Выбор редактора. Некоммерческая инициатива, объединяющая мощные литературные голоса в фокусе заинтересованных издательств и культурных сообществ
Составитель Ольга Павлова

Здесь нет случайных текстов – только отобранные вручную работы, каждая из которых оставляет след. Каждая история-это взрыв: эмоций, смыслов, неожиданных поворотов. Каждый автор-открытие, новое имя, за которым стоит талант, достойный вашего внимания.

Этот сборник создан для тех, кто верит, что литература может быть огнём. Живым, жгучим, неугасимым. Она способна обжигать, согревать и освещать путь – но только если найдёт тех, кто готов принять эту искру.

Готовы ли вы разжечь пламя?

© Издательство «Четыре», 2025

Андрей Адмиральский

Родился 6 ноября 1968 года в Саратове. В 1992 году окончил Саратовский государственный медицинский университет. По профессии врач-онколог. В 1988–1989 гг. служил в армии. Стихи начал писать с детства. Публиковал стихотворения в социальных сетях. В 2003 году на саратовском радио вышла передача, посвящённая стихам и песням Андрея Адмиральского. В 2024 году издавался в литературных сборниках издательства «Четыре»: «Счастье любить», «Пятая стихия. Вдохновение», «Малахитовая симфония», «Я вам пишу», «Вера. Надежда. Любовь», «Искусство слова», «Хранитель традиций». В марте 2025 года стихи Андрея Адмиральского опубликованы в «Литературной газете». Идёт работа над авторской книгой.

«Дни беззвучно проходят…»

Дни беззвучно проходят,
Как в глухом полусне.
Что-то там происходит,
Очевидно, во мне.
Не успев зародиться,
Высыхает слеза…
Равнодушные лица
И пустые глаза.
Где б душе отогреться —
Разве только в кино.
Что-то чувствовать сердцем
Стало просто смешно.
Мне б рискнуть, да влюбиться,
Да успеть всё сказать!..
…Равнодушные лица
И пустые глаза.

«Когда настанет день и я уйду…»

Когда настанет день и я уйду
К апостолу Петру проситься в гости,
Господь погасит старую звезду
И выделит мне место на погосте.
Мои грехи по списку огласят,
Затратив уйму времени на это,
Сперва осудят, а потом простят
И пустят в Царство Тишины и Света.
На позабывшей обо мне земле
Продолжится комедия в картинках,
И, разложив закуски на столе,
Желающие выпьют на поминках.
Никто не будет сильно горевать —
По крайней мере, мне бы так хотелось, —
А просто станут жить и поживать,
Впустив в себя уверенность и смелость.
А я прощанья миг перетерплю
И вдруг пойму, чего всё было ради…
И Женщина, чьи строки я люблю,
Стих обо мне напишет в Петрограде.

Настроение

Бывают в жизни страшные моменты,
Когда ты сам себе жестокий суд,
Когда ничьи не лечат комплименты,
Когда врачи от боли не спасут.
Ты сам себе внезапно признаёшься,
Что ты растратил годы в пустоту,
И понимаешь, если обернёшься,
Что безвозвратно потерял мечту.
Себе ты предъявляешь обвиненье,
Что жизнь так бестолкова и смешна,
И в сердце – страх. И горечь сожаленья…
Неужто так и кончится она?

«Не вини меня в непостоянстве…»

Не вини меня в непостоянстве,
За измены горько не кори —
Это осень в золотом убранстве
Не даёт уснуть мне до зари.
Это гроздья горькие рябины,
Что подобны искренним слезам,
Воздух пропитали вкусом винным
С запоздалой болью пополам.
Оттого я пьян и беспокоен,
Всё зову кого-то в тишине…
Я охвачен жуткою тоскою,
Я ищу любовь, которой нет.
Оттого мне так волнует сердце
Чей-то нежно-одинокий взгляд.
Хочется безумно загореться —
Так, как много лет тому назад,
Стать таким отчаянным и глупым,
Потакать любым движеньям глаз,
Жарко целовать сухие губы,
Словно в тот далёкий первый раз.
С дикой страстью пить её дыханье,
Засыпать в объятьях тонких рук
И не ведать разочарований,
Мелкой лжи и тягостных разлук.
Всю её ранимость понимая
И последних не жалея сил,
От законов человечьей стаи
Я б её собою заслонил.
…Не вини меня в непостоянстве,
За измены горько не кори…
Осень жизни в золотом убранстве
Не даёт уснуть мне до зари.

Новая охота на волков

Памяти Владимира Высоцкого

и Александра Галича

…Снова нам флажки ставят красные,
Снова мы обложены заживо.
Стала жизнь, как раньше, опасною —
В том заслуга егеря нашего.
Егерь молодой, новый, правильный,
В храме он стоит в воскресение,
Но забор построил он каменный,
Чтоб не видели, что нам нет спасения.
Чтоб никто не упрекнул в мракобесии,
Он купил костюм гламурный охотничий
И по радио весь лес травит песнями —
Как душевно жить волкам вместе с гончими!
Не хотел он биться честно, по правилам,
Вожаков у нас купил за прощение,
Конуру для них шикарную справили
Да и простили им все прегрешения.
Наши бывшие вожди разжиревшие,
На заморском берегу отдохнувшие,
Под хозяйский под коньяк песни спевшие,
Через пару дней забыли минувшее.
И пошли они на нас вместе с суками,
Позабыв предназначение Богово,
Не заботясь больше нашими муками,
Егерей привели в наше логово.
Стали мы метаться, безумные,
Да флажки расставлены правильно…
А что творится беспредел ночью лунною —
Так вам не видно за забором за каменным!
…Егерь стол накрыл и гостей позвал —
Показать им, что дело чистое…
Кровью старый волк на снегу блевал —
Так бывает с идеалистами.

А. Т

То справа беда, то слева…
То грешный, то Божий суд…
Пионы для Королевы
Сегодня не принесут.
Не грех и не преступленье,
А просто – такая роль…
Погряз в истеричной лени
И спился её король.
А ей так хотелось верить,
А ей хотелось любить…
Но как возможно измерить
Всё то, что не может быть?
Но как защитить от боли
Всё то, что обнажено?
Но как прожить в этой роли
Всё то, что не суждено?
И слепнут глаза от гнева:
Ну где справедливость тут?..
Пионы для Королевы
Когда-нибудь зацветут.

«Мы рисковали, но посмели…»

Посвящение Геннадию Наянову

Мы рисковали, но посмели
Судьбу по-своему сложить.
Мы просто жили как умели,
Пьянея от желанья жить.

Бывала жизнь и злой, и странной,
Бывал жесток её урок,
И опыт лёг на сердце раной,
Но с ритма сбить его не смог.

