Йен Р. Маклауд
Дом бурь

Серия «Иная фантастика»

Ian R. Macleod

THE HOUSE OF STORMS

THE MASTER MILLER’S TALE

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов Zeno Agency (Great Britain) при содействии Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

В оформлении обложки использована иллюстрация Василия Половцева

Перевод с английского: Наталия Осояну

Copyright © 2005 by Ian R. MacLeod

© Наталия Осояну, перевод, 2025

© Василий Половцев, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Дом бурь

Хизер и Джону с любовью.

И спасибо, что позволили мне позаимствовать имя

Часть первая

I

Везя своего сына в Инверкомб, вельграндмистрис Элис Мейнелл была целиком и полностью уверена, что он едет туда умирать. Не то чтобы она утратила надежду – надежда оставалась тем, за что вельграндмистрис цеплялась изо всех сил, – но за годы болезни Ральфа в простых словах обнаружились оттенки смысла, о существовании которых Элис раньше едва ли подозревала.

Она смотрела из окна машины, пока та с рычанием мотора покидала Бристоль. Холодное серое утро еще не до конца прогнало ночь, и Ральф дрожал под одеялами, из его рта вырывались облачка пара, такого же сизого, как и губы. Сперва ночной поезд из Лондона, а теперь – внешне красивый, но на деле довольно холодный автомобиль, едущий по каким-то задворкам, откуда открывались унылые виды на город, всегда казавшийся Элис более чуждым, чем многие отдаленные уголки Континента. Здесь шумные вагончики монорельса ездили высоко над улицами, сложив элементы подвески, будто руки в молитве. А здания! Фестоны из кораллита, который мастера-строители выращивали и подвергали мутациям, казались существами, вылепленными из теста, порождениями муки и воды. Все выглядело кривым, изогнутым, как будто продолжало расти, а розово-голубая гамма превращала город в детскую комнату колоссальных размеров. Какой контраст с аккуратным, упорядоченным Норт-Сентралом. В лучших районах, расположенных вблизи от Клифтонской плотины, фантастические особняки постепенно просыпались, и слуги спешили по тротуарам в лучах гаснущих уличных фонарей отрабатывать дневное жалование. Чуть позже с внезапностью, каковая была абсолютно немыслимой в Лондоне, на смену городским видам пришла пустынная местность.

Ральф впервые увидел Бристоль, и вот тот уже исчез. Место, куда они направлялись, располагалось недалеко, однако Элис спросила себя – с ней такое бывало всякий раз, когда им открывалось какое-нибудь новое зрелище, – увидит ли ее сын этот город снова. Она внутренне содрогнулась. Часы, лихорадочные и быстрые, как его пульс, тикали без остановки. Лондон, потом Бристоль, и вот наконец холмистый пейзаж, пока что не тронутый лучами зари, и голые живые изгороди в свете фар.

А что было раньше, что было до того? Баден, затем Париж. Некое местечко в горах. И врачебные кабинеты. Сияние флаконов. Блеск очков. Бесполезные заклинания, произнесенные шепотом. Месяцы и сменницы иной раз сгущались в ее воображении до единственного, бесконечно длинного мгновения, случившегося летним днем в Лондоне, на Кайт-Хиллз, – это был День бабочек, и она с той поры уже не могла относиться к празднику как прежде, – когда Ральф подбежал к матери и закашлялся, и в слюне на его ладошке обнаружились капли крови. С того момента и до нынешнего жизнь превратилась в бесконечную гонку, и время, проведенное в стольких бесспорно красивых и интересных местах, казалось лишь передышкой, прежде чем они снова побегут. Даже здоровый ребенок чувствовал бы то самое изнеможение, какое ощущала она. Все ради того, чтобы познать бесчисленные способы истолкования слова «надежда», которое в конце концов истрепалось до такой степени, что сквозь него просвечивала истина. Но вот настал момент, когда они выехали из долины, и восходящее солнце внезапно показалось из-за плотных туч, пронзило своими лучами беспокойный туман. Впереди ждал Инверкомб, где состоится последняя битва.

Дыхание Ральфа немного выровнялось. Солнце светило ему в лицо, и Элис с болью в сердце увидела, что свет нового дня играет на густом пушке, покрывавшем его щеки. Ральф превращался в мужчину – детство, которым он не насладился из-за болезни, осталось позади.

Почувствовав какую-то перемену в ее взгляде, сын повернулся к ней. Над его верхней губой поблескивали капли пота.

– Еще долго?

– Не знаю, дорогой. Я там никогда не была.

– Напомни, как это место называется?

– Инверкомб.

Ральф кивнул и снова уставился в окно. На стекле проступил беспокойный призрак его дыхания.

– Итак, вот он какой – Запад.

Элис улыбнулась и взяла сына за руку, теплую и легкую. Теперь, когда солнце взошло по-настоящему, она вспомнила, каким красивым бывает западный пейзаж даже поздним зимним утром. Бесконечные холмы. Предчувствие, что за следующим поворотом откроется вид на море. Впрочем, она сама не слишком-то хорошо знала эти края. Если не считать городки с домами медового цвета, где ей в былые, молодые и более трудные, годы доводилось по полдня бестолково сидеть на чемодане в ожидании нужного поезда. И все же Ральф казался воодушевленным, когда смотрел на дорогу, что спускалась к огромному эстуарию и далеким холмам Уэльса. Про Лондон, где они провели несколько дней, с его густыми туманами и бесконечной суетой, не хотелось вспоминать. Да, с учетом всех фактов, которые она не раз пересмотрела, а также странного усиливающегося ощущения, что Инверкомб призывает ее каким-то непостижимым, но значимым образом, решение казалось верным.

– Ты действительно понятия не имеешь, как там все устроено? – пробормотал Ральф.

– Не имею. Но…

Ральф повернулся к матери, и они вместе произнесли нараспев фразу, которую всегда произносили, когда приезжали в новое место.

– Мы скоро узнаем…

Деревья расступились. Взгляду открылись высокие внешние стены, небольшая сторожка у ворот, длинный подъездной путь, справа от которого, за поросшим деревьями лугом, виднелся некий замок или развалины такового, а далее начиналась возвышенность с рисклипами и плантацией вечнозеленых растений, увенчанная приземистым маяком. Нет, скорее всего, это и был тот самый метеоворот.

Элис уже выяснила, что Инверкомб существовал давным-давно. Похоже, римляне построили укрепления на этой обращенной к морю части эстуария реки Северн, и, несомненно, здесь когда-то стоял небольшой замок, который потом разграбили войска Кромвеля. Затем наступила пора, когда английскую землю вновь залило кровью: это случилось после того, как фанатичный одиночка по имени Джошуа Вагстафф извлек доселе невиданное вещество из камней, которые собирал всю свою жизнь. Он назвал его эфиром в честь пятой формы материи, предсказанной Платоном, и эфир положил начало новой эпохе: все начали искать его, словно одержимые. Благодаря эфиру на земле, где раньше росла только мякина, собирали по бушелю зерна с каждого колоса. Эфир заставлял заевшие оси вращаться. Эфир искажал саму суть бытия. Эфир, помимо всего прочего, означал власть, и торговые гильдии поняли это лучше кого бы то ни было, а потому в войне с королем и церковью добились признания эфира своей собственностью.

После кровопролитных Войн за воссоединение, с началом Первого индустриального века, Инверкомб отстроили заново, из замка он превратился в красивый особняк на грозном мысе, истинную каменную драгоценность, полную новообретенного богатства и открываемых эфиром перспектив. Семья по фамилии Маскотс жила там на протяжении многих поколений, пока их могущество не иссякло, и в конце концов поместье посредством соглашения о банкротстве перешло, как и многое другое, в собственность Великих гильдий. Оно стало всего лишь одним из неисчислимых вложений и владений, небрежно передаваемых из рук в руки согласно завещаниям и брачным контрактам, пока в конце Третьего века не оказалось продано Гильдии телеграфистов, пусть и было сомнительно, что кто-то из ее вельграндмастеров хоть раз навестил новые земли. Так или иначе, бесцельное существование Инверкомба подошло к концу: его превратили в центр разработки технологии, которой с наступлением Нового века предстояло прослыть истинным чудом и стать источником процветания. Желоб старой водяной мельницы расчистили и для обеспечения поместья электричеством установили генератор, который сам по себе был новшеством. Далее собрали вычислительную машину, еще один образец продвинутой технологии того времени, а на границе угодий построили небольшую, но годную подстанцию. На раннем этапе работ был создан новый вид электрического телеграфа, посредством которого обычные гильдейцы – разумеется, достаточно состоятельные – могли разговаривать друг с другом все равно что лицом к лицу, и профессиональные телеграфисты, пересылающие мысленные депеши, оказались не нужны. Устройство под названием «телефон», это великое изобретение, преобразило весь мир. Но Инверкомбу вновь не досталось славы, и про него все забыли. Заброшенное поместье влачило жалкое существование в хаосе конца последнего Индустриального века, пока его не передали в пожизненную аренду некоему вельмастеру Адемусу Изамбарду Порретту.

Особняк к тому времени наполовину превратился в руины, и бьющийся у подножия утесов морской прибой серьезно подточил его фундамент, но вельмастер Порретт самозабвенно погрузился в восстановительные работы. Элис изучила записи столетней давности, в которых говорилось о том, как в Инверкомбе переделали крышу, отремонтировали генератор, заново отстроили террасы и привели в порядок многочисленные сады. Вельмастер Порретт даже превратил уродливую подстанцию в фолли[1] – бутафорскую крепость с бойницами, – чтобы она не портила вид. С точки зрения Элис, такой объем усилий был необъяснимым для простого пожизненного землевладельца, но самым выдающимся достижением Порретта оказался метеоворот, чей латунный купол она теперь созерцала: он разместился, точно невысокий маяк, на вершине кирпичной башни с южной стороны холма над желобом водяной мельницы. На палубах парусных судов опытные мореходы использовали такие устройства, чтобы выжать из ветров все возможное, однако идея применить эту штуку на суше для управления погодой в целой долине показалась ей амбициозной до безобразия.

Автомобиль шумно затормозил на изгибе замшелой гравийной дороги. Элис проницательным взглядом человека, привыкшего оказываться в новых местах, окинула высокие окна и дымоходы, элегантные фронтоны, замысловатое изящество камня и стекла. Особняк оказался даже красивее, чем она себе воображала.

Сделав знак водителю подождать и взглянув на свои наручные часы – было без четверти восемь, – Элис подошла к входной двери и дернула за цепочку звонка. Примерно сменницу назад она послала весточку, что они с Ральфом приедут, но, следуя своему обыкновению, не упомянула точное время и дату. Обычно в этот момент в дверях появлялось шокированное лицо какой-нибудь полуодетой горничной. За годы, прошедшие с тех пор, как Элис вышла замуж за вельграндмастера Тома Мейнелла, она превратила в одно из своих многочисленных кредо необходимость содержать в надлежащем виде все имущество, принадлежащее гильдии. Потому-то Инверкомб и привлек ее внимание. Поместье было относительно небольшим, однако соответствующие ему цифры указывали на колоссальные траты. Ей объяснили, что все дело в сухопутном метеовороте: он оказался слишком мощным, чтобы его можно было полностью вывести из эксплуатации, не разорившись. По какой-то причине – то ли из-за странного устройства, то ли из-за расположения, которое как будто подразумевало дозор на побережье Бристольского залива, то ли из-за предчувствия, что здесь кроется некая история, – Элис решила дать этому месту еще один шанс. И вот она стояла у дверей, а Ральф замерзал в машине, и ничего не происходило, лишь зеленовато-золотой купол метеоворота сиял сквозь голые ветви. Она вздохнула и потерла вздрагивающую мышцу под правым глазом. Собралась было вновь дернуть за цепочку звонка, как вдруг услышала – или, скорее, почувствовала – чье-то присутствие за спиной. Медленно повернулась, всецело уверенная, что не увидит ничего, кроме иллюзий, порожденных усталостью. Но там стояла крупная негритянка.

– Добро пожаловать в Инверкомб, вельграндмистрис, – сказала она и присела в реверансе. – Я Сисси Даннинг, экономка этого поместья…

II

Важнее всего, как обычно, был Ральф. Она нашла ему самую лучшую и просторную комнату, обставленную старинной, но почти не тронутой мебелью и отделанную красивыми, добротными на вид деревянными панелями. Огромный матрас на зелено-золотой кровати с балдахином выглядел – с точки зрения Элис – достаточно чистым, за французскими окнами без ощутимых сквозняков был балкон с видом на прекрасные юго-западные сады, а в камине уже потрескивал огонь.

Она нашла удобный диван и велела перенести его в комнату Ральфа, чтобы там отдыхать и, при необходимости, проводить ночи. Все нужно было проверить, передвинуть, проветрить, уладить, рассортировать, объяснить, организовать. На это уйдут не часы, а дни. Но экономка казалась толковой, и ее было трудно вывести из себя, пусть даже она была женщиной и к тому же чернокожей, а ее подручные, похоже, знали свое дело. Холодная погода, судя по всему, от метеоворота не зависела. А эти говоры! Мелочи, касающиеся поведения и одежды слуг, а также странный, едва уловимый привкус воды – на удивление приятный и как будто усиливающий аромат чая. Здесь все воспринималось иначе, и Элис почти надеялась найти какой-нибудь серьезный изъян в кажущейся безупречности Инверкомба, чтобы легче было довлеть над теми, кто в нем трудился.

– Ну? Что думаешь?

Она сидела на краю кровати Ральфа. Была середина утра, восьмисменник, четвертый день с момента их приезда, и от огня в камине исходило тусклое сияние. Все рутинные и необходимые мероприятия, которые Элис запланировала, по-видимому, состоялись, и она оказалась в странной ситуации, обнаружив, что ей почти нечем заняться. Снаружи был еще один пасмурный день, хотя в комнате хватало света.

Ральф улыбнулся. Он три ночи подряд крепко спал и теперь сидел, почти полностью одетый.

– Мне здесь нравится. Мне нравится местный воздух. Когда ты позволишь мне осмотреть окрестности?

– Уже скоро. – Обрадованная, она сжала его руку. – Но не будем спешить. Всего две сменницы назад…

Проклятый лондонский воздух. Ральф бормотал, что у него горят кости. Даже сейчас слабость не прошла до конца. Элис наклонилась и поцеловала сына в щеку, чувствуя новый податливый пушок. Улыбнулась и отодвинулась от него.

– Я принесу книги.

Хотя многое из того, что она просила отправить из Лондона почтой, уже прибыло, учебники, необходимые для их с Ральфом домашних занятий, все еще были в пути. Но давно умерший вельмастер Порретт как будто предусмотрел нужды ее сына: в особняке нашлась поразительно богатая библиотека. Книги были старые, но, открыв их с треском нетронутых корешков, Элис пришла к выводу, что совокупность человеческих знаний не сильно изменилась с начала века. Изучение прекрасных, вручную раскрашенных гравюр с цветочками, как рожденными природой, так и сотворенными при помощи эфира, с подробными описаниями на латыни, а также изображений всевозможных камней поможет Ральфу, когда он начнет по-настоящему готовиться к вступлению в ряды телеграфистов, хотя Элис так и не сумела понять мужскую потребность в каталогизации.

– Почему ты улыбаешься? – спросил он.

Потому что думала о будущем. И в мыслях своих сказала «когда», а не «если».

– Мне просто хорошо, когда тебе хорошо.

Он окинул ее подозрительным взглядом.

– До тех пор, – его голос надломился, – пока тебе самой хорошо.

– Ну разумеется.

Местный доктор, тип по фамилии Фут, уже навестил хозяйку Инверкомба со своей суетливой женушкой, как и преподобный вышмастер Хамфри Браун, приходской священник. Конечно, Элис пойдет в церковь утром в бессменник, как и всякая достойная уважения гильдмистрис, но за эти годы она слышала слишком много молитв и заклинаний. Она понимала, через что приходится пройти матерям чахоточных детей. Сперва они испытывали боль немыслимой силы, потом преисполнялись готовности идти куда угодно, делать что угодно. Часто проходили годы, прежде чем наконец наступало мучительное осознание того, что ты лишь усиливаешь страдания ребенка. Да, чахотка иногда проходила, но единственным известным способом облегчить ее симптомы были покой и свежий воздух. И все же путешествия следовали одно за другим, тревога не унималась, и любые деньги тратились на неустанную погоню за лучшим воздухом, за идеальным покоем. Чередование обострений и ремиссий превращалось в переменный блеск путеводной звезды, по которой мать прокладывала свой путь. Во многих случаях, в чем Элис убедилась в курортных городах и санаториях по всей Европе, гонка продолжалась до тех пор, пока ребенок не умирал или мать не заболевала той же болезнью. Но желание приехать в Инверкомб было отчетливым, бесповоротным. Она избавилась от всех привычных сомнений.

Элис взбила дополнительную подушку, чтобы подложить ее под книгу по ботанике, и оставила Ральфа читать. В коридоре взглянула на часы. Время близилось к полудню. В Лондоне ее муж Том собирался пообедать в клубе. В спертом, густом воздухе, похожем на лондонский снаружи, но в десять раз плотнее, за красным вином, бильярдом и бесконечными порциями тяжелой сытной пищи, в сопровождении одних и тех же дурацких шуток и улыбок в адрес одних и тех же усталых персон, сидящих в креслах с высокими спинками, великие гильдии вершили большую часть своих подлинных дел. Элис решила, что позвонит ему до того, как начнется трапеза. Но сперва надо было привести себя в порядок.

Она пересекла лестничную площадку, направляясь к своей спальне, расположенной дальше по коридору, поворачивавшему под прямым углом. Ее балкон нависал над головокружительной пропастью, на дне которой была просторная уединенная бухта. Инверкомб был полон таких приводящих в замешательство неожиданностей: его коридоры странно изгибались, вид из окон на сушу или море всегда оказывался непредсказуемым, а сам дом с этой стороны располагался так близко к обрыву, что о разрушении фундамента, которое причиняли неустанно напирающие волны, не хотелось даже думать, и все же во всем этом ощущалось что-то несомненно приятное. Элис даже начала задаваться вопросом, не была ли, несмотря на продолжающийся мороз и плоское серое небо, на удивление уютная атмосфера первым признаком пробуждения метеоворота. Их с Ральфом встретили с таким спокойствием, в то время как в других местах оба оказывались в самом центре нелепой суеты, чтобы в итоге лечь в постель, от которой разило мочой. Ее предшествующие подозрения относительно Инверкомба оставались необоснованными и необъяснимыми.

Распахнув балконную дверь навстречу соленому воздуху, вельграндмистрис сбросила зеленое шелковое платье. Почти все ее чемоданы уже прибыли, одежда была распакована и разложена по шкафам. На столике у окна с видом на море стоял ее патефон в черном и блестящем лакированном футляре. Включив проигрыватель, она сняла серьги и закружилась в вальсе – и два, и три – по сверкающему паркету. Прикоснулась к стальным замкам саквояжа и прошептала заклинание, заставившее их открыться. Раздались два глухих щелчка – как будто в такт музыке, – и дорожная сумка продемонстрировала бархатное нутро. В нем было масло бергамота, полученное из сока согретых солнцем цитрусовых. Воскообразный дистиллят амбры, особые разновидности глины и свинцовая пудра. Как и хорошее вино, содержимое саквояжа могло легко взболтаться в дороге, но, когда Элис открыла конической формы баночку с кольдкремом и приложила к лицу шарик из овечьей шерсти, она почувствовала, что здесь, в Инверкомбе, все вернулось в состояние покоя. Запахи пчелиного воска, миндаля и нотки розовой воды сливались с шумом моря, пока она в одной сорочке кружилась в такт музыке – и два, и три – перед высокими зеркалами гардероба.

Вельграндмистрис окинула себя взглядом слева, справа. Подбородок, шея, профиль, неподвластное времени лицо и стан женщины, до сих пор необычайно красивой, хотя уже и не совсем молодой. Легко привстала на цыпочках. Упругие бедра и грудь. Элис. Элис Мейнелл. Волосы всегда были скорее серебристыми, чем светлыми, но она все еще могла позволить себе носить их распущенными. Чистый лоб, как у античной статуи. Широко расставленные голубые глаза. На самом деле, всего лишь удачное совпадение. Заурядная человеческая плоть на случайном наборе костей.

Напевая что-то себе под нос, она достала серебристую спиртовку, поднесла к фитилю свечу и протерла стеклянную чашу белой салфеткой. Пластинка крутилась, потрескивая. Переставив иглу в начало, Элис соединила в чаше, под которой теплился огонек, понемногу разных масел, настоек и бальзамов, а также толику спирта и элладского меда, размешала все ложечкой из кости кашалота. Получилась легкая пенистая масса – текстура делала ее особенно восприимчивой к последнему ингредиенту, эфиру высочайшей заклинательной мощности. Все еще напевая и пританцовывая, вельграндмистрис достала флакончик из магических недр саквояжа и прошептала фрагмент заклинания, усиливший дивоблеск, затем сжала пипетку и поднесла светящуюся трубочку к поджидавшей чаше. Мелодичным голосом пропела остальное заклинание; каждый звук был отработан с усердием пароведа, беззаветно преданного своему делу. Всколыхнулась тьма. Песня отзвучала. Капелька упала. Зелье зарядилось.

Присев за туалетный столик, Элис принялась разминать щеки. Потом обмакнула кончики пальцев в приготовленное средство и начала втирать его в кожу лица, двигаясь снизу вверх. Она ощущала приятное пощипывание. Патефон опять потрескивал, доиграв песню, и звуки сливались со слабым шорохом волн у подножия утесов далеко внизу, а также со стремительным потоком жизни, принесшим ее сюда, в это мгновение, к этому заклинанию, в это место. Она поджала губы и поморгала, глядя на свое отражение. Потрудилась над шеей и плечами, легкими круговыми движениями нанесла крем на зону декольте, хоть для тела и существовали отдельные чары.

Итак. Она улыбнулась самой себе шире прежнего, довершая образ, который хотела продемонстрировать Тому, когда позвонит ему. Немного синевы на веки, толику черного на ресницы; затем Элис вытерла инструменты, закрыла саквояж и прошептала фразу, запирающую оба замка. Она чувствовала себя во всех смыслах посвежевшей. Помимо множества положительных сторон, практическая магия была еще и намного полезней крепкого ночного сна. Вельграндмистрис сняла с вешалки зеленое платье и, втянув носом воздух, пришла к выводу, что оно впитало как раз ту долю ее особого аромата, какая и требовалась. Пластинка продолжала потрескивать, и Элис поняла, что напевает, как будто мелодия все еще звучит. Хм… Она склонила голову набок. Что за мотив вертелся в голове? В любом случае опасно с такой небрежностью что-то бормотать, когда работаешь с эфиром; оглядевшись по сторонам, Элис увидела, что комната будто замерла в ожидании. Шипение, потрескивание, шум волн. Казалось, на мгновение весь дом обрел способность дышать.

Вспомнив про серьги, Элис наклонилась к туалетному столику, чтобы продеть золотые дужки в мочку каждого уха. И тут случилось ужасное. Пока она изучала свое отражение, на лицо вновь упал болезненно-яркий луч маяка, и Элис впервые в жизни заметила, что по обе стороны ранее безупречной нижней челюсти проступают брыли.

Телефонная будка под парадной лестницей в передней Инверкомба представляла собой небольшую конструкцию, обитую красным велюром и увенчанную латунным колоколом, который выглядел так, словно полировали его чаще, чем ему доводилось звонить. Это был реликт истории особняка, сбереженный со времен гильдейских экспериментов – безусловно, самая ранняя модель, которую Элис доводилось видеть. Внутри все устарело, но выглядело симпатично. Вельграндмистрис села перед зеркалом и в падавшем сверху вниз мягком свете электрической лампочки почти убедила себя, что чуть раньше в спальне не увидела ничего особенного.

Свет померк, и Элис почувствовала привычное сопротивление, когда подключилась к линии и набрала номер клуба Тома с помощью вращающейся латунной ручки. Получив сигнал через кабели – невидимые, проложенные под землей, чтобы не портить красивые окрестности особняка, – запустились реле на замаскированной под садовый каприз подстанции, а далее вызов поступил на узел связи с его размеренно гудящей вычислительной машиной. Вельграндмистрис посмотрела в зеркало и почувствовала, как что-то дрогнуло, словно в реальности образовался разлом. Отражение растаяло, а потом само стекло исчезло – как будто пространство расширилось, – и послышался невнятный гул мужских голосов. Элис ощутила резкий запах сигарного дыма и услышала смутный рокот лондонского транспорта; портал в столицу был открыт.

Официант в далекой будке поклонился и спросил, с кем она желает поговорить. Элис почувствовала, как хлопнула дверь, когда он ушел, а затем услышала плеск льющегося в бокал алкоголя, прежде чем появился ее муж и сел, не сводя глаз с образа, который видел в собственном зеркале.

