# Создатель эха

Ричард Пауэрс

Когда двадцатисемилетний Марк Шлютер попадает в автокатастрофу, его старшая сестра Карин против своей воли возвращается в родной город ухаживать за братом. Но тот, выйдя из комы, считает, что ее заменил полностью идентичный двойник, который, возможно, желает ему зла, – пусть он и выглядит, действует и говорит как его родная сестра. Отчаявшись, Карин обращается за помощью к признанному нейрологу, настоящей звезде медицины, Джеральду Веберу. Он приезжает, ухватившись за возможность изучить редкий случай прогрессирующего синдрома Капгра – нечасто встречающегося бредового расстройства. Но все оказывается еще сложнее, и постоянное общение с больным начинает оказывать влияние на разум самого доктора. Марк же, вооруженный лишь странной запиской, оставленной в его палате неизвестным, пытается выяснить, что случилось в ночь автокатастрофы. Правда о ней необратимо изменит жизнь всех троих.

> Чтобы обрести душу, надо потерять ее.

> А. Р. Лурия[1]

Richard Powers

THE ECHO MAKER

Copyright © 2006 by Richard Powers

© Анастасия Колесова, перевод, 2025

© Василий Половцев, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Часть I. Я никто

> По правде сказать, все мы потенциальные ископаемые, несущие в своих телах незавершенность прежних состояний – следы мира, в котором живые существа проплывают по небосклону с не меньшим постоянством, чем облака из века в век.

> Лорен Айзли.[2]Необъятный путь: Щель

Вечереет, а журавли все продолжают прибывать, струящимися лентами падая с неба. Вереницами стягиваясь со всех сторон, догоняя угасающую вечернюю зарю. Десятки канадских журавлей опускаются к тающей реке. Собираются группами на островках суши, пасутся, хлопают крыльями, перекликаются: извещают о прибытии волны массовой эвакуации. Пернатых все больше с каждой минутой, воздух рдеет криками.

Изогнутая шея, ноги в струнку позади. Загнутые вперед крылья, длиной в человеческий рост. Растопыренные, словно пальцы, первостепенные маховые направляют птицу по ветру. Голова цвета крови поникает, крылья складываются, – облаченный в рясу священник, склоненный в молитве благословения. Земля все ближе, и хвост изгибается в чашечку, выпячивается брюшко. Ноги вытягиваются вперед, вывернутые колени болтаются как сломанные шасси. Очередная птица падает следом и, спотыкаясь, ищет себе место на переполненном перевалочном пункте, широкой, чистой и надежной полосе земли, растянувшейся на километры вдоль реки.

Темнеет рано, и так будет еще пару недель. Небо, пробивающееся светло-голубым меж зарослями ив и тополей, вспыхивает на мгновение розовым и гаснет в индиго. Река Платт в объятиях позднего февраля, над водами висит ночная холодная дымка, от которой покрывается инеем прошлогодняя осенняя жнива, все еще растущая на полях рядом с берегом. Взвинченные птицы ростом с детей толпятся, крыло к крылу, на участке реки, который научились находить по памяти.

Из века в век они слетаются сюда к концу зимы, устилая болотистые земли. В свете сумерек проглядывает в них что-то от ящеров: древнейшие летающие существа на земле, недалеко ушедшие от птеродактилей. Стоит ночи опуститься на землю, и мир будто снова только что рожден – та же ночь, что и шестьдесят миллионов лет назад, когда зародилась миграция.

Полмиллиона птиц – четыре пятых всех канадских журавлей на земле – устремляются к этой реке. Находят центральный пролетный путь, вырисовывающий песочные часы по континенту. Выдвигаются из Нью-Мексико, Техаса и Мексики, преодолевают сотни километров за день, чтобы пролететь еще тысячи в последующие, прежде чем наконец достигнут сохраненных в памяти гнезд. На несколько недель этот участок реки становится пристанищем для многокилометровой стаи. Затем, к началу весны, они взмоют в небо и улетят прочь, на север, к Саскачевану, на Аляску или еще дальше.

Так было всегда, так будет и в этом году. Пернатые невероятным образом могут найти маршрут, проложенный за столетия до того, как они узнали о нем от родителей. И каждый журавль помнит о пути, который ему еще предстоит пролететь.

Журавли настоящего снова толкутся по извивающимся протокам. Хор криков весь следующий час звенит в пустеющем воздухе. Они хлопают крыльями и переминаются с ноги на ногу, взбудораженные долгим перелетом. Одни ломают заледеневшие веточки и бросают их в воздух. Другие выплескивают беспокойство, ввязываясь в драки. Наконец, птицы замирают на ногах-ходулях и погружаются в чуткий сон; большая часть – в воде, остальные – неподалеку, на обкромсанных полях.

Визг тормозов, скрежет металла по асфальту, пронзительный вскрик, потом еще один вспугивают стаю. Пикап описывает в воздухе дугу, входит штопором в землю. Шлейф дыма задевает журавлей. Они взвиваются в небо, хлопая крыльями. Охваченное паникой полотно поднимается с земли, кружит и снова опускается. Крики, издаваемые существом вдвое крупнее их, раздаются на километры, а потом затихают.

К утру криков как не было. Снова есть только здесь и сейчас, речные протоки, нивы ненужного зерна, что поторопят стаи на север, за Полярный круг. С первыми лучами солнца ископаемые оживают, разминают ноги, пробуют морозный воздух, вольно скачут, распахивая клювы к небу. А затем, словно ночь ничего не отнимала, рассветные журавли, забыв обо всем, кроме настоящего, начинают танцевать. Так, как танцевали еще тогда, когда появилась река.


Она нужна брату. Эта мысль несла Карин сквозь чужую ночь. Словно в трансе, она вела машину, следуя на юг по изгибающейся от Сиуксленда трассе Небраска 77, а затем на запад по тридцатой, вдоль Платт. На проселочные дороги в ее состоянии соваться не стоило. Она все еще не отошла от звонка в два часа ночи. «Вы – Карин Шлютер? Это „Больница Доброго самаритянина“» в Карни. Ваш брат попал в аварию».

Раскрывать подробности по телефону ей отказались. Только сообщили, что пикап Марка слетел на обочину Норт-лайн и его сдавило в кабине. Он чуть не замерз, но спасатели вовремя нашли и вытащили его. Еще долго после того как повесила трубку, она не чувствовала пальцев, пока не поняла, что прижала их к щекам. Лицо онемело, словно она сама лежала на обочине в морозной февральской ночи.

Вцепившись в руль замерзшими, посиневшими пальцами, она пролетала резервации, одну за другой. Сначала Уиннебейго, затем холмистую Омаху. Низкорослые деревья вдоль покрытой заплатами дороги клонились под тяжестью снега. Перекресток Уиннебейго, места собраний индейцев, племенной суд и здание добровольной пожарной дружины, заправка, где она покупала бензин, не облагаемый налогом, расписанная вручную деревянная плашка с надписью «Магазин национальных сувениров», средняя школа – «Дом индейцев», где она работала учителем-волонтером, пока не бросила, не в силах вынести безысходности, – все отвернулось от нее, как от недруга. На длинном, пустынном участке к востоку от Розали ей встретился одинокий мужчина примерно одного возраста с братом – в пальто не по погоде и шляпе с логотипом команды «Небраска Корнхаскерс», – он пробирался по придорожным сугробам. Стоило ей пронестись мимо, как он обернулся и сердито заворчал, словно отгоняя ее подальше.

Стежки центральной линии увлекали Карин все глубже в снежную тьму. В голове не укладывалось, как Марк, опытный водитель, мог съехать с прямой как стрела дороги, которую знал как свои пять пальцев. Слететь с дороги в центральной части Небраски – все равно что упасть с деревянной лошади. Она задумалась о дате: 20.02.02. Может, в этом все дело? Ладони вжались в руль, и машина затряслась. «Ваш брат попал в аварию». По правде говоря, на каждом перекрестке жизни он постоянно сворачивал не с той полосы и не туда куда нужно. И к звонкам посреди ночи она давно привыкла. Но таких, как этот, прежде не бывало.

Она включила радио, чтобы не заснуть. Нашла какое-то странное радио-шоу, на котором обсуждали, как лучше всего защитить домашних питомцев при заражении воды террористами. Спутанные статические голоса прорезали темноту, просачивались в нее и шептали, напоминая об одиночестве и пустынной дороге, ведущей к личной трагедии.

Ребенком Марк был чувствительным: набирал персонал в собственную больницу для дождевых червей, продавал свои игрушки, чтобы предотвратить закрытие фермы, а еще со всей храбростью восьмилетки бросился разнимать родителей в ту ужасную ночь девятнадцать лет назад, когда Кэппи затянул на шее Джоан петлю кабеля питания. Вот каким рисовала она брата в воображении, без оглядки падая в темноту. Корень всех его несчастий – чрезмерное, излишнее сочувствие.

За Гранд-Айлендом, в трехстах с хвостиком километрах от Су, когда рассвет окрасил небо в персиковые тона, она мельком увидела реку Платт. Первый луч солнца отразился от бурой глади, и Карин ощутила спокойствие. Краем глаза заметила движение: меж сверкающих волн покачивались красные точки. Сначала она решила, что ей только привиделось от усталости. Сплошное полотно метровых птиц простиралось до самого леса вдалеке. За последние тридцать с лишним лет она привыкла к появлению этого колыхающегося множества в начале весны и все равно от неожиданности чуть не повторила судьбу Марка.

Он дождался птиц, потом разбился. Раскис еще в октябре, когда она ехала этим же маршрутом на похороны матери. Собирался с друзьями с завода и доставал приставку; вместо обеда – блоки пива, и к утру, когда надо было выходить на дежурные смены, Марк знатно хмелел. «Сохраняю традиции, Кролик. Семейная честь, все дела». Тогда ей не хватило воли вразумить его. А если бы и попыталась, вряд ли бы достучалась. Но зиму он все-таки пережил, даже немного взял себя в руки. И вот как все обернулось.

Из-за горизонта показался Карни: рассредоточенные окраины, недавно выстроенный ряд супермаркетов, забегаловки вдоль Второй улицы, старая главная авеню. Весь город внезапно показался ей чуть улучшенным съездом с восьмидесятой трассы. Знакомые виды наполняли душу странным, неуместным покоем. Дом.

Она нашла больницу так же, как птицы нашли Платт. Поговорила с травматологом, но мало что поняла из сказаного. Он все повторял, что состояние «средней тяжести», «стабильное» и «Марку очень повезло». Выглядел он молодо – с легкостью бы вписался в вечеринку, на которой брат был незадолго до аварии. Хотелось попросить взглянуть на его диплом о медицинском образовании. Вместо этого Карин уточнила, что значит «средней тяжести», и вежливо кивнула на невнятный ответ. Осведомилась, в чем же Марку «повезло», и доктор пояснил: «Повезло, что остался жив».

Пожарным пришлось вырезать его из кабины ацетиленовой горелкой. Марк мог бы до сих пор лежать на обочине, пригвожденным к ветровому стеклу, замерзая и истекая кровью, если бы не анонимный звонок с заправочной станции на окраине города.

Ее пустили в отделение, чтобы с ним повидаться. Медсестра старалась морально ее подготовить, но Карин ничего не слышала. Смотрела на ворох кабелей и мониторов. На кровати лежал комок в белых повязках. Опухшее, покрытое разноцветными ссадинами лицо обрамляли путающиеся трубки. Испещренные гравием окровавленные губы и щеки. Спутанные волосы обрывались полоской голой кожи, из которой торчали провода. Лоб словно поджарили на гриле. Брат, одетый в больничное платье цвета яйца малиновки, с трудом дышал.

Словно издалека она услышала, как зовет:

– Марк?

Глаза в ответ распахнулись, словно у пластмассовой куклы, которых у Карин полно было в детстве. Больше ничего не двинулось, даже веки. Ничего, пока вдруг беззвучно не зашевелились губы. Она наклонилась ближе к трубкам. Изо рта с шипением вырвался воздух, заглушая жужжание мониторов – словно ветер пронесся по полю готовой к сбору пшеницы.

По лицу стало ясно: он узнал ее. Но больше ничего не сказал, только слюна закапала с губ. В глазах отразились мольба и ужас. Он просил ее о чем-то; то ли о жизни, то ли о смерти.

– Все в порядке, я рядом, – сказала Карин.

Но от слов утешения ему сделалось лишь хуже. Она его взволновала, а ведь медсестра четко сказала этого не делать. Карин отвела глаза, лишь бы не встречаться с диким взглядом. Комната врезалась в память: задернутая занавеска, две стойки с грозным на вид электронным оборудованием, стена цвета лаймового шербета, столик на колесиках рядом с кроватью.

Она предприняла вторую попытку.