И мы живём, творим и рвёмся,
Нам есть ещё чего желать…
Я знаю – мы всего добьёмся,
Поскольку нечего терять.

«Снова я не сплю ночами…»

Снова я не сплю ночами —
Столько боли за плечами!
Не идёт мне сон, всю ночь курю.
Говорят, что внешне молод,
Но какой же в жилах холод —
Ничего уже не повторю…
Ах, спасибо дням, что были,
Что смогли – давно убили,
Чем теперь живу – не знаю сам.
Путь мой – долгий, пьяный, тёмный,
Безрассудный и бездомный,
И тоска со злобой пополам.
Каждый день мой не был ясен,
Но зато всегда опасен,
Постепенно замыкался круг.
Состраданья обыскался,
Всё равно один остался,
И тамбовский волк – мой лучший друг.
Не ищу любви и ласки —
Поздно верить в эти сказки,
Только разум – бог мой на земле.
Поумнел, остывши малость,
От любви моей осталось
Двести грамм портвейна на столе…
Всё сломала жизнь украдкой,
Волчьи воспитав повадки,
Я ни с кем вступать не стану в спор —
Жалость нервы мне не тронет,
Пистолет вспотел в ладони
От желанья выстрелить в упор…
Я теперь, подобно зверю,
Лишь в себя и в силу верю,
Верю в день, что всё равно придёт, —
Как ни бьют, я всё же встану,
До звезды своей достану,
Если сердце вдруг не подведёт…

«Состраданья не надо…»

Состраданья не надо —
Я неправедно жил.
А от рая до ада —
Лишь секунда во лжи.
Но уже точно знаю
Сердцем, кожей, спиной,
Что от ада до рая —
Путь в молитву длиной.

«Средь времён безжалостных и грозных…»

Средь времён безжалостных и грозных
Душу от отчаянья не рви:
В этой жизни нет потерь серьёзных,
Не считая Веры и Любви.

«Я заплачу ценой любой…»

Девушкам издательства «Четыре»

с пожеланием Любви

Я заплачу ценой любой
За каждый миг вдвоём с тобою…
Когда придумали Любовь —
Тоска пришла сама собою.

Себя к распятью приготовь,
Слепец, повенчанный с Любовью!..
Когда придумали Любовь —
То Боль пришла сама собою.

Течёт уже спокойно кровь,
Смирившись с этою судьбою…
Уж если в мире есть Любовь —
То будет Жизнь! Само собою.

Наталья Бабочкина

Родилась в Грозном, живёт в Москве. Первая публикация была в 1971 году в журнале «Огонёк». Окончила два факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Особой заслугой считает возрождение имени Вукола Лаврова. Соавтор литературоведческой монографии, автор 18 православных поэм, нескольких сборников стихов, аудиокниги на «Литрес». Член Союза писателей Москвы, литературного клуба «Творчество и потенциал» (СПб.) и Объединения православных учёных. Номинант и лауреат многочисленных конкурсов, обладатель почётных знаков «Золотое перо русской литературы» и «Литературный Феникс». Первая степень в номинации «Голос Родины» литературной премии «Человек слова» (2024).

Нельзя прожить без доброты

А наши годы, как и прежде,
вдруг былью делают мечты…
Нельзя прожить нам без надежды,
нельзя прожить без доброты!
Бредём по жизненной дороге
туда, куда она ведёт…
Нельзя прожить нам без тревоги,
нельзя прожить нам без забот!
Течёт рекой судьба, а значит,
полна печали и огня…
Нельзя прожить нам без удачи,
без веры не прожить ни дня!
Тот, кто за дело не болеет,
тот и с удачей не знаком…
А кто из нас прожить сумеет,
не озаботясь ни о ком?
Дорога легче, если двое
да разговор всю жизнь ведёшь…
Ты можешь жить, не зная горя,
но без любви не проживёшь!
Когда с тобой попутчик нежный,
все исполняются мечты…
Нельзя прожить нам без надежды,
нельзя прожить без доброты!

Благословляю

У каждого начала есть конец.
А за мечту сражения ведутся…
Благословляю искренность сердец,
что не даёт в тумане разминуться.

Раскинулся пред нами мир большой.
Добру и счастью распахните двери.
Благословляю искренне душой
тех, кто влюблён, и тех, кто свято верит…

Как можно жить, не веря ни в кого?
Лишь жизни равновесие нарушить…
Благословляю веры торжество,
надеждой исцеляющее душу!

Покуда не прервалась жизни нить,
пускай неспешно дни бегут за днями…
Порядочность спешу благословить,
что в доброте нам души сохраняет…

Солдатки

Перекре́ стит – и слёзы украдкой,
и дорогой пойдёт своей…
Появились опять солдатки
на Руси православной моей.
Затворённые счастья двери.
Ей совсем нелегко одной.
Она молится, свято веря,
что вернётся солдат домой,
что обнимет, как прежде, сладко.
Всё, что есть, на столы неси…
Сберегают любовь солдатки
православной моей Руси…

То, что мы имеем…

Позабудь о горе и беде,
не кляни напрасно осень…
То, что мы имеем каждый день,
кто-то ежедневно просит.
Кров над головой, тепло в дому,
детский смех, родных улыбки…
Одного никак я не пойму —
почему так счастье зыбко?..
Кажется, мгновенье – и уже
всё меняется. Так что же
мы не ценим каждый звук и жест,
почему же мы не можем
бросить огорчений дребедень,
дня ценить густую просинь?..
…То, что мы имеем каждый день,
кто-то ежедневно просит.

Как странно мы живём…

А годы пролетают день за днём,
отсчитывая даты за спиною…
О, как же странно мы порой живём,
тем дорожа, что ничего не сто́ ит!
То покупаем, что нам ни к чему,
гроши последние на раз потратив,
чтоб удивить тех, кто не по уму
и по судьбе встречает нас – по платью.
Жаль, честность называется старьём,
порядочность осмыслив как пустое…
…О, как же странно мы порой живём,
тем дорожа, что ничего не сто́ ит!

Жизнь удалась…

С годами вырастаем мы из детства,
чтоб вспоминать его потом не раз…
…Жизнь удалась, коль можешь опереться
хоть на кого-то в самый трудный час…
Порою наше горе не измерить.
Но осуждать другого не спеши…
…Жизнь удалась, коль есть кому доверить
тревоги сердца и печаль души…
Окинем же любимых нежным взглядом,
сумеем разглядеть в других врага…
…Жизнь удалась, когда с тобою рядом
всё время тот, кому ты дорога…

Ностальгия по доброте

Все мы в жизнь вступаем нагие,
повинуясь своей мечте…
Не по прошлому ностальгия —
ностальгия по доброте!
Милой матери ясным взглядом
ободряемся в детстве мы
и идём с добротою рядом
против царства горя и тьмы.
Изначально у колыбели
на просторах родной земли
нас баюкали, песни пели,
от печалей нас берегли.
Ты попробуй на миг вглядеться
в пролетающие года,
помяни добрым словом детство —
то, что в памяти навсегда!
Доброта тех, кого мы любим,
словно солнышко в синеве.
Доброта и доверье к людям
словно капли листвы в траве…
Пусть нас ждут удачи другие
в неизведанной высоте…
Не по прошлому ностальгия —
ностальгия по доброте!