– Так и думала, что найду тебя в клубе, дорогой.

– Ты же меня знаешь. Аккуратен, как часы. – Галстук, судя по всему, недавно завязанный заново, уже перекосился, и пахло от Тома скорее потом, чем одеколоном. – Как Ральф? Я всю сменницу твердил себе, что отсутствие новостей – хорошая новость, а ты, похоже, взяла с собой достаточно всякой всячины в это место… как бишь оно называется? Инверглейд?

– Инверкомб. И я почти ничего не взяла. – Элис напустила на себя уязвленный вид, когда Том посмотрел на нее со знакомой тоской во взгляде. Она нуждалась в его внимании, особенно после того, что увидела в зеркале своего туалетного столика. Это теплое пламя согревало лучше эфира. – У Ральфа все хорошо. И я так рада, что мы приехали сюда, хотя ужасно по тебе скучаю.

– Ты пробыла в Лондоне совсем недолго. А вот отсутствовала очень долго. – Улыбка Тома почти угасла.

– Ну, ты знаешь причину. Другого выхода нет.

– Да, да. И Ральф… Я понимаю, что в Лондоне ему не место.

Том пристально посмотрел на нее. Поджал губы. Вокруг его глаз залегли морщинки. У него были густые черные волосы, как у Ральфа, но редеющие на лбу и седеющие на висках, а небольшие брыли имелись уже при их знакомстве. Мужчинам куда проще стареть с достоинством.

– В любом случае я скучал по тебе, дорогая. – Он раздувал ноздри, вдыхая ее запах, а Элис смутно почувствовала сотрясание пола и грохот проезжающего мимо лондонского трамвая, пока рассказывала Тому об особенностях Инверкомба: о том, что поместьем управляла негритянка; о метеовороте, к чьему воздействию мистрис Мейнелл все еще относилась скептически; о странном говоре местных; и о Ральфе, который как следует выспался и перерыл половину удивительно хорошей библиотеки, донимая мать просьбами осмотреть окрестности.

– Все это звучит просто чудесно. Я горжусь вами обоими. Передай Ральфу… Скажи, что им я тоже горжусь. И что скоро мы будем проводить гораздо больше времени вместе. Я стольким хочу поделиться с ним, Элис.

– Нам обоим пришлось нелегко.

– Ты казалась такой мрачной, когда уезжала.

– Но сейчас я не такая.

– Ты выглядишь…

Элис и так не позволяла подбородку опуститься, но тут приподняла его еще чуть-чуть.

– …изумительно, моя дорогая.

Затем они поговорили о делах, и новости были нерадостные. Контракт на строительство откладывался якобы по техническим причинам. Том был за то, чтобы согласиться на дополнительное время ради пересмотра условий, а вот Элис по-прежнему настаивала, что надо расторгнуть сделку и подать в суд.

– Не слишком ли это сурово?

– Мы должны быть жесткими. Разве они не поступили бы так же с нашей гильдией?

Том кивнул. Он знал, что собственная натура часто подталкивала его к чрезмерно миролюбивым решениям, и полагался на силу и советы Элис. Потом они попрощались, его образ растаял, зеркало потемнело, и она почувствовала, как двери хлопают от неощутимого сквозняка, а реле от Инверкомба до Лондона размыкаются. Пришла пора разорвать соединение, однако мистрис Мейнелл несколько секунд удерживала линию в рабочем состоянии, и черное пространство зеркала продолжало расширяться. Смотреть в него сейчас было все равно что падать. Она не сомневалась, что ценой небольших усилий сможет войти в эту черноту; промчаться по проводам, как бесплотный дух, и появиться в каком-то другом месте. Это была идея, риск, эксперимент, который Элис давно обдумывала и каждый раз отвергала как слишком нелепый и опасный. Но телефон как будто шептал ей: разве есть место лучше, чем этот дом, чтобы рискнуть? В конце концов, разве не здесь начались все эти фокусы с зеркалами? Разомкнув соединение, она откинулась на спинку кресла и стала наблюдать, как заново рождается отражение в зеркале. Подняв руку и коснувшись нежной плоти вдоль нижней челюсти, вельграндмистрис почувствовала, как та самая сила тяжести, что разрушала горы и вынуждала луну курсировать по небесам, сдирает кожу с ее лица.

Выйдя из будки и накинув пальто, Элис отправилась наружу. Там оказалось даже холоднее, чем она себе представляла. Выдыхая облачка пара, женщина пересекла передний двор, затем мост, перекинутый через узкое ущелье, на дне которого струилась река Риддл, и пошла по вьющейся через пинарий[2] тропинке туда, откуда пахло дымом. Метеовед по фамилии Эйрс – лысый и с усищами что велосипедный руль – в высоких садовых перчатках тащил откуда-то клубы черного кукушечьего вьюнка, в котором Элис узнала зимовник, чтобы швырнуть их в разведенный на поляне костер.

– Только и делаю, что выдергиваю эту дрянь, мистрис, – крикнул он, завидев ее. – И чищу желоб мельницы по меньшей мере дважды каждую весну.

Растение выглядело омерзительно – пурпурное, усеянное ядовитыми синевато-черными ягодами, – и горело ярко, с шипением. Элис шагнула назад, оберегая лицо.

– Я просто хотела узнать, как дела у вас и вашего метеоворота, – сказала она. – Надеялась, что к этому моменту мы почувствуем его эффект. По крайней мере, ради блага моего сына…

Эйрс стянул перчатки и вытер пот со лба. Он провел мистрис Мейнелл по грязной тропинке мимо электрических опор, которые тянулись вереницей от водяной мельницы на дне ущелья, и со скрипом открыл железную дверь. Они вошли в залитое сухим янтарным светом помещение метеоворота.

– Вы давно здесь работаете?

– Почти двадцать лет.

– И никогда толком не пользовались этой штукой?

– Ну… – Он задумчиво постучал ногтем по одной из ручек настройки. – Дело в том, мистрис, что метеоворот и не выключали. Он в каком-то смысле работал все это время. По меньшей мере вхолостую. Машинам гораздо приятнее делать то, для чего они предназначены, чем не делать ничего.

От улыбки усы метеоведа приподнялись. Похлопывая опоры и поглаживая кирпичи цвета львиной шкуры, он водил Элис по всем уровням конструкции. Главное устройство метеоворота предстало перед ними, опутанное проводами, питающееся эфиром и электричеством. Элис не могла определиться, считать ли это место гудящим промышленным святилищем или надувательством колоссальных масштабов. По крайней мере, здесь царил порядок, как на борту корабля. Все выше и выше. Наконец-то они оказались на вершине и через еще одну железную дверь проникли на платформу снаружи, где воздух был студеным. Платформа находилась высоко над деревьями Инверкомба, и вид с нее открывался головокружительный, особенно по эту стороны долины. Где-то внизу вертелось, посверкивая, колесо водяной мельницы.

Купол метеоворота был весь в пятнах и вмятинах, словно поверхность урожайной луны.

– К нему можно прикасаться?

– Я бы не советовал, мистрис.

Глядя поверх верхушек деревьев, сквозь прозрачный и вместе с тем плотный воздух, Элис громко рассмеялась, увидев, что мир за серыми тонами и сумерками долины Инверкомба побелел. Поля превратились в разбросанное постельное белье. Города и дома казались сделанными из бумаги.

– Смотрите, Эйрс, снег пошел!

– Никто бы и не подумал, что такое возможно, да?

Конечно, выпало не слишком много снега, однако его хватило, чтобы преобразить пейзаж. Она погладила холодные перила. Подстанция превратилась в белый дворец. В том же направлении, за похожими на носовые платки полями, высились Мендипские холмы. На севере тускло светился Бристоль. И едва заметным сгущением сияющей дымки давало о себе знать местечко под названием Айнфель…

В Айнфеле, как знал каждый школьник, обитали измененные, изуродованные промышленностью страшилища – люди, пострадавшие от избыточного воздействия эфира и перенявшие кое-какие свойства его чар. В далекие, менее цивилизованные времена подменышей сжигали на кострах или бросали в темницу в цепях, таскали повсюду в виде питомцев или тяглового скота под руководством Гильдии собирателей. В нынешние продвинутые времена такая практика вызывала неодобрение. В Айнфеле подменыши, тролли, фейри – называйте как пожелаете, – заботились о себе самостоятельно. Гильдии дружно оставили их обитель в покое, поскольку так было выгоднее и проще выкинуть решенную проблему из головы.

Элис потрогала кончиком пальца небольшую коросту Отметины на внутренней стороне левого запястья, вспоминая, как однажды в День испытания стояла вместе с прочими окрестными детишками в очереди у зеленого фургона. Потом случился причудливый момент, когда она оказалась в этом сарае на колесах, пропахшем табачным дымом и несвежими простынями, наедине с гильдейцем, который капнул ей на левое запястье какой-то светящейся жидкостью. Элис, будучи нищей, увидела это вещество впервые в жизни, однако даже самый тупой ребенок знал, что оно называется эфиром. Вот и всё. Ее рука заныла от боли, а появившийся алый струп, который никогда полностью не сойдет, назывался Отметиной Старейшины. Многие женщины из высших гильдий, с которыми ей впоследствии приходилось общаться, выставляли Отметину напоказ с помощью искусно изготовленных браслетов, но для большинства простых людей единственным дополняющим ее украшением в суете повседневной жизни были грязные разводы. Так или иначе, все помнили про Отметину в глубине души. Она доказывала – до той поры, пока существовала, пока ты был осторожен, ходил в церковь, делал то, чего ждала гильдия, и не делал всего остального, – что некто сохранил свою человеческую суть. А вот как все было устроено в стенах Айнфеля, среди преображенных, оставалось тайной, пусть даже Элис Мейнелл чаще других – и небезосновательно – об этом задумывалась.

– Большинство людей смотрят в ту сторону, – заметил метеовед Эйрс, проследив за ее взглядом. – Не то чтобы там было на что посмотреть. Никогда не имел с ними дела, но слышал, что люди иногда обращаются за помощью – лечением, предсказаниями. Хотя сомневаюсь, что они добиваются желаемого. Судя по всему, это место – сплошное разочарование…

В тот вечер они с Ральфом поужинали в его спальне. Было тепло и уютно, пусть за пределами Инверкомба земля и покрылась снегом. Элис поделилась с сыном своим открытием, и это знание витало над ними, пока они играли в шашки. Ральф мог одержать верх, если она не сосредотачивалась на игре. При этом он успевал болтать о своих последних изысканиях в области любимых наук. Если не считать печальной новости в виде брылей, Элис испытала почти безупречное счастье. Было приятно сидеть здесь, в этом странном старом доме, с Ральфом, защищенным от ночи и снегопадов, и, пока сын говорил, а шашки постукивали о доску, она даже позволила себе запретную мысль: вот бы он остался таким навсегда, запертым в башне, как герой одной из тех волшебных сказок, которые когда-то так любил. Нет-нет, на самом деле Элис хотела, чтобы сын выздоровел и начал жить своей жизнью отдельно от нее. Она даже отчасти поверила, что благодаря Инверкомбу это и впрямь может случиться.

Сперва Ральф устал, потом его одолела слабая лихорадка. Осознав, что не сдержала свой неугомонный нрав и чрезмерно утомила сына, Элис взбила подушки, налила ему еще одну порцию настойки и понаблюдала, как двигался кадык, пока он глотал. Потом Ральф повернулся к ней, все еще с темной жидкостью на губах, и взгляд у него сделался нездешний.

Она поправила поленья в очаге, приглушила свет. Разгладила одеяло, положила Ральфу на лоб салфетку, смоченную в холодной воде. Но он все никак не мог заснуть и лежал на подушках в неудобной позе. Такие моменты, такие чувства ранили до глубины души. Элис, которой почему-то больше обычного хотелось, чтобы сын провел спокойную ночь, достала деревянную шкатулку с болекамнями. С самого приезда она избегала использовать эти полированные штуковины, испещренные замысловатыми прожилками, но теперь вынула тот, который по силе воздействия был третьим из пяти.

Ральфа одолел сильный приступ кашля. Его взгляд скользнул по ее лицу. Приближался новый спазм. Она вложила прохладный и тяжелый болекамень в правую руку сына и сжала его пальцы. Отпустив, проверила простыни на наличие предательских пятен крови, и сама покрылась испариной. Сколько раз ей приходило на ум: «Лучше бы это случилось со мной». Она подумала об этом снова, когда дыхание Ральфа начало успокаиваться. Через минуту – настолько быстро подействовал болекамень – он заснул.

На самом деле тревога была ложной. Элис переволновалась. Поднявшись, она взглянула на диван и подумала, не провести ли здесь ночь, но дыхание Ральфа было ровным, и он воспринял бы ее присутствие как признак регресса. А на самом деле у них случился прогресс. Да. Действительно… Поцеловав его в щеку, вдохнув исходивший от него запах, ныне бесспорно мужской, Элис оставила сына наедине с его снами.

Вернувшись в свою комнату, вельграндмистрис, стараясь не смотреть в зеркало на туалетном столике, сняла туфли, затем жакет и легла на кровать. Она слышала звуки погружающегося в сон дома: низкий, мелодичный голос Сисси Даннинг; шаги горничных и шепот перед сном; закрывающиеся двери. Ральф вырос. Скоро, если случится то, во что она иногда позволяла себе верить, его голос закончит ломаться и он начнет размышлять – с тем неописуемым тоскливым чувством, которое приходило к мужчинам в этом возрасте и, похоже, оставалось с большинством из них навсегда, – о плотских утехах. Возможно, он уже баловался сам с собой, но Элис в этом сомневалась: они жили слишком близко, чтобы можно было спрятать улики. Так или иначе, он взрослел, а она – согласно тем же неизбежным законам неэфирированной физики и природы, не бывает так, чтобы стороны не разделились на победителей и проигравших, – теряла свою красоту.

Элис вспомнила, как впервые осознала власть, которую давала ей внешность, когда старый садовник в сыром ветхом особняке ее детства начал приставать. «Ты должна быть осторожнее, девочка моя, – только и пробормотала тетя, когда она вошла, прихрамывая и в порванном платье. – С твоим-то личиком…» По крайней мере, она стала по-другому относиться к собственному отражению в зеркале. Элис всегда знала, что ее отец и мать были красивой парой, но, одолевая тетку расспросами в неожиданные моменты и просматривая страницы светской хроники в старых газетах, поняла, что отец, Фредди Боудли-Смарт, слыл «отъявленным холостяком» и «бегал за каждой юбкой» (это что еще за вид спорта?), прежде чем жениться на Фэй Жируар. Фэй была «актрисой», хотя Элис тогда не понимала смысла этого определения за вычетом того факта, что богатство матери свелось к телу и лицу. Они поженились, родилась Элис Боудли-Смарт, и в одно ясное утро Фэй и Фредди оставили ее на попечение кормилицы, чтобы отправиться в плавание на своей шикарной новой яхте. Прилив вынес утопленников на берег примерно через сменницу, а ее и состояние родителей передали в доверительное управление незамужней тетке.

Старуха говорила с Элис о трастовых деньгах так же туманно, как и о многом другом, но намеки были налицо – плохое состояние дома, дряхлые слуги, скудная пища. Весь особняк вместе с долгами, по-видимому, связанными с молодостью тети и ухажером, бросившим ее, был поучительным примером аристократического транжирства. Поняв, что никакого наследства у нее нет, и отказавшись от половины фамилии, Элис Боудли после смерти тети покинула дом и отправилась в элегантный город Личфилд – самый дальний пункт назначения, куда сумела купить билет третьего класса в один конец. Оказавшись там, ухитрилась найти жилье, расплатившись сияющей улыбкой и демонстрацией ножек, однако вскоре обнаружила, что от голодной смерти улыбки не спасут. Пришлось смириться. Она делала все, что пришлось делать. У нее всегда хорошо получалось отстраняться от происходящего, а заработанные деньги и связи она вложила в лучшую одежду, хорошие манеры и, в конце концов, достойное жилье на площади у кафедрального собора.

В двадцать с небольшим Элис, к тому времени красивая, в меру преуспевающая женщина, переехала на юг, в Дадли, этот источник богатства и промышленное сердце всей центральной Англии. Ей удалось обосноваться в самом роскошном районе под названием Типтон и завести привычку гулять по дворцовым садам. Состоятельные сыновья членов высших гильдий, управлявших местными скотобойнями, брали ее с собой на пикники, и скоро Элис обучилась достойно рисовать акварелью и играть на пианино, пристрастилась к дорогим вещам, попутешествовала и заговорила по-французски. Она даже получила несколько интересных предложений руки и сердца, но ни одно из них не было достаточно хорошим для Элис Боудли.

Вскоре ей было около тридцати, она по-прежнему не нашла себе достойного места, но оставалась такой же красавицей. Итак, она села на поезд до Лондона, на этот раз в образе Элис Смарт, и сбросила почти десяток лет, начавший ее обременять. Поселившись в Норт-Сентрале – в небольшой, но поразительно дорогой квартире с видом на садовый зиккурат в Большом Вестминстерском парке, – Элис с помощью высокопоставленного грандмастера Гильдии электриков, который был от нее без ума, получила доступ во все нужные круги. Она старалась одеваться и вести себя как подобает молодой женщине, но все равно казалась зрелой и мудрой не по годам. Мужчины находили в ней все, чего не могли дать другие девушки из высшего общества; вельграндмастер Том Мейнелл оказался самым крупным уловом, и она с удовольствием обнаружила, что этот мужчина ей на самом деле нравится. И все же члены Великих гильдий вступали в брак, опираясь на масштабный обмен властью и состоянием, а Элис могла предложить лишь себя. Расставшись с грандмастером-электриком, она блистала как никогда тем летом, наконец-то получив предложение руки и сердца от Тома Мейнелла, и их свадьба стала событием сезона. Они с Томом были счастливы вместе, и она возлюбила богатство, бесконечные машины, экипажи, особняки, лужайки, озера и слуг, которые теперь принадлежали ей. Она любила и Тома, хотя с ребенком, которого они оба желали, никак не складывалось. Элис принимала зелья и следовала осторожным советам врачей, но она была на десять лет старше, чем думал Том, и в тот момент, когда меньше всего ожидала, тело наконец-то ее подвело. Затем, после нескольких неудач, Элис забеременела. Она гордилась и страдала, и роды подтвердили все ее опасения, но ребенок оказался идеальным – к тому же мальчиком, – и Элис испытала невиданное счастье. Ральф Мейнелл был воплощением всего хорошего, что было в ней, и пуще прочего радовал тот факт, что ему никогда не придется зарабатывать себе на жизнь так, как зарабатывала она.

Строго говоря, внешность Элис к тому моменту уже не должна была иметь значения. Женщинам из Великих гильдий разрешалось слегка оплыть после рождения ребенка, и предполагалось, что их мужья будут украдкой ходить налево. Но Элис Мейнелл была исключением из правил. Она оставалась воплощением изящества. И к тому же обнаружила, что куда лучше разбирается в гильдейской политике, чем Том. После смерти отца она сделалась его единственной опорой и тайным советником, и ей часто удавалось склонить ситуацию в пользу гильдии посредством званых вечеров, связей и улыбок. Элис толком не помнила, когда начала использовать силу эфира в косметических целях, – процесс развивался очень медленно, – однако не сомневалась, ибо в целом на протяжении всей своей жизни была не склонна сомневаться, что поступает правильно, поступает так, как надо. Благосостояние, гильдия, сын и муж – все зависело от того, как долго вельграндмистрис Элис Мейнелл сможет оставаться легендарным воплощением томного изящества.

Годы шли, а черты ее лица если и менялись, то в сторону утонченной красоты. Официально она преодолела двадцатипятилетний рубеж, затем приблизилась к тридцатилетнему, а Ральф превратился в мальчишку, умного, бойкого и отзывчивого, пусть она и скучала по тому младенцу, каким он был, и хотела бы иметь еще нескольких детей. Было даже несколько ложных тревог. А потом случился тот жаркий полдень на Кайт-Хиллз в Лондоне. Ральфу исполнилось девять, и, чувствуя, что ему пора – на самом деле, давно пора! – научиться плавать, Элис повела сына в один из тамошних бассейнов. Не то чтобы пропахшие хлоркой общественные места казались ей идеальным выбором, но, по крайней мере, там было неглубоко и безопасно. По крайней мере, она так думала, а вот Ральф стоял столбом посреди сверкающей воды, пока другие дети вокруг него барахтались и вопили, отказывался погрузиться с головой и поплыть, а позже начал жаловаться на боль в груди. Когда они оттуда ушли, он стал носиться по холмистому парку, словно вырвавшийся из темницы узник, а Элис присела в тени деревьев, пытаясь унять легкое разочарование. Ральф подбежал к ней и закашлялся. Она уже собиралась ему напомнить о носовом платке, как вдруг увидела блеснувшую на ладошке кровь, и мир перевернулся вверх тормашками. Тем же летом Элис осознала, что больше не может иметь детей. Ральф – она и раньше часто об этом думала, но радостно, не понимая истинного смысла фразы, – сделался для нее всем.

Так началась эпоха поисков, и все-таки она ни на миг не переставала быть Элис Мейнелл. Для любого стороннего наблюдателя по-прежнему была женщиной в расцвете красоты. Ей даже приходилось устраивать ежемесячный спектакль, пачкая кровью несколько предметов белья, ибо всем известно, как сплетничают слуги в домах Великих гильдий; ко всему прочему, она была Элис, Элис Мейнелл, и не переставала заботиться о том, чтобы во время их с Ральфом путешествий по санаториям и курортам Европы каждый ее выход становился событием. Она даже обнаружила, что расстояние придает ее образу дополнительный ореол мифичности и очарования. В Лондоне она планировала любое появление на званом ужине или балу как военную кампанию. Прибыть туда-то. Не появляться там-то. Бесстыдно флиртовать. Да, решила она, лежа в постели, сейчас более чем когда-либо необходимо сберечь в целости и сохранности образ Элис Мейнелл, то есть ей придется что-нибудь сделать с брылями, напомнившими о мертвенно-бледной, лживой тетке с ее отвратительно оплывшей физиономией.

В Инверкомбе было темно и тихо. Слегка поеживаясь от холодного пола, она подошла к саквояжу, прошептала заклинание, открывающее замки, и вытащила толстый блокнот, разбухший от вложенных листочков. В электрическом свете ночника принялась его листать прямо на кровати: страницы были надорваны, сложены или почти вываливались, местами не хватало фрагментов, виднелись пятна; словно гильдейская книга заклинаний, только вот они были подслушаны украдкой, взяты взаймы, скопированы, а также раздобыты за плату, скромную или наоборот. Строки с аккуратным наклоном, написанные самой Элис зелеными чернилами, перемежались с выцветшими каракулями давно умерших людей, обрывками, испещренными настолько мелким текстом, что от него болели глаза, витиеватыми иероглифами и частями чудны`х иллюстраций.

Всю ночь она размышляла, формулируя вопросы и изучая возможности. Шептала обрывки заклинаний, заставлявшие страницы – нередко впитавшие толику эфира через прикосновения и случайно пролитые капли – шелестеть и трепетать. Ах, если бы они могли сплестись в один волшебный ковер, который унес бы ее и Ральфа прочь от всех печалей! Но вместо этого Элис подыскала кое-что из неполного глоссария; малое дополнение к арсеналу чар и заклинаний, хранившихся в ее саквояже, которое могло – нет, должно было, ибо вера сохраняла неизменную важность! – устранить с ее подбородка эти мерзкие складки обвисшей кожи. Удивительное совпадение: Элис находилась на самом краю эстуария, на границе прилива – и глоссарий заверил, что именно здесь найдется необходимое. Собрав страницы, вывалившиеся из блокнота, закрыв саквояж, она надела ботинки и самый теплый плащ, пустилась в путь через темный дом. Провела несколько минут в библиотеке, листая трактаты с раскрашенными от руки гравюрами, изображавшими двустворчатых и прочих моллюсков, пока не наткнулась на искомое; вырвала страницу и покинула особняк через боковую дверь.

Земли, окружающие Инверкомб, все еще были погружены во тьму. Лишь метеоворот слегка поблескивал, отражая первые лучи зари; свет пробивался сквозь голые ветки плюсовы`х деревьев[3], пока она спускалась по террасам, где плитняк серебрился от инея. Странно приятный аромат исходил от участка с темно-зеленой порослью, которая во всех прочих отношениях могла сойти за обычную траву. Поддавшись порыву, Элис наклонилась, чтобы обмахнуть ее пальцами, и роса, стекавшая с кончиков, показалась ей необычайно сладкой. В дальнем конце тропы под ивами, на границе более ровной, предназначенной для прогулок части угодий, садовые дорожки соединялись и вели к калитке по ту сторону мозаичных глубин бассейна с морской водой, который, как она поняла, наполнялся посредством системы скрытых шлюзов во время прилива, когда волны бились об утесы в бухте Кларенс за Дернок-Хед. Быстрым шагом обогнув громаду мыса, Элис обнаружила, что большие валуны у Бристольского залива припорошены снегом – в предрассветных сумерках они походили на булочки с глазурью – и что прилив закончился, а далекие огни Севернского моста еще мерцают, словно хрупкая цепочка дрейфующих медуз.