– Марки, это я, Карин. С тобой все будет хорошо.

Стоило произнести слова, как она почти поверила, что это – чистая правда. Из заклеенного рта вырвался стон. Рука с поставленной капельницей потянулась вверх и схватила ее за запястье. Карин удивилась его меткости. Хватка была слабой, но смертельной, тянула вниз, в паутину трубок. Марк судорожно цеплялся за ее кожу, будто в эту секунду она все еще могла предотвратить аварию.

Медсестра попросила ее выйти. Карин Шлютер сидела в комнате ожидания в отделении травматологии – стеклянном террариуме в конце длинного коридора, пропахшего антисептиками, отчаянием и древними медицинскими журналами. Рядом на прямоугольных мягких стульях абрикосового цвета сидели склонившие головы фермеры и их жены в темных толстовках и комбинезонах. Карин пошла определять: сердечный приступ у отца; несчастный случай на охоте у мужа; передозировка у ребенка. По телевизору в углу со сбавленной громкостью крутили пейзажи горной пустоши, усеянной партизанскими отрядами: Афганистан, зима, 2002. Чуть позже она заметила струйку крови, стекающую по указательному пальцу правой руки из прокушенной кутикулы. Встав, направилась в уборную. Там ее стошнило.

Позже она запихнула в себя что-то теплое и липкое из больничной столовой. В какой-то момент Карин оказалась на одной из недостроенных бетонных лестничных площадок, на которые выходят только в случае эвакуации, и набрала номер крупной компании по производству компьютеров и бытовой электроники в Су-Сити, где работала в отделе по связям с потребителями. Суетливо разглаживая мятую юбку из букле, будто начальник мог видеть ее через телефон, она рассказала ему о случившемся, не вдаваясь в детали. Объяснение получилось на удивление спокойным – сказались тридцать лет сокрытия семейных тайн. Она попросила два выходных. Он дал три. Она хотела возразить, но сразу же согласилась, поблагодарив его.

В комнате ожидания ее встретила необычная картина: восемь мужчин средних лет во фланелевых рубашках встали кольцом и уставились в пол. Раздалось тихое бормотание; ветер, дразнящий одинокие шторы фермерского дома. Шепот накатывал волнами: то прибывал, то стихал. Вскоре пришло понимание: молитвенный круг для несчастного, которого привезли сразу после Марка. Импровизированная служба пятидесятников, призванная помочь там, где были бессильны скальпели, лекарства и лазеры. На мужчин снизошел дар языков, и говорили они легко, словно вели светскую беседу. От дома не скрыться. Даже в кошмаре.

Состояние стабильное. Повезло. Слова помогли Карин продержаться до полудня. Но когда травматолог подошел к ней в следующий раз, прозвучало «отек головного мозга». По непонятной причине внутричерепное давление Марка повысилось. Медсестры пытались понизить температуру тела. Доктор также упомянул аппарат искусственной вентиляции легких и пункцию желудочков мозга. О стабильности и удаче в этот раз не было ни слова.

Когда ей снова позволили зайти к Марку, она его не узнала. Человек, к которому ее привели во второй раз, был без сознания, лицо стало чужим. Он не открыл глаза, когда она позвала его по имени. Его руки неподвижно покоились, даже когда она их стиснула.

К ней подошел больничный персонал. И начали говорить с ней, как с умственно отсталой. Карин старалась вытрясти их них хоть какую-то информацию. Содержание алкоголя в крови Марка – чуть ниже допустимого в штате Небраска, – то есть он выпил три-четыре кружки пива за пару часов до того, как сел за руль. Никаких других веществ анализы не показали. Машина ремонту не подлежит.

Двое полицейских вывели ее в коридор, отвели в сторонку и начали задавать вопросы. Она рассказала, что знала, – то есть, по сути, ничего. Час спустя уже казалось, что полицейские ей вовсе привиделись. Ближе к вечеру, когда она сидела в зале ожидания, к ней подсел мужчина лет пятидесяти в синей рабочей рубашке. Она уставилась на него, моргая. Вряд ли кому придет в голову искать подружку в отделении травматологии. Даже в этом городе.

– Тебе следует нанять адвоката, – сказал мужчина.

Карин моргнула и покачала головой. Сказывалась бессонная ночь.

– Тот малый, что перевернулся в машине, – твой? Читал о нем в «Телеграфе». Обязательно найми адвоката.

Она снова покачала головой:

– Свои услуги предлагаете?

Мужчина отпрянул.

– Боже упаси, нет. Просто решил дать дружеский совет.

Карин отыскала газету и стала перечитывать сжатый репортаж об аварии, пока не задвоилось в глазах. Устав сидеть в стеклянном террариуме, она прошлась по отделению, потом снова села. Каждый час молила пустить ее к брату. Каждый раз ей отказывали. Она дремала по пять минут за раз, откинувшись на спинку кресла абрикосового цвета. Стоило прикрыть веки, как перед глазами вырастал, словно бизонова трава после степного пожара, Марк. Ребенок, из жалости всегда выбиравший худших игроков в свою команду. Взрослый, звонивший только тогда, когда напивался до слез. В глазах защипало, на языке стало горько. Зеркало в уборной отделения отразило покачивающуюся фигуру, неровную кожу, ниспадающие спутанной занавесью рыжие волосы. Но в целом, учитывая происходящее, выглядела она прилично.

– Кое-что изменилось, – заявил доктор.

На нее посыпались слова про бета-волны, миллимет-

ры ртутного столба, доли, желудочки мозга и гематомы. В итоге до Карин дошло: Марку нужна операция.

Они сделали ему надрез в горле и вставили стержень в череп. Медсестры перестали отвечать на вопросы. Несколько часов спустя она снова попросила увидеть брата, стараясь говорить голосом, которым обычно обращалась к клиентам. В ответ ей сообщили, что Марк слишком слаб после процедур. Медсестры осведомились, не нужно ли ей что-нибудь, и Карин не сразу поняла, что они имеют в виду таблетки.

– Нет-нет, спасибо. Я в порядке.

– Поезжайте домой, – посоветовал травматолог. – Настоятельно советую как врач. Вам нужно отдохнуть.

– Люди спят на полу в зале ожидания. Я могу съездить за спальным мешком.

– Сейчас вы вряд ли что-то можете сделать.

Карин так не считала. В ее мире это было попросту невозможно.

Она пообещала отдохнуть, если ей позволят увидеть Марка хотя бы на минуту. Ей разрешили. Глаза он не открыл и ни на что не реагировал.

Но тут она увидела записку, дожидающуюся чего-то на прикроватной тумбочке. Никто не знал, когда она появилась. Кто-то незаметно проскользнул в палату, когда входить запрещали даже Карин. Тонким, изысканным, как у иммигрантов прошлого столетия, почерком было выведено:

Я никто

но сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Нас свел БОГ

чтобы подарить тебе еще один шанс

и тоже кого-нибудь спасти

Стая птиц, каждая в огне. Звезды летят пулями. Алые пятна обрастают плотью, вот гнездо, часть туловища, конечности.

Непрерывное и вечное: всегда неизменное.

Стая огненных угольков. Там, где иссякает серость, вечная вода. Плоская ширь движется медленно, будто жидкость. В итоге есть только поток. Бесцельный поток, самое низшее, что выше знания. Он есть холод, а потому не может мерзнуть.

Тело – плоская вода, снижающаяся на миллиметр за километр. Торс длиною в мир. Оледенелое течение от начала и до конца. Огромные островки, изгибы лет, ленивая, медленная кривая, предельно обездвиженное движение, один растянутый порог.

Совсем не река, не мокрая, не бурая, не медленная, не на запад, нет ничего, только волнение, тут и там. Лицо вытягивается в беззвучном крике. Белая колонна, освещенная потоком света. Затем безграничный ужас, подъем в воздух, переворот и падение – что угодно, лишь бы не попасть.

Изданный звук не становится словом, но говорит «пойдем». Пойдем. Навстречу смерти.

Наконец, есть лишь вода. Ровная вода, растекающаяся до своего уровня. Вода – ничто, но утекает в никуда.


Карин заселилась в гостиницу для туристов, приехавших смотреть на журавлей. Та находилась неподалеку от федеральной магистрали. Номера походили на грузовые контейнеры. Цену запросили грабительскую. Но главное – недалеко от больницы. Всего на один день, а назавтра предстояло искать постоянный ночлег. Как ближайшая родственница она имела право проживать в квартале от больницы, в общежитии, субсидируемом за счет подачек крупнейшего в мире глобального картеля быстрого питания. «Дом клоуна» – так они с Марком его назвали, когда отец умирал от смертельной бессонницы четыре года назад. Умирал целых сорок дней, и когда все-таки согласился лечь в больницу, мать иногда оставалась на ночь в «Доме клоуна», чтобы быть рядом. Карин подавила воспоминание: на него сейчас не было сил. Вместо этого она поехала к дому Марка в получасе езды от больницы.

Через несколько месяцев после смерти отца Марк купил в Фэрвью дом из каталога на свою часть скудного наследства. По пути Карин заблудилась, и пришлось остановиться на заправке и спросить дорогу до Ривер-Ран-Эстейтс у подражателя Уолтера Бреннана. Символично. Ей не нравилось, что Марк осел в этом городке. Но брат после смерти Кэппи никого не слушал.

Наконец она нашла модульный дом «Хоумстар», гордость Марка и главное достижение его взрослой жизни. Купил он его незадолго до того, как устроился слесарем по техническому и ремонтному обслуживанию второго разряда на мясокомбинате в Лексингтоне. В день выписки чека на первоначальный взнос Марк шатался по городу и веселился, словно праздновал не покупку дома, а помолвку.

За входной дверью Карин встретило свежее собачье дерьмо. Блэки озадаченно съежилась в углу гостиной, виновато скуля. Карин выпустила бедняжку погулять, насыпала корма. На лужайке, словно сошедшей с почтовой марки, бордер-колли принялась пасти все подряд – белок, снежинки, столбики забора, – лишь бы убедить людей в том, что она по-прежнему достойна любви.

Отопление было отключено. Трубы не взорвались лишь благодаря давней привычке Марка: он никогда не закручивал кран до конца. Карин собрала собачью кучу и выбросила ее на оледеневшую лужайку. Собака подкралась ближе: она явно хотела познакомиться, но прежде всего желала узнать, где же хозяин. Карин опустилась на крыльцо и прижалась лицом к замерзшим перилам.

Вскоре она продрогла и вернулась в дом. Как минимум стоило подготовить жилище к возвращению Марка и разобраться с беспорядком, накопившимся за месяцы. В комнате, которую Марк называл гостиной, она разложила по стопкам журналы про тюнинг машин и чизкейки. Собрала разбросанные повсюду диски и сложила их за обшитой панелями стойкой бара, которую Марк кое-как соорудил сам. На стене спальни висел плакат с девушкой в черном кожаном бикини, прижавшейся к капоту винтажного пикапа. Не сдержав отвращения, Карин начала сдирать плакат со стены. И только когда увидела глянцевые обрывки в руках, то поняла, что натворила. Отыскав молоток в кладовке, она принялась прибивать изображение обратно, но его было уже не спасти. Она выбросила ошметки в мусорное ведро, проклиная себя.

Ванная выглядела как школьный проект по культивации бактерий. Из бытовой химии у Марка были только средство для прочистки труб и черное мыло для кожаных изделий. В поисках уксуса или нашатыря Карин направилась на кухню, но никаких хоть сколько-нибудь растворяющих средств, кроме пива, там не было. Под раковиной нашлось набитое тряпками ведро с банкой порошка, звякнувшей, стоило взять ее в руки. Карин повернула крышку и заглянула внутрь. Там лежал пакетик с таблетками.

Она сползла на пол и заплакала. В голову пришла мысль: обойтись малой кровью, вернуться в Су-Сити и продолжить жить своей жизнью. Она играла с таблетками, переворачивая их пальцами. Прямо аксессуары или спортивный инвентарь для кукольного домика: белые – это тарелки, красные – гантели, маленькие фиолетовые – блюдца с нечитаемыми монограммами. От кого он их прятал под раковиной, кроме самого себя? Она решила, что это экстази. Местные любят его больше всего. Пару лет назад, в Боулдер-Сити, она попробовала дозу и весь вечер сливалась разумом с друзьями и обнимала незнакомцев. В полном оцепенении она взяла таблетку, высунула язык, лизнула. В ту же секунду одумалась и спустила всю заначку в раковину. Впустила заливающуюся лаем Блэки в дом. Собака принялась назойливо обнюхивать ее ноги.

– Все хорошо, – пообещала Карин. – Скоро все вернется на круги своя.

