пятнышками, как будто и слова хотят быть частью влажного морского пейзажа, а не просто сухим описанием местности.

«Заброшенный безлюдный берег, где камни слушают, а раковины поют. Где ноги перестают быть частью тела и становятся одним целым с мокрым песком. Здесь не нужно искать волшебства. Достаточно остаться, замереть, стоя босиком в воде, пока мир не начнёт говорить с тобой на своём древнем языке…»

Время наполненности вдохновением отпускает. Я перечитываю вслух то, что написала и закрываю блокнот. И тут вдруг обнаруживаю, что моё одиночество нарушилось.

Незнакомец устроился чуть выше, на склоне, у самой кромки прибрежной травы. Я бы и не обратила внимания, если бы не лёгкое, ритмичное движение: кисть размашисто скользила по бумаге. Он явно что-то рисует.

Он – мужчина лет тридцати пяти-сорока, волосы цвета выцветшей охры, короткие и растрёпанные, будто их разметал тот ветер, который ещё недавно гнал чаек прочь от берега. На нём свободная рубашка с закатанными рукавами, в руках большая тонкая доска, скорее всего с прикреплённым к ней альбомом. По первому впечатлению в нём не было ничего необычного, простой мужчина средних лет, но сразу бросилось в глаза та необыкновенная лёгкость и уверенность его движений, как будто он здесь не рисовал, а как фокусник создавал нечто удивительное и сверхъестественное.

Я медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, приподнялась и собиралась незаметно уйти. Краем взгляда заметила, что он посмотрел в мою сторону и улыбнулся лёгкой доброжелательной улыбкой, как бы приветствуя меня на языке молчания.

– Вы можете продолжить писать, – заговорил мужчина по-русски с лёгким акцентом. – Ваши слова так и носились в воздухе, я прямо ощущал их физическое присутствие. Мне жаль было вас прерывать.

Я смущённо улыбнулась в ответ, хотя уголки губ раздвинулись скорее от неловкости, чем от радости. Ведь незнакомец раскрыл не просто мои скрытые в блокноте тайны, а и само дыхание моей души.

– Я пишу свой дневник. Путевой. Только не только про маршруты и достопримечательности, а про море и облака, местные обычаи, людей, народные традиции, восточный колорит.

Незнакомец слегка склонил голову, будто раздумывая над степенью откровенности, которая возникла между нами.

Я решилась подойти и сесть рядом, он не возражал. Некоторое время мы молчали.

– А что вы рисуете? – спросила его.

Он не ответил сразу, сделал ещё пару штрихов и только потом, не поднимая взгляда, почти шёпотом произнёс:

– Вас.

– Меня? – удивилась, хотя где-то глубоко в душе именно этого ответа и ждала.

Мужчина повернул альбом: точно я, в платье, с блокнотом, босая, волосы спутаны ветром, и вокруг – не просто берег, а как будто зыбкая граница между сушей и фантастически-необыкновенным сном.

– Но вы же… вы не могли видеть меня раньше. Как вы так быстро изобразили? И так красиво?

Он снова улыбается, и в глазах уже не только лукавство, но и что-то доброе, располагающее.

– Иногда не нужно долго наблюдать за человеком, – говорит он. – Мы способны представить его образ ещё до встречи. Если вы можете вообразить морскую русалку, то для меня ею являетесь вы.

– Что вы имеете в виду?

Он молчит, добавляя последние штрихи к рисунку, и только потом поднимает глаза.

– В моём воображении русалка однажды поднялась с глубин морского дома, принесла с собой песни волн, научилась взаимодействовать с людьми, чтобы завоевать любовь дорогого ей человека. Разве не это делают русалки в многочисленных сказаниях и мифах, когда вопреки здравому смыслу становятся людьми?

Я не нашлась, что ответить ему по поводу сказанного.

– А если я и вправду она? – спрашиваю шёпотом.

– Тогда тебе решать: плыть обратно домой или остаться на берегу ради чего-то неизведанного и большего. Но, – он делает паузу, – даже если ты останешься, море всё равно будет помнить тебя.

Я опускаю взгляд. Земля начала остывать. И даже сквозь покрывало к ногам липнет холод. Где-то вдалеке кричит чайка.

– Можно посмотреть? – тихо прошу, протягивая руку к альбому. Он передаёт.

На следующем листе не портрет, а движение: волны, спина русалки, волосы, сливающиеся с пеной, и над всем этим лёгкий след света, будто тропинка. Она плывёт прочь от берега, но инстинктивно оборачивается. Смотрит с тоской и надеждой.

– Вы видели её тоже? – спрашиваю.

– Нет, – говорит он. – Но мне не нужно было видеть. Она осталась у вас в глазах. А у меня – просто отображение того, что увидели вы.

Мы снова молчим. Солнце медленно опускается к линии горизонта.

– А как вас зовут? – спрашиваю наконец.

– Мне кажется, что сейчас это неважно, – отвечает он, закрывая альбом. – Но если хотите, назовите меня так, как назвали бы того, кто узнал вас ещё до нашей встречи.

Я смотрю на него. На грифель в его пальцах, на тонкую чёрную бороздку на запястье, в его глаза, в которых так тихо, как в морской лагуне на рассвете.