Внешний вид нужной раковины отчетливо запечатлелся в ее памяти, но реальная прибрежная живность оказалась грязной, скользкой и вонючей. Элис достала из кармана плаща складной нож и погрузила руку в приливный бассейн – углубление на каменистом берегу, оказавшееся куда холоднее и глубже, чем она себе представляла. Когда она вытащила первое существо, с мокрого рукава и пальцев капало; по окантовке раковины Элис поняла, что это не Cardium glycymeris[4] – моллюск, который ей требовался. Отбросив находку, выпрямившись и размышляя, как лучше продолжить поиски, она заметила, как что-то быстрое и темное пробирается по камням. Когда миновал первый испуг, вельграндмистрис сообразила, что силуэт, несомненно, человеческий.

– Эй ты! – крикнула она, потому что с простонародьем важно сразу показать, кто главный. – Это как понимать?

Нечто во тьме выпрямилось. В одной руке у него был какой-то мешок, в другой – волочившиеся позади грабли. Оно не двинулось в ее сторону, и Элис пришлось рискнуть лодыжками на разделявших их позеленевших валунах.

– Ты кто такой?

Она сохранила надменный тон, однако незнакомец по-прежнему смотрел и молчал. Он был в кепке и старой, полностью промокшей куртке. А еще босой, что казалось удивительным в такую холодрыгу. Парнишка, ровесник Ральфа – или, возможно, на пару лет моложе. Явно нищий, и не исключено, что к тому же кретин или просто дурачок. Элис уже собралась повернуться и уйти прочь, как вдруг существо моргнуло, облизнуло губы и немного расправило плечи – на самом деле, оно было почти того же роста, что и вельграндмистрис, – а потом заговорило:

– Я собираю ракушки. Меня зовут Мэрион Прайс, и это мой участок берега.

А-а, так это девушка. Ни «мистрис», ни «мадам». Никаких реверансов. И «мой участок берега», как будто речь о ее собственности.

– Я вельграндмистрис Элис Мейнелл. Я из особняка…

– …Инверкомб.

Еще и перебивает. Элис, скрипнув зубами, достала страницу, вырванную из энциклопедии прибрежной живности, чтобы продемонстрировать конкретную разновидность моллюска.

– Ну? Сможешь это найти?

– Бусинковая устрица. Обычно мы их выбрасываем

– Мне нужна вот эта штука… Взгляни-ка. В книге они называются кровавыми жемчужинами.

– Серьезно? – Береговушка поджала губы. И они, и ее щеки покраснели от ветра и холода, хотя к такому эффекту стремились бы многие грандмистрис. – Если хотите сделать украшение, будете разочарованы. Они недолговечны, разве что детям на игрушки годятся.

Можно подумать, она сама не ребенок! Но еще до того, как Элис успела заверить негодяйку, что именно из-за хрупкости кровавой жемчужины хочет ее заполучить, береговушка запрыгала зигзагами по камням, которые рассекли бы ступни вельграндмистрис до костей.

– Ты собираешь ракушки?

– Съедобных моллюсков. Мы их варим и продаем на рынке в Латтрелле примерно по три шиллинга за ведро. А из красных водорослей печем хлеб.

– Вы едите морские водоросли?!

– Конечно. – Девушка и женщина с одинаковым изумлением уставились друг на друга с противоположных сторон выемки, заполнившейся водой во время прилива. – А вы никогда не пробовали водорослевый хлеб?

Элис улыбнулась и покачала головой.

– Откуда ты? Поблизости есть деревня?

– Называется Клист. Вон там, прямо за мысом. Я живу с мамой и папой. У меня есть брат. И… – Девушка помедлила. – Одна сестра.

Среди водорослевых зарослей и трепещущих анемоновых отростков ее пальцы шевелились, словно лучи морской звезды.

– И ты сюда приходишь каждое утро? Собирать ракушки?

– Не каждое. Только если достаточно светло и прилив подходящий.

Что за жизнь! Мотаться туда-сюда по эстуарию, словно какой-нибудь обломок во власти волн.

– Что тут у нас… – Девушка отковыряла очередную раковину, сжала ее посиневшими, сморщенными пальцами. Это определенно был Cardium glycymeris, но, когда Мэрион вскрыла добычу быстрым движением короткого ножа, кровавой жемчужины внутри не оказалось.

– Твоя семья принадлежит к какой-то гильдии?

– Э-э… ну да. – Блуждающие по камням пальцы на секунду замерли.

Элис поняла. Здесь, на западе, даже береговые рабочие и плетельщики рыбачьих лодок воображали себя гильдейцами. Тусклый свет, отраженный холодной поверхностью воды, падал на лицо девушки, пока она трудилась, подчеркивая невозмутимость и глубокую сосредоточенность. Элис поняла, что ее причудливый говор и звериное спокойствие действуют успокаивающе, приятно. Еще несколько бусинковых устриц пали смертью храбрых. Шум прибоя становился все громче.

– Может, пора уходить? Есть ли что-нибудь повыше, на берегу?

– Это самое подходящее место. У нас еще осталось несколько минут.

Еще один взмах ножом, еще один разинутый пустой рот. Затем, как раз когда их окружили потоки приливной воды, девушка вытащила устрицу покрупнее и быстро вскрыла. На подрагивающем языке лежал влажный рубин. Береговушка и вельграндмистрис обменялись торжествующими взглядами.

– Одной достаточно?

– Должно хватить. – Вокруг них бормотал прилив. Береговушка уже поворачивалась, прихватив свой мешок и грабли. – Нет. Постой!

Девушка остановилась, и Элис окинула внимательным взглядом новую знакомую, стоявшую босиком в потрепанной куртке; между ними струилась вода. У вельграндмистрис возникло странное чувство, что береговушка сможет кое-что добавить к жизни Инверкомба. Скорее всего, ее ждала судьба песчинки в жерновах, но, быть может, поместью именно этого и не хватало. Пусть экономка Даннинг помучается с неопытной новой младшей горничной.

– Сколько, ты сказала, платят за ведро вареных моллюсков?

– Если повезет, три шиллинга.

– А сколько таких мешков нужно, чтобы наполнить кастрюлю?

– Около десятка.

– Я позабочусь, чтобы тебе платили вдвое больше, если пойдешь работать в Инверкомб.

Опустив мешок, береговушка вытерла руку о куртку и выставила перед собой. Элис, чьи ступни в тот самый миг захлестнула волна, перемахнувшая через выбоину в камне, была слишком ошарашена, чтобы ее не пожать.

III

Утром в бессменник экономка Даннинг передала, что желает видеть Мэрион Прайс. У двери кабинета в дальнем конце коридора с низким потолком и побеленными стенами Мэрион поправила накрахмаленный льняной чепец.

– Входи! Ну что ты мнешься у порога?

Она вошла в захламленную комнатку.

– Закрой дверь. Стулья, знаешь ли, для того и существуют, чтобы на них сидеть.

Мэрион, уверенная, что лишний раз брякнула ведром или нечаянно проигнорировала какую-то из бесконечного множества инструкций и запретов, развешанных в рамках на стенах помещений для прислуги, была полна решимости отнестись к своему увольнению из Инверкомба с достоинством и незлобивостью. Вещи, которые она всегда считала само собой разумеющимися, – оценка каждого дня по запаху и прочим ощущениям, сопутствующим рассвету, сезонное чередование задач и занятий, удачи и неудачи с уловом, сменявшие друг друга, как прилив и отлив, – уже начинали казаться далекими и при-

чудливыми. Здесь, в этом доме, все было задумано таким образом, чтобы дни походили друг на друга; она никогда еще не была так сыта, не жила в таком тепле и не осознавала, что ее существование так мало значит. Тем не менее Мэрион попыталась изобразить, как ей хотелось верить, подобающее торжественное выражение в тот самый миг, когда экономка вздохнула и покачала головой, тряхнув медными волосами с проседью.

– Возможно, – продолжила Сисси Даннинг, – я была излишне строга к тебе, девочка. Конечно, я не просила, чтобы тебя брали на работу. Рискну предположить, что и ты сюда не слишком стремилась.

– Я старалась, мистрис. Мне жаль, что этого оказалось недостаточно.

– Погоди, постой. Не торопись. Ты здесь не для того, чтобы я вышвырнула тебя вон.

– Мистрис?..

– Сомневаюсь, что ты, будучи береговушкой, когда-нибудь задумывалась о том, как живут слуги. Я-то всегда знала, что к чему. Даннинги служили в больших домах с той поры, как мой прапрадед прибыл сюда в качестве кабального труженика. Удивлена?

– Я никогда бы не подумала, мистрис.

– По-прежнему существуют люди, уверенные, что неграм не место в гильдиях. В городах вроде Лондона об этом даже вещают проповедники с церковных кафедр. – Ее полные губы сжались в тонкую линию. – В любом случае ты кажешься достаточно умной и способной. Дело в том, что мне нужна любая доступная помощь, чтобы здесь все работало как следует…

Взгляд Мэрион блуждал по комнате, пока экономка Даннинг рассказывала о каком-то аспекте Инверкомба. Стены были увешаны привычными вышитыми наставлениями в рамках – «Дом рачительного хозяина едва ли нуждается в присмотре. Небрежность недопустима!» – а стол экономки ломился от блокнотов, чернильниц, неразобранных счетов. Еще там была штуковина, формой напоминающая боб – Мэрион иногда находила такие во время своих блужданий по берегу. Дети называли их фасолинами, хотя к фасоли они явно не имели отношения.

– Ты не слушаешь!

– Э-э? Извините, мистрис. Я просто…

– Ладно, забудь. Может, однажды ты станешь кухаркой или экономкой. Если сама этого захочешь – и если научишься говорить «прошу прощения» вместо «э-э». – Она улыбнулась. – Дело в том – и это не должно выйти за пределы моего кабинета, – что вельграндмистрис и ее сын представляют собой странную пару. Нагрянули из ниоткуда, без прислуги и практически без предупреждения. Столько денег, столько путешествий, и что же у них на уме?..

Мэрион попыталась обдумать странный вопрос. На самом деле, с того дня на берегу она не видела ни вельграндмистрис, ни ее сына, который, по-видимому, тоже проживал здесь.

– Что угодно?

– Деточка, – экономка даже не покачала головой, – не умничай. Ты, должно быть, слышала, что парнишка очень болен. – Она вздохнула. – И кстати… – Ее пальцы с перламутровыми ногтями коснулись «фасолины». – Эта штука, на которую ты пялишься, вместо того чтобы слушать меня, – знаешь, что это такое?

Мэрион покачала головой.

– Они с Блаженных островов. Эти бобы – семена, они падают с пальм и приплывают сюда на волнах Бореального океана.

Думая о белоснежных пляжах и сочной зелени, Мэрион коснулась фасолины. Наверное, именно такие ощущения испытывали гильдейцы, притрагиваясь к одному из своих многочисленных необычных устройств – халцедонам, шептеммам, болекамням, спинетам[5] вычислительных машин, числобусам…

– Несколько условий напоследок, – сказала экономка. – Во-первых, в этом заведении все основано на взаимоуважении и долге. Каждое высказывание, которое по воле кухарки заключили в рамку – и, кстати, я заметила, как ты по этому поводу ухмыляешься, – чистая правда. И я рассчитываю, что все мои подчиненные будут проводить бессменники со своими семьями.

– У меня не было ни одного выходного в бессменник, мистрис.

– Что ж, теперь есть. Уилкинс отправляет фургон в Латтрелл примерно через полчаса. Ты должна быть в нем, причем в лучшей юбке и переднике… – Экономка окинула ее взглядом с головы до ног. – Помни, что ты представляешь этот дом, люди будут смотреть на тебя и думать, да поможет им добрый Старейшина, что ты лучшая из всех, потому что тебя выбрали работать в Инверкомбе. Уверена, твоя семья гадает, как твои дела. Теперь можешь вернуться в Клист и сказать Биллу Прайсу, что Сисси Даннинг передает привет и говорит, что ты неплохо справляешься, пусть даже пока не научилась сдерживать свой нрав – я права?

– Да, мистрис. – Присев в реверансе, Мэрион поняла, что не сделала этого, когда вошла в кабинет экономки. – Спасибо.

– О, и еще кое-что. – Экономка выдвинула нижний ящик стола и открыла жестяную коробку. Протянула Мэрион коричневый конверт. – Держи, это твое.

– Мое что, мистрис?

– Твое жалование, да поможет мне милосердный Старейшина!

Сидя на скамье в кузове фургона с продуктами, в окружении конюхов, учеников садовника и младших горничных, Мэрион почувствовала, что погода оказалась холоднее, чем она ожидала. Дорога за пределами поместья была покрыта глубокими лужами, с голых деревьев капало. Если в Инверкомбе и прошел дождь, то незаметно для нее. Она обернулась на метеоворот. Мысль о том, что он может влиять на погоду, лежала в основе баек, которые ей рассказывали с раннего детства, а потом все они забылись как дурацкие выдумки.

Когда Уилкинс высадил ее на обочине, Мэрион направилась прямиком к берегу. У нее поднялось настроение впервые после суетливого Инверкомба, где нельзя было бездельничать. Здесь, закричав и замахав руками, можно было лишь спугнуть крачек и чаек. Мэрион завопила и запрыгала; приостановилась, чтобы стащить новые ботинки и чулки, сорвать чепец, а потом помчалась по блестящей подмерзшей грязи. Прилив был низкий, но мощный, быстрый и холодный. Он с шипением удирал от нее, но она оказалась проворнее, и когда ее ступни наконец-то погрузились в воду, боль показалась легкой, сладостной. Не сравнить с ботинками, сдавливавшими ноги, как тиски.

Она искала фасолины в углублениях на камнях. Шансы были невелики, но Мэрион поднаторела в береговых поисках. Она находила пенни, годные тазы, кринолины, брошки, кусочки моругля, рифленые кости, фантастические детали механизмов, зловещие груды кукушечьих водорослей. Однажды попался огромный волосатый труп одной из горгулий, которые без конца ползали по видневшимся вдали опорам и перемычкам Севернского моста и красили их в серый цвет. На этот раз, однако, ей достались только осколки стекла с красивыми вытравленными узорами. Выпрямившись, она почувствовала в кармане юбки тяжесть конверта, полученного от экономки Даннинг, и ускорила шаг, направляясь к горбатым, беспорядочно разбросанным домикам Клиста.

Окна коттеджа Прайсов едва выглядывали из-под низкой сланцевой крыши, наполовину заросшей мхом. Мэрион вошла, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку. Мама кипятила белье, приподнимая его поварешкой, словно проверяя, готово ли. Затем она увидела Мэрион.

– Я так и знала! – воскликнула женщина, взмахнув сорочкой, от которой валил пар. – Тебя уволили!

Мэрион потребовалось некоторое время, чтобы убедить мать, что она действительно по-прежнему работает в Инверкомбе. Затем мама увидела новые ботинки, висевшие у Мэрион на шее.

– А что случилось со старыми?

Мэрион пожала плечами, вспомнив, с каким лицом кухарка бросила их в огонь.

– Держу для плохой погоды.

– Плохой? Да нас почти затопило!

– Ну, я все равно редко выхожу из особняка.

– Еще бы. А теперь ступай и разыщи папу, брата и сестру, ладно?

Чтобы узнавать людей на сверкающем берегу издалека, требовался определенный навык. Все дело в походке, в том, как они по-разному сутулились или прихрамывали. Мэрион сперва высмотрела сестру Дениз, которая тащила свой мешок и горбилась со смесью удивления и отвращения. А потом – Оуэна, который перемещался по блестящей грязи в деревянных санках, так называемой «грязевой лошадке». Мэрион приложила ладони рупором ко рту и пронзительно вскрикнула.

После пахнущих рыбой объятий и громких изумлений по поводу ее внешнего вида трое младших Прайсов разыскали отца у ручейка, где он полировал и заново крепил к сети синие стеклянные поплавки, которыми так гордился. К этому времени вокруг Мэрион уже собралась небольшая компания из местных жителей, включая детей. «А много ли в доме золота, которое надо полировать?» – спросил кто-то. «Заклинания уже выучила?» «Их экономка действительно беглая рабыня?» «Сколько ты успела стырить?»

Когда они вернулись в коттедж, папа объявил, что наступил особый случай. Он поманил Мэрион в судомойню, где она придержала доски над ямой, в которой хранился небольшой запас его товара. Откупорив зубами одну из коричневых бутылок без этикеток, папа поднес ее к носу, желая убедиться, что море не проникло внутрь. Позже, сидя за столом и поедая жареный водорослевый хлеб с селедкой, все немного захмелели. Мэрион раньше никогда не замечала, какой у них серый хлеб и как старательно папа ковыряет в зубах. Она достаточно осознавала потребности семьи, чтобы принять неожиданное предложение вельграндмистрис, и сказала себе, что это всего лишь еще одна работа, – но роль горничной в особняке ощуща-

лась клеймом, которым семья и прочие жители Клиста хотели ее припечатать, не считаясь с тем, кто такая Мэрион Прайс на самом деле.

– Все хорошо, милая?.. – Мамина рука, вся в мозолях, сжалась на ее запястье.

– Твой стакан пуст, девочка. – Папа помахал бутылкой. – Вот и вся проблема!

– Я в порядке. Кстати, я же вам сказала, что мне заплатили?

– Ну, видишь ли… – Папа со стуком поставил бутылку на стол и потер ладони.

Мэрион знала, что это деньги семьи. Конечно, было бы здорово прогуляться по единственной торговой улочке Латтрелла и купить маме новый платок, папе – сигару в серебристой трубке, Дениз – духи, а Оуэну – один из тех компасов, на которые он давно заглядывался… но у нее возникла идея получше. На самом деле, она потому и приняла предложение вельграндмистрис с такой готовностью тем утром на берегу. Когда Мэрион достала конверт и положила на стол, ее решимость вторила плотности и тяжести денег.

– Я считаю, что мы должны купить для Салли хорошее надгробие.

По взглядам родных она мгновенно поняла, что им такое даже в голову не пришло.

– Как мило… – пробормотала мама, снова сжимая запястье Мэрион. – Просто… прелестно.

– Дело в том, – сказал папа после затянувшейся паузы, – что все уже решено.

– Что именно решено? – Мэрион удивилась тому, как резко прозвучали ее слова.

– Мы записали нашего Оуэна в Гильдию моряков, как я всегда и обещал!

– Ты ведь не расстроена, правда? – спросила Дениз, когда они с Мэрион чуть позже возились на тесном чердаке над кухней, где обе спали.

– Вовсе нет.

Ну да, конечно. Ученичество Оуэна было лучшим вложением средств, накопленных семьей. А про Салли никто не вспоминал, хотя умерла она всего лишь год назад.

– Я же собираюсь стать настоящей швеей! Тебе уже сказали? Нэн Осборн обещала обучить меня, а в следующем году – устроить в аккредитованную гильдией академию в Бристоле.

– Прекрасная идея, – рассеянно сказала Мэрион, открывая ящик комода и обнаруживая, что он забит вещами сестры.

– Ты попала в Инверкомб к богатеям и писаешь в фарфоровый горшок – кто бы мог подумать!

– На моем месте должна была быть ты, Дениз. Я все еще могу попытаться замолвить за тебя словечко.

– Вообрази, как я расхаживаю с тряпкой для пыли и делаю реверансы! Впрочем, твоя блуза мне очень нравится… – Дениз подскочила к сестре. – Эти вытачки и узкий крой…

Ее руки бесцеремонно прошлись по груди сестры.

– Правда? А я думала, что она тесновата.

Дениз устремила на сестру взгляд поразительно голубых глаз, в котором проскользнуло нечто вроде изумления. Ее лицо с прекрасными высокими скулами, обрамленное русыми кудряшками, раскраснелось от выпитого

рома и берегового ветра. Мэрион подумала, что это самое красивое лицо, которое она когда-либо видела. По крайней мере, до встречи с новой хозяйкой Инверкомба.

– Ты все еще многого не знаешь о мире, не так ли, сестренка?

К этому времени Мэрион успела забыть, что именно она искала среди своих старых вещей. Дениз наверняка уже все выбросила или присвоила.

– Какие-нибудь старые тряпки и пуговицы, Мэрион. Обрывки ленточек, вроде той, что отрывается от твоего платья. Я знаю, как все устроено в огромных особняках, – там вечно выбрасывают что-нибудь полезное.

– Я буду начеку.

Впрочем, как гласило одно из вышитых наставлений кухарки, «Таскать вещи из дома – форменное воровство».

– Но есть еще одна важная штука, с которой ты, Мэрион, можешь мне помочь… – Дениз с удивительно серьезным видом присела на корточки у окошка и поманила сестру. Открыла рот и сунула в него пальцы.

– Фидиш што-то?

Внезапный неприятный запах заставил Мэрион поморщиться. Коренные зубы старшей сестры были черными, как кусочки гагата. Дениз всегда любила сладкое. Особой страстью были «Молнии Болта» – огромные твердые карамельки, многослойные, как луковицы, и менявшие цвет по мере разгрызания. Красным слоем можно было намазать губы, и получалось не хуже помады.

– Если бы ты сумела принести мне нормальную зубную пасту, – проговорила Дениз, сглотнув. – Ну такую – белую, пахнущую лекарством. Я уверена, это бы помогло. Ты же ее достанешь, да?

Мэрион поняла, что возвращение домой, в Клист, получилось похожим на бессменники в кругу семьи, о которых она читала в газетах. А может, все дело в роме. Мама дремала у камина, папа, мурлыча под нос какую-то песенку, слонялся туда-сюда, откровенно бездельничая, а Дениз, вдохновленная блузкой сестры, энергично снимала мерки. Мэрион обнаружила, что даже обычно трудолюбивый Оуэн сидит на перевернутом жестяном тазу под навесом и смотрит на набегающий прилив.

– Поздравляю, – сказала она.

Он взглянул на сестру.

– От души?

– Конечно. А теперь подвинься.

Начинало темнеть. На самом деле, это был один из тех дней, когда не бывает по-настоящему светло – по крайней мере, за пределами Инверкомба. Вдали смутно мерцали огни кораблей. Кто-то вез товар в Бристоль, кто-то – в один из портов по всему миру. Стать моряком на таком судне, носить форму с галунами и пуговицами, безупречную, как надраенная палуба, – ее брат всегда об этом мечтал.

– Тебя уже посвятили?

– Нет, но папа действительно подписал бумаги. Ему дали копию на желтой бумаге, и он хочет вставить ее в рамку. Я не знаю, как тебя отблагодарить, сестренка.

– Это не мои деньги. Папа копил много лет.

– Ну… – Оуэн рассмеялся и покачал головой. – Он всегда так говорит.

Оуэн был во всех смыслах самым крупным в семье; склонный к полноте, невзирая на их скудный рацион, с широким лицом, румяными щеками и копной непокорных каштановых волос. Трудно было представить его в тесной форме с золотыми галунами и эполетами, но о своей новой гильдии он рассказывал с восторгом и уверял, что обязанность всегда защищать ее секреты не заставит его забыть о своем происхождении.

– Ты ведь веришь мне, правда, сестренка? Я не изменюсь, честное слово. Я по-прежнему буду есть пироги с угрятиной и ненавидеть проклятых акцизников. Я по-прежнему буду бросать в волны хлебцы, чтобы море не переусердствовало, забирая души.

– Ты мой брат, Оуэн. Ты Прайс. Если придется об этом напомнить, возьму весло и шандарахну тебя по башке.

Они искренне рассмеялись в сумерках, а шум ветра по-над крышей тем временем перешел в явственное дребезжание дождя.

– Потерпи, милая, – прошептала мама, прижимая Мэрион к себе, когда вся семья собралась в темноте, чтобы помахать ей на прощание. – Однажды мы соорудим что-нибудь красивое для нашей Салли.

Мэрион шла по прибрежной дороге, а дождь тем временем превращался в мокрый снег. Она знала, что есть более короткий путь вокруг мыса, ведущий через калитку в сады Инверкомба, но ей не следовало выбирать тот маршрут ни как младшей горничной, ни как береговушке. Дорогу совсем размыло. Держась обочины, время от времени поскальзываясь, она брела, пока не наткнулась на тропку, ведущую к сторожке Инверкомба. Мокрый снег ненадолго усилился, деревья застонали на ветру. А потом все стихло, словно по щелчку выключателя.