Затем она двинулась в спальню – музей коровьих зубов, цветных минералов и сотен экзотических крышек от бутылок, расставленных на самодельных витринах. Она осмотрела шкаф. На крючке над засаленными ботинками, в которых Марк каждый день ходил на работу, в веренице темной джинсы и вельвета висели три заляпанных жиром комбинезона с логотипом завода АМК. В голове пронеслась мысль: «Надо было еще вчера с этим разобраться». Она позвонила на завод. «Айовская мясная компания» – крупнейший в мире поставщик говядины премиум-класса, свинины и сопутствующих товаров. Ее сразу бросило на автоответчик с голосовым меню. Потом на другой. Затем раздалась веселая мелодия, далее ей ответил веселый человек, потом человек с хриплым голосом, постоянно обращающийся к ней «мэм». Мэм. Неужели она стала совсем как мать? Работник кадров объяснил, как оформить Марку инвалидность. На исходе часа, который ушел на заполнение всех бумаг, Карин снова чувствовала себя полезной. Облегчение и радость обжигали все внутри.

Она позвонила своему работодателю в Су. Крупная компания, третья среди поставщиков компьютеров в стране. Много лет назад, в первые дни бума персональных компьютеров, когда все поставщики запустили доставку товаров по почте, компании удалось выделиться с помощью маркетингового хода: в своей рекламе они использовали стадо голштинских коров. Марк только посмеялся, когда она вернулась в Небраску из Колорадо, чтобы устроиться в новую компанию. «Будешь работать с недовольными покупателями в той коровьей компании?» Ответить ей было нечего. Карин годами жила с уверенностью, что медленно, но верно движется к вершине карьерной лестницы: начала секретаршей в Чикаго, затем доросла до менеджера по продаже рекламных текстов для модных журналов в Лос-Анджелесе, стала правой рукой начальника и в конце концов – лицом компании двух интернет-предпринимателей из Боулдер-Сити, которые планировали заработать миллионы, создав виртуальный мир, где люди смогли бы развивать свои богатые альтер-эго. Но вскоре реальность обухом ударила по голове: партнеры рассорились и погрязли в судах друг против друга. Ей пошел третий десяток, и больше у нее не было ни времени, ни гордости, чтобы гнаться за амбициями. Честная неквалифицированная работа на надежную компанию, лишенную всякой претенциозности, – тоже неплохой вариант. Если Карин суждено выслушивать жалобы потребителей, она будет выслушивать их максимально компетентно. Тут и раскрылся ее талант к работе с конфликтными клиентами. Всего два электронных письма и пятнадцать минут по телефону – и любой позвонивший, угрожающий сжечь компьютер, начинал верить, что огромной фирме с многотысячным штатом сотрудников очень дороги его лояльность и уважение.

Как объяснить это брату или другим людям, она не знала. Престиж и удовлетворенность работой для нее больше ничего не значили. На первом месте теперь стояла компетентность. Карин отбросила старые жизненные заблуждения. У нее были работа, хорошие отзывы руководителей, новая двухкомнатная квартира у реки в Южном Су и даже взаимная неловкая симпатия с дружелюбным млекопитающим из службы технической поддержки, которая грозила перерасти в настоящие отношения. А потом ночью раздался звонок. Один звонок – и реальность снова ее настигла.

Ну и что же? Все равно в Су она никому не нужна. А вот тот, кто действительно в ней нуждался, сейчас лежал в темноте на больничной койке, и кроме Карин у него больше нет родных на свете.

Она позвонила офис-менеджеру и пригладила волосы, когда тот взял трубку. Он проверил ее отпускные дни и сообщил, что может предоставить неделю со следующего понедельника. Максимально сглаженным тоном Карин отметила, что, скорее всего, одной недели окажется недостаточно. А надо, чтобы было достаточно, отрезал менеджер. Она поблагодарила его, еще раз извинилась, повесила трубку и продолжила яростно прибираться.

С помощью средства для мытья посуды и бумажных полотенец привела жилище Марка в божеский вид. Оттирая зеркало в ванной, разглядывала себя: тридцатиоднолетняя профессиональная утешальщица с полутора килограммами лишнего веса, рыжими волосами, которые в таком возрасте стоит подрезать на три сантиметра короче. Женщина, отчаянно желающая все исправить. Она справится. У нее получится. Марк скоро вернется и с радостью снова заляпает зеркало. Она вернется в коровью компанию, где ее уважают коллеги и незнакомые люди обращаются за помощью. Карин пальцами потянула сухие щеки к ушам и выровняла дыхание. Покончив с раковиной и ванной, вышла на улицу к машине и проверила сумку: два свитера, пара саржевых штанов и три смены нижнего белья. Она съездила на торговую улицу Карни и купила еще свитер, две пары джинсов и увлажняющий крем. Немного, но достаточно, чтобы испытать судьбу.


«Я никто, но сегодня вечером на дороге Норт-лайн…» Она поспрашивала персонал о записке. Судя по всему, та внезапно появилась на прикроватной тумбочке вскоре после поступления Марка в отделение. Медсестра-латиноамериканка с замысловатым ожерельем в виде распятия, усыпанного бирюзовыми камнями, настойчиво повторяла, что никому, кроме Карин и персонала больницы, не разрешалось заходить к нему в течение первых тридцати шести часов. Даже предоставила документы в подтверждение. Затем потянулась забрать записку, но Карин не отдала. Ее следовало отдать Марку, когда тот придет в себя.

Его перевели в палату и разрешили с ним сидеть. Он растянулся на кровати, как упавший манекен. Два дня спустя открыл глаза на полминуты, но потом снова крепко их сомкнул. Позже, вечером, после заката, снова открыл. За следующий день она шесть раз ловила его взгляд. Каждый раз в нем отражался неподдельный ужас.

Лицо искажалось, как резиновая маска, будто он видел перед собой фильм ужасов. Каждый раз его отстраненный взгляд искал Карин. Она сидела у постели, и чувствовала, будто соскальзывает с посыпавшегося края глубокого карьера.

– В чем дело, Марк? Скажи. Я рядом.

Она умоляла медсестер как-то помочь ему, сделать хоть что-нибудь. Ей вручили специальные нейлоновые носки и баскетбольные кеды: их следовало снимать и надевать на Марка каждые несколько часов. Что она и делала каждые сорок минут, попутно массируя ноги. Улучшала таким образом циркуляцию крови и предотвратщала образование тромбов. Карин сидела у кровати, надавливая и разминая мышцы. В какой-то момент поймала себя на том, что вполголоса произносит клятву своей бывшей молодежной организации: «В голове моей – только ясные мысли, в сердце – беззаветная преданность, руки мои служат высшему благу, и я слежу за здоровьем для лучшей жизни…»

Будто она снова стала школьницей, а Марк – ее проектом для окружной ярмарки.

Высшее благо: она стремилась к нему всю жизнь, имея в арсенале только степень бакалавра социологии университета Небраски в Карни. Помощница учителя в резервации Уиннебейго, волонтер на пунктах кормления бездомных в центре Лос-Анджелеса, неоплачиваемая офисная работница в юридической фирме в Чикаго. Одно время она даже участвовала в антиглобалистских маршах в Боулдер-Сити, дабы впечатлить потенциального парня, и яростно скандировала протесты, чувствуя себя до безобразия глупой. Можно было бы остаться дома и попробовать сохранить семью, если бы не эта самая семья. Теперь последний оставшийся член семьи лежал ничком, недвижимый, неспособный отвергнуть заботу.

Доктор вставил металлический дренаж в мозг Марка, чтобы откачать жидкость. Выглядело приспособление чудовищно, но главное – работало. Давление в черепе снижалось. Мешочек кисты уменьшался. Теперь мозгу было достаточно места. Так она Марку и сказала.

– Тебе осталось только поправиться.

Часы пролетали в мгновение ока. Но дни тянулись без конца. Карин сидела у кровати, понижая температуру тела брата специальными охлаждающими одеялами, снимала и снова надевала обувь. И постоянно говорила. Он ни разу не подал виду, что слышит, но она упорно продолжала. Барабанные перепонки у него были в порядке, нервные окончания продолжали работать.

– Купила тебе роз. Прелестные, правда? А пахнут как! Медсестре нужно поменять капельницу, Марки. Не волнуйся, я рядом. Ты обязан поправиться до того, как улетят журавли. Они бесподобны. Так много журавлей к нам еще не прилетало. Косяками прибывают. Парочка даже на крышу «Макдональдса» села. Точно что-то замышляют. Боже, Марк. Ноги у тебя, конечно… Воняют, как испорченный рокфор.

«Нюхай мои ноги», – так она наказывала его за любой проступок, когда стала уступать в силе. Она вдохнула запах его застойного тела, впервые с детства. Рокфор и творожистая рвота. Как и у котенка, которого они нашли под крыльцом, когда ей было девять. Кисло-сладкий, как пятно плесени на ломтике влажного хлеба, который Марк в пятом классе оставил в контейнере на вентиляции духовки – научный эксперимент для школьной научной ярмарки – и о котором после напрочь забыл.

– После выписки первым делом искупаешься.

Она рассказала о веренице посетителей соседа по палате, который находился в коматозном состоянии: женщины в платьях-халатах, мужчины в белых рубашках и черных брюках. Стиль мормонов шестидесятых. Он слушал ее истории, камнем лежа на кровати, не двигая ни одним мускулом лица.

На второй неделе в палату зашел пожилой мужчина в пуховике; он был похож на блестящего синего маскота Мишлена. Встав у кровати коматозного соседа Марка, он закричал:

– Гилберт. Парень! Слышишь меня? Просыпайся, сейчас же! Хватит дурачиться. Прекращай, слышишь? Пора домой.

На шум явилась медсестра и утащила буйного посетителя. После этого Карин перестала разговаривать с Марком. Но он, казалось, перемены даже не заметил.


Доктор Хейз заявил, что все решит пятнадцатый день. Девять из десяти пострадавших с закрытой черепно-мозговой травмой приходят в себя в течение двух недель.

– Зрачки реагируют – это хорошо, – сказал он. – Рептильный мозг проявляет активность.

– У него мозг рептилии?

Доктор Хейз улыбнулся, как врач из старого медицинского ролика:

– Как и у всех нас. В нем записан наш долгий путь эволюции.

Стало ясно, что доктор не местный. Эволюционный путь жителей Карни был не таким уж и длинным. Оба родителя Шлютеров верили, что происхождение видов – это коммунистическая пропаганда. Марк тоже сомневался в правдоподобии научного объяснения. «Если миллионы видов постоянно эволюционируют, то как получилось, что поумнели только люди?»

Доктор прояснил:

– Наш мозг претерпел множество удивительных преобразований. Но полностью измениться не в силах. Только добавлять новые структуры поверх существующих.

Карин представила исковерканные особняки в Карни – великолепные деревянные викторианские дома с кирпичными пристройками тридцатых годов прошлого века и террасами из прессованного картона и алюминия из семидесятых.

– И что же такого хорошего делает его, эм, рептильный мозг?

Доктор Хейз начал перечислять: продолговатый мозг, Варолиев мост, средний мозг, мозжечок. Карин добавила слова в крошечный блокнот на спирали, куда записывала все неизвестные термины, чтобы позже навести справки. Со слов доктора выходило, что человеческий мозг такой же хрупкий, как игрушечные пикапы, которые Марк собирал из выброшенных сломанных шкафов и разрезанных бутылок моющего средства.

– А что насчет добавленных?.. Какой мозг над рептильным? Птичий?

– Следующий – млекопитающий мозг.

Она губами повторяла за ним, не в силах сдержать привычку.

– И какие проблемы с этим мозгом у моего брата?

Доктор Хейз напрягся.

– Сложно сказать. Мы не нашли явных повреждений. Видим активность. Саморегуляцию. Гиппокамп и миндалевидное тело не повреждены, но происходят всплески в миндалевидном теле. Оно отвечает за формирование таких негативных эмоций, как, например, страх.

– Хотите сказать, мой брат чего-то боится? – От волнения она даже не стала слушать последующие заверения доктора. Марк чувствовал. Пусть страх, но уже хоть что-то. – А как его… человеческий мозг? Та часть, что над млекопитающей?

– Он пытается собрать себя по кусочкам. Есть сложности с синхронизацией работы нейронов в префронтальной коре.

Она попросила доктора Хейза предоставить ей все имеющиеся в больнице брошюры о черепно-мозговых травмах. При прочтении она подчеркивала зеленым маркером любую обнадеживающую информацию. «Мозг – наш последний рубеж. Чем больше его изучаем, тем больше понимаем, сколь многого мы о нем не знаем». К следующей встрече она была во всеоружии.

– Доктор, вы рассматривали новые методы лечения черепно-мозговых травм? – Карин выудила из сумки через плечо блокнотик на спирали. – Нейропротекторы? Церестат, например? Полиэтиленгликоль супероксиддисмутаза?