Прекрасные уроки

Много раз была я наказана
оттого, что лишнее сказано.
Много раз я жизнью научена,
упустив возможности случая.
Много раз дарила доверие
оттого, что просто поверила.
Много раз была я заносчива.
Не могу понять теперь, а с чего?
Много раз прошла мимо вечного,
ведь зазря была недоверчива.
Но судьбе спасибо, что вывезла,
одарив за всё, что я вынесла.
Были те разы ненапрасные,
ведь уроки дали прекрасные.

Есть тёплые люди

Есть тёплые люди. В лихую минуту
они помогают поверить нам в чудо,
протянут вдруг руки, держа и спасая.
О, как помогает нам помощь такая!
Они не осудят, они нас поддержат.
И горе уж мучит нас реже и реже,
и радостью сразу глаза засияют.
Как счастливы те, с кем такое бывает!..
Как матери руки, слова их согреют.
Они ведь иначе и жить не умеют.
И нужность свою ощутить нам помогут,
нас в путь соберут и махнут нам с порога…
Есть тёплые люди. И я вам желаю
почаще встречать их и, не уставая,
ценить их заботу, твердить им «спасибо»…
И жизнь сразу станет простой и красивой…

Ангел-хранитель

Чем дольше лет раскручиваем нить,
нам хочется былое оценить.
Однажды человеку снится сон.
По берегу песчаному шёл он.
С ним Ангел, коего послал нам Бог
на каждой из нам выпавших дорог.
Мелькнут картины жизни, а потом
следов две пары на песке сыром.
Одни – его, другие – от того,
кто все года оберегал его.
Последняя картина пронеслась,
и ужасом душа вдруг обожглась —
остались на песке одни следы.
Таких плохих времён не вспомнишь ты…
– Не ты ли обещал меня хранить,
от бед и от несчастий сторонить?
Но в трудный час, уж объясни мне ты,
я вижу на песке одни следы…
Так, значит, ты оставил в трудный час,
хотя помочь мне мог и в этот раз?
Бросал меня, когда пришла беда?
– Нет, на руках я нёс тебя тогда…

Остаётся одна доброта

Мы с тобой как пришли, так уйдём.
Не возьмём мы ни деньги, ни дом,
ни сокровища и ни родных.
Мы предстанем пред Богом без них.
Ни любимых занятий итог,
ни сплетение трудных дорог,
ни награды свои, ни грехи…
Пусть останутся людям стихи.
Пусть растает, как дым, суета…
Что ж останется? Лишь доброта…
Добрым словом помянут, даст Бог.
Значит, век был твой добр и неплох.

Бедность и Богатство

Бедность и Богатство, словно соль земли,
как-то к человеку одному пришли.
– Кто из нас красивей? Дай ты нам ответ.
Обошли для этого чуть не целый свет.
Человек был робкий. Испугался он,
что ответ обидит одну из сторон.
«Выбирая Бедность, без Богатства я
не хочу остаться, горя затая.
Выберу Богатство, значит, среди дня
Бедность мне в отместку накажет меня».
Он ещё подумал, а потом сказал:
– Пока вы стои́ те, я не разобрал.
Если вы пройдётесь, я смогу решить,
кто из вас красивей, спор ваш разрешить.
Бедность и Богатство, зря не тратя слов,
мимо человека ша́ гом вновь и вновь
стали проходиться, чтобы сам он смог
выбрать, кто же краше среди всех тревог.
Посмотрел он зорко и прибавил шаг:
– Ты, когда уходишь, Бедность, хороша.
Радуется сердце, что совсем уйдёшь,
словно надоевший беспросветный дождь.
Ну а твой, Богатство, радует приход.
Приходи почаще к нам за годом год.

Виктор Голубев

Родился в 1963 году в Ленинграде. В 1986 году получил высшее техническое образование, окончив Ленинградский кораблестроительный институт. Наряду с профессиональной деятельностью постоянно занимается литературным творчеством. Публикуется в изданиях Русского литературного центра и издательства «Четыре». По результатам участия в конкурсах награждён несколькими призами и дипломами.

В 2018 году вошёл в собрание сочинений авторов XXI века от бренда «Фонд развития литературы им. А. М. Горького» (Русский литературный центр).

В 2023 году за выдающиеся личные заслуги награждён медалью им. Л. Н. Толстого «За воспитание, просвещение и наставничество», учреждённой Международной академией русской словесности (по ходатайству Русского литературного центра).

Мистерия экстравагантности
(отрывок из романа)

Серафим был человеком открытым и увлекающимся, иногда без меры, что, несомненно, отражалось и на его отношениях с женщинами. То, как он любил, казалось ему вечным экспериментом, каким-то сложным, уникальным, но не требующим особого настроя. И по поводу чувственности, к проявлениям которой он был готов в любую минуту, его душа постоянно разнилась с разумом. «Понять и принять» точно не являлось главной установкой в его жизни. Ему всегда хотелось исследовать – до крайности, до умопомрачения, – лишь тогда, наверное, можно было вплотную приблизиться к предмету своей заинтересованности, но то, что он мог увидеть помимо результата вывертов своего странного нрава, представлялось ему не вполне чётко.

Так или иначе, он пытался когда-то любить, как это делают многие молодые люди начиная с юношеского возраста. Он пытался уловить признаки душевной привязанности, не связанной напрямую с увлечением кем-то, когда дрожь сердец проявляется по поводу лишь незначительных элементов воздействия, как например: готовность к беседе, отзывчивость, приятный отклик на предложение или просто сидящий в памяти образ милого и доступного во всём человечка. Возможно, это была его основная установка в жизни. Он просто обречён был или на большое счастье, или на полный крах своих надежд, вынужденный испытать то, к чему стремился, именно в той форме, которую многие из нас называют историей необыкновенной. Он ждал своего случая, и тот завертел им однажды – его душой, его воображением, – как на дворовой карусели.