IV

Теплым мартовским утром девяносто девятого года Светлого века ровно в десять тишину Инверкомба нарушил мелодичный, гулкий, настойчивый звон, который переходил из одного помещения в другое, будто эстафетная палочка, и празднование прихода нового часа никак не заканчивалось. Первое время Элис размышляла, нельзя ли как-то воспользоваться этой особенностью в своих интересах. Теперь вельграндмистрис наслаждалась происходящим. Десять часов: высыпала ягоды зимовника из покрытого фиолетовыми пятнами бумажного пакета в белую реторту с гравировкой, которую достала из саквояжа. Десять часов: пробормотала заклинание и улыбнулась, наблюдая, как ягоды набухают и блестят, словно покрытые аппетитной красной глазурью. Десять часов: надела элегантное пальто оливкового цвета, в последний раз взглянула на себя в зеркало и улыбнулась, отметив, что очертания подбородка вновь безупречны.

На улице Элис направилась к Ральфу, который пристрастился проводить время в патио на верхней террасе с видом на юго-запад, и с удивлением поняла, что согласно солнечным часам, отбрасывавшим тень на согретую солнцем красную кирпичную стену главного зала особняка, еще не наступила половина десятого.

Заслышав шаги матери, Ральф отвернул подзорную трубу от живой изгороди, чьи ветви неистово трепыхались от спаривания воробьев, за которыми он наблюдал, и в объективе новой, недавно подаренной метеоведом Эйрсом игрушки с мощной, подлинно морской оптикой возникла прядь серебристых волос.

– Не слишком-то вежливо так поступать, милый. Ты разглядываешь людей, словно они всего лишь предметы.

– Да? – Моргая, он оторвался от окуляра.

– Ладно. Забудь. – Поправив плед, прикрывавший его ноги, мать присела на краешек кресла. – Какая досада! Мне необходимо повидаться кое с кем в Бристоле.

Ральф кивнул. Там, за пределами садов и библиотеки, простирался иной мир. Он подумал об отце, о запахе лондонского дыма, который доносился сквозь соединение во время телефонных разговоров и пробуждал в груди зудящее чувство, предваряющее очередной приступ кашля.

– Мне пора. – Встав, мать нежно поцеловала его. Ей все было ни по чем. Она оставалась молодой и свежей, и сегодня показалась ему просто восхитительной, пока шла по залитой солнцем террасе, где гигантские колокольчики покачивали головками на ветру, как будто хотели, чтобы их тычинки присоединились ко всем часовым маятникам в особняке.

Вновь оставшись в одиночестве, он приник к подзорной трубе на треноге и окинул взглядом размытую панораму долины. Воздух был на удивление прозрачным, а устройство, созданное и собранное исключительно в соответствии с принципами оптики, вполне могло представлять собой – Ральф размышлял об этом, рассматривая золотисто-зеленые стебли фонарницы и млечные шарики луноплюща, – единственный неэфирированный предмет во всем Инверкомбе. Он не сомневался, что расширил здесь свои горизонты познания. За это, а также за то, что здоровье улучшилось, он был целиком и полностью благодарен своему новому дому. Первое время из-за изнеможения Инверкомб казался всего лишь концом очередного путешествия и, как обычно, возможностью снова взяться за книги и изыскания. Знания, достоверные факты и наука уже давно стали его бастионами от лихорадки, и еще они были самым веским доказательством того, что мир – настоящий, тот самый, которого он почти не видел за возней с одеялами и стульями для душа, багажом и перронами, – действительно существовал.

Вначале Ральф интересовался картами. Вообразив себя естествоиспытателем, он отслеживал их с матерью путешествия по Европе с ее пунктирными границами, воображал странствия по внутренним землям Африки и белым просторам Колыбели льда, но как-то раз, оказавшись во власти лихорадки, добрался до «терра инкогнита», обители ночных кошмаров. После того приступа его вниманием завладел мир Природы. Оказалось, что все живые существа представляют собой фрагменты некоего сложного механизма. Лепестки цветка были связаны с опыляющей его пчелой, обитавшей в улье среди геометрических форм, встречаемых также в кристаллической структуре минералов. Листая гладкие, тяжелые страницы больших дорогих книг, купленных матерью, открывая защищенные полупрозрачной калькой, красиво раскрашенные и снабженные подписями иллюстрации, он нередко испытывал такое чувство, словно некая подлинная его часть покинула ложе и бродит в невероятном саду. Подобные уходы от реальности, во время которых все можно было изучить и объяснить, представлялись полной противоположностью приступам бреда. Даже собственное тело и та самая болезнь, которая его ослабила, были частью того же замысла, и, таким образом, представлялись не чем-то уникальным или ужасным, а обыкновенной данностью. «Первичный туберкулез легких»; истерзанные недугом крылья бабочки в груди любой его жертвы эту банальную истину подтверждали.

Ральф страшился не болезни, а хаоса – отсутствия разума, – и боролся с ним с эгоистичным рвением инвалида. Вскоре он усомнился в необходимости Господней длани, приводящей в действие машинерию всех природных событий, а заодно и в библейской идее о первозданном саде, где когда-то предположительно процветали все виды и рода. Эдем сделался всего лишь сумбурным мифом, совершенно неуместным в наступившем Светлом веке, хотя избавиться от образа двух людей, застенчивых, словно молодые олени, и полностью обнаженных – даже без фиговых листков – оказалось куда сложнее. Он до сих пор время от времени ловил себя на том, что рассматривает старые гравюры, изображающие Адама и Еву у обремененного плодами Древа познания. Они были безволосыми, хотя – Ральф был осведомлен благодаря иносказаниям в книгах по физиологии, в приложениях и сносках, – взрослые люди в этом смысле выглядели иначе; впрочем, пока что не нашлось ни одной иллюстрации, должным образом разъясняющей перемены в его собственном теле. У них также нередко имелись пупки, что, безусловно, было неправильно с учетом всех обстоятельств, а у Евы – груди и соски, которые она не всегда полностью прикрывала небрежно поднятой рукой. Иной раз у нее между ног можно было разглядеть и щель. Когда Ральф откладывал книгу и гасил свет, огонь в камине мерцал, а внутри разливалась черная патока заклинаний и опиумной настойки, Ева нередко витала перед ним, как укоризненный призрак утраченной веры. Иногда она даже приходила к нему в постель, чтобы заключить в объятия, и вслед за сладостной болью в животе наступало облегчение.

Теперь, в Инверкомбе, все прояснилось. Хоть многие из драгоценных книг потерялись при перевозке, ему досталась библиотека, которая была даже лучше огромного собрания в Уолкоте, на чьих полках, как он считал, собралось многовато беллетристики и переплетенных годовых подшивок светских журналов. Открыв первую же из здешних книг о жизни птиц, он понял, что к ней не прикасались, не говоря уже о том, чтобы читать. Это напомнило о далеком дне до болезни, когда ему довелось первым пройти по белому и как будто бескрайнему заснеженному полю. Конечно, книги в Инверкомбе немного устарели, но Ральф знал, что знания незыблемы. И у него возникло странное чувство – совершенно ненаучное, но все же греющее душу, – что эти страницы, как и весь особняк, ждали именно его. Он не сомневался, что мать тоже в восторге от Инверкомба – его старинной вычислительной машины, по-видимому, все еще функционировавшей где-то в недрах дома, куда предстояло добраться, его роли в развитии гильдии и даже его метеоворота, защищавшего угодья от наихудших капризов погоды. Сам факт пребывания здесь был в некотором смысле целительным. Иногда, в череде ударов сердца, вдохов-выходов и шелестящих страниц, Ральф буквально чувствовал, как его тело заново собирается в единое целое из разрозненных островков в океане боли.

Спуститься вниз, в библиотеку, да еще и без посторонней помощи – это весьма смахивало на то предприятие, которое гильдмастер Колумб однажды предложил королеве Изабелле; на поиски легендарных континентов Фулы. Когда Ральф впервые вышел из своей спальни на колышущийся простор главной лестничной площадки, знакомые ориентиры исчезли за горизонтом, в тусклом свете казавшимся немыслимо далеким и едва различимым. Понадобились дни, полные отступлений и неудач, чтобы хоть немного продвинуться, но Ральфу все это казалось одним непрерывным путешествием. Когда он добрался до поворота, поначалу выглядевшего недостижимым, возникли новые препятствия, которых не предвидел бы ни один картограф. Перед ним распустилась огромным веером парадная лестница особняка, и стоять на ее вершине было все равно что очутиться на краю мира. Однако это его не остановило. Конечно, мать возмущенно роптала, но то же самое Колумб слышал от своей команды. Ральф спускался ступенька за ступенькой, и спустя целую сменницу после того, как отправился в путь, наконец-то с ликованием достиг порога библиотеки, которая соответствовала самым смелым мечтам.

На протяжении нескольких дней ему было достаточно просто сидеть в окружении нетронутых корешков, расположенных рядами. Постепенно его уверенность в себе росла, и он объял эту чудесную комнату, присвоил ее. Для Ральфа подъем с постели, одевание, а затем прогулка по коридору и спуск по лестнице были равносильны долгой загородной прогулке. Иногда мать даже отпускала его одного, хотя он подозревал, что она притаилась неподалеку на случай, если у сына закружится голова. В Инверкомбе с его шепотками, игрой теней и неторопливым колыханием соленого воздуха, часто возникало смутное ощущение, что за тобой наблюдают и следуют по пятам.

Перемещая подзорную трубу, Ральф обвел взглядом зреющие плоды цитрусовой рощи Инверкомба. Он почти ощутил запах поспевающих апельсинов и лимонов, которые метеоворот питал теплом в самой защищенной части садов. Затем повернул наверх. Иногда он так делал. Как будто взлетал и приземлялся. На клумбах блистали и игриво шелестели листвой растения, полные жизненной силы, источавшие потрясающий аромат; красные, белые, зеленые и пурпурные, многоцветные или какого-то невообразимого оттенка. Раньше Ральф мало интересовался чудесным искусством Гильдии растениеведов, но теперь его любопытство вспыхнуло с новой силой. В конце концов, независимо от того, насколько далеко конечное творение могло отклониться от своих истоков, каждое уходило корнями в какой-то образец, возникший естественным путем. Камнекедр, как ему казалось, наверняка содержал элементы секвойи из Фулы. Желтушка, возможно, произошла от обыкновенной петрушки, и с критмумом вышло то же самое. Еще были существа, которых привозили специальным рейсом, со штампами и печатями «Живой груз» и «Строго для адресата», из Отделения членистоногих Гильдии звероделов. Пчелы, мухи и осы годились для обычных цветов, но, когда дело доходило до огненных язычков пламемака, трубчатых цветов фонарницы или плодоносящего луноплюща, насекомые заурядного происхождения просто не справлялись с задачей. Привезенные издалека гигантские создания, этакие мамонты с шерстью и бивнями, яркими полосами и мощным хоботком, в обиходе звались жужуками.

Подзорная труба Ральфа сместилась, в объективе промелькнули размытые верхушки деревьев. Вот и живая изгородь, а также трава, еще блестящая от росы. И что-то бело-голубое. Точнее, полосатое. Заинтригованный, Ральф навел фокус на попавшуюся ему диковинку – вероятно, это было что-то эфирированное. Полосы стали четче, потом исчезли и вновь появились в поле зрения. Юноша различил переплетение нитей в хлопковой ткани. Он медленно двигал подзорную трубу, пока не увидел ботинок, подол и уже знакомую бело-голубую полосатую блузку.

Одна из горничных. Резкие движения и периодически возникавшая складка на блузе объяснялись тем, что она сгибалась и разгибалась, развешивая стирку. Постепенно он составил ее полный портрет из совокупности круглых фрагментов. Темные волосы, почти черные, но отливающие золотом в лучах солнца. Пышные и густые, подстриженные чуть ниже плеч, и судя по тому, как девушка то и дело взмахивала рукой, откидывая их в сторону, ей бы хотелось, чтобы они были короче. Он не видел ее лица – только угол челюсти и мочку уха, которая тотчас же вновь скрылась за волосами, – но просто наблюдать за ней было приятно. Вещи, которые она развешивала на веревке, оставались расплывчатыми белыми пятнами, однако что-то внутри него желало их изучить, понять их суть, рассмотреть каждый шов, как он рассмотрел пересекающиеся бретельки передника, угадывая очертания лопаток под тканью. И все же сосредоточиться на стирке означало упустить из виду девушку. Когда в Инверкомбе вновь проснулись часы, Ральф почувствовал, как сознание утекает из его укутанного в плед тела и, обернувшись светом, через подзорную трубу устремляется прочь.

Экономка Даннинг теперь разрешала Мэрион ходить домой не только в бессменники, но и рано утром, чтобы позавтракать в Клисте. Сегодня она проснулась, когда не было и четырех, оделась и быстро вышла из поместья, чтобы сперва по главной дороге, а потом – по берегу добраться до коттеджа, где ее родные едва продрали глаза.

«А-а, это ты…» – как будто она просто спустилась из своей комнаты этажом выше.

И чуть позже: «Тебе разве не должны заплатить за эту сменницу?»

Денег из конвертов с ее жалованием не хватало. Помимо формы ученика, Оуэну понадобились учебники, специальные ручки, специальные чернила; специальное все. Компасы, которые она с восхищением разглядывала в витринах лавок Латтрелла, оказались недостаточно хороши для будущего моряка. Стрелка прибора, приобретенного в конце концов, плавала в жидкости, наполнявшей сосуд размером чуть ли не с ванночку для купания младенца. Настроенная должным образом и заряженная заклинаниями, она дергалась, словно живая рыбка. Дениз тоже нуждалась в финансовой поддержке, чтобы поладить с Нэн Осборн. А Мэрион так и не смогла заставить себя взять один из толстых тюбиков с «Универсальной отбеливающей пастой Пилтона» из шкафчика в уборной для прислуги.

Предполагалось, что Оуэн будет заниматься в течение часа после завтрака, перед тем как отправиться в чертоги Гильдии моряков в Латтрелле. В один из первых дней, вернувшись домой, Мэрион обнаружила его сидящим под навесом. Еще не рассвело, было очень холодно, и она уже собиралась сказать брату, что для учебы наверняка найдется место получше, как вдруг увидела, что его крупное лицо блестит от слез.

– Я бестолочь, Мэрион! Я даже не могу отличить бакборт от штирборта. Это… – Оуэн показал сестре листок, который выглядел так, словно он затыкал им рот самому себе, чтобы унять рыдания. – Это даже не по-английски!

Мэрион выхватила бумажку у него из рук. На ней был текст заклинания.

– Оуэн, мне не положено это видеть.

Папа кое-что смыслил в навигации и, конечно, нахватался заклинаний, но Мэрион не сомневалась, что он придет в ужас, если Оуэн попросит о помощи. Она поднесла листок к трепещущему свету лампы и попыталась произнести вслух то, что как будто видела, откашлялась, затем попробовала еще раз. Несколько раз навестив свою семью по утрам – экономка Даннинг хоть и не расспрашивала о причинах, но поняла, что для молодой горничной важно почаще возвращаться домой, – Мэрион разыскала посреди хаоса Оуэновской сумки нужные руководства по фразировке, шаблонам и синтаксису, попыталась разобраться в них самостоятельно и в меру возможностей объяснить брату.

Приливы и отливы сменяли друг друга в эстуарии. Зимующие птицы улетели. Мэрион кое-что узнала о том, как читать карты и прокладывать курс, откуда взялись термины вроде «шлагтов» и «бакен». То же самое в конце концов узнал и Оуэн, пока их с Мэрион пальцы синели от холода, а книги пытались вырваться и улететь прочь. Особенно долго пришлось изучать узлы. Мэрион вникала в сложные схемы, ее пальцы дрожали, зудели и покрывались волдырями, пока она пыталась укротить обрывки старого просмоленного каната и соорудить то, что хотелось увидеть, а заодно сделать так, чтоб Оуэн все понял. Узлы бывали огромными и декоративными, словно золотые осиные гнезда, а также настолько маленькими и изящными, что ювелиры с их помощью скрепляли нити жемчуга. Еще существовали ветроузлы. Без должного запаса эфира они оказались особенно неинтересными и трудными, от бесконечного повторения заклинаний горло болело не меньше, чем пальцы – от завязывания; и все-таки иногда в каком-нибудь обрывке остатков магического вещества хватало, чтобы воздух вокруг Оуэна и Мэрион начинал дрожать, словно откликаясь на появление чего-то огромного и невидимого.

Такое начало дня ее утомляло, обратный путь в Инверкомб был долгим, а ведь еще следовало успеть к совместной молитве с кухаркой и остальными горничными. Даже сейчас, пока Мэрион развешивала белье – по настоянию экономки Даннинг каждая горничная стирала его самостоятельно, воспитывая в себе независимость и дисциплинированность, – ее голова все еще гудела от моряцких заклинаний. Эти слегка колышущиеся простыни походили на бизани и брамсели, а нижние рубашки – на шпринтовые паруса. Мэрион почувствовала покалывание в затылке. Возникло ощущение легкости, как в жаркий день, когда с кожи испаряется пот. Не то чтобы это было совсем уж неприятно, и все-таки она не сомневалась, что за ней наблюдают.

Стоя на платформе метеоворота, метеовед Эйрс заметил латунную вспышку. Глянув вниз, он увидел, что мастер Ральф обосновался на верхней террасе и самозабвенно наблюдает за этой юной Прайс из Клиста, развешивающей свое исподнее на лужайке для сушки белья. Эйрс от души порадовался, что подарил парнишке свою старую подзорную трубу. Пропуская сквозь пальцы перфоленту с заклинанием, предаваясь плотским фантазиям о Сисси Даннинг, он окинул взглядом пейзаж: Сомерсет за пределами Инверкомба был все еще в тумане, в то время как поместье купалось в лучах солнца. После стольких лет ожидания появился шанс запустить машину на полную мощность, доказать экономке, что он способен по-настоящему оживить Инверкомб, и, быть может, по ходу дела завоевать ее сердце. Лысая голова метеоведа и купол метеоворота блестели в лучах солнца, пока он проверял температуру и атмосферное давление, обдумывал верную фразировку чар, которые собирался использовать, чтобы отогнать надвигающуюся гряду облаков. Блики плясали на многочисленных окнах Инверкомба, когда бой стих и празднование десятого часа наконец завершилось.

V

Во время переезда в Инверкомб пропало кое-что из вещей, в частности, некоторые книги Ральфа. Хоть он по ним, похоже, не скучал, занявшись изучением обширной библиотеки особняка, Элис уведомила экономку Даннинг, что, раз уж направляется сегодня в Бристоль, уделит несколько минут, чтобы разобраться с этой проблемой.

Экономка смерила ее многозначительным взглядом.

– Такие вещи требуют времени, мистрис.

«Да что вы говорите», – подумала Элис.

Затем поезд из Латтрелла чудовищным образом задержался. На самом деле, тот состав, который в конце концов прибыл на маленькую местную железнодорожную станцию, ни внешним видом, ни маршрутом следования не напоминал какой бы то ни было рейс по расписанию. Так или иначе, ей подыскали достойное купе, подали сладкий, крепкий и ароматный кофе, и с вокзала Темплмидс она вышла в незнакомый город решительной походкой, чувствуя себя деловой, бодрой, полной сил. Как и следовало ожидать, шишковатый фаллос часовой башни бристольского Главного почтамта на каждом из шести фасадов показывал разное время.

Внутри был огромный зал ожидания с полом, выложенным цветной плиткой. Длинные скамьи для посетителей. Пахло канцелярскими резинками. Шумели заточенные под куполом голуби. Элис прямым ходом направилась к первому окошку и одной рукой стукнула по кнопке звонка, изображая нетерпение, а другой потеребила инкрустированную брошь с эмблемой гильдии, которую не забыла приколоть к лацкану.

– Мы, знаете ли, закрываемся в час.

– Ничего страшного. – Элис взглянула на еще одни огромные часы, чьи стрелки опустились, как будто сигнализируя о поражении. – Это много времени не займет.

– Мне придется попросить кого-нибудь помочь вам. Боюсь, это не по моей части.

И так далее.

– Да, вельграндмистрис. Весьма прискорбно. Мы вас понимаем. Есть ли список всего, что пропало? И при себе ли у вас копия заявления согласно форме № LIF 271/A?

И тому подобное.

Почтовая гильдия была тесно связана с Гильдией телеграфистов. Хотя пути двух организаций разошлись после драматичного начала Светлого века, Элис могла без запинки назвать с десяток имен старших гильдмастеров, сидевших на двух стульях. Но она давно поняла, что к этим великим людям бесполезно обращаться с вопросами о работе, которой занимались люди в самом основании иерархии. Гораздо лучше направиться к клерку, рабочему или механику, которые могли бы лично разобраться с проблемой, и давить непререкаемым авторитетом по чуть-чуть. Прямые угрозы исключения из гильдии или обещания повышения по службе лишь сбивали бедолаг с толку, и Элис, убежденная, что банальное тщеславие ей не свойственно, все-таки считала, что в некоторым смысле оказывает им услугу, уделяя несколько минут своего личного времени.

– Уже далеко за час дня, вельграндмистрис. Я глубоко сожалею, что не могу разобраться с этим повторным запросом о розыске посылки, пока мы не откроемся завтра утром…

На самом деле церковные колокола и часы Бристоля все еще деловито отбивали тот самый первый час, но старшмастер, предположительно отвечавший за утерянные отправления в почтовом округе Инверкомб, уже поглощал бутерброды в своем кабинете, куда ее привели. В комнатке воняло тушенкой, и, судя по всему, для здешних государственных служб – причем «служение» явно понимали без тени иронии – было в порядке вещей трудиться полдня, и это при том, что график работы сам по себе выглядел так, словно его придумали из желания поморочить гражданам голову. Старшмастер покрутил подставку-карусель со штемпелями. Дотронулся – Элис очень не хотелось, чтобы он это делал своими жирными пальцами – до желтых листов дубликата заявления, над созданием которого пришлось потрудиться. Зачем он вообще здесь торчит, если контора закрывается? Но она знала гильдейский этикет. Этот человек носил подвязки на рукавах и распоряжался упомянутыми штемпелями. Бесполезно добиваться, чтобы он отправился бродить по катакомбам, заполненным утерянной почтой. Он в любом случае ничего не найдет. Вздохнув, Элис с прежней легкой улыбкой ушла, оставив гильдейцу его обед, а пустой зал ожидания – голубям.

Снаружи, в залитом солнцем городе, пахло одновременно едой, старым камнем, плохой канализацией, а также откровенно смердело открытыми общественными писсуарами, которыми здешние мужчины пользовались с подозрительным удовольствием, не забывая через верх поглядывать на прохожих. Невероятные здания жались друг к другу, высоко над головой грохотали трамваи, суетились люди – в основном состоятельные гильдейки, одетые в шубы до того пушистые, что Элис задумалась, не должно ли ей быть холодно в собственном более тонком пальто. Но эти наряды были показными, как и выступающие на уровне первых этажей необыкновенные балконы из кораллитовых наростов и стекла, где можно было на других посмотреть и себя показать, не испачкав туфли. Лондон, невзирая на весь свой шум и гам, в сравнении с Бристолем казался воплощением порядка, и Элис заскучала по строгости его широких улиц. После Личфилда, Дадли и всех многочисленных перемен, на которые пришлось пойти, мистрис Мейнелл нравилось считать себя гибкой, но пришлось признать, что этот город и Запад как таковой застали ее врасплох.

Она отыскала кондитерскую, в витринах которой громоздились колоссальные, бросающие вызов силе тяжести конструкции из сахарной ваты и взбитых сливок, вошла внутрь и стала ждать – иной раз даже вельграндмистрис приходится дожидаться, пока их обслужат. Кассовый аппарат был громадный, невероятно отполированный, каждая покупка сопровождалась демонстративной трелью, а далее следовала возня с упаковкой и товарными чеками, которые писали от руки, сосредоточенно высунув язык, и копировали в нескольких экземплярах. Элис постаралась выкинуть из головы дубликаты почтовых заявлений. Когда наконец-то пришла ее очередь, она заказала шесть тарталеток со взбитыми сливками, ради чего пришлось долго объясняться с приказчицей, вникая в ее причудливый говор.

Хотя было далеко не так тепло, как в Инверкомбе, многие жители Бристоля обедали на соборной площади, и Элис, разыскав скамейку рядом с высокой рисклипой, чьи серебристые листья только начали распускаться, с неохотой признала, что здесь есть на что полюбоваться. Испанцы и французы, которые в Лондоне не выглядели так, словно чувствовали себя как дома; множество чернокожих; похожий на паука фамильяр, танцующий под шарманку; мелькающие позади зданий мачты кораблей, а также крикливые чайки. Как никогда уверенная в том, что за ней в общественном месте никто не наблюдает, Элис положила коробку с тарталетками на скамейку, развязала узел и сняла шесть засахаренных вишен со сливочных вершин. Белка соскользнула с рисклипы и взяла предложенные вишни прямо из рук. Надкусила с видом сдержанно-изящным, наводившим на мысль, что ее уже кормили из коробок с дорогими пирожными, потом вымыла усы и была такова. Элис достала из кармана пальто сверток из вощеной бумаги и разложила на тарталетках шесть алых ягод зимовника, которые в таком виде казались еще ярче и соблазнительнее. Снова завязав узел, она бодрым шагом направилась в сторону района Брэндон-Хилл, где жила грандмистрис Селия Райтби.