– Тогда вы… – я перебираю слова мысленно, будто гладкую гальку:

«Берег. Хранитель. Слушатель. Оберег… Беран?»

Имя произносится само, и я не знаю, откуда оно появилось, но оно подходит ему по моему мнению так, как едва слышимое дыхание человека подходит тишине.

– Вы… Беран.

Он смотрит на меня и улыбается. В его взгляде нет удивления – скорее тихая уверенность, будто он знал, что я непременно разгадала бы его имя. Меж тем я открываю блокнот и торопливо записываю:

«Сегодня на берегу моря я встретила местного художника. Он говорил по-русски свободно, с лёгким акцентом. Его мама – русская, вышедшая замуж за араба, и в их семье с детства принято говорить на двух языках. Он не спрашивал моего имени. Он просто его знал. А я назвала его. У нас с ним какая-то необычная мистическая связь. Может, я и правда русалка, но с того самого мига, как прозвучало его имя, я поняла: здесь мой Берег, мой Оберег и… мой Беран».

Мне совсем не хотелось уходить от моего нового знакомого. Наша беседа текла плавно в такт тихому шуршанию неугомонных волн. Очнулась, когда солнце коснулось горячим краем далёкой фиолетовой полоски горизонта.

– Пора. Мне надо в гостиницу, – произнесла с сожалением, закрывая блокнот, в котором больше ничего не записала.

– Тебя проводить? – мягкий голос обволакивал, заставляя ухватиться за это предложение.

– Не стоит. Лучше давай встретимся завтра.

– Завтра я поеду по северной дороге в горы.

– На пленэры? – уточнила я.

Беран кивнул, а я чуть разочарованно не выдохнула. С трудом сдержалась, чтобы не напроситься. И всё-таки сдержалась. Не сейчас. Пусть всё, что нужно, произойдёт в свой момент.

Я вернулась в гостиницу, но так и не смогла уснуть. Кондиционер в номере был неисправен, окна распахнула настежь, но всё равно это не дарило желанной прохлады, было слишком влажно и душно. За деревянными ставнями во всю кипела ночная жизнь восточного города. Похоже, здесь издавна так повелось: в жаркие часы дня люди спят, как сонные мухи, или, укрывшись в тени, тихо беседуют о хитросплетениях жизни. Но стоит солнцу скрыться за горизонтом, как сразу город просыпается, сбрасывая с себя тяжёлое дневное покрывало нагретых каменных улиц и удушающей жары. Вот и сейчас до меня доносились смех, звон посуды, скрипучие заунывные звуки неведомого мне музыкального инструмента и ароматы уличной еды.

Я выбралась на веранду из душного гостиничного номера. Улица шумела, пахла чабрецом, мятой и пылью. Внизу под раскидистым жасмином за угловым столиком сидела пожилая женщина в яркой лёгкой накидке. От чего-то я про себя решила составить компанию её уютному одиночеству.

– Здравствуй, милая, – сказала она как-то певуче по-русски, когда я подошла к ней совсем близко. – Ты сегодня поздновато.

Старушка произнесла это так легко и непринуждённо, словно была знакома со мной с десяток лет.

– Простите… мы разве знакомы?

– Да кто тут не знаком, – улыбнулась она. – Я мадам Мария. Хотя меня зовут Адель, но уже несколько лет я Мария. Не смотри так удивлённо, я с детства знаю русский язык, мама у меня русская была, Царство ей небесное. Выучила меня с самого раннего детства говорить и по-русски, книжки заставляла читать, дай ей боженька успокоения. А тут у меня своя комната, вон в том доме. А здесь люблю посидеть вечерами. Очень уж тут приятно. А хозяин отеля мой давний большой друг, не против, разрешает старым косточкам примоститься под деревом, отдохнуть, подумать. Я почти что как местная достопримечательность. Сюда все приезжают на недельку, на две, потом убывают, а я всегда остаюсь. Видела тебя с блокнотом, ты на море постоянно ходишь. Рисуешь что-то или записываешь?

– Дневник веду, – поделилась я, – может, получится написать что-то стоящее. Не знаю…

– Присаживайся со мной, чаю выпьешь. Только что заварили. С мятой, как положено.

Я присела напротив, забравшись с ногами в плетёное кресло. Под тонким скатертным стеклом на столе лежали засушенные листочки лаванды. В чашке колыхалась тонкая долька лимона.

– Вот читала я вчера, – сказала внезапно мадам Адель спустя короткое молчание, – из Ветхого Завета… Про Фамарь.

Она взглянула на меня с лукавым блеском в глазах.

– Фамарь? – переспросила я. – А кто это? О чём эта история?

– Я частенько в последнее время обращаюсь к этой удивительной книге, дорогая, и открываю много в ней для своей души. Так вот, ты послушай, это потрясающая история, не то что современные бестолковые и запутанные сериалы. Муж у Фамари умер. А по тогдашним обычаям следующий брат должен был взять её в жёны, чтоб не прервались имя и род. Но и он умер. И третий мальчишка был, но Иуда – свёкор – тянул, боялся, что и тот умрёт. Отослал её обратно к отцу и сказал: жди, мол, пока подрастёт. А сам забыл, как звали. А время шло…

Она отпила глоток чая и вдруг тихо рассмеялась.