Она явилась ангелом. Точнее, ангелочком, поскольку личико и фигурка у неё были такие детские, такие милые, что думать ни о чём другом, как приласкать и расцеловать её, было невозможно. Но совместить мысли с действием некоторое время никак не удавалось. Не то чтобы увлечься ею естественным образом, но даже тронуть невзначай это хрупкое создание, заставив её думать о нём, было выше его сил. Поначалу она не произвела на него сильного впечатления, но, как это обычно бывает, он стал чувствовать со временем какую-то необъяснимую тягу к ней, а потом понял, что просто ею болеет. Наверное, так. Иначе объяснить потоки тех сладких флюидов (никакая не «химия», как стереотипно представляют в Голливуде, а именно «физика») было невозможно. Он вдруг ощутил, что рад знакомству с ней и необыкновенно счастлив, когда находится с ней рядом: их разговорам, дурачествам, объятиям, играм, тому пустому времяпровождению, которое он вряд ли смог бы простить себе в одиночестве. И славная твердыня того постоянства, в котором он видел залог своего благополучия, в момент размягчилась от влаги свежей, пахнущей пряностями её души.

Её звали Эльвира, и как раз её имя поначалу насторожило его больше, чем следует. Наверное, в нас ещё живы старые предвзятости в отношении иностранных имён, с которыми ассоциируются некие изысканности в поведении человека. Мы невольно есть отражение того, как нас назвали родители. Во всяком случае, он думал, что как бы неспроста эта славная девчушка носит имя, которое раньше давали отпрыскам глубокой интеллигенции, представителям номенклатурных, научных и творческих кругов. И действительно, искусственного было в ней сверх меры. Она была актрисой и состояла в труппе какой-то небольшой театральной студии, где по вечерам собиралась публика, падкая на всякие дешёвые новаторские постановки. Впрочем, иногда их спектакли всё же увлекали, но не столько содержанием, сколько формой подачи материала, каким-то сумбуром из звуков и действий, заставляющим просто искать выход из ситуации вместе с группой крутящихся возле тебя комедиантов. Он посетил несколько таких представлений, и в каждом из них Эльвира являлась главным действующим лицом. Хотя она, пожалуй, и приглашала его именно на такие постановки.

Они познакомились в баре, а уже театралом она сделала его позже, но довольно быстро сумела увлечь его своим искусством. При первой же их встрече она поразила его своей открытостью, непривычными манерами, глубоким самомнением и в то же время какой-то детскостью суждений, в которых присутствовали одновременно и наивность, и какая-то тонко настроенная внутренняя правда, будто ей одной было известно больше, чем всем окружающим её людям. Во всяком случае, ему не казалось, что она вводит его в заблуждение, когда говорит о лукавстве и грубости других, пытаясь разобраться, где же в них прячется светлое. И то, что она, встречаясь с ним, как бы выделяет его в компании безликих простаков, невольно льстило его самолюбию, поскольку и он уже стал отмечать в ней некие неординарные детали натуры, особые отличительные чёрточки характера, в которые начал влюбляться, а в её отсутствие теперь уже сильно скучал.

Она сразу же пригласила его на репетицию одной современной пьесы, договорившись с режиссёром о его присутствии, и он увидел воочию, как рождаются образы, сколько энергии уходит на реализацию маленькой сцены, где необходимо показать смятение и грусть, отчаяние и надежду всего лишь при разжигании огня в камине. Там было что-то повседневное, но так захватывало и увлекало, что он не мог оторваться от действия, хотя они разыгрывали всего лишь маленький этюд, и всякий раз по-иному. Иногда ему самому не терпелось кое-что подсказать, и он наверняка подал бы голос, если бы имел возможность вмешиваться в действие. Его волновали настроения героев, а исполнители ролей представлялись уже почти родными. И в конце одного из эпизодов, когда вдруг, не зная продолжения, все замерли, он испытал истинное чувство одержимости, понимая, как сам поступил бы в данном случае, еле сдерживаясь, чтобы не вклиниться в импровизацию со своим убогим дилетантским мнением.

Актёрский талант, благодаря её резким перевоплощениям, обрёл в его глазах неисчислимые мелкие грани. Она сама предстала перед ним дорогим бриллиантом, ему хотелось такого же раскрепощения, такого же яркого творчества в их отношениях, а через него и большущей любви. Пусть то, чем она занималась, походило скорее на оригинальный жанр, но сколько в её ремесле таилось возможностей, как лихо она могла собой управлять, как потрясающе преображалась внутри его собственных желаний – всё это не давало ему покоя, притягивало лёгкостью импровизаций, когда он думал, как носит её на руках и сам при этом бесконечно ею любим. Если являешься партнёру тем, кто уже встречался в постановках много раз, вряд ли возникнет необходимость искать с ним какие-либо точки соприкосновения – вы давно уже связаны однажды сыгранными ролями. И такие отношения часто перерастают у обоих в сильное чувство.

Что бы там ни было, но в тот период они действительно были крайне увлечены друг другом: она – потому что умела играть, а он – потому что никогда такой дивной игры не видел. То есть они явились друг другу тем, чего им недоставало: она как изящество, он как почитатель таланта, – и сумели потом внушить партнёру, что в этом суть их участия в посторонней судьбе. Он не спешил делиться своим мнением, но в какой-то момент понял, что сам играет некую роль: свою или чужую – в данном вопросе ему ещё предстояло разобраться, однако поцелуи и цветы он ей дарил уже в неисчислимых количествах.

Вечером у ночника всё выглядело как-то прозаичнее. Отбрасывалось мельтешение публики – партнёров по сцене в её случае и иных потенциальных поклонников, которых приходилось терпеть ему. Наедине с ней радость волнений становилась конкретнее, как он себе и представлял. Её талант актрисы уже не так влиял на его чувства. Отпадала некая вычурность в её поведении, отваливался нарост шутовства и экзальтации, она оставалась перед ним такой, какая есть, и всякое прошлое восхищение её образом приобретало совсем иной смысл. Казалось, что он видит её в истинном смысле, а всё дневное дополнение только приукрашивает и так богатый её внутренний мир. Она его волновала, и он сам при этом избегал простоты. С репликами из похожих сцен они целовались, с властью Вельзевула он заключал её в объятия, под марши Шопена возносил её плоть на вершины блаженства. Они включали музыку из задействованного в реальных постановках шумового оформления, он скакал на ней на фоне песен, под которые она бегала между рядами зрителей, а уж крики режиссёра на репетициях, записанные им как фонограмма, и вовсе вводили обоих в экстаз, и тогда она дёргалась под ним, щипала за соски да всё норовила шлёпнуть его, возбуждённого, по заднице.