Элис понимала, что от знакомства с западным обществом никуда не денешься. Она побывала на банкете, где стайкам уродливых детей разрешили есть и пить со взрослыми, а затем их обильно вырвало на паркет. Она поужинала с Корнелиусом Скаттом, удалым (по крайней мере, он сам так думал) мастером-блюстителем с обильно напомаженными седыми бакенбардами, мнившим себя дамским угодником, невзирая на старческие пигментные пятна и тот факт, что ему перевалило за семьдесят. Доктор и докторша Фут, а также преподобный вышмастер Хамфри Браун, которых, как ей казалось, она прогнала из Инверкомба, покружились и снова уселись на прежнее место с упорством мух. Все это вызывало некоторую досаду, и все же, глядя на высокий, напоминающий сталагмитовый грот фасад дома № 28 по Шарлотт-стрит, Элис понимала, что паутина долга и обязанностей протянулась из Бристоля через всю ее жизнь.

Она толком не помнила, когда впервые столкнулась с грандмистрис Селией Райтби здесь, на Западе, но во время недавнего суаре в зеленых комнатах Хотуэллса заметила в поведении женщины кое-что еще, помимо упертого дружелюбия, и долго не могла понять, что же это такое, пока Селия не подозвала ее к себе, в укромный уголок под нависающей пальмой.

– Как мило, что мы теперь живем недалеко друг от друга, – проворковала светская львица. – Вель… м-м… грандмистрис. Если точнее… – и она действительно это сказала, обмахиваясь веером и надвинувшись блистающим декольте, словно изображая сцену из дешевого романтического чтива, которым, судя по всему, не пренебрегала, – моя старая знакомая Элис Боудли!

Но даже тогда Элис ее не узнала. В конце концов, Шерил Кеттлторп была худющей, не чета этой жирной бабище, и к тому же времени прошло немало.

– Разве ты не помнишь, какой договор мы заключили, сидя на берегу Стоу-Пул?

Конечно, никакого договора не было, однако люди вроде Селии – или Шерил, как она звалась когда-то, – предпочитали облекать свои требования в сентиментальную мишуру.

– Не будем об этом сейчас. Не здесь, м-м? Сдается мне, нам, девочкам, надо встретиться и поболтать с глазу на глаз. О, дорогая, не переживай… – Она постучала себя по носу, как это любили делать на Западе. – Буду нема как могила.

И вот Элис стояла у крыльца и рассматривала облицованные плиткой стены в поисках чего-то вроде звонка. Ей удалось разыскать лишь подобие латунной терки для сыра. Она нажала на кнопку под этой штукой и с некоторым удивлением услышала металлическое потрескивание, отдаленно напоминающее голос Селии.

– Добро пожаловать. – Что-то глухо стукнуло. Большая дверь открылась. – Пройди через переднюю и увидишь лифт. Поднимись на верхний этаж…

Лифт в частном доме? Что ж, такие нынче времена, к тому же благодаря Клифтонской плотине Бристоль не испытывал недостатка в электричестве. Холл был облицован бежевым мрамором с темными разводами, а за приоткрытыми дверями в соседние комнаты маячили очертания мебели из красного дерева на фоне все той же кондитерской мраморной глазури. Если это не какой-то чудовищный блеф, Селия и впрямь добилась всего, о чем мечтала. Встревоженная Элис поднялась в грохочущем лифте туда, где было значительно светлее, и, осторожно выйдя на предполагаемую крышу, погрузилась в буйство красок.

– А вот и ты! – Селия Райтби поманила гостью из кресла. – И с подарком для меня!

– Всего лишь пирожные.

Элис положила коробку на стеклянный столик, сняла пальто и села, борясь с головокружением. Узорчатая крыша особняка состояла из тысяч разноцветных стеклянных панелей. За ними простирался разбитый на фрагменты Бристоль, колыхаясь при любом, даже самом незначительном движении головы.

– Я так рада, что купила этот дом. – Селия мечтательно вздохнула. – Не мансарда, а сплошное удовольствие. Растениеведы приносят мне свои последние творения, прежде чем представить широкой публике.

Вокруг росли белые, наполненные росой цветы в форме чаш, такие большие, что в них можно было умыться. Фонарница сияла, будто раскаленное железо.

– Летом не жарковато?

– Вовсе нет. Все стекла снимаются с помощью гидравлических подъемников. Мы здесь, на Западе, не такие уж отсталые, как вы, жители Востока, думаете…

– А это устройство на двери?

– Вообрази, что можешь общаться с кем-то на дистанции и просто слышать собеседника, не заботясь о своем макияже. Я так поняла, что принцип годится и для куда больших расстояний. – Селия усмехнулась. – Только подумай, все люди могли бы болтать друг с другом, когда заблагорассудится, а не только мы, избранные счастливчики, с нашими зеркалами и телефонными будками. Но этого же никогда не случится, да?

Элис пришлось согласиться: скорее всего, этого не произойдет.

Она уже имела приблизительное представление о том, какой путь преодолела Шерил Кеттлторп, чтобы стать грандмистрис Селией Райтби, и теперь узнала гораздо больше. Дважды замужем и дважды вдова, выиграла несколько дорогостоящих судебных процессов против обиженных родственников – у Селии, безусловно, был бойцовский характер, хотя сейчас она скрывала это так же хорошо, как и веселую девицу, с которой Элис однажды столкнулась, прогуливаясь по улицам Личфилда в поисках озабоченных мужчин. Секс в те времена считался главной валютой, и с ним было связано куда меньше плутовства, чем теперь. Впрочем, взгляды Селии на жизнь не сильно изменились.

– Откровенно говоря, моим бедным муженькам по этой части особо нечем было похвастать. И я утратила всякую возможность остаться такой же стройной и миниатюрной, как ты, моя дорогая. Я, как любая другая женщина, обращаю внимание на мерки, которые снимает моя портниха. – Она похлопала себя по впечатляющей груди. – В глубине души большинство мужчин мечтают о мясце на косточке, пусть и не всегда понимают, что с этим делать. Когда я увидела тебя, подумала – это же моя старая подруга Элис Боудли! Но глазам своим не поверила, потому что ты совсем не изменилась! Как тебе это удалось, дорогая?

Элис открыла рот, чтобы сказать что-нибудь о строгой диете, физических упражнениях, дисциплине, но Селия уже звякала браслетами дальше.

– Каков бы ни был твой секрет, мне он не по плечу. Я теряю контроль, когда речь заходит об удовольствиях. А в коробочке у нас пирожные, м-м?

Коробка раскрылась, словно цветок, и пахнуло чем-то сладким, молочным.

– Выпить также не помешает.

Селия вразвалочку подошла к большому, тихо жужжащему шкафу. Внутри были бокалы, бутылки, подносы. Разлитое по бокалам шипучее вино добавило собственной сладости к и без того приторному воздуху. Напиток цветом напоминал мочу и даже отчасти попахивал ею. В Бристоле от писсуаров не скрыться. Элис заметила, что на бутылке не было этикетки. Вино, которым угощали на банкете, было таким же, как и кое-что в погребах Инверкомба. Она решила спросить Селию, в чем проблема. На Западе нехватка бумаги и клея из-за всех этих дурацких бланков и расписок, которые так нравились местным? Неужели испанцы и французы стыдились своей продукции?

Селия, которая жадно рассматривала разложенные на столе пирожные, откинулась на спинку кресла, и на ее щеках проступили ямочки от улыбки, выражавшей нечто вроде изумления.

– Тебе знакомо понятие «частная торговля»?

– Нет. – Какую бы досаду ни вызывала эта женщина, сейчас было не время изображать осведомленность. – Что ты имеешь в виду?

– Ох, это сложный вопрос… – Селия призадумалась. На выразительных алых губах плясали невысказанные фразы. – Дело в том, что… довольно сложно сформулировать… ну, существуют правила, да? Дурацкие правила – особенно те, которые касаются налога на доход. Конечно, мы все должны платить налоги. Но есть же какие-то пределы? В конце концов, правила не были бы такими нелепыми, не рассчитывай власть на то, что мы станем их нарушать…

Туман рассеивался все быстрее.

– Хочешь сказать, это контрабанда?

– Элис! – Селия как будто собралась перегнуться через столик и шлепнуть подругу по запястью. – Разве можно быть такой прямолинейной? Прими мой совет и воспринимай это как частную торговлю.

Элис кивнула. Как нередко бывает, эвфемизм говорил о предмете гораздо больше, чем любое незамаскированное именование.

– С чего бы начать? – Пальцы Селии забегали по тарталеткам. Она покосилась на гостью. – Впрочем, думаю, тебе стоит выбрать первой.

Элис потянулась к ближайшей тарталетке с шоколадной стружкой и цукатами из дягиля, но Селия всплеснула пухлыми, как у пупса, руками и вручила ей ту, которая находилась дальше прочих.

– По-моему, эта самая красивая.

Ягода зимовника зловещим глазом уставилась на Элис, и она начала осторожно поедать тарталетку, не воспользовавшись ни ложкой, ни салфеткой.

– Чего стоит вся эта ерунда на тему самоотречения, м-м? – Селия вытащила тарталетку из среднего ряда и съела, покусывая, облизываясь, негромко ахая от удовольствия. – Ты многого достигла, – продолжила она с набитым ртом. – В том смысле, что я, например, дважды скорбящая вдова и всего лишь грандмистрис. А ты у нас целая вельграндмистрис одной из главных гильдий. И при этом держишься так непринужденно. К тому же у тебя есть семья. По крайней мере, сын, хоть я и слыхала, что бедолага не может похвастать крепким здоровьем. И особняки! Богатство! Власть! Ты просто обязана – ох, я не могу, какая вкуснятина! – рассказать мне все без утайки.

Впиваясь зубами в липкую массу, Элис изо всех сил старалась поддержать разговор, но на самом деле Селию не интересовало ничего, кроме ее собственной персоны, а еще того факта, что они с Элис очень похожи, вследствие чего могли бы стать лучшими подругами, могли бы друг на друга положиться. Вельграндмистрис мысленно призналась самой себе, что раскрытие их совместного прошлого может причинить Селии некоторый вред, но он не будет фатальным. Оба мужа умерли, и обосновалась она на Западе, где нет других стандартов, кроме двойных. А вот сама Элис свою жизнь еще строила. Ее труд не завершен. Конечно, она проявила небрежность, не узнав в Селии Райтби сильно изменившуюся Шерил Кеттлторп; с другой стороны, в напыщенных речах этой женщины не ощущалось явного стремления к прямому шантажу. В целом она, похоже, блаженствовала на своей террасе, окруженная огромными цветами, объедающаяся тарталетками. Неужели хотела улучшить свое финансовое и общественное положение? Вряд ли; скорее всего, ей было в некотором смысле одиноко среди имущества, доставшегося от умерших супругов. Стремление к дружбе и острым ощущениям от тайны, разделенной с вельграндмистрис, было, по всей вероятности, неподдельным. Однако Элис знала, как все сложится потом. Что-нибудь обязательно произойдет. Возникнет нужда в небольшом одолжении. И даже дойдет – ведь, если подумать хорошенько, денег вечно не хватает – до натурального вымогательства. То и другое будет завуалировано банальной «дружеской взаимопомощью», но подспудно обе стороны поймут, к чьему горлу приставлен нож. Она вынудила себя доесть вторую тарталетку, не сомневаясь, что Селия прикончит оставшиеся, притворилась, что отпила еще глоток ужасного вина, а потом попросила разрешения навестить дамскую комнату.

Элис расширила экскурсию, заглядывая в каждую дверь и на каждую лестницу, убеждаясь, что Селия и впрямь на время выгнала из дома всех слуг. В роскошном туалете вельграндмистрис вызвала рвоту и избавилась от тарталеток. Чтобы отправить в канализацию две ягоды, проглоченные целиком, как большие пилюли, потребовалось несколько раз слить воду в унитазе и потратить целый рулон туалетной бумаги. Ополоснув рот и умыв лицо, Элис отправилась на террасу, ощущая себя очищенной. Согласно плану, она должна была завершить заклинание через несколько часов, будучи за много миль отсюда, но теперь ее одолело любопытство…

Когда Элис вернулась на свое место, Селия расправлялась с четвертой и заключительной тарталеткой, и последняя красная ягода уже исчезла в ее измазанном кремом рту.

– Итак, мы действительно здесь совершенно одни?

Селия слизнула сладкую каплю с указательного пальца.

– Элис, к чему вся эта секретность? Я бы никогда никому не рассказала. Знаешь, ты немного похожа на Клайва. Я же говорила, что он был моим вторым мужем?..

Опять двадцать пять. Я, мой, мое. Этот конкретный муж разбогател благодаря тому, что Селия называла «колониальной недвижимостью», но Элис понимала, что речь идет о рабском труде тысяч негров под палящим солнцем ради добычи сахара в количестве, которого хватало, чтобы женщины вроде Селии продолжали толстеть. Все это было так типично для города, раскинувшегося по ту сторону стекла фрагментами головоломки. Объявления на стенах, рекламирующие травлю медведей и бои горгулий. Кофейная кожа многих слуг и даже представителей мелких гильдий, сулящая особые истории. Показное благочестие. Сбрендившая бюрократия. Частная торговля. Конечно, все это были элементы грандиозного спектакля, в котором участвовала великая нация целиком, но, пока Элис сидела и слушала Селию, ей удалось без особого труда довести себя до белого каления, что и требовалось для завершения чар. Да, она останется в Инверкомбе и будет терпеть столько, сколько потребуется, чтобы Ральф наконец-то выздоровел, – но очевидно же, что западное общество прогнило до мозга костей.

– Что?.. – Селия слизнула блестящие крошки с уголков губ. – Я не расслышала.

– Просто заткнись и послушай минутку, ладно, Селия? Я хочу быть абсолютно уверена, что все делаю верно.

Селия уперлась кончиками пальцев в колени и наклонилась вперед.

Элис перевела дыхание. Кашлянула. Она чувствовала себя почти неловко. Заклинание было гортанным и замысловатым.

– Э-э… – Селия, явно озадаченная, откинулась на спинку кресла. – Что-то я никак не пойму…

– Теперь это уже неважно.

– Хм… – Хозяйка особняка изогнула пухлую шею, словно раздумывая, следует ли согласиться. Затем она начала дрожать, поначалу едва заметно. – Хм… – Прозвучало иначе – на животный, нутряной лад.

Элис встала. Селию затрясло всерьез, она сжимала руками грудь и живот, словно пытаясь вырвать первопричину того, что с ней происходило. Ее лицо побелело под многочисленными слоями пудры, глаза выпучились, а взгляд начал блуждать по цветам, стеклу и мебели. Она застонала, и странная, излучающая дивоблеск рвота заструилась по груди и коленям. Селия попыталась встать, но ноги не держали, и она повалилась на стеклянный столик, который разлетелся на множество осколков. Элис попятилась, а хозяйка особняка продолжила содрогаться всем телом посреди битого стекла, и воздух наполнился характерным для Бристоля запахом мочи и фекалий. Конвульсии вынудили ее неуклюже кататься по осколкам, и, когда все прекратилось, на них остались кровавые следы.

Элис прошлась вокруг этого безобразия. Селия почти застыла. Только губы трепетали. Хотя сад оставался герметичным, Элис почувствовала легкий ветерок, который перевернул изящные бумажные корзиночки от тарталеток; какой-то приятный побочный эффект заклинания, не упомянутый в ее записках.

Присев, Элис изучила лицо Селии. Взгляд грандмистрис был устремлен куда-то внутрь себя. Конец приближался. Но губы все еще дрожали. Она что-то говорит? Элис осторожно заправила прядь волос за левое ухо и наклонилась ко рту Селии.

– Я думала, мы…

Она и впрямь это сказала? И последние слова – «…будем дружить»? Элис тепло улыбнулась умирающей. Сойдет за годную банальную эпитафию. Под пристальным взглядом Элис зрачки Селии расширились. А потом она испустила последний смрадный вздох. Вспомнились ли ей мужья-покойники? Или в ее сознании воцарилась пустота? Элис уделила несколько секунд осмотру трупа. Пухлые, словно у пупса, ручки Селии были унизаны многочисленными браслетами. Дыша ртом, приподняв левую руку за мизинец, Элис сняла один. Тонкое серебряное кольцо, усыпанное осколками берилла или рубина, – достаточно дорогая штука, но среди всей этой роскоши никто не заметит ее отсутствия. Надев пальто, спрятав сувенир в карман, вельграндмистрис раздавила каблуком второй бокал и покинула дом № 28 по Шарлотт-стрит.

Утренний свет потускнел, и Бристоль казался совсем другим городом, пока Элис ехала в такси в огромный гильдейский дом с башней-ретранслятором, высившейся по другую сторону гавани, в Редклиффе, и представлявшей собой изобильное скопление каменных наростов всех оттенков лилового. По-настоящему замерзнув после жары на террасе Селии, она вышла на подъездную дорожку у главного входа, усыпанную гравием, от которого рябило в глазах. Поприветствовала множество гильдейцев – младмастеров и вышмастеров, начальников и подчиненных, опытных и новичков, – пока ее вели по коридорам и лестницам, наполненным успокаивающим рутинным гулом. Здесь работа не прекращалась даже в связи с приездом вельграндмистрис, и Элис была этому рада, как и усиливающемуся свечению телефонных проводов, убегающих во все стороны от высокой башни, неизменной отличительной черты главных зданий ее гильдии; впрочем, это здание, возведенное на западный лад, больше напоминало застывший выброс лавы. Она стояла на большой высоте, рядом с древним, но мощным кормилом, с помощью которого когда-то общались телеграфисты, и темнеющие плоскости продуваемого ветром западного пейзажа казались ей угодившими в ловушку, опутанными силками, попавшими в сеть. А в центре сети – она…

– Вам ведь не холодно, мистрис? Мы могли бы…

Элис покачала головой. До чего же хорошо быть членом этой гильдии.

Внизу великие умы вычислительных машин неустанно трудились, распутывая песню, что звучала в океане реле, извергаясь медными перфолентами чар, сплетаясь в змеиные клубки проводов с изолирующими втулками. Элис подумала, что будет не только правильно, но и необходимо воспользоваться телефонной будкой.

До чего крошечными были эти пространства. Нет, неправильно – существовало единственное пространство, умноженное на бесконечность и превращенное в сеть. Элис сжала ручку номеронабирателя и изучила свое лицо в овальном зеркале. Приподняла подбородок, но не обнаружила ничего дурного. Кровавая жемчужина – и притом всего лишь осколок, так что пока не было нужды вновь отправляться на берег, – сделала свое дело. Вельграндмистрис была спокойна и безупречна. Но когда Элис улыбнулась своему отражению и свет маленькой лампочки над головой заиграл на ее серебристых волосах, скрепленных гребнем, красная жемчужина перед мысленным взором раздулась до похожей на вишню ягоды зимовника и, словно аневризма, продолжила увеличиваться в размерах. Элис моргнула и как будто сглотнула что-то застрявшее в горле. Она постарела; дело не во внешности.

Лампочка гудела. Кресло поскрипывало, как ни старалась вельграндмистрис сидеть спокойно. Она вспомнила, как Джейкоб – теткин садовник – однажды поймал в ловушку выводок каких-то зверьков. Элис время от времени приходила к ним, брала на руки, ворковала, пыталась сделать так, чтобы эти существа увидели, поняли и по-настоящему полюбили ее, как недозволенные питомцы, о которых она всегда мечтала. Но зверьки не слушались. Они пищали, царапались и дрожали от страха. И в конце концов она их всех убила, осторожно и медленно, разными способами. А пока они умирали, смотрела в черные глазки изумленно и вопросительно. Она уже тогда хотела узнать, понять, уловить тот миг, когда жизнь заканчивается и навсегда уходит в прошлое. Но, как вышло и с Селией, загадка осталась неразгаданной. Элис погладила ручку номеронабирателя, вдруг осознав, что он имитировал инверкомбский прототип. Лампа гудела. Кресло скрипело. Наверное, подумала вельграндмистрис, это и есть предел понимания смерти, положенный тем, кто еще жив. Душа отлетает чересчур быстро для осознания неотвратимости момента.

Она набрала номер личной будки Тома, установленной в его кабинете на верхнем этаже Доклендской телеграфной станции. Муж был как всегда рад ее видеть и еще сильнее обрадовался тому, что она нашла время навестить его коллег на Бристольской станции. А то, что Ральф так хорошо себя чувствует, было истинным чудом. Надо бы Тому покинуть Лондон и навестить жену и сына. Элис поддакивала, пока супруг излагал смутные планы на будущее, и думала о том, как это мило: он по-прежнему верил, что может взять выходной, словно рядовой гильдеец, даром что столько лет подряд убеждался в обратном.

– Что там с контрактом? – спросила она. – На новую восточную телефонную линию?

– А-а, это… – вздохнул Том, и вся его веселость куда-то исчезла.

Элис понимала, что жизнь никогда не бывает такой простой, как следовало бы, однако история об отмененных встречах и неверно понятых инструкциях, которой он ее попотчевал, смахивала на дурацкую шутку. По сути, все свелось к тому, что Пайки – подрядчики – подали встречный иск и рассчитывали получить лучшую выгоду от затяжного судебного разбирательства, чем от фактического выполнения каких бы то ни было работ.

– Маленький бардак, – сказал Том, качая головой, как нередко делал, сталкиваясь с несправедливостью. – Конечно, на самом деле все не так страшно, как выглядит. И мне не стоило тревожить тебя внутрицеховыми разборками.

Но он выглядел усталым, и Элис почувствовала себя такой же, когда они попрощались и призрак Тома растаял, сменившись бездонной тьмой пустого зеркала. Механизм уже готов был проверить линию и разорвать соединение, но Элис зажала рычаг и продолжила смотреть в темноту.

Идея более эффективного использования телефона больше не казалась абсурдным проявлением личного тщеславия. В конце концов, прошло уже более ста лет с последнего технологического рывка. И разве она, вельграндмистрис гильдии, не лучший кандидат на то, чтобы совершить следующий шаг? Похоже, заклинание – а Элис не сомневалась, что потребуется лишь толика магии вместо неуклюжего процесса внедрения новой технологии, – было целиком у нее в руках. После приезда в Инверкомб последние преграды и сомнения сгинули с почти абсурдной легкостью. Иногда казалось, что фразы, которые она довела до совершенства, ей нашептал ветерок, гулявший по коридорам огромного дома; впрочем, Элис оставалась верна самой себе, и в действительности эти чары, как и прочие волшебные штучки из ее саквояжа, были приобретены ценой немалых усилий, прилежания и хитрости. Да, на днях она пару раз просыпалась, будто испуганная присутствием в спальне постороннего. Но услышанный шепот, вероятно, был лишь биением крови в ушах или отголоском прибоя, который разбивался о скалы далеко внизу, волнуя весь дом. Возможно, решила она, это всего-навсего то, что творцы называют вдохновением. Как бы то ни было, Элис почувствовала, как нечто и Инверкомб в унисон взывают к ней, и произнести нараспев сложную последовательность звуков оказалось легче легкого, как это бывает с лучшими заклинаниями.

Готово! Элис ощутила физическую тягу к зеркалу, словно ныряльщик, доверившийся силе земного притяжения. Они с пустотой соединились, слились в объятиях, и вельграндмистрис поплыла по сети, охватывающей весь Бристоль. Нормальные протоколы защиты, регулирующие телефонную связь, на нее не действовали, и оттого происходящее напоминало захватывающий аттракцион. Служебное заклинание, привязанное к сортировочным автоматам в Темплмидсе, провело ее по местным линиям и препоручило стандартным программам трансляции, а те увлекли дальше в город. Она увидела яркие трамвайные вагончики, силосные башни сахарных заводов и промелькнувшую складку Клифтонской плотины. Дальше были верфи, сутолока кранов, лес дымовых труб и трепет флагов. Собор сиял, будто усыпанный драгоценными камнями. Улицы превратились в потоки света, в которых крошечные точки двигались, словно пребывая во власти мощного, непостижимого течения, а не чьей-то индивидуальной воли. Средоточие ее личности перемещалось по узлам и реле, прыгало между распределительными коробками и фонарными столбами, опускалось и поднималось следом за той или иной телефонной линией, пока она не достигла Шарлотт-стрит. Как просто! Если бы Элис могла смеяться, она бы рассмеялась. Если бы могла плакать, заплакала. Но она одновременно перестала быть собой и осталась прежней вельграндмистрис; и вот ее пристальный взгляд обратился на маленький переполох перед домом № 28, где плакали слуги и гильдейцы снимали шляпы. Потянувшись к последнему фрагменту телефонной линии, приведшей сюда, призрак Элис проследил за тем, как труп Шерил, завернутый в красно-синее покрывало, спускали по лестнице к ожидавшему черному автомобилю.