– Вот же женщины… Когда нужно – они обратятся кем угодно, чтобы добиться справедливости. Фамарь сняла с себя одежду вдовы, покрылась, села у дороги… и прикинулась блудницей.

Я удивлённо приподняла брови.

– Да-да, – кивнула она. – Иуда её не узнал. Был в пути, увидел женщину – да и взял, как говорится. А она говорит: а где залог? И он оставил ей посох, печать и шнурок. Всё, что подтверждало его личность.

Я уже слушала с открытым ртом.

– А потом?

– А что потом… Когда стало ясно, что Фамарь ждёт ребёнка, Иуда возмутился: мол, она позорит дом. Хотел было её осудить. А она спокойно достаёт посох, печать и шнур. "Вот от кого". И тогда он – Мария взглянула на меня с огоньком в своих глазах, – сказал: "Она правее меня". Понял. Признал. И никто её не тронул.

Мадам Мария на время умолкла.

– До чего же изобретательны бывают женщины, когда им нужно выжить. Не мстят, не вредят, а просто возвращают себе место. Такое некое право быть и, чтоб с ними тоже считались.

Я почувствовала вдруг охватившее меня волнение, история более чем двухтысячелетней давности полностью завладела мной.

– Иуда ведь не был жестоким мужчиной, – добавила мадам Адель. – Он просто был уверен, что знает, как правильно. А Фамарь знала, как справедливо. Вот и вся разница.

Мы замолчали. Ночной ветер приятно обдувал тело, было легко и уютно и хотелось, чтобы это состояние продолжалось максимально долго.

– А вы сами откуда? – спросила я, чтобы не дать интересной собеседнице умолкнуть надолго.

– Италия, под Генуей, – кивнула она. – Но я уже давненько здесь. Крестилась в православие. Не для галочки, сердце позвало. Тут есть маленькая церковь, намоленная, такая светлая и родная. Если пойдёшь влево от площади, под кипарисами. Там свечи пахнут мёдом, а старый батюшка поёт службы, вот побожиться готова, так поёт, как с самим с Богом говорит, а проповеди какие читает… Если хочешь, покажу как-нибудь. Можем вместе сходить.

Она потянулась за жестяной коробочкой на столике, достала мятный сухарик, обмакнула в чай.

– Жизнь ведь это не про шум. Жизнь – это когда ты находишь кого‑то, кто увидел тебя. Не придумал, не захотел, а просто – увидел. Вот ты, например. Ты ведь кого-то встретила?

Я молча улыбнулась, и она кивнула, – мол, понятно.

Мы помолчали некоторое время. Я пыталась переосмыслить услышанное. Легко быть умной задним числом, когда читаешь о библейских женщинах как о символах. Но когда тебе под жасмином и при луне, кто-то говорит: «Иногда ведь только прикинувшись кем‑то, можно вернуть себе право быть собой» – это проникает под кожу. Становится твоим и про тебя.

Я допила чай, ощущая на языке прохладу мяты, и вдруг мне захотелось ещё. Не чая, а вот этих историй. Голоса веков, которые звучат через эту женщину, простую, в ярком платке и с глазами, как древняя бронза.

– А расскажите ещё, – попросила я. – Ещё про кого-нибудь. Из тех, кто выстоял.

Мадам Мария посмотрела в сторону города, где улицы медленно и неохотно стали засыпать.

– Хочешь, расскажу про Анну – мать Самуила?

Я кивнула, и она начала.

– Анна была из числа тех женщин, которые очень хотели ребёнка, а не могли. Муж её любил, но другая жена смеялась, потому что у той были дети, а у Анны – нет. А в те времена женщина без ребёнка считалась почти пустым местом.

Она откинулась на спинку стула, положив руки на колени.

– И вот однажды Анна пришла в храм. И не молилась, как все. Она шептала. Горячо, искренне, с надрывом и слезами. Так, что даже священник подумал, будто она пьяная. А она говорила Богу: «Если Ты дашь мне сына, я отдам его Тебе».

– Я не представляю себе такой страшный зарок, – прошептала я.

– Это – чисто её вера, – Мария кивнула. – Не торг, не шантаж, не каприз. А полное доверие. Мол, я не удержу – Ты удержи. И Бог услышал. У неё родился мальчик – Самуил. А потом она и правда отдала его в храм с трёх лет.

Я сжала край пледа, не заметив, как вокруг словно похолодало.

– И не жила она потом как пустая, – добавила Мария. – Бог дал ей ещё детей. Но Самуил стал великим пророком. Тем, кто слышал голос Бога в ночи.

Она опять на время замолчала.

– Я иногда думаю: вот что чувствует женщина, когда приносит такое обещание? Не «дай мне», а «я не удержу». Это надо быть либо безумной, либо святой. Но чаще всего – просто очень живой.

Я кивнула. Потому что у меня внутри шевельнулось что-то очень личное. И потому что иногда ты слушаешь истории, которые как будто рассказываются о тебе самой, но в будущее.

– Значит, можно и с Богом – по-человечески? – спросила я тихо.