Такие сцены их совокуплений не могли пройти даром. Они сводили обоих с ума, наполняя жизнь огромным смыслом, постичь который до конца не удавалось, в чём была заключена некая тайна. Была заключена прелесть, которую они ждали от встреч, заранее на них настраиваясь. Он уже возбуждался, сидя на её репетициях, где всякие герои обходились с ней мягко-словесно, а ему мнилось в тот момент, как он сам бы сыграл роль невзначай задиристо и смотрелся бы при этом ничуть не хуже всяких вывернутых паяцев. Он запоминал реплики и вставлял их потом при случае, когда они были наедине. Она смеялась, он её забавлял. Но на самом деле он просто нащупывал пути к той фазе лирической вседозволенности, которая открыла бы перед ним любые формы покорения её сердца, а ей бы вменила в обязанность его боготворить.

Милые стихи, которые они допускали поначалу в качестве небольшой прелюдии перед оргией, ему стали как-то неинтересны. Пресноватый язык поэзии, предполагающий чувствование через мысль, выглядел сухим и нудным. Она стараясь декламировала, а он совал ей палец в рот. Она не сопротивлялась, она сама его сделала таким. И он читал ей следующие строфы, на которых её прервал, когда ей уже было не до них. Всякие слова он обогатил реальным смыслом неимоверно. Поэзия воплощалась в физическое истребление скуки, и она просто счастлива была превратиться из актрисы в ученицу, из баловницы сцены в сугубо достойную женщину мира, нашедшую своего бога, конкретного любовника с богатым воображением, а не просто мужика, никак не соблюдающего правила хорошего тона.

Но вот Пигмалион выпустил на волю своё милое творение. Рано или поздно это должно было случиться, не век же ему держать свою возлюбленную под контролем. Они стали видеться реже, потому что он чувствовал, что привязал её к себе достаточно крепко. Однако он ошибался. То, что, как он думал раньше, предназначалось ему, на самом деле являлось свойством её натуры. Она без проблем, не высказывая ему никаких претензий, заполняла свободные от него часы иными занятиями, иными своими друзьями и, в общем-то, смогла бы, наверное, при необходимости быстро его забыть. Ей было просто весело, она всё время наслаждалась, а кто её любит или не любит, эту ветреную особу трогало, скорее всего, в последнюю очередь. Серафим это понял слишком поздно.

Появился новый обожатель. Они пересекались с ним несколько раз, но Серафим, видя его рядом с ней, не придавал сему факту большого значения. Тем более что тот являлся артистом, состоявшим в их труппе, и они как-то репетировали вместе с Эльвирой одну сцену из постановки.

Сбило его с толку и то обстоятельство, что коллега по цеху вёл себя в её присутствии как-то двусмысленно, вообще неопределённо, не то играя роль, не то скрывая флирт за выдуманным образом. На конкретные вопросы тот не отвечал: приводил цитаты классиков или отшучивался, как скользкий тип, и Серафиму временами стало казаться, что он среди них лишний. Но он ещё не мог признать, что есть соперник. Он не видел в этом типе своего соперника, как бы тот ни изгалялся в знании литературы и искусств и умении представить себя этаким Фавном. Пока у него не было подозрений, что она втайне от него встречается и со своим коллегой тоже. И что ей с артистом намного комфортнее.

– Как тебе наша история? – спросил его однажды этот тип.

– Какая? – не понял он.

– Нута, которую мы вчера перед тобой разыгрывали.

Её приятель говорил о репетиции, которую пришлось посмотреть вопреки желанию, поскольку Серафим надеялся, что она в тот день быстро освободится.

– По-моему, много сумбура. Всё должно быть конкретнее, – не стал он заискивать перед их талантами. – Впрочем, может быть, я что-то не понял.

Приятель засмеялся и фамильярно похлопал его по плечу:

– Всё правильно. Ты должен увидеть спектакль целиком. Его главный смысл – оставить послевкусие, как от хорошего вина. Понимание придёт позже.

Вообще, тот ни с кем не церемонился, даже со своими коллегами по сцене. А Эльвиру он иногда погонял в хвост и в гриву, словно заправский режиссёр, хотя таковым вроде бы не являлся, отчего Серафиму было неловко как свидетелю их творческих разборок. Но, может, её такое положение вещей устраивало? А может, они просто над ним издевались? Он позже только сообразил, что попал всё-таки на актёрскую импровизацию, когда в пьесе не прописаны даже диалоги, а вся постановка есть некий сгусток материи, которую артисты жуют два часа и никак не могут проглотить. О бедных зрителях никто при этом не думает: они должны проникнуться чувством новизны заранее, при виде только одного бревна или цепей на сцене. Причём всё это может спокойно называться «Евгений Онегин». И изображать можно что угодно – понимай это как хочешь. На то зритель и пришёл в театр, чтобы распознавать. Не наслаждаться – а распознавать в увиденном художественные образы.

Короче, её друг начал ему надоедать. Она этого не замечала, и поэтому в его любовь впервые заглянуло раздражение. Всю её прелесть, нежность и отзывчивость он стал делить с её другом на двоих. А через несколько дней подумал, что тот вообще загребает большую часть предназначенной им игривости, чудесной открытости сердца и прочих прелестей её натуры. Тот ни на что вроде бы не претендовал, во всяком случае видимо, но к его груди она припадала плотнее. Тот не мнил себя героем-любовником, но у него получалось это естественным образом. Она любезничала с актёром по жизни и благоволила тому по сценарию, была кроткой и забавной во время и вне репетиций, носилась с чужими идеями как курица с яйцом – в общем, изводила Серафима своим поведением, и ему никак не удавалось отделить её настоящую от выдуманного образа. Он только терялся в непонимании ситуации, и чуть затянувшаяся их история, о которой, как показалось Серафиму, и спрашивал недавно его соперник, намекая неизвестно на что, имела в своей кульминационной развязке совсем незначительный, однако вполне яркий и драматичный эпизод, который могли сочинить только эти двое комедиантов, а никак не многообразная, но скупая на выдумки жизнь.

Их театральная студия располагалась в подвале большого здания. Чтобы попасть в главное помещение, нужно было пройти длинным коридором с тремя поворотами, что само по себе являлось дивным представлением и заранее настраивало посетителей на экзотический фарс. Сценой был небольшой пятачок диаметром четыре-пять метров, а вокруг расставлялись кресла для зрителей, причём на таком расстоянии друг от друга, что ни до какого соседнего невозможно было дотянуться рукой.