– Ого. Я впечатлен. Вы подготовились.

Карин старалась показать себя компетентной, донести до него, какой уровень лечения ждет.

Доктор Хейз свел пальцы рук и приложил их к губам.

– В этой области все быстро меняется. В повторной третьей фазе клинических исследований полиэтиленгликоль супероксиддисмутаза показал неудовлетворительные результаты, и его исследование прекратили. И поверьте, церестат лучше не использовать.

– Доктор, – заговорила Карин рабочим голосом. – У моего брата едва хватает сил открыть глаза. А еще вы сказали, что он чем-то напуган. Я готова пробовать все.

– Все исследования церестата – аптиганеля – также были приостановлены. Пятая часть принимавших его скончалась.

– Но есть и другие лекарства, правда?

Дрожа, она опустила взгляд на блокнот. Казалось, руки в любой момент превратятся в голубей и упорхнут прочь.

– Да, но большая часть все еще на ранних стадиях тестирования. Доступ к ним есть только у участников исследования.

– А Марк разве не подходящий кандидат? Он ведь… – Она указала на его палату. Из глубин сознания всплыл радиоголос: «„Больница Доброго самаритянина“… крупнейшее медицинское учреждение между Линкольном и Денвером».

– Его нужно будет перевести в другую больницу. В ту, где проводят клинические исследования.

Она уставилась на мужчину. Чуть добавить лоска – и он запросто смог бы стать медицинским консультантом на местной утренней программе. На Карин он вряд ли засматривался – скорее, считал занозой. И просто жалким существом. Рептильный мозг Карин его просто ненавидел.


Прилив в затопленных полях. Волна, покачивание камышей. Боль, а затем пустота.

Когда возвращаются чувства, он тонет. Отец учит его плавать. Течение воды в конечностях. Ему четыре, руки отца держат на плаву. Полет, отчаянные взмахи, падение. Пальцы вокруг щиколотки, утягивающие под воду, удерживающие под самой поверхностью; рука на макушке, давящая, пока не иссякнут пузыри. «Река кусачая, малец. Будь готов».

Но нет ни укуса, ни готовности. Только все ближе дно.

Перед глазами – пирамида света, горящие бриллианты, поля искрящихся звезд. Тело пронизывают неоновые треугольники, туннель поднимается вверх. Над головой – толща воды, огонь в легких, а затем – раз! – и он взмывает навстречу воздуху.

Там, где был рот, теперь только гладкая кожа. Заделанная дыра. Отремонтированный дом, заклеенные обоями окна. Дверь – больше не дверь. Мышцы тянут губы, но открываться нечему. Там, где были слова, остались одни провода. Лицо искажено, вкривь и вкось, западает в глазницы. Прикован к металлической доске. Сущий ад. Малейшее движение приносит боль хуже смерти. Возможно, смерть уже позади. Прошлась катком по жизни от начала до конца. И кому захочется жить после такого падения?

Комната с аппаратами – не достать. Что-то от него отщепляется. Люди появляются и отдаляются слишком быстро. К безгубому лицу приближаются другие лица, заваливая словами. Он пережевывает их и на шумном выдохе выталкивает обратно. Раздается «Проявите терпение», – но обращаются не к нему. Должно быть, терпеть надо его самого.

Сколько дней прошло? Неясно. Время мечется туда-сюда, взмахивая поломанными крыльями. Голоса затихают, иногда возвращаются, но один всегда есть рядом, просто есть. Лицо – похоже на его, очень близко, ждет чего-то, хотя бы слов. Это лицо – она, на ее лице – сочащаяся вода. Неважно, кто она: понять, что произошло, это не поможет.

Изнутри прорывается желание. Желание сказать – сильнее, чем желание жить. Был бы рот, и все бы получилось. Тогда эта женщина узнает, что случилось, поймет, что его смерть была не такой, какой кажется.

Растет давление, словно под толщами воды. В голове, уже похороненной, нескончаемое давление. Из внутреннего уха вытекает жидкость. Кровь хлещет из вывалившихся глаз. Смертоносное давление, даже после всего, что из него вытекло. Еще миллион стай мыслей, пытающихся втиснуться в мозг.

Лицо парит рядом, издавая огненные слова. Говорит: «Марк, держись», – и он готов умереть, лишь бы она прекратила бороться за его жизнь. Он дает отпор навалившейся силе. Мышцы напрягаются, но кожа не двигается. Слабость. На то, чтобы двинуть сухожилиями шеи, уходит вечность. Наконец, голова клонится в бок. Чуть позже – пару жизней спустя – приподнимается часть верхней губы.

Три слова несут спасение. Но мышцы не в силах высвободить ни звука.

В венах бьются мысли. Глаза пульсируют багровым, снова тот белый луч, прорезающий тьму, сквозь которую он несется. Нечто на дороге, до чего теперь никак не добраться. Крик совсем рядом, и жизнь катится кувырком. Кто-то рядом, в комнате, умрет вместе с ним.

Приходит первое слово. Всплывает, несмотря на синяк, что шире горла. Кожа, сросшаяся на губах, разрывается, и сквозь окровавленное отверстие вырывается слово. «Я». Шипит, тянется так долго, что она никогда его не услышит. «Я не хотел».

Но только слетев с губ, слова растворяются в воздухе.


Через две недели Марк сел и застонал. Карин была рядом, в метре от кровати. Он согнулся в талии, и она закричала. Его взгляд запрыгал, пока не нашел ее. Крик сменился смехом, потом слезами, и все это время его взгляд прыгал по ней, осматривая. Она позвала брата, и лицо под трубками и шрамами дрогнуло. Через мгновение толпа медперсонала хлынула в комнату.

Многое произошло под землей за те дни, что он пролежал замерзшим. И вот взошел, как озимая пшеница сквозь снег. Повернул голову, вытягивая шею. Руки неуклюже упали вперед. Пальцы начали выдирать вторгнувшиеся в тело аппараты. Больше всего ему мешал желудочный зонд. Как только пальцы добрались до него, медсестры принесли мягкие фиксаторы.

Временами его что-то сильно пугало, и он извивался, чтобы спастись. Ночью все становилось хуже. Однажды, когда Карин собралась уходить, Марка захлестнул импульс, и он резко вскочил с кровати, оказавшись почти на коленях. Ей пришлось силой укладывать его обратно, чтобы он случайно не выдернул ни одной трубки.

Карин наблюдала, как он потихоньку, час за часом, становился собой, словно в каком-то мрачном скандинавском фильме. Иногда пристально глядел на Карин, оценивая: стоит ее опасаться или съесть. Однажды – всплеск животной сексуальности, забытый через мгновение. Временами она казалась ему коркой, засохшей на глазах, и он пытался ее смахнуть. Иногда он бросал тот же мягкий, насмешливый взгляд, что и раньше, когда они оба, будучи подростками, тайком пробирались в дом после пьяных гулянок. «Так ты тоже развлекаться умеешь? Вот это новости».

Он начал издавать звуки: стоны, приглушенные трахеотомической трубкой, тайный язык без гласных. Каждый свист резал Карин по сердцу. Она обратилась к врачам за помощью. Те обследовали рубцовую ткань, проверили спинномозговую жидкость, слушали все, кроме неистового булькания. Заменили эндотрахеальную трубку на фенестрированную, с крошечными отверстиями, создав тем самым окошко в горле Марка, в которое могли протиснуться звуки. Каждым криком Марк молил ее, но Карин не понимала о чем.

Каждый взгляд на брата возвращал ее в прошлое, когда ей было всего четыре и она взирала со второго этажа дома на сверток из голубого одеяла, с которым родители только что приехали домой. Самое раннее воспоминание: она стоит наверху лестницы, недоумевая, с чего это предки воркуют над созданием, что гораздо глупее уличной кошки. Но вскоре прониклась любовью к малышу, ведь он был лучшей игрушкой, о которой только могла мечтать девочка. Целый год она таскала его, как куклу, пока он, наконец, не сделал пару первых неуверенных шагов самостоятельно. Она разговаривала с ним, прибегая к поощрениям и уловкам: поднимала цветные карандаши и кусочки еды над головой так, чтобы он не мог до них дотянуться, и не отдавала, пока он не называл предметы своими именами. Она растила брата, пока мать собирала сокровища на небе. Когда-то Карин научила Марка ходить и говорить. И у нее обязательно получится сделать это снова с помощью персонала больницы. Карин считала, что получила шанс перевоспитать Марка и все исправить.

Она снова начала разговаривать с братом, когда медсестры уходили и оставаляли их наедине. Быть может, речь поможет его мозгу поправиться. Ни в одной прочитанной ею книге по нейробиологии не было доказательств обратного. Мозг оставался для научного мира загадкой, и никто не мог с точностью сказать, слышал ее брат или нет. Карин охватило знакомое чувство, то же, что и в детстве, когда она укладывала Марка спать, пока родители распевали гимны поселенцев под соседский орган Хаммонда – это было еще до их первого банкротства и натянутых отношений с соседями. С ранних лет она нанялась брату в няньки, оберегая его за два доллара за ночь. От передозировки молочными коктейлями и вишневой колы энергия Марки просто зашкаливала, он требовал то посчитать до бесконечности, то провести телепатический эксперимент, то придумать больше сказочных историй про Анималию, выдуманную им страну, куда людям не было прохода и в которой жили герои, жулики, обманщики и жертвы, образы которых списывались с животных на их ферме.

Всегда только животные. Добрые и злые, те, кого нужно защищать, и те, кого нужно побеждать.

– Помнишь сосновую змею в сарае? – спросила Карин. Глаза блеснули; наверное, он представил существо. – Тебе лет девять было. Ты забил ее палкой. Чтобы нас всех защитить. Еще и Кэппи похвастался, а он тебя выволок. «Ты лишил нас зерна на восемьсот долларов! Ты хоть знаешь, чем питаются эти змеи? Хоть мозги бы включил!» Больше ты змей никогда не трогал.

Он смотрел на нее, дергая уголками рта. Казалось, он слушает.

– А Горация помнишь?

Раненый журавль, которого они выхаживали, когда Марку было десять, а Карин четырнадцать. Во время весенней миграции птица зацепилась крылом за линию электропередачи и упала недалеко от дома. Как только завидела людей, в панике заскакала по земле. Они постепенно приближались к бедняге, потратили целый день, дали ей время свыкнуться с поимкой.

– Мы его помыли, начали сушить, а он отобрал клювом у тебя полотенце и стал вытираться сам. Помнишь? Сейчас понятно, это заложенный инстинкт: журавли ведь обмазываются грязью, чтобы затемнить перья. Но тогда… Боже, мы решили, что тот журавль умнее всех нас. Помнишь, как учили его отряхиваться?

Внезапно Марк начал скулить. Одна рука вскинулась томагавком, другая упала в сторону. Туловище взметнулось вверх, а голова упала вперед. Трубки и провода оторвались от тела, завизжали сигналы предупреждения

аппаратов. Карин позвала санитарку, а Марк все метался на простынях, всем телом стремясь к ней. Когда в палату прибыла помощь, Карин утопала в слезах.

– Я не понимаю, что его спровоцировало. Что с ним такое?

– Смотрите-ка, – сказала санитарка. – Он пытается вас обнять!


Она съездила в Су, разобраться с неотложными делами. На работу вовремя она так и не вышла, а по телефону выпросить чего-то большего уже не получалось. Поэтому назначила личную встречу с менеджером. Он все выслушал, сочувственно кивая. Как-то раз его двоюродного брата ударили по голове утюгом. Повредили какую-то «тевенную» долю, если Карин все правильно услышала. Родственник так и не оправился. Менеджер выразил надежду, что с братом Карин подобного не случится.

Она поблагодарила его и спросила, можно ли еще ненадолго продлить отпуск.

На сколько конкретно?

Сложно сказать.

Разве брат не в больнице? Ему оказывают профессиональную помощь.

Карин пыталась торговаться: она возьмет отпуск за свой счет. Всего на месяц.

Менеджер объяснил, что работникам, ухаживающим за братом или сестрой, отпуск по уходу юридически не предусмотрен. С точки зрения закона Марк не считался семьей.

А что, если она уволится, а когда брату станет лучше, они примут ее обратно?

Менеджер счел это неплохим вариантом. Но гарантировать ничего не мог.

Карин ощутила досаду.

– Я ведь хорошая сотрудница. Не хуже других в отделе.

– Вы – лучшая сотрудница, – признал менеджер, и Карин это польстило. – Но мне не нужны лучшие. Мне нужны те, кто работает.