– По-человечески с Ним и надо, – улыбнулась она. – А если с игрой, с маской, то Он сразу распознает. Он всё делает нам на пользу и спасение души. Нас так же создал по Образу и подобию Своему.

Ветер принёс запах печёного хлеба с улицы. На небе тихо качались звёзды.

Мария встала медленно, будто не хотела прерывать этот вечер.

– Пора и мне. А тебе – спать. Сегодня рассвет будет красивым. И кто знает… может, кто-то захочет нарисовать его вместе с тобой?

И уже отходя, добавила:

– Шерстяной платок не забудь. В горах бывает холодно.

И оставила меня одну, удивлённую и обескураженную.

День 2. Истории восточного кафе. "Пряные" сказания

Я шла по тёплой, сухой горной тропе, усеянной мелкими пыльными цветами. Где-то внизу, между оврагами, блестели оливковые деревья, а воздух пах шалфеем и известью. Ветер царапал щёки, и у меня был платок, тот самый, шерстяной, как советовала мадам Мария. Я легкомысленно смеялась.

Он тоже шёл, но чуть впереди. Светлый рюкзак, выгоревшие плечи, папка под мышкой. Беран. Он что-то рассказывал, но я не могла разобрать слов, только интонацию. Голос был тёплым и чуть замедленным.

И вдруг перед нами возник берег – с песком и галькой, щёлкающей под ступнями. Солнце низко, волны тяжёлые. Мы стояли рядом, смотрели на линию прибоя. Тогда Беран сказал:

– Знаешь, следы бывают разные. Есть те, что оставляют на память. А есть те, что уносятся морской водой. И слава Богу. Потому что не все следы должны оставаться.

Я опустила глаза. В песке были отпечатки наших следов – две пары. Он нагнулся, нарисовал рядом длинной веткой знак – похожий на бесконечность, но прерывистый. Я спросила:

– А если следы всё-таки потеряешь?

Он усмехнулся, взмахнул рукой:

– Главное – помнить, что ты по ним уже ходила. И что кто-то идёт рядом.

Я хотела ответить, но вместо этого услышала скрип открывающегося от сквозняка окна. Свет ударил в лицо.

Я проснулась.

Глубоко за полдень. Моя гостиничная душная комната, простыни сбились в клубок. Чашка с недопитым чаем, которую я забрала с собой после разговора, стояла на тумбочке. Мята завяла.

Я ничего не записала этот день в блокнот. Только довольно долго лежала в постели и смотрела в потолок. И встав с кровати, интуитивно поняла, что сегодня потеряла что-то важное.

В вестибюле портье сказал, что какой-то мужчина утром спрашивал меня. С альбомом и на мотоцикле. Я рассеяно поблагодарила, радуясь, что Беран за мной всё-таки заехал и хотел пригласить на прогулку в горы. Но тут же мне стало грустно, что я по собственной глупости и лени не смогла этого осуществить.

«Впервые я оказалась на настоящем восточном базаре. Возможно, не стоило идти и лечить свою хандру прогулкой в полдень. Но где ещё хочется заблудиться, затеряться, сделать вид, что ты в достаточной мере владеешь уровнем местного диалекта, дабы вы с продавцом смогли понять друг друга».

Ближайший настоящий восточный базар находился далеко от гостиницы. Меня не устраивали «туристические улочки», где торговцы на моём же языке зазывали расслабленных отпуском туристов, предлагая яркие, но дешёвые и некачественные товары и сувениры за такую цену, что и не подумаешь, что они в Аллаху молились. Они верили в своего только ими принимаемого бога, который прощал им наглое враньё и жажду наживы.

До базарного квартала добралась на автобусе. Хоть и вышла из гостиницы по раньше, а на дорогу всё равно ушёл час. Становилось удушающе жарко, припекало, хоть до полудня было ещё далеко. Узкие улочки пестрели яркими тканевыми палатками. В них раскладные столы полнились одеждой, изделиями из дерева, посудой. Я углубилась в лабиринт переулков. Справа внезапно вынырнуло уютное кафе с маленьким фонтанчиком перед входом. У дверей стоял улыбчивый мужчина весьма почтенного возраста в яркой красной тюбетейке с кисточкой. Он ласково поприветствовал меня, но в отличие от остальных уличных зазывал, без противной для меня назойливости.

– Салам алейкум, мадмуазель.

– Уалейкум ассалам, – кивнула я и улыбнулась в ответ, не ожидая, что улыбнусь, но это получилось как-то само собой.

– О! Мадмуазель знает наш язык?! – и дождавшись моего скромно потупленного взгляда, продолжил с прежней вежливой лёгкостью. – Вам не жарко?

– Немного, – чуть слукавила я. – Но у вас, думаю, тут будто прохладнее.

Он приглашающе развёл в стороны руки.

– Тогда вам сюда. У меня есть кофе, свежий чай с мятой, пахлава и много историй.

– Вы и истории продаёте? – переспросила я, пряча усмешку.

– Ну а как же. На базаре всё продаётся с хорошей историей. Кто не знает хорошей сказки, тот не продаст и зерна тмина.

Я вошла в помещение. Внутри кафе было удивительно тихо. Даже очень для базарного квартала. Каменные стены хранили прохладу, над столиками висели тусклые фонарики, разрисованные вручную. В углу зала журчал ещё один фонтанчик, в воздухе чувствовался запах мяты и раскуренного кальяна.