Вернувшись в Инверкомб, Элис сразу отправилась навестить Ральфа. Он еще не лег спать, и занавески в комнате оставались раздвинуты, хотя снаружи, конечно, мало что можно было разглядеть, не считая тусклого свечения нескольких цветов фонарницы, распустившихся раньше срока. Она провела костяшками пальцев по щеке сына; как же он вырос.

– Определенно, мы должны купить тебе бритву.

Но Ральф никогда не выказывал того удовольствия, на которое Элис рассчитывала, делая комплименты по поводу его превращения в мужчину.

– Твой отец собирается нас навестить, – прибавила она. – Не стану тебя чересчур обнадеживать, хотя и не сомневаюсь в его искренности.

Он кивнул.

– Я тут подумал, что мог бы завтра одеться как положено. Ну… чтобы выйти в сад. Мне так много всего нужно изучить.

– Иногда я спрашиваю себя, не потому ли твои силы так быстро иссякают. Не все нужно постигать и объяснять. Ты же и сам это понимаешь?

Он пристально посмотрел на нее. Элис увидела, как у сына движется кадык. Он что-то подавил – возможно, всего лишь кашель.

– А вот мне иногда кажется, что ты тоже тратишь чересчур много сил. Серьезно, взгляни-ка на себя – ты утомлена, это очевидно.

– Ну, это правда, и все же… – Тут у нее мгновенно возник план. – И все же ты мог бы мне помочь, дорогой. Раз уж тебе стало лучше, не стоит ограничиваться блужданиями по саду и запоминанием названий цветов. Ты должен научиться общению с людьми.

– С людьми?

– Полагаю, для начала с несколькими местными высокопоставленными лицами. Мы просто поужинаем здесь, внизу. Самое время, чтобы в доме появились другие гости, кроме нас, да?

Элис поцеловала Ральфа и пожелала ему спокойной ночи. По пути в свою комнату она встретила экономку Даннинг с подносом.

– Я знаю, что вы ни о чем не просили, мистрис. Но кухарка подумала…

Элис и впрямь слегка проголодалась. Слава Старейшине, еда была очень простая. Тост с корицей и спелое красное яблоко – впрочем даже такая пища на западе казалась особенной. Здешнее обычное молоко жители востока назвали бы сливками, а чай в белом фарфоровом чайничке, над которым клубился пар, пах крайне соблазнительно.

– Вы весьма заботливы. – Она протянула руки к подносу и тут же подумала еще кое о чем. – Кстати, этот чудесный чай… Не та смесь, которую я привезла из Лондона, верно?

– Э-э… – Сисси Даннинг принялась разглядывать узор на ковре.

– О, я не сержусь. Просто надеялась, что кухарка сообщит мне поставщиков и я закажу что-нибудь сама.

– Я не уверена, что «поставщик» – правильное слово, мистрис. Вы же знаете, как это бывает. – Теперь экономка смотрела прямо на нее. Если бы не держала поднос, то, вероятно, постучала бы себя по носу. Элис улыбнулась и кивнула. Она поняла.

– Кстати, мистрис, вы нашли время заглянуть на почту?

– О да… Мне удалось немного продвинуться в решении вопроса, но к тому времени, как я туда добралась, заведение уже почти закрылось.

– Ну, ничего страшного. Здесь, на Западе, эти проблемы в конце концов решаются сами собой. Надо лишь немного потерпеть…

В тот вечер Элис рано легла спать. Погасив свет, она уставилась в нахлынувшую темноту и вспомнила сырой старый дом своего детства. Обнаружив, что наследство то ли пропало, то ли было растрачено впустую, Элис заманила тетю к каскаду в отдаленной части сада. Всегда любила это место: если сосредоточиться на падающей воде, она словно застывала, а все вокруг продолжало двигаться. Впрочем, как ни старалась Элис, тетка держалась на плаву и не тонула. Это было похоже на драку с громадной разъяренной лягушкой; и все-таки в конце концов наступил момент, когда поверхность взбаламученного теткиными трепыханиями пруда успокоилась. Элис запомнила стекленеющие глаза и разинутый рот, неуловимый момент, когда жизнь покидает тело; потом труп перевернулся, и его медленно понесло к другому берегу водоема.

А затем наступил дымный осенний вечер, Элис шла по тропинке вокруг Стоу-Пул в Личфилде. Впереди ее ждала близкая подруга Шерил Кеттлторп. Элис ускорила шаг, уверенная, что им нужно обсудить что-то крайне важное. Но Шерил все время ускользала, одетая в меховое пальто цвета сумерек, которые сгущались по мере того, как озеро тускнело, и когда Элис в конце концов ее догнала, не осталось ничего, кроме холода, туманного звездного света и ноющего чувства недосказанности.

VI

Сменница за сменницей приближался апрель, и в Инверкомбе воцарилось необыкновенное оживление. Под воздействием солнца и метеоведа Эйрса все росло, вытягивалось, набухало. По берегам зеленого пруда сияли желтые лютики. В пинарии распустились папоротники, а у стен вокруг садов гораздо раньше положенного срока вспыхнули и заалели пламемаки. В линолеумных сумерках помещений для прислуги экономка Даннинг без особой радости руководила собранием, где преобладало недовольство. Мастер-садовник Уайетт пожаловался на несвоевременное появление вредителей и поздние посадки. Кухарка была не в духе из-за того, что пришлось использовать для готовки выгоночный[6] ревень, хотя обычно в это время года хватало консервированного. Даже Уилкинс беспокоился из-за своих возовиков. Сисси могла бы перечислить с десяток собственных проблем, но промолчала, потому что метеовед Эйрс начал возмущаться – дескать, на любом корабле, где ему довелось служить, их бы признали бунтовщиками, – а потом бросил на нее очередной тоскующий взгляд, к которым экономка привыкла за последние без малого двадцать лет.

Итак, предстоял ужин. После долгих размышлений Элис пригласила доктора и докторшу Фут, блюстителя Скатта, преподобного вышмастера Брауна. Местные важные птицы. Скучные или интересные – в зависимости от того, как относиться к захолустью, – но так или иначе полезные. Это будет совсем не похоже на ее грандиозные суаре и танцы, но первый официальный ужин во взрослой жизни Ральфа заслуживал внимания, и потому антикварные сервизы и чаши для пунша были извлечены из оберточной бумаги, вслед за чем обнаружились трещины и вмятины, а кое-что чрезвычайно важное из специй и столовых приборов и вовсе пропало. Элис стоически изображала неземное спокойствие, словно лебедь, который отчаянно работает лапами под водой, чтобы не утонуть.

Для Ральфа заказали первый строгий костюм, и Элис, наблюдая за тем, как вызванный из Бристоля портной прикладывает сантиметровую ленту к его плечам, видела, как сын постепенно превращается в мужчину. Она также предложила ему попробовать вино, которое выбрала в лабиринте погребов Инверкомба. Оказалось, за эти годы он употребил столько спирта и морфия, что почти утратил способность пьянеть, но тем не менее она научила его разбавлять напиток в той пропорции, которая полагалась за ужином парнишке – точнее, юноше – его возраста.

Затем наступило шестое апреля, восьмисменник, и они не успели подготовиться как следует. Элис ходила туда-сюда, проверяя цветочные композиции и выражая сочувствие по поводу маленьких катастроф на кухне, одновременно украдкой изучая собранные кухаркой ингредиенты, в большинстве своем без этикеток. Вельграндмистрис даже посетила метеоворот, чтобы убедить Эйрса в необходимости теплой и ясной погоды в Инверкомбе этим вечером.

Ральф был полуодет, когда мать вошла в его комнату, и ее взгляд упал на истерзанные галстук-бабочку и камербанд[7].

– К этим штукам должна прилагаться инструкция.

– Вы с отцом два сапога пара. – Она развязала узел на его шее. – Подними подбородок. Пропускаем под низ, потом еще раз, и прячем вовнутрь.

– Разве с этим можно справиться без посторонней помощи? Может, позвать горничную…

– Бедняжки слишком заняты. – Мать внимательно наблюдала за ним, и алый камербанд струился в ее пальцах. – Уверена, ничего страшного не случится, если я сама тебе немного помогу. Вот… все равно что рану перевязывать. Подними руки. А теперь повернись. – Ральф подчинился. Камербанд послушно обхватил его талию. – И, дорогой, тебе правда не стоит переживать из-за вечера. Эти люди неважны, я серьезно. Просто скажи себе, что проведешь пару часов не совсем так, как хотелось бы в идеале. Я так и поступаю. И ты действительно отлично выглядишь. – Мать прошлась по нему руками. Ральф почувствовал знакомый холодок ее прикосновений. И еще тот самый аромат свежего постельного белья, преобладавший над любыми духами. – Я очень, очень горжусь тобой. А это… – Она отошла за чем-то, принесенным незаметно для него. – Просто может тебе пригодиться.

Синий бархатный футляр с чем-то тяжелым и неравномерно распределенным, украшенный буквами «Р» и «М». Крышка распахнулась. Внутри поблескивали детали бритвенного набора.

Когда мать ушла, Ральф подошел к зеркалу. Бритва была марки «Фелтон» – как в рекламе на привокзальных плакатах, только позолоченная. И неужели сделанную из слоновой кости ручку помазка украшал настоящий бриллиант, а не крупный страз? Включив воду и напевая себе под нос – как подобает мужчине, – он собрал бритву и приступил к делу.

Если не считать крови, натекшей на воротник, отражение в зеркале почти не изменилось, и Ральф, невзирая на весь учиненный беспорядок, решил, что вряд ли может как-то улучшить результат. Он прошелся по комнате. Может, полистать какую-нибудь книгу? Нет, лучше прогуляться.

Он стал сильнее. Если не спешил, то почти не чувствовал былой одышки. Идя в поскрипывающих новых лакированных туфлях по долине, залитой угасающим сиянием заката, Ральф пришел к выводу, что именно так и чувствуют себя здоровые люди. Отсутствие какой бы то ни было заметной боли в грудной клетке, голове или конечностях казалось почти жутким – как будто он потерял нечто жизненно важное. Виды, которыми он раньше мог полюбоваться лишь во фрагментарном виде, через объектив подзорной трубы, теперь раскрылись во всем многообразии вечерних ароматов и шорохов, неподвластных даже самой совершенной оптике.

Лимоны налились желтизной, а апельсины лучились оранжевым светом, распространяя из цитрусовой рощи сладковато-горький аромат. И уже пылали пламемаки. Он обхватил их лепестки ладонями, чтобы ощутить нежное тепло. Было совершенно невозможно определить, где заканчивается природа и начинается мастерство, а затем и магия. После упорядоченности книг голова шла кругом. Сад уходил вниз по склону. Ральф очутился в краю, по-своему столь же незнакомом, как и тот, с которым ему вскоре предстояло столкнуться дома, но куда более гостеприимном. Он был вне досягаемости солнечного света, теперь освещавшего только купол метеоворота и разномастные кроны плюсовых деревьев, поднимавшихся к Дернок-Хед, и сам воздух казался прохладным, зеленым. Юноша представил себе, сколько эонов потребовалось, чтобы возникла эта долина. Вообразил, как вода неустанно разрушала тело горы. Почти увидел и услышал, как это происходило. Здесь он мыслил куда яснее, чем над книгами.

За цветниками сад продолжал спускаться по склону. Ральф как будто ступил в глубокую, неподвижную воду еще до того, как за поворотом тропинки заметил темный отблеск пруда для разведения рыбы. Затем на противоположном берегу что-то шевельнулось; некий сгусток сумерек, серая подвижная тень. Мать вышла прогуляться, одетая в невиданное прежде меховое пальто, в столь теплый вечер казавшееся нелепым. Ральф обрадовался появлению Элис, и вместе с тем ему почему-то стало одиноко. Он открыл рот, чтобы окликнуть ее, но в этот момент прежде послушная нога вдруг взбунтовалась. Он грохнулся лицом вперед и испачкал сорочку о мох на тропе.

Когда Ральф поднялся на ноги, его голова продолжала гудеть от внезапности падения, а матери уже не было видно. Похоже, настало время вернуться домой и встретиться с гостями лицом к лицу. Пока он плелся обратно, небо излучало пульсирующий свет, как более темная и крупная копия метеоворота.

– Ральф? Милый… – Из-за скульптуры появился силуэт матери. – Мы тебя везде искали. – Она подплыла к нему, одетая в красивое зеленое платье. – Что это с тобой?.. – Сняв со стены излучающий мягкий свет шар луноплюща, она поднесла его к Ральфу, желая рассмотреть получше.

Ральф увидел на сорочке пятна от мха.

– Прости… я увидел тебя на том берегу пруда несколько минут назад. Когда ты там гуляла… в меховом пальто…

– Пальто? Ты о чем, милый? Как будто сегодня у меня есть время бродить по саду. Мне не следовало разрешать тебе бриться в одиночку. Ты испачкался в крови. Стой спокойно. – Она что-то проговорила; фраза была лаконичнее, чем плеск фонтана. – Так-то лучше. – Вновь ее рука коснулась ткани, и луноплющ на миг сделался чуть ярче. Сорочка опять стала безупречно чистой.

– Гости уже здесь. Ты выглядишь подобающе, но жаль, что именно сегодня тебе захотелось отправиться на разведку…

Западная гостиная была освещена множеством свечей, чье пламя почти не тревожил ветерок, залетающий в двери, обращенные к слабо мерцающему саду.

– Ее смерть была такой внезапной. – Маленькая и деловитая докторша Фут, смышленостью с лихвой превосходившая супруга, отложила ложку. Ее пальцы коснулись блестящей броши в виде жука. – Селия была из тех людей, по которым я всегда скучала, когда ее не было рядом.

– Я серьезно подумывала о том, чтобы прийти на похороны, – сказала Элис, подавая знак, чтобы убрали суповые тарелки. – Мы же были знакомы. И я сразу почувствовала симпатию к бедной Селии, подумала, что мы могли бы стать подругами. Но побоялась, что мое присутствие на ее похоронах сочтут… – она задумалась, подбирая слова, – за дерзость.

– И как вам Запад, вельграндмистрис? – поинтересовался блюститель Корнелиус Скатт, нацепивший слегка пахнувшую нафталином синюю парадную форму с галунами.

– Не уверена, что поняла его суть. По крайней мере, не была уверена до сегодняшнего вечера. Все благодаря тому, что вы здесь, друзья мои. – Она подняла бокал и поднесла его к губам. – Должна признаться, я по-прежнему нахожу использование кабального труда, который здесь отнюдь не редкость, слегка… – она склонила голову набок, – необычным.

– Ваше присутствие, – сказал блюститель Скатт, который с трудом мог отвести от нее слезящиеся глаза, – здесь, на Западе, приветствуется как никогда, вельграндмистрис. Оно поможет уберечь нас от необоснованной критики, которая слишком часто исходит из Лондона и с Востока. Люди, которые никогда не были в колониях и не разбираются в этом вопросе…

– Но я понимаю, – возразила Элис, – что кабала обеспечивает работу и безопасность многим из тех, кто иначе вел бы воистину дикарское существование…

От щербета до паштета она продолжала перечислять аргументы в пользу обычая, который всегда считала самым настоящим рабством. Так или иначе, существовала неоспоримая экономическая потребность в сахаре и хлопке, чье производство было трудоемким, и ведь даже Библия признавала рабство необходимым условием существования человеческой цивилизации. И разве сам факт появления на свет вкупе с прочими обстоятельствами не становился для каждого нерушимой цепью, приковывающей его к тому или иному жребию? Последний вопрос она адресовала экономке Даннинг, которая вошла, чтобы проследить за переменой столовых приборов, предваряющей подачу омаров.

– Ну да, вельграндмистрис. С другой стороны, не мне об этом судить…

Экономка ретировалась, ее истинное мнение осталось под покровом тайны, и Элис, которая опасалась, что ее разглагольствования были излишне замысловаты, убедилась, что донесла до слушателей свою точку зрения. Дело в том, что жители Запада – даже освобожденные негры – инстинктивно защищали правомерность кабалы.

Главным блюдом была утка по особому рецепту, на приготовление которой кухарка потратила несколько дней. Наслаждаясь изысканным вкусом и, вероятно, запрещенными специями, Элис с удовольствием бы заговорила о частной торговле, только вот она уже пыталась, чем вызвала у присутствующих замешательство. Даже блюститель Скатт, которому теоретически надлежало с этим делом бороться и который ныне изучал ее декольте, почувствовал себя весьма неуютно, когда беседа свернула в соответствующее русло.

– До приезда сюда я даже не подозревала, – проговорила Элис, избрав другую – как ей показалось, безобидную – тему, – что Инверкомб окружен таким количеством легенд и суеверий. Кажется, дом их притягивает. Впрочем, надо признаться, призраков я пока что не видела.

– О, но призрак существует, – заметила грандмистрис Ли-Лоунсвуд-Тейлор, которая, как и следовало ожидать, нарядилась в чрезмерно пышное платье из красного тюля. Она пила вино со сдержанной жадностью, на которую Элис успела обратить внимание, как и на плохо затонированные нити лопнувших капилляров на носу и щеках. – Не знаю, стоит ли об этом говорить…

– О, прошу вас. Я заинтригована. Продолжайте.

– Говорят, иногда можно увидеть, как по территории имения бродит гильдейка, с которой вельмастер Порретт был помолвлен.

– Правда? Вы имеете в виду ту грандмистрис, на которой он так и не женился? Но я думала, она никогда сюда не приезжала. Я ошиблась? – Похоже, гости относились к этому вопросу куда серьезнее, чем предполагала Элис. – Разве не в этом суть истории?

– Я думаю, – прошелестел справа от нее блюститель Скатт, – что суть должна быть в этом. Теоретически.

– Как мило… вы хотите сказать, что здесь обитает призрак женщины, которая не бывала в Инверкомбе? – На этот раз, как и на протяжении большей части ужина, Элис избегла слезящегося взгляда блюстителя. С мужчинами вроде него не было необходимости в осознанном флирте. Она бы действовала себе во вред, ведь он уже и так попал в ее сети. – Лондонские призраки, они… – Элис замолчала, на этот раз по-настоящему подыскивая нужные слова. Она посмотрела на Ральфа в поисках поддержки. Он сидел за дальним концом стола, словно пребывая на границе тьмы и света, очерченной канделябрами. На протяжении вечера Элис уделяла сыну мало внимания, и теперь он показался ей бледным. – Мой сын Ральф – сведущий в науках молодой человек, и он, возможно, сможет все объяснить. Верно, дорогой?

– Я бы предположил, – Ральф заговорил так медленно и вместе с тем многозначительно, что Элис призадумалась, не многовато ли он выпил вина, – что призраки, если они вообще существуют, в силу необходимости пребывают вне того, что мы называем временем.

– Правда, милый? – Похоже, он ей возражал, хотя Элис понятия не имела, как и почему. – Я думала, с учетом того, как хорошо ты разбираешься в живой природе, а также твоей склонности к логическому мышлению, ты…

– Или, возможно, дом может испытывать на себе воздействие того, что еще не случилось, как и того, что уже произошло. Судя по тому, что я знаю об истории Инверкомба, здесь не было событий более примечательных или печальных, чем в большинстве других особняков. И все же… – Ральф моргнул, словно изумленный собственными речами. Его лицо казалось таким же прозрачным, как и язычки пламени, что парили между ними над столом. Широкий мертвенно-бледный лоб блестел. Странно, ведь благодаря открытым дверям в гостиной царила приятная прохлада. Ночная погода, как и обещал метеовед Эйрс, была безупречна, и Элис планировала после ужина устроить прогулку по одной из многочисленных дорожек в саду, однако теперь она почувствовала первый укол тревоги за сына. Ральф просто устал? Слишком много выпил? И с какой стати он испачкал свой лучший костюм, бегая по саду? Взгляд его покрасневших глаз, как будто не вполне сфокусированный, блуждал по столу, приостановившись сперва на полных бокалах красного вина, а позже – на темноволосой горничной, убиравшей заляпанные соусом тарелки. Элис с небольшим опозданием узнала в ней девчонку, которую повстречала на берегу. Экономка хорошо потрудилась; теперь береговушка двигалась с изяществом, которому горничную не обучить, если у нее нет задатков. К тому же она оказалась довольно неплохо сложена. Да и личико имела миленькое. Элис заметила, что Ральф продолжал смотреть на дверь после того, как девушка вышла из гостиной, и слегка расслабилась. Возможно, он не заболел. Возможно, причина куда проще и понятнее.

Трапеза продолжалась. Благодаря превосходным блюдам и вину – все сошлись во мнении, что кухарка превзошла себя, – гости разговорились. Элис подумала, что эти люди вспоминали о Лондоне только как о месте, где они побывали, чтобы изумиться и уехать. Из-за конкретных тем, которые годились или не годились для беседы, из-за того, как эти люди ели и пили, из-за провинциального говора и неглубоких познаний они казались ей в целом неуклюжими и наивными. Нынче утром Элис узнала от Тома, что Пайки выиграли первый раунд судебных разбирательств в Лондоне, и именно в Бристоле находилась головная контора непокорных подрядчиков; ну да, где же еще. Теперь это многое объясняло.

Лаймовые сорбеты, приготовленные из выращенных в Инверкомбе плодов, были посыпаны мелко нарезанной травкой, похожей на шнитт-лук, которую она никогда раньше не видела. Растение называлось гореслад, и кухарка выращивала его в холодных уголках сада, потому что погода в Инверкомбе стояла слишком мягкая. Резкая, неодолимая сладость наполнила рот Элис. Она потеряла нить разговора, а Ральф тем временем всерьез разгорячился.

– Но, если Господь сотворил землю для человечества, – ласково проговорил преподобный вышмастер Браун, пытаясь опровергнуть какой-то из доводов ее сына, – с чего бы ему оставлять ее пустынной и незаселенной на тысячи лет? Ведь современная наука признает, что семь дней творения могут и не быть днями в том смысле, который мы сегодня вкладываем в это слово…

– Разве вы не понимаете? – Ральф обвел взглядом стол. – Вселенная устроена не так. Мы должны отказаться от естественного стремления поместить себя в центр бытия, мы должны принять во внимание то, что подсказывают наши собственные чувства. Мир природы претерпел необычайные изменения. Иначе как вы объясните обнаруженные в горных породах четкие отпечатки растений и даже животных, совершенно не похожих на те виды, о которых мы знаем сейчас?

– Послушайте… вы в определенном смысле правы. – Докторша Фут, которая молчала большую часть ужина, внезапно заговорила. – Я же всегда говорила, не так ли… – поколебавшись, она склонила голову в сторону мужа, – что мои собственные, пусть и незначительные исследования мира насекомых показывают…

– Но это всего лишь жуки, моя дорогая. Интересное хобби для гильдеек и так далее, но вряд ли доказательство чего-либо. Позвольте-ка я… – доктор Фут наклонился, заставив супругу отодвинуться от стола, – все вам объясню, молодой человек. Когда-то Англия была затоплена. Вероятно, там, где мы сейчас находимся, были болота – дикие и необитаемые края, расположенные далеко от небольшой плодородной территории, которую Библия именует Эдемским садом и которая, как определили современные ученые, находилась где-то в пределах Плодородного полумесяца Аравии. Возможно, тропические птицы летали прямо над тем местом, где мы сидим. Вероятно, бегемоты…

– Но откуда взялись эти птицы? Почему у них есть крылья? Как они научились летать?

– Уверен, их научили матери, как и положено хорошим матерям. Вы согласны, вельграндмистрис? – поинтересовался преподобный вышмастер Браун, обратив раздражающе благочестивый взгляд на Элис, но лающий смешок вынудил его вновь повернуться к Ральфу.

– А откуда берется сам воздух? Это вы мне можете объяснить? Неужели все было создано специально для нас, чтобы потом не измениться? – Дыхание Ральфа, как заметила Элис с растущей тревогой, сделалось быстрым и неглубоким. – Что насчет солнца, м-м? Звезд? Неужели их просто расставили на небосводе, как украшения на полке, чтобы придать ему красивый вид, – и все это сотворил так называемый Господь?

Слова «так называемый» неловко повисли в воздухе. Среди участников трапезы никто не сомневался в существовании Старейшины, чей Сын сам был членом гильдий: сперва плотников, потом – рыбаков. И все же, если она покончит с этим немедленно и с должной расторопностью уложит Ральфа спать, гости сделают вид, что ничего не заметили – как не замечали собственных дурацких суеверий и разгула контрабанды.

– Я думаю, милый, тебе стоит подняться наверх.

Элис понимала, что вновь обращается с Ральфом как с ребенком, хотя весь смысл этого вечера заключался в том, что он перестал им быть. Так или иначе, сын кивнул, послушно отодвинул стул и встал. Закашлялся, слегка покачнулся и вытер рот; мокрый завиток волос прилип к его лбу. Потом Ральф зашатался и наклонился вперед, уперся руками в стол, скомкав скатерть и вынудив бокалы и соусницы зазвенеть. Элис вскочила и поспешила к нему. Она и не думала, что все обернется так плохо, и потому, схватив Ральфа за руку и увидев рассыпавшиеся по столу красные звездочки, поначалу решила, что это капли вина, а не крови.