Карин в трансе собирала вещи с рабочего места. Пара коллег смущенно выразила соболезнования и пожелала всего наилучшего. Новая карьера завершилась, не успев как следует начаться. Год назад она представляла, как поднимется в фирме, добьется успеха, начнет новую жизнь, окружит себя людьми, которые знают ее дружелюбный, отзывчивый характер и не в курсе ее грязного прошлого. Глупо было полагать, что Карни – точнее проклятье Шлютеров – не постучит в дверь и не напомнит о себе. Она колебалась, стоит ли спускаться в отдел технической поддержки и рассказывать об увольнении своему новому увлечению по имени Крис. Но в итоге набрала его со стоянки. Услышав ее голос, он ушел в молчанку. За две недели – ни звонка, ни письма. Она сыпала извинениями, пока он не сдался. Вскоре обида прошла, и Крис искренне распереживался. Спросил, что случилось. Бездонный наследственный стыд не дал ей ничем поделиться. Она натянула маску остроумия, отвечала легко и добродушно, даже изящно по местным стандартам. Хотя на деле являлась обычной деревенщиной, воспитанной религиозными фанатиками и получившей на руки непутевого брата, который умудрился регрессировать до младенца. «Семейные проблемы», – все повторяла она.

– Когда вернешься?

Она ответила, что эти самые проблемы только что стоили ей работы. Крис великодушно обругал компанию. Даже собрался сходить к начальству и разобраться. Карин поблагодарила его, но попросила не лезть на рожон. Не рисковать ради нее работой. В сущности, они друг другу никто. И все же, когда он не стал спорить, она ощутила укол предательства.

– Где ты сейчас? – спросил Крис.

Запаниковав, она ответила:

– Дома.

– Я могу заехать. В выходные или на следующей неделе. Помогу, чем смогу. Сделаю все, что в моих силах.

Она скривила лицо и на секунду отстранилась от телефона. Затем сказала, что это очень мило с его стороны, но не стоит так беспокоиться. Крис снова обиделся.

– Ладно, понял. Рад был познакомиться. Береги себя. Всего тебе хорошего.

Выругавшись, она повесила трубку. Жизнь в Су ей никогда по-настоящему не принадлежала. Она стала не более чем мигом легкости, от которого теперь предстояло оправиться. Карин направилась в квартиру, чтобы проверить, все ли в порядке, и взять еще одежды. Мусор пролежал больше недели, так что вонь стояла ужасная. Мыши прогрызли пластиковые контейнеры и разнесли чечевицу по столешницам и недавно положенному красивому полу. Филодендроны, шеффлера и спатифиллум завяли с концами.

Она прибралась, перекрыла воду, оплатила просроченные счета. Скоро придут новые, а зарплаты, с которой можно их оплатить, уже не будет. Запирая дверь, Карин спрашивала себя, от чего ей еще придется отказаться ради Марка. По дороге обратно она практиковала все техники управления гневом, которым обучилась на работе. Представляла, что перелистывает их, подобно слайдам презентации, на лобовом стекле. Первый слайд: «Не принимай на личный счет». Второй: «Миру все равно на твои планы». Третий: «Разум способен превратить рай в ад и сделать рай из ада».


Забота о брате привила Карин ответственность и компетентность. Она проведет на нем психологический эксперимент. И узнает, сможет ли кровный родственник вырасти достойным человеком, если все будет, а воспитание изменится. Ведь в первый раз ее бескорыстная опека взрастила в нем в лучшем случае полную праздность и потерянность в жизни. «Меня любят животные», – заявил одиннадцатилетний Марк. И это правда, живые существа ему доверяли. Вся живность на ферме к нему тянулась. Даже божьи коровки без страха ползали по его лицу и гнездились в бровях. «Кем хочешь стать, когда вырастешь?» – однажды спросила она и тут же пожалела, потому что Марк восторженно просиял и заявил: «Самым лучшим утешителем цыплят!»

А вот с людьми у него не ладилось: мало кто мог его понять. В детстве Марк пару раз сплоховал: поджег кукурузный сарай, когда запускал ракеты из обернутых в фольгу спичек, игрался с собой за покосившимся курятником, убил двухсоткилограммового новорожденного теленка, подсыпав ему в корм горсть таблеток, поскольку считал, что животное болеет. Хуже того, лет до шести он шепелявил, и это стало последней каплей: родители решили, что он одержим. Мать неделями изгоняла из него нечистую силу: намазывала маслом крест и вешала его на стену над кроватью Марка, чтобы всю ночь капли падали мальчику на лоб.

В семь лет он стал часами гулять после обеда на лугу в километре от дома. Когда мать осведомилась, чем он там столько времени занимается, он ответил: «Просто играю». Она спросила с кем, и сначала Марк сказал «Ни с кем», а потом – «С другом». Мать запретила ему выходить из дома, пока он не назовет имя этого нового друга. Застенчиво улыбнувшись, Марк пролепетал: «Его зовут мистер Турман», – и принялся взахлеб рассказывать шокированной матери о веселых совместных приключениях. Джоан Шлютер вызвала весь полицейский состав Карни. После долгого наблюдения за лугом и тщательного перекрестного допроса Марка, полиция сообщила обезумевшим родителям, что мистера Турмана не просто нет в базах полиции, он вообще не существует, кроме как в воображении мальчика.

Подростковый период Марк пережил только благодаря Карин. Когда ему исполнилось тринадцать, она пыталась научить его выживать. «Это легко», – утверждала она. В старших классах Карин, к своему удивлению, поняла, что может понравиться даже школьной элите: нужно всего-то носить только ту одежду и слушать только ту музыку, которые они одобряют. «Людям нравятся те, кто дарит им чувство надежности». Но Марк не понимал, что значит это слово. «Тебе надо создать свой бренд, – сказала Карин. – Добиться признания». Она записала его в шахматный клуб, команду по бегу по пересеченной местности, в организацию «Будущие фермеры» и даже в драматический кружок. Нигде ему не удалось задержаться, и в итоге он прошел лишь в одну компанию – группу таких же не сумевших никуда вписаться неудачников, которая к тому же помогла избавиться от опеки сестры.

После того, как Марк нашел своих, Карин мало чем могла ему помочь. С этого момента она спасала только себя. Получила степень по социологии и стала первой Шлютер с высшим образованием. Остальные члены семьи считали колледж обителью темной магии. Она заставила Марка поступить следом. Он продержался год и, на радость многочисленных университетских советников, даже не успел выбрать профилирующий предмет. Она переехала в Чикаго, чтобы отвечать на звонки в одной из крупнейших бухгалтерских фирм на восемьдесят шестом этаже небоскреба Аон-центра. Мать постоянно звонила по межгороду, чтобы услышать голос своей родной секретарши. «Как это ты так говорить научилась? Жуть какая! Все связки голосовые повредишь». Из Чикаго переехала в Лос-Анджелес, величайший город на Земле. И втолковывала Марку: «Здесь ты можешь стать кем угодно. Работать, кем хочешь. Тут добродушных людей с руками отрывают. Ты не виноват, что у нас такие родители. Здесь никто не будет знать о твоем прошлом». Даже когда траектория жизни начала клониться вниз, Карин все еще верила: людям нравятся те, кто дарит им чувство надежности.

Когда Марк снова станет собой, они оба начнут жизнь заново. Она поставит его на ноги, выслушает, поможет разобраться, чего он хочет от жизни. И на этот раз увезет с собой в какой-нибудь нормальный город.


Карин бережно хранила записку и перечитывала ее каждый день. Словно волшебное заклинание: сегодня вечером на дороге Норт-лайн нас свел БОГ… Марк очнулся, так что автор записки – святой, сообщивший об аварии и навестивший Марка в больнице после, – точно должен вернуться, чтобы познакомиться со спасенным лицом к лицу. Карин терпеливо ждала, когда же это произойдет, когда она получит долгожданное объяснение. Но никто так и не заявил о своем участии и ничего не объяснил.

С завода прислали букет весенних цветов. Две дюжины коллег Марка подписались в открытке с пожеланиями скорейшего выздоровления, кто-то добавил шутливые и нестандартные пожелания, которые у Карин не получилось расшифровать. Весь округ был в курсе происшествия: если в районе Биг-Бенда срабатывала полицейская сирена, то в один миг все от Гранд-Айленда и до Норт-Платта в подробностях знали, кто, как и где напортачил.

Через несколько дней после замены эндотрахеальной трубки Марка наконец навестили лучшие друзья. Карин услышала голоса из коридора.

– Черт, какой же дубак снаружи.

– И не говори. Яйца аж до глаз поджались.

Они ввалились в комнату: Томми Рупп в черной бронекуртке и Дуэйн Кейн в утепленной камуфляжной форме. Три Мышкетера воссоединились впервые после аварии. Парочка завалила Карин восторженными приветствиями. Она едва сдержалась, чтобы не спросить, где их все это время носило. Рупп подошел к скулящему на кровати Марку и протянул ладонь. Марк инстинктивно дал ему пять.

– Боже, Гас. Да ты тут как подопытный. – Рупп махнул рукой в сторону мониторов. – Не верится, а? Вся эта техника – для тебя одного.

Дуэйн мялся позади, обхватив шею рукой.

– Скоро будет в строю, а?

Он повернулся к Карин за спиной. Из-под воротника термобелья выглядывали татуировки – нарисованные мускулы, выколотые на безволосой груди; несмотря на мультяшный стиль, в детализации и реалистичности рисунки могли сравниться с учебником по анатомии. Казалось, с него заживо содрали кожу. Он зашептал Карин, медленно и громко, будто она тоже только выходила из комы:

– Охренеть, просто не верится. Марк не заслужил такого, только не он.

Рупп тронул ее за локоть.

– Выглядит он совсем худо.

Кожу выше запястья словно опалило огнем. Проклятие «рыжего» гена. Карин краснела в мгновение ока, быстрее, чем фазан, взлетающий из кустов при приближении охотника. Она отстранилась от Руппа и потянула пальцами щеки.

– Видели бы вы его на прошлой неделе.

Сдержать эмоции у нее не получилось.

Кейн и Рупп переглянулись, словно хотели сказать: «Чувак, ей тяжело. Хоть и ведет она себя, как тиранша». Выражение Кейна сделалось твердым, серьезным, он повернулся к ней.

– Мы звонили. Знаем, что он накануне в себя пришел.

Рупп просматривал медицинскую карту Марка в изножье кровати, качая головой.

– Они вообще что-нибудь полезное делают? – Как будто заявлял, что миру нужны были новые управленцы, и это настолько очевидно, что понимают это только избранные.

– Врачи первым делом пытались сбить высокое давление в черепе. Он ни на что не реагировал.

– Но сейчас-то ему лучше, – возразил Рупп. Он повернулся к Марку и пихнул друга в плечо кулаком. – Правда, Гас? Ты вернулся. Теперь все по-прежнему.

Марк неподвижно лежал и таращил глаза.

Карин выпалила:

– Сейчас он в лучшем состоянии по сравнению с тем, что было, когда…

– Мы в курсе, – настаивал Дуэйн и почесал вытатуированные мышцы. – Спрашивали, как он.

С кровати хлынул поток фонем. Руки Марка вытянулись в стороны. Из губ вырвалось:

– А… а! Кхе! Кхе.

– Вы его расстраиваете, – сказала Карин. – Ему нельзя нервничать.

Она хотела выгнать парочку вон, но активность Марка ее обрадовала.

– Шутишь, что ли? – Рупп пододвинул к кровати стул. – Ему сейчас как раз нужна компания. Любой адекватный врач это подтвердит.

– С друзьями ему будет лучше, – вторил Дуэйн. – Мы повысим ему уровень серотонина. Знаешь, что такое серотонин?

Карин едва сдержалась, чтобы не всплеснуть руками. Вместо этого только кивнула, сложила руки, чтобы не расклеиться, и вышла из палаты. На пороге услышала скрежет сдвинутых стульев, а потом голос Томми Руппа: «Притормози, братишка. Успокойся. Что ты хочешь сказать? Один стук пальцем – это да, два – нет…»

Если кто и знал, что произошло той ночью, то явно эта парочка. Но Карин не стала устраивать допрос в присутствии Марка. Она вышла из больницы и направилась в Вудленд-парк. Дело шло к ночи, небо окрасилось пурпурно-коричневым. Март решил немного подразнить жителей: ослабить бдительность людей легким потеплением, чтобы потом обрушить очередную арктическую бурю. От грязных куч снега поднимались витки пара. Карин прошла через современный центр Карни – современный по провинциальным меркам. Падение цен на сырье, рост безработицы, старение населения, отток молодежи, обмен семейных ферм с крупными компаниями на загрязнение и перемены – этот город определил судьбу Марка задолго до его рождения. Только обреченные остались пожинать его плоды.