Актёры могли использовать всё свободное пространство. Они носились и кричали рядом, задевали вас одеждой и чуть ли не локтями, а иногда и припадали к вам на плечо, утирая слёзы, если того требовала фабула постановки. Наверное, кого-нибудь из сидящих можно было и пожалеть, погладив его по голове, раз уж они допускали тут такие вольности. В принципе, такие мысли приходили в голову отдельным зрителям. Возможно, кого-то это трогало, оставляя в душе неизгладимый отпечаток: прикоснувшись к милому паяцу, можно было снять стресс, который, правда, тут же возникал с новой силой, когда прямо у вас над головой начинали громко бренчать какими-то кастрюлями. Большей частью постановки, как сумел понять Серафим, выливались в дикий шум или лежание актёров у ног зрителей, реже, когда сидением на приставных стульях с ними в обнимку, причём в течение долгих, вызывающих напряжение минут. И всегда вы уходили отсюда с мыслью о явном пренебрежении вашим комфортом и выводом, что больше сюда никогда и ни ногой. Но некоторым, правда, нравилось, и они возвращались. Приводили друзей, подруг, чтобы удивить их, скорее всего, ярким модерном. А уж если в двух шагах от вас актёры воодушевлённо оголяли зад (всё остальное было благоразумно прикрыто), то публика мгновенно делилась по типу приятия или неприятия новых тенденций на две категории, причём та категория, которая относилась к таким фокусам без раздражения, не всегда оказывалась в меньшинстве.

Итак, Серафим, побывав на нескольких таких подвальных балаганах, был уже и к такого рода искусству вполне привычным. То, что долго репетировала Эльвира с партнёром по роли, несколько отличалось от их обычного репертуара. Пьеса носила лирический характер – совсем не ярость раздражения, что они ему показывали, а тихая привязанность девочки к далёкому выдуманному образу, вокруг чего и строился весь «сюжет». Образ как бы совпадал чертами с её недавно погибшим другом. Она страдала. Тщетные попытки на простых, вполне земных примерах превратить мечты в радость жизни тяготили её, заставляя уходить в себя, и в то же время вызывали недоумение у её реального друга, делающего всё возможное, чтобы она ответила на его любовь.

Уже было, что Серафим заподозрил её в не совсем понятной для него неискренности, но потом стал думать об этом всё чаще и чаще.

В тот злополучный вечер он немного опоздал на премьеру. Когда он вошёл в зал, спектакль уже начался, и ему пришлось занять место в дальнем полукружье кресел, потому что его забронированное место у самого края сцены было кем-то занято. Сначала он не обратил внимания на того зрителя, но вдруг уловил в нём знакомые черты и понял, что это Эльвирин партнёр по роли. Он просто уселся там как незанятый в эпизоде, а потом периодически вставал, вливаясь в действие, и после возвращался на место, когда его присутствие на сцене не требовалось. При этом она как бы мысленно обращалась к нему, простирая в его сторону руки, устремляя на него полные страсти и горечи взгляды, и Серафим пожалел, что в этот самый главный для него момент не оказался там, где он должен быть.

Чёрт возьми, вот неудача! Как же его угораздило именно сегодня задержаться на работе? Хотя он уже не придавал встречам с ней большого значения, но всё-таки. Вдруг сегодняшняя премьера оказалась бы переломным моментом в их отношениях. Ведь он её всё ещё любит, он её ревнует к этому актёришке, уныло наблюдающему, как страдает его девушка, как она старается сейчас охватить своим отчаянием пустоту. Он бы точно не был там пустым местом. Может, и ему не хватало чего-то иррационального, возвышенного, чтобы встряхнуть её потом самой обычной земной страстью и заставить подчиниться этой страсти на долгие месяцы.

Минут двадцать он вертелся в отдалении, наблюдая происходящее. Только по прошествии некоторого времени более или менее стало ясно, в чём там заключается смысл.

Вот она бросилась к ногам актёра, как раскаявшаяся. Истинное страдание отразилось на её лице, не поймёшь, что там было правдой, а что вымыслом. Она положила ладони на его коленки и умоляюще посмотрела ему в глаза, ожидая отклика на этот импульсивный жест отчаяния. У Серафима сжалось сердце. Предназначались ли эмоции ему или всё сводилось только к гениальному её перевоплощению? Знает ли она, что он находится в зале? Какова перспектива их отношений, если она готова публично его смущать, заставлять испытывать волнение и без лишнего лукавства намеренно вводить его в краску? Он был обескуражен увиденным, скорее даже поражён. Её партнёр по сцене не двигался, а она его зримо любила, увиваясь рядом, очерчивая руками его контур, будто предмет её любви воображаемый.

Если бы он не знал её настоящей страсти, он не придал бы этой сцене большого значения. Но то, что она выражала так сильно и качественно, не могло относиться к любому оказавшемуся в данном кресле человеку. Она обращалась теперь именно к тому, кто там сидел, именно к этому парню были направлены её просьбы и мольба. Кто знает, может, для неё даже лучше было, что там не оказалось Серафима и ей не пришлось кривить душой. Может, именно поэтому её игра выглядела такой яркой, потрясающей.

В тот момент он понял, какая она на самом деле горячая. Какой сгусток страсти таит в себе не раскрытая в актёрском ремесле её душа, когда, паясничая, она вызывает на откровенность, а прибегая к словам, непосредственно имеет в виду любовь, в её смысле означающую действия, чуть-чуть не доходящие до акта бурного соития. Скорее всего, в них не важны формальные признаки лояльности: уровень знаний, набожность, степень честолюбия, форма носа или цвет глаз. Наверное, они бы усилили её реакцию, но в целом достаточно было просто занять нужное место – тогда вы автоматически становились предметом её страсти. И если бы перед ней сидел чуть более смазливый и мягкий, чем её партнёр, юноша, вполне возможно, тот удостоился бы более прямого, контактного, выражения её чувств и долго вспоминал бы после, как оказался втянутым в действие спектакля, сражённый необычной развязностью главной героини.

В целом картина не выглядела вызывающей, но для него явилась шоком. Та грань, что существует между актёрством и правдой жизни, стёрлась перед ним мгновенно. Она предстала вульгарным существом и пала в его глазах, достигнув вершины исполнительского мастерства. Не зря говорят, что лучше всего у актёров получаются роли, когда они играют самих себя. Он окончательно пропитался её лицедейством, не зная, как встряхнуться от этого кошмарного сна. Всё, что лилось из её уст, что творилось ею до премьеры и после, обрело вдруг некий угрожающий смысл. Это было что-то чуждое ему, неестественное, мнимое и бесцельное, годное лишь для сцены, но никак не подходящее для нормальных человеческих отношений. Она упивалась игрой, а ему стало противно. Он чувствовал, что не сможет уже выносить её рядом с собой.

Больше они ни разу не встречались.

Ханох Дашевский

Поэт, переводчик, писатель и публицист. Член Союза русскоязычных писателей Израиля (СРПИ), Международного союза писателей Иерусалима, Международной гильдии писателей (Германия), Интернационального Союза писателей (Москва), Союза писателей XXI века (Москва), Литературного объединения «Столица» (Иерусалим). Родился в Риге. Учился в Латвийском университете. Участвовал в еврейском национальном движении, являлся одним из руководителей нелегального литературно-художественного семинара «Рижские чтения по иудаике». Живёт в Израиле с 1988 г. Автор шести книг поэтических переводов, а также романов «Сертификат» и «Долина костей», вошедших в дилогию «Дыхание жизни». Лауреат премии СРПИ им. Давида Самойлова, лауреат премии «Русское литературное слово», номинант на премию Российской гильдии мастеров перевода.