VII

Ральф был уверен, что быстро одержит победу в споре. Даже когда ему помогли выйти из западной гостиной, он внутренне ликовал. Он не сомневался, пока с него снимали смокинг, развязывали галстук и камербанд, что вступает в новый мир, полный определенности. В ушах у него звенело, голова кружилась, однако он почти улыбался, глядя в лицо своим оппонентам в логическом диспуте, то приближавшимся, то удалявшимся от его огромной зелено-золотой крепости – кровати с балдахином.

– Саквояж всегда при мне, мистрис. Несколько потенциально полезных лекарств…

– Так принесите же их. – Голос матери звучал необычно резко.

Время для него застыло. Он вдохнул запах материнского шелкового платья.

– Я принесу твои болекамни, дорогой.

Лежа в кровати, Ральф чувствовал приятную расслабленность. Вернулись движущиеся тени и голос доктора Фута. Чьи-то грубые руки ощупали его лицо, пальцы залезли в рот и разомкнули веки. Затем он ощутил знакомое холодное прикосновение стетоскопа к груди, хотя эта штуковина, судя по всему, была продвинутой и умела откачивать воздух. Ральф сопротивлялся, извиваясь и кашляя.

– Явные признаки интоксикации, вельграндмистрис. Нет-нет, я бы не стал использовать этот болекамень… – Ральф почувствовал, как кто-то разжимает его ладонь, – заклинания могут конфликтовать.

Он ощутил запах докторского саквояжа. Упал в его сиропные объятия, едва щелкнули застежки. Вокруг порхали бесчисленные бутылочки из синего стекла, изгибая тонкие горлышки и качая высокими пробковыми головами. Затем что-то коснулось его губ, и пролитая жидкость раскинула темные липкие корни по белоснежным простыням.

– Оно эфирированное? – Голос матери. – Заклинание потребуется?

– Я думаю, это необходимый минимум. – Доктор Фут прочистил горло. Стекла его очков засияли, словно луны-близнецы. Моросящим дождем упали капельки слюны, и Ральф почувствовал, как в гортани сгущается, клубится, поднимается какой-то пар. Сердце замерло в груди. Он закашлялся, хоть на это и не было сил. А потом заклинание повторилось, и наступила некая разновидность покоя.

Он лежал, наполовину свесившись с кровати, словно потерпевший кораблекрушение. Его разбудило солнце. На ярком квадрате ковра ждали своего часа стопки книг. Кашляя, он с трудом потянулся к тисненой кожаной обложке ближайшей книги. Та перевернулась и съехала на пол. Он понятия не имел о ее содержимом, но страстно желал ощутить блаженную прохладу пронумерованных, снабженных подписями вклеек. Штуковина была невероятно тяжелой.

Возможно, ему попалась сама Книга Знаний – все прочие были лишь выдержками из нее, – со страницами, сделанными из измельченной древесины того самого дерева, что росло в Эдемском саду. Возможно, вскоре он увидит Еву.

В ожидании очередной волны тошнотворной усталости, которая накатит и захлестнет с головой, Ральф наконец подтащил книгу к себе и открыл ее. Собравшись с силами, перевернул страницы с гильдейскими посвящениями и чистые листы, стремясь к ожидающей его истине. Насекомые? Он вяло улыбнулся. На самом деле, странно, что всеобъемлющая книга начинается с них. Впрочем, Ральф прекрасно знал, что у всякой системы классификации есть свои изъяны. Итак, чешуекрылые – бабочки. Почему бы и нет? В конце концов, даже Книга Всего должна от чего-то отталкиваться.

– Ральф. Ты сейчас упадешь с кровати… И тебе не стоит читать.

Удивительно, до чего легко матери удалось переместить его обратно на середину ложа. А потом настал черед множества других вещей, которые она для него делала. Высказанные ее прохладными пальцами призывы и инструкции, на которые отзывалась его бездумная плоть. Холодный воздух, резина и фарфор. Внезапное прикосновение губки. И новые простыни, новая пижама. А ему хотелось вновь получить галстук и камербанд.

– Прости… – прохрипел он.

Ее прекрасное лицо маячило перед ним. Она выглядела безупречно; чистая и свежая. Все портила только лихорадка, которая, как он уже чувствовал, возвращалась в его тело.

– Ты имеешь в виду ужин позапрошлым вечером? – Она вопросительно, с любовью наклонила голову. Ее прохладная, чистая рука погладила его по щеке и задержалась не так, как прежде. В конце концов, он побрился, и эти ощущения от прикосновения были новыми и необычными для них обоих. – Ты заболел. Люди все понимают. На самом деле, доктор Фут скоро вернется, этим же утром. Я знаю, дорогой, он немного деревенщина, но, похоже, знает свое дело не хуже дорогостоящих шарлатанов с Харли-стрит. И очень важно, чтобы мы должным образом присматривали за тобой. – Она внимательно разглядывала его лицо. Эти серо-голубые глаза. Как бриллианты. Под водой. Где-то на краю света.

Он сглотнул и попытался вытолкнуть из глотки пересыхающий песок, чтобы заговорить, но ее пальцы замкнули его уста.

– Тс-с, милый.

Он ощутил ее дыхание на лице. Она была теперь так близко, что черты расплывались. Он почувствовал, как ее губы прижались к его губам. Затем она исчезла.

Он то приходил в себя, то терял сознание. Между приступами влажного кашля сосредотачивался на дыхании. Слышал чьи-то речи. Как будто страницы из пьесы.

– Меня сейчас не волнуют ваши опасения, доктор Фут.

– И все же, вельграндмистрис. У заклинаний, которые помогают ему дышать и бороться с лихорадкой, есть предел. Все упирается в то, какое количество эфира такой чародейской мощности мы можем использовать.

– Если вы говорите об осторожности, о деньгах, о правилах вашей собственной гильдии – в общем, о чем угодно, – я уверена, что смогу…

– Нет-нет, мистрис. Речь совсем о другом. Если я добавлю в зелье еще больше эфира, если введу в его орга-

низм количество, которое вы предлагаете, любой гильдеец окажется бессилен. Ваш сын станет подменышем.

В диалоге наступила долгая пауза. Ральф, собравшись с силами, перевернул белые пустые страницы.

– И это его спасет?

– Это лишь приведет к еще большим мучениям и неуверенности. На самом деле, они превзойдут все, что мы способны вообразить. Мы будем лечить монстра. И тогда я не смогу помочь вашему сыну…

Свет угасал. Он услышал шипение увлажнителя и ощутил на губах его травяное дуновение. Боль резко усилилась и пропала. Огонь в камине сменился курносым существом с пылающей пастью, которое присело на корточки на плиточном полу, словно готовясь к прыжку. Поползло по нему, вцепившись лапами. Иссушенной ухмылкой обожгло гнилые остатки легких. Потом наступил момент просветления, когда мать приподняла его, поднесла воду к губам, и глоток причинил мучительную боль.

Его обдало ветром от лопастей вентилятора. Огонь продолжал ухмыляться, присев на насекомьих лапках. Легкие Ральфа и увлажнитель булькали. Он чувствовал движения матери, ее прикосновения и вздохи. Бессодержательные моменты с шелестом проносились мимо один за другим, чистые и пронзительные, как пустые страницы нескончаемой книги. Затем он почувствовал чье-то присутствие позади себя, перевернул очередную страницу и громко рассмеялся тому, что обнаружил. Он оказался на Кайт-Хиллз, и во рту все еще чувствовался горький привкус воды из общественных купален, но весь страх прошел, и Лондон внизу был серым, а пропитанный сажей бриз поднимал в воздух множество воздушных змеев, которых запускали мальчики в матросках под присмотром преисполненных обожания мамочек и нянек. Большие и яркие, словно громадные бабочки во власти теплого ветра. Да, это был День бабочек, и Ральф смеялся, не обращая внимания на першение в горле, а потом помчался вниз по склону, как на крыльях. Люди улыбались и махали ему. Тот факт, что на нем была мокрая от пота пижама, никого не встревожил. Затем, словно воздушные змеи уменьшились в размерах или он сам превратился в гиганта, их полотнища окружили его. Ральф с изумлением протянул руку и почувствовал прикосновение к ладони. Сухой и легкий, как бумага, воздушный змей распростер крылья в лучах солнца, и тот Ральф, который изучал блаженные страницы стольких книг, мгновенно узнал это существо. Не воздушный змей и даже не бабочка, а мотылек. Biston betularia, березовая пяденица, маленькая, ничем не примечательная и вездесущая, хотя теперь он вспомнил, испытав странный прилив новых знаний, которые, казалось, зажгли в нем какой-то невиданный прежде огонь, что в книгах по чешуекрылым часто встречались две иллюстрации, изображающие этого мотылька: одна разновидность была темной, черноватой, другая – светлой с серыми пятнами. Здесь, на задымленных окраинах Лондона, ему попался темный экземпляр. Сила и знания захлестнули Ральфа.

Он окинул взглядом отделявший его от матери просторный склон, поросший сухой летней травой, а в это время мотылек трепетал почти черными крылышками у него на ладони; посланец из мира науки и несомненных фактов, которыми ему сейчас так хотелось поделиться. Осторожно сомкнув кончики пальцев, чтобы пленник не сбежал, он начал подниматься. Расстояние было огромным. Солнце ослепляло. Задыхаясь, Ральф покосился на мерцающие скамейки; усилия, с которыми пришлось карабкаться по раскаленному склону, сбивали с толку. Запахи мороженого и утоптанной земли. Резкий металлический привкус ужаса. Он закашлялся и попытался удержаться на ногах, все еще держа в сложенных ладошках драгоценную ношу – березовую пяденицу, а воздушные змеи парили, глаза щипало от пота, деревья качались. Велосипеды, канотье, корзины для пикника, крики продавцов всякой всячины и пустые лица на скамейках – все тонуло в надвигающейся тьме. Но мама нашлась! Сидела на зеленой деревянной скамейке в том самом месте, где он ее оставил, одетая в серебристо-серое меховое пальто. Он махал рукой, кричал, бежал, спотыкаясь, сквозь удушливую жару. Она улыбалась. Ее лицо было словно холодное пламя, и все прочее на Кайт-Хиллз отступало по мере того, как он приближался к ней, а потом материнские черты внезапно изменились, и Ральф, насколько позволяли остатки рационального ума, узрел совершенно иной образ – с красными глазами, посиневшими губами и впалыми щеками – за покрытым кровавой росой стеклянным забралом того, что, несомненно, было медным водолазным шлемом. Мгновение растерянности затянулось. Что-то пошло не так, и Ральф погрузился в бездонный океан боли, а когда уверился, что больше не сможет этого терпеть, боль исчезла совсем.

VIII

Элис осознала, что бездумно таращится на высокие напольные часы в парадной столовой. Теперь-то она понимала матерей с потускневшим взором, снова и снова возвращавшихся в те места на Континенте, где им не смогли помочь, потерянных, отчаявшихся и одиноких. Она бы поступила так же. Она бы посетила каждый санаторий, посидела в каждом полном безнадеги вестибюле, выпила кровянистую мокроту каждой жертвы недуга, чтобы наконец-то заразиться, как Ральф. Тогда, по крайней мере, вместо жуткого бессилия, после двух бессонных ночей заставившего сбежать из спальни сына, она могла бы разделить его жребий. Она бы забрала всю его боль.

Перемена оказалась чересчур стремительной. Совсем недавно он бродил по саду. Спорил. Читал. Ел. Ему еще не бывало так плохо. Ни разу в жизни. Ей вообще не следовало приезжать сюда, на Запад, в это ужасное место… Она не могла просто сидеть и ждать. Она понимала, что должна сделать хоть что-нибудь. С сухими глазами и болезненно напряженным лицом Элис ринулась наружу.

– Мистрис…

Она повернулась и увидела бегущую по гравийной дорожке экономку Даннинг.

– Мистрис, куда вы собрались?

Элис не знала. Но что такого трудного для понимания в ее приказе – лошадь, покататься верхом?

– Без меня не смейте ничего делать. Вы поняли? Совсем ничего. Проследите, чтобы доктор Фут не заснул. Что касается неба… скажите метеоведу Эйрсу, чтобы убрал этот солнечный свет, будь он неладен…

Подозвав кобылу, которую привел растерянный Уилкинс, Элис выехала из Инверкомба. Небо над метеоворотом уже меняло цвет на серый. Пятно, похожее на грязное молоко, расползалось во все стороны, и каждый удар копытом, каждое позвякивание уздечки как будто оскорбляли установившуюся тишину. Потом Элис испытала неприятное озарение: она не звонила Тому с тех пор, как заболел Ральф, так что муж, занимаясь лондонскими делами, по-прежнему считал, что сын смеется, гуляет и набирается сил. Она издала отрывистый смешок, и по шкуре кобылы пробежала дрожь. Небо впитало остатки света, и вельграндмистрис окончательно перестала понимать, куда держит путь и что это за местность. Потом ей попался указатель на перекрестке: АЙНФЕЛЬ. Решение свернуть было абсолютно нелогичным, и все же вельграндмистрис с самого приезда на Запад гнала прочь мысли об этом месте. Обитель подменышей ждала ее. Вопреки сложившимся обстоятельствам Элис почти улыбнулась, подумав, что скоро может вновь увидеть Сайлуса Беллингсона.

Впереди показались высокие живые изгороди, какие обычно растут на границах крупных и относительно уединенных заведений, а затем непритязательные ворота, и Элис спешилась. Вокруг царила тишина. Даже птицы не пели. Она толкнула ворота, и те распахнулись вовнутрь. Она потянула кобылу за повод, но ранее покорное животное вдруг встало, как вкопанное. Пришлось привязать и лишь затем последовать дальше по серо-белой дорожке.

Та вела через густой и темный лес к обширному лугу, на котором островком посреди пруда выделялось одноэтажное здание. Она направилась туда, чувствуя бешеный стук сердца в груди. Здание было серым, бетонным, в том стиле, который ненадолго вошел в моду в самом начале века; к настоящему моменту оно покрылось пятнами от непогоды. Распашные двери с латунными ручками беззвучно поддались нажиму ее руки и открыли безликий интерьер, широкий, блестящий стол, за которым не было ни души. И правда, какой безрассудный чудак заявится в такое место?

На полированном полу подошвы ее туфель тихонько скрипели. «Мой сын умирает». Мысль, в которой таилось больше истины, потрясения и ужаса, чем во всем, что Элис довелось испытать, полностью завладела ее разумом. А потом она осознала, что позади кто-то стоит в дверях. Одетый в монашескую рясу с капюшоном. Немыслимо. И все же…

– Это действительно ты, Сайлус?

Длинные кисти цвета выбеленной слоновой кости; пальцы – остов веера.

«Я мог бы задать тот же вопрос. Неужели время забыло о тебе, Элис?»

Она покачала головой, затем заставила себя на шаг приблизиться к бывшему любовнику.

– Мой сын умирает.

– Люди редко приезжают в Айнфель по счастливым поводам… – Его голос, хотя и по-прежнему узнаваемый, стал невнятным и шепелявым. Взмахом руки указав на коридор, он молча повернулся, и Элис последовала за ним, гадая, как много он помнил, чувствовал, знал. В коридоре были пронумерованные двери, а на стенах – все тот же зеленый луг в разных ракурсах, словно бесконечная череда версий одной и той же картины. Кто бы ни создал это место, он наверняка любил обыденность. Затем они оказались в безликом кабинете, и Сайлус, усевшись за пустым столом, новым взмахом странных преображенных рук, которые когда-то ласкали ее, велел гостье занять кресло с противоположной стороны. За спиной у подменыша было еще одно окно, из которого открывался вид на лужайку и лес, простиравшийся будто во всех направлениях. Из-за того, как падал свет, Элис видела под капюшоном лишь тень.

– Я могу по-прежнему называть тебя Сайлус?

– Можете называть меня как хотите, вельграндмистрис.

– Ты знаешь, что я вельграндмистрис?

– Разве не в этом был смысл твоей жизни – стать той, кто ты есть? И чтобы не пришлось объяснять, как ты этого добилась?

В тени под капюшоном проступили смутные очертания. Но лицо едва ли принадлежало Сайлусу. Да и человеческим в полном смысле слова не было.

– Я живу в доме неподалеку отсюда. Мой сын так долго болел, что я уже и забыла, когда он был здоров. Но я долго искала способ его исцелить, и мне действительно показалось, что Инверкомб может что-то изменить. Там есть метеоворот… я приказала… – Ее взгляд оторвался от бледных очертаний под капюшоном, и щеки защипало от чего-то холодного. Элис Мейнелл поняла, что плачет.

«Боишься, что твой сын умрет?»

Почувствовав вкус соли, она кивнула.

– Как ты, наверное, догадываешься, Элис, ты не первая, кто посещает Айнфель в горе. Или в ожидании чудес.

– Речь не о чуде. Мне просто нужно вернуть ему то, что…

«Положено?»

«Нет. – Она покачала головой. – Я могла бы отпустить Ральфа, Сайлус. Я могла бы позволить ему летать, падать или быть кем угодно. Если бы только…»

Сайлус усмехнулся, хотя это был невероятно печальный и чуждый звук – шелест ветвей в зимнем лесу. Руки потянулись к капюшону, откинули его, и Элис пришлось посмотреть ему в глаза, оказавшиеся того же цвета, что и сегодняшнее небо, но сохранившие в себе что-то человеческое. Это ужаснуло ее сильнее всего прочего, даже сильнее лица, похожего на деформированный череп.

– Элис, неужели в целом мире не нашлось того, к кому ты могла бы обратиться за помощью?

– Ты всегда был хорошим человеком, Сайлус.

И снова этот зимний смешок.

«Окажись я хорошим человеком, Элис, меня бы сейчас здесь не было. У меня была жена, жизнь, дети. У меня была карьера. Я даже верил, да поможет мне Старейшина, что смогу быть с тобой и сохранить их любовь ко мне…»

– Вряд ли ты оказался первым мужчиной, который…

«Но я любил тебя, Элис. Думаю, в этом и заключается моя настоящая ошибка».

Элис подумала, что он, вероятно, прав. В те первые трудные месяцы в Лондоне ей требовался богатый и влиятельный любовник; кто-то, кого придется бросить, но, так или иначе, он должен был стать важной вехой на блистательном пути к обретению того статуса, которому она не видела альтернатив. Грандмастер Сайлус Беллингсон из Гильдии электриков – красивый мужчина, который гордился тем, что был верен своей жене и семье, и при этом очаровывал всех дам, – оказался идеальным кандидатом. И легкой добычей. Конечно, через несколько месяцев, когда Элис достаточно освоилась в Лондоне и решила, что пришло время со всем покончить и вплотную заняться Томом Мейнеллом, Сайлус воспротивился. Она вспомнила тот вечер, когда согласилась встретиться с ним поздно ночью в его кабинете под дымящимися башнями главной электростанции Лондона, и он, страстно желая похвастаться могуществом своей гильдии, провел ее по огромным залам с генераторами, открыл двери потайных шкафов, где целое море эфира, разлитое по сосудам емкостью в кварту, тихонько гудело, лучась светом и тьмой…

– Дело не только в высокомерии, Элис. Не в нем одном. Я тебя любил.

«Я верил…»

– А во что ты веришь сейчас?

– Твой сын действительно умирает?

– Я бы никогда не солгала о таком.

– Да, – вздохнул он. «Не думаю, что ты на такое способна, если судить по тому, что я о тебе знаю». – Поскольку гильдии когда-то использовали подобных мне для решения проблем, выходящих за рамки заклинаний, – и, надо отметить, использовали дурно, – и еще из-за множества мифов и слухов, ты вообразила, что мы, Избранные, могли бы исцелить твоего сына. Но люди – не машины, Элис. И Айнфель так же реален, как и ты, как сегодняшний день, как болезнь твоего сына. Белозлаты не существует. Это не какое-то мифическое место, и крепкое здоровье, которого ты желаешь Ральфу, нельзя вложить в него, как новый маховик взамен сломанного. Ты, Элис, как никто другой, должна понимать, что неизбежность смерти – понятие многогранное…

Она оглядела комнату. На блестящем сером линолеуме стоял металлический картотечный шкаф с четырьмя выдвижными ящиками, а на грязно-белых стенах висело несколько выцветших фотографий столетней давности. Ты прав, подумала она, устремив на подменыша затуманившийся взор. Я точно знаю, как ощущается близость смерти. Я испытываю это чувство прямо сейчас.

– Тогда почему, – спросила вельграндмистрис, – ты просто не выгонишь меня и не покончишь с игрой, которую затеял?

Сайлус покачал головой – больше в его теле ничто не шевельнулось.

– Не могу. И есть кое-что еще. Осененные…

– Осененные?

– Они обитают в отдаленных лесах Айнфеля. Они… – Он помедлил. – Изменились больше, чем я. Сильнее всех приблизились к той тонкой материи, в которую эфир так решительно стремится нас превратить. В последнее время их что-то беспокоит. Как ни крути, в конце этого года исполнится целых сто лет с начала нынешней эпохи…

– Ты намекаешь на…

«Нет. Я ни на что не намекаю».

Чувство утраты с новой силой захлестнуло Элис.

– Что же мне делать?

– Я думаю, тебе следует уйти.

– Ральф, возможно…

«…уже мертв». Она сумела произнести эти ужасные слова лишь мысленно.

– Я думаю, ты должна вернуться в Инверкомб.

Элис кивнула и встала. Сайлус тоже встал и открыл перед ней дверь своими длинными белыми пальцами. В дальнем конце коридора она как будто заметила еще одно существо с ужасным ликом угольного цвета, но оно исчезло слишком быстро, чтобы Элис могла быть в этом уверена. Затем вельграндмистрис оказалась снаружи, одна. Зачем она пришла сюда? Что ее побудило, какую цель она преследовала? И что имел в виду Сайлус, говоря об Осененных в лесу? Когда она дошла до опушки, где деревья касались облаков темными нитями ветвей, что-то в простершейся внизу сумеречной круговерти воззвало к ней. Она поняла, что обязана узнать тайну леса.

На деревьях были развешаны какие-то предметы. Половники и вилки бряцали при ее приближении. Осколки фарфора и кольца для штор вертелись и поблескивали. Тропа, ставшая явственной, была вымощена – подумать только! – обеденными тарелками. Затем Элис вышла на прогалину, и там что-то шевельнулось, хотя сперва она подумала, что это просто клочья серого тумана в зарослях, оживленные ее собственным смятением.

«Что бы ты отдала, вельграндмистрис?..»

Элис моргнула, замерла, покачнулась. Она действительно что-то услышала или увидела? Затем какое-то видение, отчасти похожее на человека, но больше – на серую, рваную тряпку, бросилось к ней по иссушенной траве, а второй фантом, быстрый и легкий, словно тень, скользнул за первым. Что-то еще зашуршало в листве. На мгновение Элис была окружена, и ощущения, звуки – пугающие, но в то же время странно мелодичные, как тоскливая песня, услышанная во сне, – пробудили в ней трепет. У этих существ были лица, да. Рты и глаза. Осененные одевались в лохмотья, которые шуршали и позвякивали в точности как окружающий лес; создания выглядели невероятно худыми, быстрыми и зыбкими. Элис улыбнулась вопреки всем обстоятельствам. Протянула к ним руку и почувствовала мимолетные прикосновения, словно по коже скользили тончайшие шелка. Эти Осененные, подумала она со странным воодушевлением, и есть истинные подменыши. Впитали столько эфира, что почти превратились в заклинания. Как печально и типично для Сайлуса, что даже в этом деле он остановился на полпути.

«Что бы ты отдала?..»

И снова тот же вопрос. Затем они с шорохом удалились, и Элис, опять оставшись в одиночестве на прогалине, заметила в некотором отдалении маленькую и ветхую подстанцию. Посреди увешанных безделушками деревьев она выглядела такой же заброшенной, как и все прочее, но Элис все же вошла, пригнувшись, стряхнула опавшие листья со скрипучего металлического стула и, протерев зеркало высохшей тряпкой, увидела свое отражение в грязном стекле. Старомодные массивные регуляторы напомнили ей об Инверкомбе – ну разумеется, здесь принимали первые телефонные сообщения, ведь телефонная будка в единственном экземпляре была бы бессмысленна. Еще одна реликвия, свидетельствующая о великой истории ее гильдии…

Она сосредоточилась на тусклом свечении зеркала. Элис Мейнелл. Не старая и не молодая, но вечно прекрасная. Несмотря на все беспокойство о Ральфе и на тот очевидный факт, что будку давно отключили от сети, на краткий миг ей показалось, что некое соединение и впрямь было установлено.

IX

Ральф шагал по летней траве по склону Дернок-Хед и казался совсем крошечным на фоне горизонта, который расширялся по мере приближения к Храму ветров.