Я заняла свободный столик у окна. Хозяин представился Саидом и уже через несколько минут принёс мне чай в высоком стеклянном стакане. Я немного отпила, раскрывая блокнот, ожидая обещанной истории.

– Когда-то, – начал Саид, садясь напротив, – здесь, в этих переулках, жил человек по имени Тизар. Он не был торговцем, ремесленником или поэтом. Он был тем, кто рассказывал истории. Простые истории. За это ему платили финиками, мукой и специями. Он сидел в этом же кафе, на этом самом месте. Каждый день люди приходили к нему, делились своими историями, Он принимал их и возвращал обратно, но уже другими – более глубокими, красивыми.

Хозяин сделал паузу, отхлебнув ароматного кофе.

– Однажды к нему пришла женщина. Она была в трауре и сказала Тизару так: «Мой муж умер. Я не хочу жить. Но прежде хочу услышать, почему ты считаешь, что боль можно выговорить?»

Саид глубокомысленно улыбнулся, словно готовился рассказать нечто поистине удивительное.

– Тизар долго молчал. Ведь настоящая мудрость не рождается быстро. А потом сказал: «Ты знаешь, как делают пряности?» – «Собирают с поля?» – «Нет. Их высушивают на солнце, потом бьют, мнут, дробят. И тогда только они пахнут. Без этих последовательных и сложных действий трава – просто трава».

Я не сразу могла вникнуть в смысл сказанного.

– Он хотел сказать, что… без боли, без серьёзных жизненных потрясений мы мало что понимаем в жизни?

– Без боли и переживаний мы не раскрываемся, не благоухаем, не даём вкуса. Но если боль всё же у тебя еще есть, значит, ты ещё не всё рассказала. Надо пересказать её как следует. Выговорить.

Саид задумчиво огладил подбородок.

– А вы ведь поэтому здесь, мадмуазель? Рассказывать. Чтобы не остаться одной в своей немой тоске или печали?

Я молчала, но Саид и не ждал от меня скорых слов.

– Моя мать говорила: «Всё, что ты отдашь в историю, никогда не умрёт. Даже если ты уйдёшь, история всё равно останется. И будет жить за тебя». Я потому и держу кафе, чтобы не дать всем историям уйти в Небытие.

Он лукаво подмигнул мне.

– А эта сказка была задаром. Но если вам понравилось, то закажите пахлаву с кунжутом и тыквенными семечками. Это самое вкусное, что у меня есть.

Я кивнула, улыбкой дав согласие. В блокноте стремительно росло количество исписанных страниц.

День 3. Дом, которого нет. Запись первая – утренняя

На следующий день я решила отправиться на экскурсию с группой туристов в берберскую деревню.

«Интересно, почему утром всё кажется проще, чем накануне? Вчера я была уверена, что если Беран не объявится, то я быстро его забуду. И сегодня я действительно не думаю о нем. Глупо? Возможно. Но даже если я останусь одна, то останусь с сама с собой, это уже мне привычно и совсем не напрягает».

Экскурсия оказалась долгой. В душном автобусе утомляли громкие разговоры туристов, которые обсуждали жизнь в отеле, делились своими впечатлениями об увиденном, строили планы на оставшиеся отпускные дни. Я успела несколько раз пожалеть о том, что согласилась на эту легкомысленную авантюру.

Берберская деревня одиноко расположилась меж двух ущелий в узкой низине. Каменные невысокие постройки, глиняные стены домов медленно рассыпались от времени под жгучим солнцем и беспощадным ветром. Всё здесь шептало о забвении и горькой участи этих древностей. Гид рассказывал о культуре и традициях народностей, живущих здесь, но его слова терялись на ветру. Я чуть отстала от группы, завернула за угол и оказалась на крошечном, затенённом дворике.

Без страха я вошла внутрь песчаного домика, низкого даже для меня. Внутри было прохладно, пахло пылью, ветхостью и заброшенностью.

Я присела в углу на сооруженной, простенькой из трех камней скамейке. Под ногами рассыпались черепки посуды, сиротливо лежали старые сломанные игрушки, рядом – перекошенные доски и обрывки примитивной мебели, давно вышедшей из употребления. Не знаю почему, но, внезапно мой взгляд зацепился за уступ в стене. Повинуясь непонятному желанию, я подошла ближе, села прямо в пыльный песок. Дрожащей рукой стала отковыривать из стены небольшой камень, постепенно раскачивая и вынимая его.

В небольшом открывшимся углублении лежала маленькая фигурка то ли ослика, то ли лошадки. Она скользнула в мою ладонь грязная, покрытая плотным слоем зачерствевшего песка, но всё ещё цельная, пришедшая ко мне из далёкого прошлого. Порыв ветра взлохматил мне волосы, и я на секунду ощутила за спиной чьё-то дыхание. Послышался детский смех. Зажмурившись, прижала к груди свою находку, боясь обернуться назад.

– Ты скучаешь по своей игрушке? – вдруг прошептала я в пустоту, сама не зная толком, к кому обращаюсь.