«Ты не услышишь, как тебя зову я…»

Ты не услышишь, как тебя зову я.
Ты далеко, в краю бессмертных лилий,
Где нет движенья, где часы застыли
И где не слышно звука поцелуя.

Ты не узнаешь, как я жду, тоскуя,
В ночи, где нет просвета, как в могиле,
Чтобы лучи рассвета растопили
Мрак ледяной души моей, ликуя.

Услышу, как зарю встречает птица,
Почувствую, как лёд тяжёлый тает,
Увижу, как весенний свет струится.

И только шрам один не зарастает
На коже сердца. Кровью он сочится
В груди моей, и сердце умирает.

«Я увидал тебя в твоей печали…»

Я увидал тебя в твоей печали.
Ты, как голубка, голову склонила.
Казалось, ты молчание хранила,
И только губы шёпотом кричали.

Глаза, что так восторженно сияли,
Какое их несчастье ослепило?
Какая мука пролила чернила
На хризолиты, яркие вначале?

Прислушайся! За нашей жизнью с гиком
Орда степями бешеная скачет
И травы топчет в исступленье диком.

А мир в земле трусливо взоры прячет,
И, слух заткнув и просветляясь ликом,
По нашим мёртвым ни один не плачет.

«Ладья судьбы нас в океан уносит…»

Ладья судьбы нас в океан уносит.
Бездонны его мрачные глубины.
А рык могуч и страшен, словно львиный.
Разинув пасть, он плоти нашей просит.

Коса стальная неустанно косит,
Выкашивая горы и долины,
И понапрасну голос лебединый
О милости немилосердных просит.

Где нам найти убежище от страха,
Песок, в котором голову укроем,
Чтобы не видеть тления и краха?

Над нами вьются неотвязным роем
Исчадья бездны, дети тьмы и праха,
И свод небесный дышит адским зноем.

«На гроб надежды глыбу положите…»

На гроб надежды глыбу положите.
Заплачут погребальным плачем струны,
И выйдет свет, неведомый, не лунный,
И от него спасения не ждите.

И профиль твой, что высечен в граните
Моей души окаменелой, юный —
Его заденет этот свет чугунный,
Безжалостно сияющий в зените.

Не нам, не нам зарю увидеть вскоре,
Не нам вдыхать смолистый запах леса,
Не услыхать, как где-то плещет море.

Мы получаем всё без недовеса:
Нужду и страх, отчаянье и горе,
И не спадает чёрная завеса.

«Густая синь небес зовёт к покою…»

Густая синь небес зовёт к покою,
Смолистый запах сосен лечит раны,
Но это всё мираж фата-морганы,
Лишь стоит протереть глаза рукою.

Тогда увидим пламя над рекою,
Несущей мёртвых в красные туманы,
И место, где наш дом обетованный
Лежит в пыли руиною нагою.

Под знаком смерти всё живое бродит,
И чёрный жнец, серпом своим сверкая,
За жатвою кровавою приходит.

И молотом от края и до края
Молотобоец бешеный молотит,
Дробя тела и кости в прах стирая.

«Не устаёт ещё весло Харона…»

Не устаёт ещё весло Харона
Вести ладью, гружённую тенями,
По мёртвым водам Стикса, и над нами
По-прежнему раскрыта пасть дракона.

Ещё блестит фальшивая корона,
И города усеяны огнями,
Но воцарился наглый идол в Храме,
И больше нет ни Бога, ни закона.

Куда идти, когда приют надёжный,
Хранимый в сердце, перестал быть домом
И над святым глумится пафос ложный?

Когда весь мир становится Содомом,
И блеск загублен мишурой ничтожной,
И страха нет перед Небесным громом?

«Своих птенцов спасти не может птица…»

Своих птенцов спасти не может птица:
Крылами бьётся, над гнездом летая.
А коршунов уже кружится стая,
И по стволу сосны ползёт куница.

Взлететь бы им и в солнце раствориться,
Лучами стать и вечно жить, блистая,
Чтоб лёд души, в небесном свете тая,
Горячей кровью смог бы в вены влиться.

Не слышно больше птичьего напева.
Разорено гнездо. Погибли птицы.
И только хищник набивает чрево.

Земля рычит рычанием тигрицы,
Змея обвила молодое древо,
И подступают вражьи колесницы.

«Твой лик живой, что сновиденьем ранит…»

Твой лик живой, что сновиденьем ранит,
Под утро тает в розовом тумане,
И не зажить вовеки этой ране,
Пока мне ангел смерти не предстанет.

Тогда печаль со мною в вечность канет.
И, завершив свой путь среди пираний,
Душа покинет мир нужды и брани
И снова в мире истины воспрянет.

Уже давно схлестнулись перепутья,
Но до сих пор не кончилась дорога,
И всё ещё свистят стальные прутья.

И не утихла чёрная тревога,
Что, разменяв дни жизни на лоскутья,
Встаём мы у последнего порога.

«Под громкий выстрел пуля в сердце метит…»

Под громкий выстрел пуля в сердце метит,
Бесшумно нож летит, вонзаясь в тело.
Пока молчанье ртом не завладело,
Спроси у Бога, кто за всё ответит.

Когда в глаза пожар кровавый светит,
Когда огню и лаве нет предела,
Пока ещё гортань не онемела,
Спроси у Бога, кто за всё ответит.

Когда придёт герой убить дракона?
Где исполин, который зло задушит
И с корнем вырвет жало скорпиона?

Или в борьбе он мощь свою иссушит,
И Божьего не поколеблет трона,
И небеса на землю не обрушит?

«Когда в руинах прошлого, во мраке…»

Когда в руинах прошлого, во мраке
Мы ищем свет, осколки подбирая,
Нас обвевают не зефиры рая,
А мерзкое дыхание клоаки.

Отыщем ли таинственные знаки,
В скитаньях нить волшебную теряя?
Над нами небо чёрное без края,
А в нём хвосты комет и зодиаки.

Таков наш путь от самой колыбели:
В борьбе с судьбой напрасно тратим силы
И падаем, не достигая цели.

Она видна, но, вымотав все жилы,
Мы вертимся в проклятой карусели,
А впереди – раскрытый зев могилы.

«Бездонны чаши глаз её, в которых…»

Бездонны чаши глаз её, в которых
Живая влага по утрам разлита:
Сияние лазури и нефрита.
А по ночам луна плывёт в озёрах.