Она шагала мимо массивных А-образных домов, которые вскоре сменились лачугами из толя. Прошла от авеню Е до авеню I, между Тридцать первой и Двадцать пятой улицами, и попала прямо в прошлое, в фотокарточку в натуральную величину. Вот дом ее первой любви; а вон дом того, с кем у нее не получилось в первый раз заняться сексом. Дом девочки, с которой она дружила двадцать лет. После свадьбы та резко оборвала все контакты – видимо, надоумил муж. Карин трижды пыталась сбежать из родного города, и каждый раз он напоминал ей о порочном семейном прошлом. Карни давно подготовил для нее надгробие, и ей оставалось лишь бродить по кладбищенским улицам в поисках именного камня.

Перед смертью Джоан Шлютер подарила дочери жесткую картонную фотографию: прадед Свенсон стоял перед покосившимся домом, часовней запустения, в сорока километрах к северо-западу от того, что впоследствии станет Карни. Человек на снимке держал в руках половину своей библиотеки: то ли книгу «Путь пилигрима», то ли Библию, точно сказать было нельзя – слишком уж нечеткий кадр. Позади на оленьих рогах, приколоченных на глинобитную стену дома из дерна, висела позолоченная птичья клетка, купленная где-то на востоке за большие деньги; она проехала полторы тысячи километров в запряженной волами повозке, занимая драгоценное место, в которое могли влезть нужные инструменты или лекарства. Птичья клетка с питомцем имела большую ценность. Тело может пережить любые лишения. А вот разум – другое дело.

Теперь у жителей городка имелась еще более позолоченная клетка: дешевый широкополосный доступ к всемирной сети. Интернет взбудоражил Небраску, как спиртное, – племя каменного века; он стал настоящей божьей благодатью, которую ждал каждый потомок поселенцев журавлиных земель, и единственным способом выжить в простирающейся пустоте. Карин тоже ежедневно злоупотребляла глобальной сетью в Су: туристические сайты, аукционы уцененной, но очень удобной одежды, модные подарки, призванные завоевать расположение коллег, и даже – всего пару раз – сервисы онлайн-знакомств. Интернет – последний шанс спастись от степной слепоты. Однако ее чрезмерное увлечение не шло ни в какое сравнение с зависимостью Марка. Вместе с друзьями он создавал онлайн-аватары, чтобы разговаривать на поросячьей латыни с домохозяйками в приватных чатах, писать объемные комментарии в блогах о теориях заговора и загружать сомнительные изображения на сайт «Безумные фотки». Большую часть времени после смен на заводе он проводил, набирая очки опыта для фентезийных персонажей в альтернативных мирах. Количество часов, которые он тратил на виртуальное пространство, приводило ее в ужас. А теперь он застрял в еще более далеком от реальности месте, куда не доходили мгновенные сообщения. Раньше длительная онлайн-жизнь вызывала у нее опасения, а теперь казалась меньшим из зол.

Карин долго бродила по городу. Друзьям Марка, имеющим проблемы с концентрацией внимания после бездумного кликанья мышкой, и не снилось, что можно так долго заниматься одним делом. На электрифицированных улицах вспыхнули фонари. Кварталы сменялись и повторялись, улицы стали похожи на еще более предсказуемую, чем в онлайн-играх Марка, симуляцию. На центральной улице она повернула обратно в сторону больницы, к брату.

Но Рупп и Кейн все еще были в палате, откинувшись на спинки больничных стульев. Марк сидел на кровати. Они перебрасывались мячом из скомканной бумаги. Марк кидал кое-как. Пару раз мяч отлетал назад, ударяясь в стену. Бросал он мяч с грацией шимпанзе в тельняшке, катающегося на трехколесном велосипеде. И все же – бросал! От увиденного Карин оцепенела: впервые после аварии случился такой резкий прогресс. Марк словно воскрес. Кейн и Рупп кидали мяч то резко, то специально криво, – и Марк реагировал, хоть и с опозданием на полсекунды. Бумажный комок отскакивал от груди, лица, машущих рук, и на каждый позорный промах он издавал звуки, которые Карен ни с чем не могла перепутать. Искренний смех. Карен готова была закричать. И захлопать от счастья.

Позже, прощаясь с друзьями Марка в коридоре, она от всей души их поблагодарила. Они заслужили. Да и гордости в ней к тому моменту уже не осталось.

Рупп отмахнулся:

– Не волнуйся. Он глубоко ушел, но мы его вытащим.

Карин хотела спросить, виделись ли они с Марком в ночь аварии, но побоялась разрушить хрупкое взаимопонимание. Она показала им записку.

– Не знаете, откуда она?

Оба парня пожали плечами.

– Без понятия.

– Это важно, – надавила Карин. Но они повторили, что не в курсе.

Попятившись боком, словно краб, Дуэйн спросил:

– Не знаешь, случаем, что с «Бараном»?

Карин озадаченно уставилась на него. Ветхозаветные жертвоприношения. Ритуалы скотного двора.

– Пикап живой или как? А то можем… Ну глянуть, вдруг спасти можно. Если хочешь.


Полиция допросила ее второй раз. О прошлой беседе, состоявшейся в первый день пребывания в больнице, она уже не помнила. На этот раз, понимая, что она успела оклематься, офицеры спрашивали обо всем в деталях. Продержали ее сорок минут в конференц-зале больницы. Интересовались, в курсе ли она, чем занимался Марк вечером, перед аварией. С какой компанией был? Жаловался ли на личные проблемы? Может, на работе не все гладко шло? Или трудный период переживал? Часто ли Марк бывал в подавленном настроении?

Карин поняла, к чему они клонят, но не знала, как отвечать на вопросы. Марк не пытался покончить с собой. Такое просто в голове не укладывалось. Они с братом большую часть жизни прожили бок о бок. Она знала его оценки по обществознанию в средней школе, бренд нижнего белья, любимый цвет мармелада, второе имя и духи всех девушек, по которым он сох. Знала, как он мыслит, заканчивала за ним предложения. Марк никогда не говорил, что желает смерти. Даже в шутку.

Офицеры спросили, проявлял ли он сильную агрессию в последнее время. Может, часто злился? «Не больше обычного», – ответила Карин. Они сказали, что до аварии он находился в «Серебряной пуле», захудалом баре на Сто восемьдесят третьем шоссе. Она ответила, что Марк часто проводил там время после работы. Водитель он ответственный. За руль никогда не садится пьяным. Пикап для него как ребенок.

Тогда они спросили, не принимал ли он еще что-нибудь. Что-то кроме алкоголя. Она сказала твердое «нет». Получилось почти убедительно. Повторить ответ она согласилась бы даже перед судом.

Не получал ли Марк в последнее время угроз? Принимал участие в жестоких или опасных действиях? Все-таки погода еще зимняя. Дороги еще скользкие. Чуть ли не каждую неделю происшествия. Намек, что авария Марка – не несчастный случай.

Полиция определила скорость пикапа по следам заноса. На момент, когда Марк слетел с дороги, он ехал со скоростью примерно сто тридцать километров в час.

Цифра повергла Карин в шок. Но она сдержала эмоции. И еще раз уточнила: получается, Марк ехал ночью, по скользкой дороге, превысил скорость, потерял управление и его вынесло на обочину.

Офицеры сообщили, что он был не один. На участке аварии обнаружены и другие следы шин. Машин было три. Реконструкция событий показала, что по дороге Норт-лайн двигался еще один пикап; он резко выехал навстречу Марку, но потом вернулся на свою полосу и скрылся с места происшествия. Марк резко ушел вправо, чтобы объехать автомобиль, но его развернуло поперек дороги, и он улетел в левый кювет, где и перевернулся. Третья машина – седан среднего размера – шла за Марком; благо расстояние между машинами было достаточно, и водитель сумел избежать столкновения и съехать на правую обочину.

Описанные события разыгрывались у Карин в голове в виде разрозненных кадров из снятого на портативную видеокамеру реалити-шоу. Водитель пикапа потерял управление и выехал прямо Марку в лоб. Марк не мог вдарить по тормозам, поскольку за ним шла машина.

Следователи отметили, что вероятность случайного столкновения мала: авария произошла за полночь в будний день, участок дороги пустынный, и скорость как минимум одного из автомобилей составляла сто тридцать километров в час. Полицейские добавили, что Марк находится в группе высокого риска: ему меньше тридцати, и он живет в небольшом городе. Ее спросили, участвовал ли брат когда-нибудь в гонках. Других развлечений у жителей было не так уж и много, так что многие по ночам гоняли на пустом шоссе.

Карин возразила: если то была гонка, то почему машины двигались в разных направлениях?

Офицеры намекнули, что кроме гонок существуют и другие опасные игры на дорогах. Что она может рассказать о его друзьях?

Карин ответила, что он общается с коллегами с завода. С парочкой так точно. И они часто собираются. С ее слов получалось, что Марк – душа компании. Внутри зародилось странное желание выставить Марка перед полицией в лучшем свете. Перед мужчинами, которые старались ее убедить, что брата кто-то столкнул с дороги. Им все равно, что будет с Марком. Для них он – пара отметин на асфальте. Весь допрос она мяла записку, спрятанную в тканевой сумке через плечо. Записка от того, кто обнаружил и спас Марка. «Я никто…» Ее могут обвинить в сокрытии улик. Но если показать полиции записку, ее конфискуют; а прощаться с талисманом Карин не желала.

Она спросила, кто сообщил о несчастном случае. Звонок поступил из телефона-автомата на заправке «Мобил», которая расположена на съезде с межштатной автомагистрали на Карни; говорил мужчина, имя назвать он отказался.

Возможно, водитель одной из машин?

Полицейские не могли – или не хотели – подтвердить эту информацию. Они поблагодарили ее за сотрудничество и отпустили. Сказали, что она очень им помогла. Посочувствовали брату и пожелали ему скорейшего выздоровления.

«Так его могут еще и арестовать», – думала она, лучезарно улыбаясь и махая офицерам рукой на прощание.


Взлет не всегда приводит к смерти. Полет не всегда оканчивается падением. Он лежит, как истукан, под бесчисленными лучами света, пронизывающими тело насквозь, как воду. Затвердевает, но не весь разом. Постепенно, как соль при испарении морской воды. Схватывается, но разделяется на гранулы.

Ритмичный накат воды, вверх-вниз. Течение пронзает искореженное тело. Уходя вниз, падает в аварию. Но изредка река возносит его над низкими серыми холмами, в иное пространство.

Клетки отправляют и принимают импульсы, но не к и не от друг друга. Слова каплями заливают череп. Не слова, набор звуков. Рог. Рога. Рогатый. Сердце как часы: тик-так. Звуки во все стороны, как брызги масла. Рог. Рога. Рога в рога. Занос. Труби. Призрак впереди. В призрак влети. Снова в рог труби. Конец. Обрыв. Падение. Дальше вниз, дна все нет. В голове снуют слова. Бремя без конца. Порой он равняется с ними, заглядывает внутрь. Другой раз они находят его, выглядывая наружу.

Если он не в сознании, то точно где-то рядом. Тело то облекается в плоть, то растворяется. Возможно, он здесь. Но еще не знает этого, ведь разум то и дело утягивает в небытие.

В голову залетают идеи – или же он залетает к ним. Вечная игра, на турнирной таблице добавляются очки. Вокруг полно людей, просто море – огромная толпа, непостоянная мысль. Он никогда не знал себя. Каждый человек – реплика в пьесе такой долгой и вялотекущей, что никто ее не слышит.

Время – мерило боли. И времени у него навалом. Иной раз он вспоминает и вздрагивает, отчаянно желая встать, исправить, вернуть. Но в остальном лежит неподвижно. Вокруг жужжит бессвязный мир, словно рой комаров, которых хочется прихлопнуть, но стоит потянуться – они разлетаются.

Удивительно: можно что угодно подсчитать, даже существ в этом рое, – а всего-то надо прибавить единицу. А еще покрыть долги, сделать ставку. Воспарить к наибольшему числу. Как забраться на смотровую башню на холме. Для людей нет ничего невозможного. Они не сознают своей божественности, неподвластности смерти. Почему бы человечеству не построить больницу, чтобы поддерживать все возможные формы жизни? И, быть может, однажды жизнь отблагодарит человечество в ответ.

Давным-давно он был хорошим мальчиком, жил в его теле.

Тихо, не спеша, в обратном нет нужды. Он не падает и не возносится. Он просто есть.

У людей нет идей. У идей есть все.

Он смотрит вниз и – раз! – видит себя, свою руку, в руке – мяч. Значит, у него есть рука и рука умеет ловить. Тело, порожденное брошенным мячом. Знание приходит снова. Без всяких усилий, никто о нем не задумывается.

Он должен что-то вспомнить. Спасти кого-то. Отчаянное послание. А может, есть только оно.