Воздух ответил мне не звуком, нет, но ощущением потустороннего тепла. Как будто кто-то только что вышел из этой комнаты, оставив после себя лёгкий след аромата присутствия в помещении живого существа, скорее всего ребёнка. Нет, это не привидение, не души умерших, а чувства людей, которые даже по прошествии длительного времени не захотели покинуть этих мест.

День 3. Запись вторая – вечерняя

Вернулись поздно. Группа всю обратную дорогу шумела, кто-то смеялся, кто-то жаловался на «скучный день». Я молчала, не скрывая своей усталости. Но в гостинице у стойки регистрации меня ждал художник. Как будто случайно оказавшийся здесь. Как будто просто проходил мимо. И несмотря на выматывающий бесконечный жаркий день, я радостно улыбнулась, подходя к нему.

– Ты выглядишь странно, – сказал Беран вместо приветствия.

– Я встретила привидение, – ответила я.

Он улыбнулся.

– Почему всегда всё самое интересное ты встречаешь без меня?

– Наверное, потому что, когда ты рядом, то всё потустороннее тебя боится и не смеет показываться на глаза?

Беран снисходительно усмехнулся.

– Как ты нашёл меня?

– Это было совсем несложно. В этом районе только две гостиницы. В первой тебя не оказалось среди постояльцев.

– А как тебе дали информацию обо мне? Это же…

Тут Беран улыбнулся, а я забеспокоилась:

– Сию же секунду выкладывай. Ты меня пугаешь.

– Ничего такого. Просто я назвал твою фамилию и спросил не брала ли… моя невеста ключ от номера?

– Твоя кто? – изумилась я.

Беран лишь развёл руками, беззащитно улыбаясь, а я не знала, как отреагировать и что теперь говорить ему.

Внезапно он протянул мне руку, приглашая следовать за ним.

– Пока ты не определилась окончательно, стукнуть меня и сбежать в номер, давай прогуляемся до моря?

– А потом? После моря? – уточнила я.

– Всё, что сама захочешь…

День 3-4. Парящие медузы и звёздное море

Запись третья – вечерне-ночная

Мы пошли по шумящим ночным городским улицам, в голове было странное ощущение, будто весь сегодняшний день был всего лишь прелюдией к будущим ночным событиям. На повороте к набережной нас окутал неон ночного рынка. Его я не приметила бы днём – слишком укромно он прятался под арками, средь паутины узких переулков и бессистемных нагромождений домишек. И сейчас тут всё было иначе: гирлянды в форме медуз мягко пульсировали фиолетовым и зелёным светом, в воздухе пахло жареными орехами в засахаренной карамелью и чем-то ещё пряным?

– Я думала, этот рынок уже не работает, – пробормотала я.

– Этот открывается именно под вечер. Ты же уже знаешь, что у нас жизнь летом начинается только ближе к полуночи, – отозвался Беран. – Ночью вообще всё живёт по-другому.

На его лице снова мелькнула та самая полуулыбка, словно он хранил тайну, недоступную мне.

Мы пошли вдоль многочисленных рядов с разложенными на них товарами на любой цвет и вкус. Внезапно я остановилась у одного из прилавков. Продавец – сухонький старик с потрёпанной чалмой на голове посмотрел на нас с нескрываемым интересом, видимо разглядев в нас реальных покупателей. Моё внимание привлекла маленькая вещица, едва заметная среди разложенного прочего товара. Это было что-то вроде кулона – маленькая стеклянная капля с вкраплением крошечной светящейся точки. Внутри капли действительно будто что-то светилось, словно в ней было заключено отражение луны. Я протянула руку к подвеске.

– Эта вещь ждала вас, – с почтением сказал старик по-арабски, слегка поклонившись в нашу сторону.

– Возьмите её почти даром, – продолжил он. – За один динар. Сегодня хороший вечер. А вы хороший человек.

– Это стекло? – спросила я.

– Может быть. А может застывший кусочек чьего-то счастья. Этого никто никогда не проверял.

Я с радостью согласилась и просто вложила в его ладонь новенький динар, который оставался в моём кармане целый день. Он исчез в морщинистой руке, а кулон оказался у меня.

– Он светится? – шепнула я Берану.

– Всё, что важно, должно светиться.

Мы прошли ещё немного, и наконец перед нами открылось бескрайнее спокойное море.

Я все ещё держала кулон в кулаке и знала, он станет моим оберегом, потому что я выбрала его, и он – меня.

Мы вышли на пляж. Все огни города остались позади. Только редкие отблески рыбацких фонарей вдалеке и луна, полная, яркая, как потустороннее светило, освещали нам путь.

Песок под ногами был тёплым, он ещё хранил дневное солнце. Вокруг только шорох волн и дыхание прибоя. Мы молчали не из-за нехватки слов, а потому что именно тишина лучше всего выражала нас в этот момент.

Так мы прошли немного вдоль берега: я вдруг ощутила неодолимое желание зайти в воду, подобрала подол платья, чтобы волны доставали до колен. Беран молчал. Потом тихо сказал:

– Помнишь, ты сказала, что привидения – это те, кто когда-то уже был рядом, а если и ушли, то потом смогли вернуться.

– Помню.

– Тогда я хочу быть твоим самым упрямым привидением.

Я рассмеялась.