Такого не найти в земных просторах,
Рождённого звездою монолита,
Где гамма цвета искрами расшита
В летящих прямо к сердцу метеорах.

Они опасны, ибо изнеможет
Душа под ними, не сдержав напора,
Когда огонь и днём и ночью гложет.

И это только часть того узора,
Что ткёт Лилит. Она добычу множит
Убийственным очарованьем взора.

«В Долине смерти тишиною стянут…»

В Долине смерти тишиною стянут
Охват железный сумрачного склона.
Костями здесь усеяно всё лоно,
И не восходят травы – только вянут.

Но будет день, когда они восстанут,
Сухие кости. Упадёт корона
Царицы Ночи. Сморщится Горгона.
И демоны забвенья в бездну канут.

Так сбудется видение пророка:
Оденут плоть и кожа эти кости,
И только мы не знаем дня и срока.

И продолжаем в ярости и злости
Один другого попирать жестоко,
Забыв, что всех ждут черви на погосте.

«И снова сон, что я иду с тобою…»

И снова сон, что я иду с тобою.
Нет никого – лишь солнце и свобода.
А далеко, у края небосвода,
На горизонте – облака гурьбою.

Беспечны мы под кровлей голубою.
Не видим, как меняется природа,
Как вся лазурь небесного обвода
Внезапно хмарью сделалась слепою.

Исчезли кроны солнечного леса,
И сумрак опускается железный,
И разделяет чёрная завеса.

Она стоит в глазах стеной отвесной,
Её раствором адского замеса
Скрепила ночь, исторгнутая бездной.

Надежда Калинина

Надежда Калинина (Минеева) родилась в посёлке Алексеевский Калужской области. Живёт в Санкт-Петербурге, состояла в группе русских литераторов. С одиннадцати лет печаталась в районной газете «Искра». С 2022 года публикует стихи в сборниках издательства «Четыре» (СПб.), лауреат премии «Призвание – писатель» (2022), награждена знаком «Золотое перо России» (2024). О себе говорит неохотно: всё сказано в стихах. Любит поэзию Владимира Маяковского, Игоря Северянина, Михаила Лермонтова, а особенно – Марины Цветаевой. Не пишет, когда может не писать. А сейчас, видно, пришло время поделиться жизненным опытом. Хочется надеяться, что в стихах автора читатели найдут что-то близкое своей душе, что заставит задуматься и помечтать.

«Средь жизни суеты живём, как выживаем…»

Средь жизни суеты живём, как выживаем.
Обломаны крыла у трепетной мечты,
Мы ходим по земле, мы больше не летаем,
На белой полосе всё ж нюхаем цветы,
И греем солнца луч на загорелом теле,
И любим тёплый дождь, чтоб плакать, не таясь,
И праздник-выходной когда среди недели.
На чёрной полосе стараясь не упасть,
Наедине с собой почти что не бываем,
Мы глушим тишину «платформой счастья – дзен».
Средь жизни суеты живём иль выживаем,
Забравшись в виртуал от тысячи проблем.

«Я прикинусь сибирским валенком…»

Я прикинусь сибирским валенком,
Когда ветер слезой из глаз,
Когда знаешь всё о проталинках,
Но по горло в снегу увяз,
Я приду, коль запахнет жареным:
Тёплый валенок в жгучий снег,
У своей судьбы на экзаменах
И с надеждою на успех.
Мимо пусть каблучки всё модные:
От мороза покруче дрожь,
Ведь зима такая холодная,
Как без валенок ты живёшь?
Я прикинусь сибирским валенком,
И Господь мне простит тот грех,
Ты же сразу поймёшь, не маленький:
Для тебя я теплее всех.

«Нам тесно и в квартирах, и в трамваях…»

Нам тесно и в квартирах, и в трамваях,
Томимся мы в очередях к врачу,
На митингах друг друга мы толкаем,
Но зажигаем вдруг в ночи свечу,
Молитвою печалимся в ней Богу:
Спаси от одиночества души.
Загадка жизни – нас на свете много,
Но близкого попробуй отыщи.
В объятьях отражающего слоя
Мы проживаем каждый по себе,
Иллюзии о близости всё ж строим,
А повезёт, поклоны бьём судьбе.
Тепла так не хватает нам в юдоли.
Похоже, безусловной любви нет,
И сердце разрывается от боли,
И не такой уж белый – белый свет.

«Не для меня ты в этом мире, увы, живёшь…»

Не для меня ты в этом мире, увы, живёшь.
Сегодня в Северной Пальмире случился дождь,
И этот дождь как искуситель души моей,
Как на дозвоне слово «ждите…», зимой апрель,
Не перейти, не переплюнуть – дан свыше март,
Судьбой разложена колода краплёных карт,
Я в прошлой жизни прогадала на счастье шанс,
Есть в этом мире сердцу милый, но здесь нет нас…
И не шепчи ты его имя, мне больно, дождь,
Иди себе, пусть даже ливнем, куда идёшь.

«Разум мой проводит клининг…»

Разум мой проводит клининг,
Обо мне творя заботу,
Птиц давно он вымел синих:
Не способны на работу.
А теперь твой образ милый
Он упрямо размывает,
Мол, не трать на это силы,
Мол, такого не бывает.
Я, конечно, понимаю,
Сколько можно мне томиться,
Но стерильность убивает
Ощущением больницы.
Пыль в глаза себе пускаю,
Разум мой, оставь потуги,
Лет десяток помечтаю
И к Альцгеймеру в подруги.

Карма

О, как суровы небеса
К моей души ошибкам давним,
Но я всё ж верю в чудеса,
Хоть вижу – ангелы печальны.
И носится моя мечта
Средь облаков густых, курчавых,
Она земна, она проста,
Но облака так величаво
Вдруг уплывают в никуда,
Ну а мечта мне в сердце птицей,
Что упорхнула из гнезда,
Чтобы с добычей воротиться.
Да потемнели небеса,
Деревьев не приветны кроны,
Голубка – светлая мечта —
Вдруг растерялась, как ворона.
Вот отчего на сердце боль,
Пишу печальные я строки,
Там, где обещана любовь,
Там я безбожно одинока.

«Две тысячи двадцать пятый…»

Две тысячи двадцать пятый.
Зима. Через день – февраль.
Но дождь перепутал карты,
И козырь сегодня – хмарь.
А снег утопился в луже,
Мороз средь бомжей живёт.
Лишь ветер колючий кружит,
Из рук вырывая зонт.
В кладовке скучают лыжи —
Зиме неудобный вопрос,
Медведь еле-еле выжил:
Торчит из воды лишь нос.
А мне вдруг приснилось лето
И буйство диковинных трав,
Со знаньем большого секрета

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.