Медики вплотную занялись Марком. Карин только мешала: пользы от физиотерапевтов было всяко больше. Она отступила, осталась на подхвате, всеми силами помогая врачам вывести двадцатисемилетнего брата из младенчества. Надеяться она не смела, позволяла себе думать только о возможном выздоровлении и о том, что со временем сможет вздохнуть с облегчением.

Она записывала все изнуряющие упражнения физиотерапевтов, их порядок. Пропустив одну чистую, белую страницу, документировала прогресс Марка. Отмечала, во сколько он сел в кровати и опустил ноги на пол. Описала первую неудачную попытку встать, как он хватался за край кровати. Малейший спазм на его неподвижном лице был подобен маленькому чуду. Блокнот служил и наказанием, и благословением. Каждое слово несло воскрешение. Только неимоверные усилия Марка держали ее на плаву. Позже, через пару месяцев, кто-то должен будет ему рассказать о днях в больнице. И у нее будут все ответы.

От монотонных, повторяющихся изо дня в день упражнений хотелось лезть на стену. С такими пытками даже обезьяна научится говорить. Когда Марк окреп и мог стоять самостоятельно, Карин начала ходить с ним кругами: сначала по палате, потом до поста медсестер, затем по всему этажу. С него сняли трубки, так что ограничения исчезли. Вот так, вместе, они создали собственную солнечную систему и медленно, осторожно двигались по орбите, шаг за шагом. Карин уже и не думала, что когда-нибудь сможет пройтись на пару с братом, и испытывала безмерную радость.

Вскоре из трахеи Марка вытащили трубку с отверстиями, и он мог беспрепятственно говорить. Но не издавал ни слова. Подражая приходившему к Марку логопеду, Карин бесконечно выговаривала: «А-а-а. О-о-о. У-у-у. Му-му-му. Та-та-та». Марк глазел на ее двигающиеся губы, но не повторял. Только лежал и бессвязно бормотал, как накрытое ведром животное, одержимое страхом, что говорящие существа заставят его замолчать навсегда.

Из покорности его бросало в ярость. Понаблюдав за терапевтами, она научилась справляться с перепадами настроения. Попробовала включить ему телевизор. Еще пару недель назад он бы с радостью уставился в ящик. Но от резких кадров, мелькающего света и громких звуков ему стало плохо, и он продолжал стонать, пока не погас экран.

В один из вечеров она предложила ему почитать. Он проскулил в ответ, и звук совсем не походил на «нет». Карин принялась за старый выпуск журнала «Пипл»; Марк, судя по всему, не возражал. На следующее утро она зашла во «Вторую историю», букинистический магазин на Двадцать пятой улице, и покопалась на полках, пока не нашла нужную книгу. Серия «Дети из товарного вагона». «Остров сюрпризов», «Загадочное ранчо» и «Тайна товарного вагона» – первые три из девятнадцати книг, кочующих от скупщика к скупщику так же, как и описанные в них осиротевшие дети по жестокому миру взрослых. Стоя меж заплесневелых стеллажей магазина, она перебирала затертые форзацы, пока не нашла нужный, с выведенными дрожащим, размашистым почерком инициалами: «М. Ш.». Издержки жизни в маленьком городе на мелководной реке: дорогие сердцу вещи никогда не исчезают, а попадают в цикл бесконечных перепродаж.

Карин часами читала Марку. Читала вслух, пока родные второго пациента, скрытые шторкой, не разразились недовольными протестами. Голос успокаивал Марка, особенно по ночам, когда он срывался обратно в момент аварии. Каждая новая страница напоминала о забытом, и на лице отражалось замешательство. Марк спокойно слушал повествование, но иногда вздрагивал посреди предложения, словно его цепляло слово – пуговица, подушка, Вайолет, – и поднимался, пытаясь заговорить. Медсестер Карин больше не звала. Они только и умели что накачивать успокоительным.

Карин уже много лет не читала ничего вслух. Предложения рассыпались на фразы, слова считывались не сразу. Но Марк внимал им, словно те были новой формой жизни; таращил глаза, и они походили на полудолларовые монеты. Мать наверняка читала им в детстве. Но Джоан Шлютер в воспоминаниях Карин цитировала только предостережения о конце света, даже тогда, когда начала слабеть телом.

Восемнадцать месяцев назад Джоан, наконец, встретилась с концом. Тогда Карин тоже круглыми сутками сидела у постели, но ситуация была совсем иной. В последние мгновения жизни мать как прорвало, и она решила высказать все, о чем умалчивала годы, прошедшие за воспитанием детей.

– Дорогая, если начну заговариваться, обещай, что прекратишь мои мучения. Болиголов в сливовый сок, – попросила она, смотря дочери в глаза и сжимая ее запястье. – Если вдруг поймешь, что я не останавливаюсь, продолжаю тараторить ни о чем… Даже если решишь, что это случайность… Обещай, Карин. Пакет на голову. Не желаю задерживаться до последнего.

– Ма, так ведь это против слова Божьего…

– А где это в Библии сказано? Где, покажи?

– Самоубийство?

– В том-то и дело, Карин. Не я себя убью!

– Понятно. Хочешь свой грех на меня повесить. Не убий.

– Так это и не убийство. А христианское милосердие. Разве мы не были милосердны к животным на ферме? Обещай, Карин. Пообещай.

– Ма, хватит. Начинаешь повторяться. Мне и так сейчас нелегко.

– О чем я и говорила. Совсем не весело.

Вот о чем, а о веселье Джоан Шлютер раньше никогда не переживала. И все же на закате жизни в ней проснулась нежность, и она выдала несколько жутких, полных любви извинений за все совершенные ошибки. В самом конце она спросила: «Карин, помолимся вместе?» – и Карин, поклявшаяся ни за что не обращаться к Богу, даже если Он первым обратится к ней, склонила голову и вторила молитве матери одними губами.

– Вам положены страховые выплаты, – сказала Джоан. – Немного, но все же. Вам двоим. Пусти их на благое дело, хорошо?

– В смысле, ма? Какое, например?

Но мать уже забыла, что есть благо. Только то, что его надо совершать.

Оторвавшись от строчек главы «Тайны Вудшеда», Карин произнесла:

– А знаешь, Марк, у нас с тобой такое детство было… Нам повезло, что от нас вообще что-то осталось.

– Осталось, – согласился Марк. – Что-то.

Карин вскочила, прижимая ладони к губам, словно заталкивала вырвавшийся крик обратно. Вытаращилась на брата. А он осел, прижался к простыням, будто хотел спрятаться, пока не минует опасность.

– Господи, Марк. Ты заговорил. Ты можешь говорить.

– Господи, господи. Марк. Господи, – сказал он и замолчал.


– Эхолалия, – заключил доктор Хейз. – Навязчивое повторение. Имитация услышанного.

Карин не сдавалась:

– Стал бы он говорить без причины? Его слова что-то значат, я уверена.

– Что же, на этот вопрос нейробиология пока ответить не в силах.

Речь Марка ходила кругами – так же, как и он сам. Однажды днем его заело на целый час, и он все повторял: «Цыпленок, цыпленок, цыпленок, цыпленок». Для Карин слова звучали симфонией. Перед очередной прогулкой по отделению она сказала: «А теперь давай-ка завяжем шнурки». В ответ прилетело: «Шнурки, поводки, одни дураки». Поток бессмыслицы продолжался, и вскоре Карин чувствовала, будто у нее тоже повредился мозг. Но в груди трепетало воодушевление: в завораживающем повторении ей послышалось «тесные башмаки». Спустя пару абсурдных цепочек он выдал: «Брысь, не тяни».

В словах Марка наверняка прятался какой-то смысл. С мыслями у них было мало общего, но в том, как он их произносил, угадывалась некая значимость. Когда они шли по переполненному больничному коридору, Марк брякнул: «Столько всего свалилось разом».

От радости она крепко его обняла. Он все понимал. И говорил! Другой награды ей и не нужно.

Марк высвободился из объятий и повернулся в сторону.

– Теперь надо из этой грязи сделать глину.

Она проследила за его взглядом и не сразу различила источник в гуле коридора. Чутким, как у животного, слухом, который Карин давно утратила, он улавливал обрывки разговоров окружающих, а затем сплетал их воедино. На такое хватило бы интеллекта и попугаю. Она прижалась лбом к его груди и зарыдала.

– Мы справимся, – сказал он; руки безвольно повисли по бокам.

Она отстранилась и вгляделась в его выражение. В глазах сквозила пустота.

Карин без устали кормила Марка, гуляла с ним и читала ему, ни на секунду не сомневаясь, что однажды он вернется. За реабилитацию брата она взялась с диким рвением, которого не проявляла ни на одной работе.


Следующим утром Марк и Карин проводили время в палате, как вдруг раздался мультяшный голос.

– Утречка! Как у вас делишки?

Карин с криком вскочила и бросилась обнимать незваную гостью.

– Бонни Трэвис! Где была? Почему раньше не пришла?

– Виновата, – ответила девочка-мультяшка. – Я не знала, стоит ли…

Она опустила глаза и прикусила губу. В порыве страха она схватила Карин за плечо. Поражение мозга. Болезнь похуже заразы. Невиновных она превращает в лжецов, а в яро верующих сеет сомнения.

Марк сидел на краю кровати, уложив ладони на колени и высоко подняв голову; на нем были джинсы и зеленая рабочая рубашка. Словно притворялся статуей Линкольна из мемориала. Бонни обняла его. Он не подал и виду, что ощутил прикосновение. Она отскочила, стараясь замять неловкий момент.

– Ох, Маркер! Я и представить боялась, что с тобой стало. А на деле выглядишь славно.

На побритом черепе два огромных русла реки пересекали неровный водораздел. Лицо, испещренное еще не зажившими ранками, напоминало персиковую косточку длиной в двадцать пять сантиметров.

– Славно, – повторил Марк. – Боялась, но на деле на теле на пределе славно.

Бонни рассмеялась, и ее модельное личико приняло цвет вишневого лимонада.

– Ух, вот ты выдал! Дуэйн вроде сказал, ты не можешь разговаривать, а ты вон как четко и ясно выражаешься.

– Ты разговаривала с ними? – спросила Карин. – Что они всем рассказывают?

– Выглядишь славно, – сказал Марк. – Красиво красиво красиво.

Рептильный мозг выползал на солнце.

Бонни хихикнула:

– Да, я специально переоделась перед визитом.

Она продолжала глупо болтать о всякой бессмыслице и чепухе и стала настоящим спасением. Скоростной словесный поток девушки долгие годы сводил Карин с ума, но теперь казался апрельским ливнем, что поднимает уровень грунтовых вод и подпитывает почву. Без устали бормоча, Бонни теребила то шерстяную юбку сливового цвета, то мешковатый свитер ручной вязки, на котором оттенки оливковой пряжи сливались в цвет Платт в августе. На шее висела подвеска с богом Кокопелли: он танцевал и играл на флейте.

Годом ранее, после похорон матери, Карин спросила Марка: «Вы встречаетесь? Она – твоя женщина?» Ей хотелось, чтобы у него в жизни была хоть какая-то поддержка.

Марк в ответ хмыкнул: «Да будь она и моей, все равно бы этого не поняла».

Бонни рассказывала окаменевшему Марку о новой работе – той, на которую устроилась после того, как уволилась с забегаловки.

– О такой профессии мечтает каждая. Ни за что не догадаешься. Я даже не знала, что такая работа существует. Я – экскурсовод в новой арке через трассу Грейт Платт Ривер Роуд. Вы знали, что наша новая арка – единственная в своем роде? Нигде больше нет памятника, который пересекает межштатную автомагистраль. Странно, что о ней нигде не трубят.

Марк слушал, разинув рот. Карин прикрыла глаза и погрузилась в прекрасный, пустой, бессмысленный шум.

– Мне костюм выдали, в стиле американских пионеров. Хожу в хлопковом платье в пол. И такой милой шляпке с кепочкой! В общем, полный набор. И мне надо отвечать на все вопросы посетителей так, словно я женщина из прошлого. Ну, как будто жила сто пятьдесят лет назад. Иногда люди такое спрашивают…

Карин и забыла, насколько упоительно бессмысленным бывает существование. Марк восседал на краю кровати, словно статуя фараона из песчаника, и, не мигая, смотрел на замысловато двигающиеся губы подруги. Страшась тишины, Бонни все болтала и лепетала о вигвамах, выстроенных вдоль съезда с Восьмидесятой трассы, о шествии буйволов, устраиваемом для туристов, о выстроенном в натуральную величину почтовом отделении девятнадцатого века и о великом строительстве шоссе Линкольна.

– И стоит это все восемь долларов и двадцать пять центов. Люди считают, что это дорого, представляете?

– Это ж почти даром, – произнесла Карин.

– Откуда к нам только не приезжают, вы бы знали!