– Это звучит одновременно ужасно и трогательно.

– А ещё абсолютно честно.

Мы остановились. В небе горели необычайно яркие звёзды, и я высоко задрала голову, чтобы их разглядеть.

– Хочешь поцеловать меня? – спросила внезапно, поймав горящий взгляд Берана.

Он усмехнулся, подошёл ко мне и обнял со спины. Я не отстранилась.

– Конечно. Но ты ведь сейчас скажешь, что это было бы слишком банально.

Честное слово, я бы именно так и сказала, но не успела. Беран вдруг ловко подхватил меня на руки. От неожиданности испуганно пискнула, а он, ни на что не обращая внимания, понёс меня прямо в воду.

– Беран! – испуганно закричала я, ударяя кулаком по его по плечу. – Ты с ума сошёл!

– Возможно! Но сегодня, мне кажется, это самое логичное решение.

И он, не слушая никаких моих возражений, зашёл по пояс в море, а потом медленно опустил меня в воду, не выпуская из объятий. Я вдруг по необъяснимой для меня причине перестала трепыхаться в его руках, а потом и вовсе громко рассмеялась.

– Ты ужасен! – хохотала я, смыкая ладони вокруг его шеи. – Просто варвар!

– Но хоть не банален? – спросил он, раскачивая меня в воде.

Я перестала сопротивляться. Устроилась поудобнее, давая морю и его мягким рукам убаюкивать себя.

– Смотри, – прошептал Беран, наклоняясь. – Мы купаемся в море звёзд.

Ровная водная гладь и взаправду отражала бескрайнее холодное небо. Свет фонарей остался далеко, и только звёзды над нами, и их мерцающее эхо в воде. Я медленно повернула голову. Беран смотрел прямо на меня.

Я снова подняла взгляд в небо, и в этот миг он поцеловал меня как мужчина, который знает, что именно в этот миг хочет соприкоснуться губами с желанной женщиной. Мы оба знали, что этот первый поцелуй надолго останется в нашей памяти.

Вкус соли, ощущение мягкости его губ, рой нежных бабочек в животе, звёзды и море. Всё перемешалось в моём быстром событийном калейдоскопе.

День 5. Виноград и грифель

Утром я проснулась от странных звуков. В тишине номера что-то поскрипывало, шуршало, будто какой-то маленький котёнок царапал обои на стене. Открыла глаза. В комнате царил полумрак, шторы плотно сдвинуты, хотя солнце уже вовсю пыталось продраться сквозь плотную ткань. Я приподнялась на кровати, – и, о ужас! – у кровати прямо на полу сидел Беран. Он, поджав по-восточному под себя ноги, держал на коленях блокнот и что-то рисовал, то и дело поглядывая на меня. Лицо у него было абсолютно серьёзное, полностью вовлечённое в творческий процесс.

– Это… что ты делаешь? – просипела я с лёгкой хрипотцой после сна.

Он чуть вздрогнул, но не перестал водить грифелем по бумаге.

– Наблюдаю утреннюю просыпающуюся фею в естественной среде обитания, – прошептал он с заговорщицкой улыбкой. – Не шевелись. Ты сейчас выглядишь идеально.

– Ага, особенно с этой причёской. И с опухшими глазами после нашего ночного купания.

– Идеальна, – снова повторил он и, наконец, отложил грифель.

Я закрыла лицо подушкой.

– Как я сюда попала?

– Ты уснула на покрывале, прямо на песке. Я был вынужден тебя утащить. К счастью, я сильный, как верблюд, упрямый как ишак. Ну и счастливый как идиот, – добавил он, смеясь.

– Ты остался здесь?

– Ну… да. Я ж не мог бросить даму одну в номере в столь беззащитном положении.

– Вообще-то у меня есть ключ, и на ночь я запираюсь. Никакой злой колдун не утащит.

– О да, колдун точно нет. А если… Околдованный совершенно тобой художник?

– Ты бы поступил как варвар?

– Ну что ты… Второй раз уже слышу это от тебя в свой адрес. При том, совершенно не заслуженно, – Беран подошёл ближе и сел на край кровати. – Я не мог уйти. Давно понял, что пропал.

– Пропал? – притворно изумилась я.

– В тебе, – просто ответил он и поцеловал меня в лоб. Потом в щёку. Потом…

– Подожди, – прошептала я. – Я голодная. Очень.

– Я так и знал! Но, к сожалению, ты проспала завтрак. Но у меня на этот случай есть решение. Я сейчас вернусь. Только не умирай от голода и не скучай, я мигом.

Через двадцать минут Беран и впрямь постучался в дверь номера, а войдя, поставил на кровать целый поднос фруктов. Виноград, инжир, персики, сливы.

– Та-дам! Завтрак для моей повелительницы. С доставкой прямо в постель.

– Я даже не знаю, с чего начать, – растерянно проговорила я и протянула руку к инжиру.

– Начнем с позирования, – сказал он, раскладывая фрукты на подносе рядом со мной и хватаясь за грифель.

– Ты же меня уже рисовал утром.

– А теперь я хочу тебя с виноградом. Как нимфу. Или фею. Или обеих сразу.

– Ты уверен, что успеешь, пока я не съем весь этот натюрморт?

– Сидеть, – приказал он строго. – Не есть.

– Сижу. Не ем. Думаю, – сказала я, дотягиваясь до блокнота с ручкой, которые лежали рядом с подушкой. – Надо и мне что-то записать…

«Говорят, любовь – это как пламя огня. Но, может, она, в том числе, и проявление безмерного терпения? С которым кто-то носит тебя на руках, добывает тебе поутру фрукты на завтрак, рисует слипшиеся от морской воды ресницы в утреннем…»

Тут пришлось зачеркнуть слово «утреннем» и изменить на «полуденном

свете».

«Любовь – это завтрак без слов, без будильников, без плана. Просто, когда кто-то любимый рядом. Он просто есть».

– Нет, ну так же невозможно работать! – с деланной обидой в голосе воскликнул Беран, откладывая грифель. – Ты только что съела весь виноград, и вся композиция теперь разрушена!

– Я оставила тебе косточки.

– Убийца искусства, – прошептал он и весь потянулся ко мне. – За это тебя ждёт наказание поцелуями.

Беран торопливо переставил поднос с фруктами на тумбочку, опрокидывая меня обратно в мятые сбившиеся простыни, сжимая до умопомрачения и целуя буквально везде, до куда мог дотянуться. Я смеялась и старалась отвечать ему, полностью проваливаясь в бездну всеохватывающего счастья, счастья до дрожи, до слёз!

День 6. Цветение мгновений

– Что ты делаешь? – лениво спрашиваю у Берана, вытянувшись на прохладной простыне.

Сегодня мы просто отдыхаем в гостинице. Беран сидит у окна. Половина его лица в тени, другая в мягком солнечном отблеске. Он что-то аккуратно раскладывает на страницах блокнота.

– Сохраняю день.

– В смысле?

– Я делаю гербарий. Только не из цветов.

Он разворачивает ко мне страницу: там нарисованы мои разметавшиеся по подушке после ночного купания волосы, край плеча, словно силуэт цветка, и приписка: «Медленно распускающаяся тишина».

– Это вместо ромашки?

Беран кивает.

– А вместо маргаритки будет твой смех, когда ты пролила апельсиновый сок.

– И как ты его нарисуешь? – улыбнувшись, спрашиваю я.

– Изощрюсь как-нибудь. Это как изобразить на листе солнечный свет без тени.

– Знаешь, всё это звучит так… как будто ты собираешь меня по частям.

– Я просто не хочу, чтобы эти моменты завяли в нашей памяти.

Я поднимаюсь, подхожу к нему, присаживаюсь рядом. Он замирает.

– Если хочешь, – шепчу ему на ухо, – Ты можешь попробовать нарисовать меня в натуральном виде.

Он поворачивает голову. Наши лица почти соприкасаются.

– Всю?

Я молча киваю.

– В одежде или?..

– А как бы ты хотел?

Беран медленно откладывает блокнот.

– Это будет самый интимный гербарий на свете, – шепчет он, и его пальцы медленно скользят по моей ключице.

Солнце устроилось на полу у кровати. Страницы блокнота листает ветер. Карандаш упал с подоконника. А я думаю, что и этот день точно останется в нашей памяти и безо всякого гербария.

После обеда мы по настойчивому требованию Берана наконец выбрались на улицу. Мне гулять не хотелось. Я была разнеженная, обласканная, приятно уставшая и хотела только одного – лежать. Но у Берана был свой план. И меня он-таки потащил ни на пляж, ни в кафе, даже рынок сегодня не был включён в его программу. Сегодня он пригласил меня в свою студию.

«Познакомишься с моей самой настоящей берлогой художника», – загадочно сказал он мне.

Студия, как оказалось, находилась в древней части города, сильно в стороне от шумных городских дорог. Беран галантно распахнул дверь, пропуская меня во внутренний двор. Там царила уютная тишина: на балконе свисали гроздья цветущего бугенвиля, к дому вели каменные ступени, под ногами теплился кафель. Внутри помещения мой взгляд отметил кучу деталей – книги, полотна, холсты в ожидании вдохновения у своего творца, старые кисти в жестянках из-под кофе, какие-то простые необходимые в обычной жизни вещи, – старенький вытертый диванчик, журнальный столик с чайной посудой и со скромными съестными припасами.

– Так это вполне себе нормальное жилище и есть твой дом? – спросила я.

– А он чем-то тебя не устраивает? – вздёрнул бровь Беран.

– Ну, в моём представлении это шикарные огромные студии с кучей света и белых стен и одиноким матрасом на полу для интима с натурщицами.

Беран снисходительно усмехнулся, подошёл ближе и обнял меня за талию:

– Это в мифах. Или в плохом кино. Моя студия мне нравится, очень многое с ней связывает, здесь проходит вся моя творческая жизнь. Тут похоронены не только мои неудачи, но и были рождены толковые картины.

– А натурщицы? – не отступала я, разворачиваясь к нему.

– Были. Увы. Но не выдержали конкуренции с настоящими женщинами.

– Ха, и это говорит человек, у которого вон там в углу стоит картина с обнажённой…

– Обнажённой грушей. Там явно изображён фрукт, если присмотреться, – сказал он серьёзно, а я расхохоталась.