Чехия. Бомбей. Неаполь – тот, что во Флориде. Большинство, конечно, птиц посмотреть хотят. Все популярнее они становятся. Начальник говорит, что за последние шесть лет туристов аж в десять раз больше стало. Благодаря журавлям о нас весь мир узнает.

Марк захохотал. Точнее, медленно закряхтел. Бонни вздрогнула. На секунду замялась, но потом тоже прыснула. Только больше не знала, что добавить, и мяла губы; щеки ее вспыхнули, а глаза заблестели.

Марку пора было снимать обувь и носки. Карин принялась исполнять ритуал, выученный за недели, проведенные у прикованного к постели брата. Продолжала она лишь по одной причине: другого занятия попросту не было. Марк послушно сидел, пока она снимала с него кеды. Бонни опомнилась и занялась второй ногой. Схватив Марка за босую ступню, она спросила:

– Хочешь, сделаю ногти?

Марк, судя по всему, задумался.

– Хочешь педикюр сделать? Вряд ли ему понравится.

– Да нет, мы уже делали. Марк в такой восторг пришел. Он называет свои ногти на ногах «задними когтями». Только ты не думай, это не извращение. А так, для прикола. Правда, Маркер?

Марк в ответ не двинул головой и даже не моргнул.

– В восторг, – сказал он хриплым и печальным голосом.

Бонни захлопала в ладоши и взглянула на Карин. Та пожала плечами. Порывшись в бахромчатой сумочке, Бонни выудила коллекцию лаков для ногтей, припрятанных на всякий случай. Она уложила Марка обратно на постель и повелела не дрыгать ногами.

– Как тебе «ледяная вишня»? Или лучше «синяк»? Нет. «Обморожение»? Отлично, оттенок выбран.

Карин наблюдала за процессом. Помогать Марку надо было раньше. Она опоздала на шесть лет. Сколько бы она с ним теперь ни занималась, как бы упорно ни лечила, вот таким он навсегда и останется.

– Я сейчас вернусь, – пообещала она и вышла из палаты.

Выбежав на улице без пальто, она направилась прямиком к заправке «Шелл», которая уже как неделю занимала все ее мысли. Бросила деньги на прилавок и попросила «Мальборо». Кассирша посмеялась: не хватало двух долларов. Шесть лет без сигарет, и цена взлетела в два раза. Глупо было завязывать. Добавив недостающую сумму, Карин получила заветную пачку. Она зажала в губах сигарету, и от одного вкуса фильтра тело затрепетало. Дрожащей рукой щелкнула зажигалкой и затянулась. Клубы неописуемого облегчения наполнили легкие и расползлись по всему телу. Закрыв глаза, она выкурила половину сигареты, затем аккуратно затушила ее и положила обратно в пачку. Вернувшись на территорию больницы, опустилась на холодную скамейку у входа, прямо перед раздвижными стеклянными дверями, и докурила половинку. Карин надеялась проконтролировать срыв, чтобы разом не кануть обратно в яму, в которую всеми силами старалась не скатиться последние шесть лет. И в то же время наслаждалась каждым крохотным шагом навстречу табачному рабству.

Сеанс педикюра в палате подходил к концу. Марк сидел на кровати, рассматривая пальцы на ногах, словно ленивец, разглядывающий ветку дерева или кадры фильма. Бонни все щебетала и суетилась.

– Ты как раз вовремя. Сфотографируешь нас?

Снова нырнув в волшебную сумочку, она достала одноразовый фотоаппарат. Затем присела к ногам Марка, и ее глаза цвета известняка удачно подчеркивали фиолетовые ногти.

Когда Карин поднесла пластиковый видоискатель к глазу, Марк улыбнулся. Что у него в голове, кто знает? Даже Бонни вряд ли догадывается.

Та радостно забрала у Карин камеру.

– Я потом принесу вам копии. – Она сжала плечо Марка. – Когда ты на сто процентов оклемаешься, мы оттянемся по полной.

Он ухмыльнулся и внимательно посмотрел на нее. Затем одной рукой потянулся к обтянутой свитером груди, а другой схватил себя за пах. С губ слетал поток слов:

– Трахнуть, бахнуть, попроси, отсоси, мне…

Взвизгнув, Бонни шлепнула его по руке и отскочила назад. Она прикрыла грудь и, дрожа, затаила дыхание. Затем дрожь сменилась нервным смешком.

– Я, э-э, не это имела в виду. – Но на прощание поцеловала его в заживающую макушку. – Люблю тебя, Маркер!

Он было ринулся за ней вслед, но Карин удержала его, поглаживая и успокаивая, пока он не оттолкнул ее руки и не откинулся на кровать, выгибаясь дугой, со взглядом, полным боли. Карин вышла за Бонни в коридор. Девушка стояла прямо у двери, прижавшись к стене, и плакала.

– Карин, прости. Я держалась как могла. Не представляла, что все так… Меня предупредили. Но его состояние…

– Все в порядке, – солгала Карин. – Пока имеем, что имеем.

Бонни настояла на долгом объятии, и Карин согласилась. Но только ради брата.

Выпутавшись, наконец, из рук девушки, Карин спросила:

– Ты знаешь, что случилось, той?.. Парни тебе что-нибудь?..

Бонни уставилась на нее выжидающим взглядом. Но Карин отвернулась и попрощалась. Когда она вернулась в палату, Марк лежал, откинувшись на предплечья, и разглядывал потолок, будто задумался во время упражнения.

– Марк? Я вернулась. Только ты и я. С тобой все в порядке?

– На сто процентов, – ответил он. – Оклемаешься. – Затем глубокомысленно покачал головой и повернулся к ней. – Я не это имела в виду.


Сначала, он нигде, а потом – нет. Перемена подбирается незаметно: одна жизнь сменяет другую. Вернувшись, он видит ничто, из которого вышел. То было даже не место, а потом нахлынули чувства. И все его ничто теряется.

Вот кровать, его жилище. Размером больше, чем город. Он простирается по всей длине ложа, словно кит по улице. Выброшенное на берег существо длиной в несколько кварталов. Океанская тварь, что явно здесь не к месту, приходит в себя и чувствует невыносимую, смертельную тяжесть гравитации.

Нет больше силы, что принесла его сюда и что может унести обратно. По всей дороге тянется расплющенное брюхо. Хвостовые плавники наколоты на заборы и деревья. По бокам – белые деревянные коробочки со скатными крышами, из нарисованных карандашом дымоходов вьется дымок. Дом с рисунка ребенка.

Киту больно и жутко холодно. Об это ему мощными сигналами говорит кожа. Брошенный, оставленный в одночасье исчезнувшей волной в плоской прерии. Мощные челюсти разверзаются, являя пасть-грот размером больше, чем гаражный въезд, и выпускают звук. Каждый крик из глотки сотрясает стены и разбивает окна. Вдалеке, через несколько кварталов, машет хвост. Выброшенная на берег тварь, стиснутая домами, пригвожденная к месту сиюминутным отливом.

Километры воздушной массы давят и спирают дыхание. Кит не в силах поднять даже легкие. Смерть в высохшем океане, удушение кислородом. Крупнейшее из ныне живущих существ, без малого бог, распластано, мышцы ослабли. Только сердце, размером со здание суда, продолжает биться.

Если кит чего и жаждет, так это смерти. Но смерть отступает вместе с убывающей водой. Дыхание его подобно землетрясению. Воздух все давит, кит раскрывает пасть и ворочается, подминая под себя жизни. В голове бушует буря. Копья и тросы свисают с боков. Подкожный жир отслаивается от тела пластами.

Идут недели, месяцы, и стоны гниющего холма стихают. Разбежавшиеся жители возвращаются. Крошечные сухопутные тычут монстра булавками и иглами, кромсают тушу, восстанавливают разрушенные дома. Птицы клюют разлагающуюся плоть. Белки отрывают от него куски и делают запасы на зиму. Койоты обгладывают кости до блеска. Машины снуют под громадными, сводчатыми ребрами. На отделах позвоночника висят светофоры.

Вскоре из костей прорастают ветки и листья. Жители ползают по его нутру, и для них он – просто улица, камни, деревья.


Части тела возвращаются, но так медленно, что сложно осознать. Он лежит на уменьшающейся кровати, проводит инвентаризацию. Ребра – да. Живот – на месте. Руки – две. Ног – тоже. Пальцев – много. Пальцев ног – вроде тоже. Пересчетом он занимается постоянно, но результат всегда разный. Проверяет все составляющие, как старый пересобранный механизм. Удалить. Очистить. Заменить. Перечислить снова.

Теперь его настойчиво тянет туда, откуда выбросило. Люди всучивают ему звуки, бесконечную череду бесплатных пробников. Судя по произношению, это слова.Как как как ты ты ты? Похожее можно услышать ночью в поле, если прислушаться. Марк, марк, марк, заставляют они его. Меняются говорящие, но галдеж все тот же. Бесполезно. Тишине его не укрыть. Его зачитывают по бумажкам, высказывают вслух. Собирают воедино, толкают вперед, создают с нуля. Слова без языка. А он – язык без слов.

Марк Шлютер. Шлюпка, шторка, штукатурка. Он цикличен. Шаг, два, три. Круг, по кругу и снова. Повторение необходимо. Форма обретает очертания, и в ней достаточно для него места. Он прячется глубоко внутри от шума и суеты. Иногда к нему обращаются щелкающие стебли с поля кукурузы. Он и не знал, что все умеет говорить. Приходится замедлиться, чтобы расслышать. В другой раз – илистая отмель, сантиметр воды. Его тело – суденышко. Волоски на руках и ногах – весла, сопротивляющиеся течению. Тело – объединенная нуждой группа бесчисленных микроскопических существ.

Наконец из горла выползают мысли. Извергаясь, рождаются слова. Паучата-волки, разбегающиеся с брюшка матери-звука. Каждый изгиб мира подает голос. Стучащие по окну ветки. Следы на снегу. «Повезло» кружит рядом. «Красиво» – на выдохе, от счастья встречи. «Хорошо» – пурпурный цветок, всходящий на лужайке.

Последний сломленный миг, и он, возможно, почувствует: меня погубило что-тона дороге. Но за этим следует лечение и возврат к путанице из мыслей и слов.


Иногда Марка так захватывала ярость, что бесился он даже от необходимости лежать на кровати. Тогда врачи просили ее выйти. Помочь им, исчезнув. Она ночевала в Фэрвью, в модульном доме брата. Кормила его собаку, оплачивала его счета, ела с его тарелок, смотрела его телевизор, спала в его постели. Курила Карин только на веранде, в отсыревшем складном парусиновом кресле с надписью «Урожденный Шлютер», на промозглом мартовском ветру, чтобы к возвращению Марка гостиная не пропахла дымом. Установила себе лимит: сигарета в час. Старалась не выкуривать одним махом, а смаковала табак, закрывала глаза и прислушивалась ко всему вокруг. На рассвете и в сумерках, когда слух обострялся, она улавливала раскатистую трескотню журавлей, то и дело перебиваемую видеотренировками соседей и грохотом пятиостных фур, снующих туда-сюда по федеральной магистрали. До фильтра она доходила за семь минут, а еще через пятнадцать уже снова смотрела на часы.

Наверное, стоило обзвонить старых друзей, но она не стала. Каждый раз, выходя в город за покупками, пряталась от бывших одноклассников. Но избегать встречи не всегда получалось. Казалось, она проживает киноверсию прошлого: люди играли прежние роли, но стали намного приятнее, чем раньше. За их сочувствием пряталась жажда подробностей. Как там Марк? Сможет вернуться к нормальной жизни? Она заверяла, что он почти поправился.

Но был номер, который ее так и подмывало набрать. В дни, когда бороться с Марком становилось невозможно, она бежала из больницы, покупала два литра полюбившегося ей еще в университете пива «Галло», приезжала к Марку домой, напивалась за просмотром канала «Классика кино», а затем принималась набирать номер, просто чтобы ощутить трепет запретного предвкушения. На четвертой цифре вспоминала, что еще не умерла. Что угодно может случиться. Она бросила его, как сигареты, но забыла не сразу. Карш. Холеный, проворный, не знающий сожалений Роберт Карш, выпускник старшей школы Карни восемьдесят девятого года. Расчетливый парень, которого ей однажды пришлось вытурить из машины в глуши, и единственный, кроме Марка, кто всегда видел ее насквозь. Но стоило вспомнить его голос – манерой напоминавший то ли проповедника, то ли порнографа, – как наваждение рассеивалось, и пальцы застывали, не успев ввести последние три цифры.

# Примечания

1

Александр Романович Лурия (1902–1977) – выдающийся советский психолог и врач-невролог, один из основателей нейропсихологии.

2

Лорен Айзли(1907–1977) – известный американский антрополог и натуралист, один из наиболее прославленных американских эссеистов ХХ века.