– Ну же! – крикнул он матери, которая изо всех сил пыталась его догнать. – Я бы сказал, что ты уже устала, но я слишком хорошо тебя знаю…

– Честно говоря, я и впрямь устала, милый. – Элис с изумлением услышала в своем голосе старушечью хрипотцу, когда наконец-то села рядом с сыном на круглую скамью в тени. – Я же, в конце концов, не так молода, как ты…

Она одарила его настолько лучезарной улыбкой, насколько это было возможно. Пряди растрепавшихся на ветру волос прилипли к мокрой шее. И болели кости – те самые кости, которые всегда служили ей верой и правдой, да так хорошо, что она по глупости решила, будто все продолжится без изменений до конца жизни. «Наши дети, – вспомнила Элис услышанную где-то фразу, – говорят нам о том, что мы смертны». Но вельграндмистрис и помыслить не могла, что ей об этом скажут так неожиданно и так прямолинейно.

Доктор Фут по-прежнему призывал к осторожности, однако всем было очевидно, что Ральф Мейнелл не просто шел на поправку – он исцелился. Теперь уже не имело значения, во что он или Элис верили, а во что нет. Он выздоровел; это было невероятно и вместе с тем очевидно. Ее сердце колотилось как безумное, а он даже не запыхался, и все время, прошедшее с момента его исцеления, теперь казалось Элис восхождением на Дернок-Хед – она только и делала, что безуспешно пыталась догнать сына. Она вспомнила свое возвращение в Инверкомб в пасмурный бессменник после визита в Айнфель и то, как сияющая Сисси Даннинг выбежала из дома ей навстречу. Пока экономка насильно тащила хозяйку вверх по лестнице, Элис все никак не могла понять, о чем бормочет эта женщина. А потом оказалось, что окна в комнате Ральфа распахнуты. На самом деле, абсолютно все простые приказы вельграндмистрис были нарушены, и она едва не ударила экономку по щекастой черной физиономии, как вдруг поняла, что глаза Ральфа открыты и он смотрит на мать с озадаченным, но, по сути, счастливым выражением лица. Она с изумлением коснулась его обросшей щеки: жара больше не было. Кризис и впрямь миновал. На следующий день он уже сидел и поглощал пищу с почти пугающей жадностью. Спустя еще сутки – расхаживал по дому с небывалой решимостью. И взгляните-ка на него сейчас, через сменницу с хвостиком.

Бессмыслица какая-то. Возможно, экономка Даннинг и ее горничные отнеслись к случившемуся как к чуду, а Ральф все списал на свою любимую науку, но Элис чувствовала себя сбитой с толку, а еще – усталой, и она никак не могла отдышаться, сидя в Храме ветров. Ей до сих пор не верилось, что она побывала в Айнфеле, поговорила с Сайлусом и мельком увидела существ, которых он назвал Осененными.

– Зря я не прихватил несколько учебников из библиотеки… – Ральф поднялся со скамьи и начал расхаживать по дощатому полу продуваемой ветрами часовни утраченных богов, его новый глубокий голос разбудил эхо под куполообразной крышей. Он говорил о том, что в книгах часто упоминаются «лучшие, наиболее типичные образцы». Как будто со всеми остальными что-то не так! Как будто у них нет собственной истории и предназначения – впрочем, последнее слово он презирал почти так же сильно, как и пафосные речи о «доказательствах разумного замысла»[8]…

Элис, сбитая с толку и чрезвычайно уставшая, решила воспользоваться возможностью отдохнуть и насладиться видом. Скоро они отправятся бродить по мысу и изучать листья какого-нибудь тривиального растения в бессмысленных подробностях. Хорошее самочувствие Ральфа нагрянуло так внезапно, что у нее не было времени изменить тактику. Раньше она всегда брала на себя ответственность, была ведущей. Прежний Ральф фактически походил на недвижимость. Она знала: если оставить его в комнате и уйти, по возвращении он окажется на прежнем месте, а этот новый сын таскал ее за собой, как собаку на поводке. Иногда становилось трудно не испытывать легкую обиду. И у нее было так много других забот на уме. У Тома дела шли неважно из-за спора с Пайками, и ей во что бы то ни стало нужно было вернуться в Лондон, пусть всего на несколько дней, чтобы навести порядок.

– Знаешь, ты можешь вырвать нужные страницы из книг. В конце концов, они принадлежат нам.

– Полагаю, что так, – согласился он, почти нахмурившись. – Но страницы расположены в иерархическом порядке, и этот порядок не только в книгах. Он превыше всего…

И Ральф умчался прочь, а вскоре и ей пришлось покинуть храмовую тень, чтобы изучить каждую травинку на предмет длины, ширины и ворсистости, делая утомительные заметки. Все равно что развязывать крошечный бессмысленный узелок. А тем временем гильдия теряла влияние и деньги, как будто истекала кровью. Да, Элис была готова признать, что по утрам и сама иной раз с удовольствием отправлялась на поиски какого-нибудь цветка, растения или насекомого, но это же совсем другое дело. Сильнее всего пугало то, как планы Ральфа ширились и множились. Далее он собирался изучить раковины, а затем – то, что находится внутри камней.

Элис опустилась на колышущуюся траву и, прищурившись, посмотрела на особняк. Зелень Инверкомба, его сверкающие воды, окна и печные трубы – все выглядело таким ликующим и прочным, а на самом деле ее мир перевернулся вверх тормашками. Затем, взглянув на северную сторону долины – туда, где мыс сужался и где за цветниками Инверкомба простирались земли, используемые более практичными способами, – она заметила белый проблеск стирки и женский силуэт, который то наклонялся, то выпрямлялся. В голове вельграндмистрис созрел план.

Когда наступило время обеда, Элис отправилась на поиски Сисси Даннинг. В доме царили прохлада и тишина, которую нарушали только тихие поскрипывания и пощелкивания, и время текло с привычной неторопливостью. Предположив, что экономка, скорее всего, обедает у себя в кабинете, вельграндмистрис туда и свернула. Вошла она без промедления и стука, как поступала всегда, имея дело со слугами.

– Ах, мистрис… – Сисси привстала. Ее щеки были в масле и крошках. – Какое нынче красивое утро.

– Да неужели? – Элис села напротив экономки и перевела дух. – Мы с сыном были на вершине Дернок-Хед. Пожалуйста, продолжайте трапезу, не обращайте на меня внимания.

– Я почти закончила.

Сисси Даннинг промокнула лицо салфеткой. На самом деле она подозревала, что эта красивая, хотя и слегка растрепанная женщина хотела, чтобы служанка продолжала есть, поскольку с набитым ртом и маслом на лице она оказалась бы в несколько невыгодном положении. А вот вельграндмистрис почти не нуждалась в еде. Еще не потела и не испражнялась… Сисси кашлянула и попыталась выдержать проницательный взгляд голубых глаз. В присутствии Элис Мейнелл в голову так и лезла всякая дрянь. Не то чтобы экономка не доверяла хозяйке, которая относилась к ней справедливо, с удовольствием идя наперекор общепринятым нормам. Судя по всему, Сисси должна была судить о ней по другим меркам – только вот до сих пор не поняла каким.

«Возможно, она ангел, – подумала чернокожая. – Да, вполне возможно. В конце концов, внешность у нее ангельская». Вельграндмистрис, безусловно, играла эту роль, то есть вела себя абсолютно непостижимо. И ведь в доме недавно произошло… кое-что. Сисси не раз задавалась вопросом, что почувствовали люди, отвалившие камень от могилы Лазаря, – и потрясение, которое она испытала, увидев Ральфа Мейнелла сидящим в постели, было в некотором смысле ответом на него.

– Да, погода нынче стоит замечательная, – проговорила экономка.

– Никогда не видела Ральфа таким счастливым и деятельным, и не подумайте, что я жалуюсь. Но меня осенило – ему нужна помощь… – Тут Элис слегка наклонилась вперед, и ее улыбка стала совершенно ослепительной.

В те времена, которые Сисси уже начинала считать далеким прошлым, она, конечно, воспротивилась бы тому, что сейчас предлагала эта бледная, грациозная женщина. Сводить вместе Ральфа Мейнелла и Мэрион Прайс, которые, несмотря на совершенно разное общественное происхождение, были противоположного пола и почти одного возраста, по всем привычным меркам означало нарываться на неприятности. Но, похоже, многие из давних убеждений экономки уже дали трещину.

– Ральфа очень заинтересуют ее познания о здешних краях. А еще она сильная, способная и – думаю, я не погрешу против истины – достаточно смышленая. Рискну предположить, что она неплохо разбирается в местных диких существах. Уж точно знает больше, чем я когда-либо захочу узнать. – Изящный взмах рукой. Еще одна улыбка. – Хочу, чтобы мой сын воспользовался всеми доступными возможностями. Конечно, раз он поправился, будут и другие летние месяцы. Но, если честно, я сомневаюсь, что они смогут сравниться с этим летом. Мой муж – могущественный человек, и Ральф должен выйти из его тени, если хочет чего-то добиться в жизни. Этой осенью он поступит в нашу Великую академию в Хайклэре. Там будет учеба, обязанности, придется наверстать упущенное – не только из-за болезни, но и потому, что сын вельграндмастера обязан превзойти окружающих.

– Звучит довольно сурово, вельграндмистрис.

– Я ничего не выдумываю, экономка. Боюсь, такова правда.

Сисси взглянула на фасолину, лежавшую на столе. Если бы перед ней сидела не хозяйка Инверкомба, а кто-то другой, она взяла бы эту штучку в руку, чтобы ощутить умиротворяющую гладкость. Впрочем, если уж на то пошло, что может быть более естественным, чем позволить двум молодым людям провести лето вместе?

X

На рассвете Храм ветров и непохожие друг на друга верхушки плюсовых деревьев с их зеленой и серебристо-голубой палитрой с необыкновенной четкостью отразились на поверхности бассейна с морской водой. В его неподвижных недрах родилось движение; мелькнуло белое пятно рубашки. Затем послышались голоса.

– Все живые существа разные. Это дерево не похоже ни на одно другое. То, как отделяются от ствола его ветви, какие узоры вырисовываются на коре – все уникально.

– А я-то думала, всему причиной старания мастера Уайетта.

Ральф рассмеялся. Его голос, преодолев несколько месяцев ломки, стал на октаву ниже.

– Что с мастером Уайеттом, что без него!

Их с Мэрион отражения мерцали на поверхности пруда, пока они сидели на его каменной ограде, а Инверкомб постепенно заливало ярким светом. По меркам Ральфа они встали до смешного рано. Он хотел особо тщательно изучить, как раскрываются цветы в разных уголках долины и как это влияет на их расположение и форму, а Мэрион лишь пожала плечами при упоминании четверти пятого и сказала, что к этому времени она все равно уже на ногах. Во многих отношениях ее было трудно удивить. Но иногда, стоило ему сказать что-нибудь совершенно очевидное…

– Знаешь, мне бы очень хотелось побывать в библиотеках Бристоля. В гильдейских чертогах должны быть приличные коллекции.

– Я никогда там не бывала.

– Понимаю. Великие гильдии…

– Я имею в виду Бристоль.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

Она пожала плечами и отвернулась. Взгляд Ральфа, пока они сидели у пруда, притягивало ее отражение, в котором отчетливо просматривалась каждая деталь. Изгиб челюсти, блики на темных волосах. Там, где манжета блузки касалась запястья, виднелась голубая жилка, оплетающая блестящий струп Отметины. Каждое живое существо, напомнил он себе, уникально. Но некоторые, возможно, были уникальнее прочих.

Теперь Ральф считал, что все в мире неразрывно связано и распределено согласно уровням восходящей сложности и адаптации. Однако смысл пирамидальной конструкции, начинавшейся с неразумных камней и вздымавшейся ввысь посредством растущей специализации – от мхов и слизевиков к растениям и животному царству, где существа вставали на ноги и начинали проявлять мыслительные способности, – заключался в том, что где-то существовала вершина. Вполне возможно, думал он, продолжая разглядывать образ Мэрион Прайс в темных глубинах, что она и есть венец творения.

Не считая дыхания, девушка была такой же тихой, как сам бассейн с морской водой. В ней таилось некое спокойствие, а движения были внезапны и непредсказуемы. «В любой момент, – думал, надеялся Ральф, – она может повернуться и посмотреть на меня». Но вместо этого ее левая рука блуждала, словно по собственной воле, по краю ограждения. Пальцы коснулись воды, и вся долина покрылась расходящимися кругами ряби. Ральф едва не пожаловался, что она разрушила картину. Однако совершенство многогранно: подъем и падение потревоженной жидкости, подчиняющиеся законам поверхностного натяжения, с которыми он был смутно знаком, еще никогда не проявляли себя с таким изяществом.

Когда они покинули Инверкомб через калитку и направились по извилистой тропинке к берегу, он почувствовал, как все вокруг оживает в растущем тепле нового дня. Во время путешествий по Европе Ральф повидал немало красивых мест, но, как правило, они были где-то за стеклом, потускневшие из-за его болезни. Нынешние ощущения больше напоминали момент выхода из автомобиля – погружение во внезапную уличную суету в незнакомом городе. Мир был таким ярким и просторным, и все вокруг сделалось таким отчетливым. Набираясь сил и изумляясь началу каждого чарующего дня, он то и дело чувствовал себя Господом, в которого больше не верил.

Лучшего проводника по побережью, чем Мэрион, было трудно себе представить. Она знала названия всех растений и животных, и, хотя они не были правильными с точки зрения науки, Ральф поймал себя на том, что пользуется ими в бесконечных блокнотах, в которых они теперь делали записи вдвоем. Сливроза. Ведьмин кошель. Резаная глотка. Шнурковые водоросли. И еще она многое знала о местах обитания. Не в том общем смысле, коего придерживались авторы примечаний к иллюстрациям в книгах Ральфа; она знала точную разновидность и природу существ, обитавших в том или ином приливном бассейне, а также то, каким образом и почему одна форма жизни отличалась от другой. Ральф мог часами сидеть рядом с ней на корточках, наблюдая за медленным ростом выбросов пескожила[9], за трепетом щупалец морского ежа[10], предсмертными судорогами креветки или поведением самой Мэрион.

И вот ее темный силуэт на фоне ослепительного солнечного света повернулся к нему.

– Тебе стоит попробовать ходить босиком, – заявила она и, подпрыгивая, подала пример: сняла ботинки и носки. Ральф, который ради самообразования иногда читал романы, уже спрашивал себя, с какой стати всех так волнуют женские ноги и лодыжки.

– Это не больно?

– Так ступни не будут потеть. И обувь дольше прослужит.

Ральф пожал плечами и сел. Босые ноги всегда ассоциировались у него с нищими и беспризорниками, но он сразу почувствовал, что стало легче. На самом деле, ощущение воздуха и солнца на босых пальцах ног было просто восхитительным.

– Так гораздо лучше! – Он сделал несколько шагов по гальке, оступился, поморщился и снова сел. – Ой, нет!

– Ну и зачем так шуметь. Смотри… – Она подпрыгнула, сделала пируэт. Ральф, наблюдая, как Мэрион Прайс смеется и кружится босиком на берегу, как развеваются ее волосы, отбросил все оставшиеся сомнения в том, что она венец творения. Затем девушка вскрикнула, плюхнулась на камень рядом с ним и принялась уныло массировать подошву. – Смотри-ка… – Она подняла ступню.

Ральф посмотрел. Песчинки и кусочки ракушек украшали пальцы. Когда она пошевелила ими, он заметил, что два больших чуть оттопырены вверх, и вид у них задорный, дерзкий.

– По-моему, все в порядке.

– Раньше я могла целый день ходить по берегу босиком. Никогда не испытывала неудобства. Наверное, я слишком долго носила обувь.

– А это важно?

– Без обуви кожа грубеет. Все равно что… – Она вытянула ноги и устремила взгляд на дальнюю часть эстуария, где трепетали в дымке паруса, дымовые трубы и мачты с реями. – Все равно что у мужчин на тех судах. От работы с канатами их ладони становятся жестче подметок.

– Не думаю, что мои ступни однажды сделаются такими грубыми. Ума не приложу, когда в последний раз член семьи Мейнелл ходил босиком, разве что перед тем, как принять ванну.

– Хочешь сказать, что у меня должны быть загрубевшие ладони и ступни, потому что они такие у моего отца?

Как это часто бывало, Мэрион соображала быстрее, чем Ральф.

– Но ведь так не бывает? – продолжила она. – Если бы мы все вырастали такими же, как наши матери и отцы, у моих двоюродных братьев и сестер в Стипли было бы по три пальца на левой руке, как у их папаши.

Ральф раскинул ноги, смеясь; вокруг него простирался залитый солнечным светом мир, а влажный песок просачивался сквозь пальцы. Мэрион тихонько побрела куда-то. Ему нравилась ее походка на берегу: она присматривалась, наклонялась, что-то искала… такая бдительная. Словно морская птица. Что-то нашла. Подняла добычу, смеясь.

– Смотри, Ральф! Я нашла фасолину.

Он понятия не имел, что необычного в этой фасолине, но встал и побежал навстречу Мэрион сквозь жаркий свет, чтобы разделить ее радость первооткрывателя.

«Ни разу в жизни, – промелькнула мысль, – я не был так счастлив».

XI

Лондон, подумала Элис, готовясь покинуть свой городской дом в Норт-Сентрале, стал настоящим потрясением. Она ощущала себя деревенщиной с Запада, потому что давно знакомые виды ее ошеломляли. Так или иначе, ее ждал автомобиль, то вспыхивая, то темнея в мерцании Халлам-тауэр, и она погрузилась в поток великолепных зданий и утреннего транспорта. Мыслями вельграндмистрис все еще пребывала с сыном, но сегодня надо было заняться кое-чем другим.

Доклендская телеграфная станция, ныне достаточно старая, чтобы считаться живописной, по-прежнему возвышалась над причалами. Если бы историю гильдии можно было переписать, Элис совершенно точно выбрала бы другое место для головной конторы. Иной раз она даже позволяла себе пофантазировать, как захватит Дворец звероделов или, возможно, лишит выскочек-инструментальщиков их обители на бульваре Вагстаффа, однако сегодня такие надежды казались далекими от реальности. Выйдя из машины и посмотрев сквозь вертящиеся краны на огромное высокое здание, где работал Том, Элис подумала: есть и положительные стороны в том, чтобы твоя головная контора располагалась поближе к реальным средствам производства. Богатство, сказала она себе, переступая через скользкие лужи, во многом грязное дело, не имеющее почти ничего общего с мраморными дворцами и залами заседаний.

Она воспользовалась лифтом, но тем не менее останавливалась на многих этажах, поначалу без предупреждения, хотя слух о том, что вельграндмистрис вот-вот появится, вскоре распространился снизу доверху. Старшмастера и вышмастера сновали посреди тарахтения пишущих машинок, пневмопочты, тележек с документами, телетайпов. Как обычно, Элис обращала внимание на самых толковых и усердных; такие люди были полезны ее гильдии, но, с другой стороны, могли представлять угрозу.

Том уже давно сидел за своим столом, когда она вошла в его просторный кабинет на верхнем этаже. Клубные обеды и утренние прогулки играли свою роль в бесперебойном функционировании Великой гильдии телеграфистов, но сейчас настали трудные времена, и она внезапно пожалела супруга. Он заметно постарел, а прошлой ночью, невзирая на долгую разлуку, испытал нелады с эрекцией. Если продолжит в том же духе, окажется в могиле даже раньше отца. Но это, решила вельграндмистрис, положив ему руки на плечи и поцеловав в редеющую макушку, трудное завершение нелегкой эпохи. Каждому придется чем-то пожертвовать.

– Мне точно нужно съездить в наш дом на западе.

– Конечно, нужно. – Она выпрямилась, сняла перчатки. Свет играл на картинах и панелях. С такой высоты Лондон выглядел ярким, серо-голубым. – Как только у тебя появится возможность, ты должен хорошо отдохнуть, дорогой.

– И ты говоришь, что Ральфу намного лучше.

– Ему не просто лучше, милый. Он исцелился и теперь проводит все дни на пляже. У него даже появились друзья. Честно говоря, душа моя, ты его с трудом узнаешь. Иначе я бы никогда не оставила его и не приехала сюда.

Том вздохнул и улыбнулся.

– Ну хоть что-то идет как надо.

Она села напротив, и начался разговор о делах. Цифры, подготовленные вычислительными машинами, выглядели не совсем так, как она просила, но тем не менее соответствовали ожиданиям. Прибыль упала. Затраты выросли. Пессимизм всегда заразительнее оптимизма – достаточно послушать разговоры в клубах, – но телеграфисты страдали даже больше остальных Великих гильдий. Во время болезни Ральфа Элис отвлеклась от всего этого куда сильнее, чем полагала, и такова была цена, которую пришлось заплатить. Но у нее имелись кое-какие планы.

– Давай выйдем наружу. Я хочу тебе кое-что объяснить.

На балконе их обдало едким лондонским воздухом. Сверху казалось, что огромные крыши складов карабкаются друг на друга, стремясь добраться до переполненной кораблями реки.

– Знаешь, странно, что старый грандмастер Пайк умер именно так, – проговорил Том, который вообще не смотрел на город. – Я имею в виду, упал с балкона. Это напомнило мне о том типе, который несколько лет назад говорил о покупке кое-каких наших акций и реструктуризации совета директоров. Как его звали – Дигби? Нет, Дригби. Он тоже откуда-то упал, да?

Элис устремила на мужа беспечный, но немигающий взгляд.

– К чему ты клонишь?

– По правде говоря, сам не знаю, – вздохнул Том, и его глаза перебежали с нее на кран, как раз повернувшийся к кораблю. – Видимо, к тому, что все мы смертны. – Наступила долгая пауза. Том смотрел на шумную сцену у причала, но явно ничего не видел, и лицо его выглядело потерянным, чужим. – Начались трудные времена, Элис. Но все твердят, что мы счастливейшая пара в целом мире, особенно теперь, когда Ральф поправился.

– Все верно. Мы ею и останемся. – Элис приняла эффектную позу, и ее глаза заблестели на ветру. – Ты в курсе, что у нас много земли на восточном побережье. В основном это плохие участки, и мы сдаем их в аренду под выпас скота по несколько пенни за акр. Конечно, именно там планировалось проложить новую телефонную линию – и этим теоретически должны были заниматься Пайки, – но у меня возникли кое-какие идеи…

Она спланировала этот момент, предвидела почти все, что сейчас происходило на балконе Тома, хотя внезапный порыв лондонского ветра едва не нарушил сценарий, когда Элис высыпала на ладонь содержимое конверта, который достала из кармана. Легкая и сухая зеленая крошка чуть не улетела прочь, прежде чем она успела сжать пальцы. Оставшегося хватило, чтобы Том, повинуясь ее предложению, подобрал крупицы смоченным слюной пальцем и попробовал на вкус.

Он скривился.

– Сладкое… но с перчинкой. Что это?

– Гореслад. На западе его время от времени используют как лекарственное растение. Но оно там толком не растет. Видишь ли, нуждается в скудной почве и холоде. То что надо для выращивания на землях вдоль восточного берега.

– Зачем?

– Знаешь, сколько сахара мы ежегодно импортируем с Блаженных островов, чтобы накормить английских сладкоежек?

– Но я что-то не слышал новостей про дефицит.

– Его нет.

– Хочешь сказать, его можно выращивать и продавать в качестве заменителя… – Том сглотнул, на его щеках задвигались желваки, глаза слегка заслезились. Он понял, в чем заключалась ее мысль; он всегда понимал. Они были хорошей командой – она со своими идеями и незаметным влиянием, он со своим трудолюбием и решительностью. В Бристоле торговля упадет, в Лондоне – вырастет, а Гильдия телеграфистов получит огромную прибыль…

– Я изучила варианты, – продолжила она. – Ты удивишься, сколькими способами можно использовать гореслад. Не только для тортов и конфет, но еще и для добавления в чай. А также в духи и косметику, и еще в мясные пироги и сыры – что угодно, особенно приготовленное из дешевых продуктов, только выиграет, если его чуть-чуть подсластить.

И все-таки он сомневался – возможно, потому что вкус у сырого гореслада был довольно резкий.

– Дорогой, если ты думаешь, что расходы…

– Элис, меня беспокоят не практические соображения. Если ты говоришь, что это возможно, я не сомневаюсь, что все получится. Меня волнует не неудача с горесладом, а успех… и возможные последствия этого успеха.

Иной раз Том бывал таким же странным и упрямым, как Ральф. Но было уже слишком поздно отступать, и Элис знала, что муж ее не подведет. Строго говоря, план работ был уже утвержден, требовалась лишь его подпись. Все решено. Но ей не следовало ничего объяснять Тому. Он и сам во всем разберется.

Тем же вечером, после целого дня напряженной работы с собственными бумагами, когда почти весь персонал покинул контору и даже Том отправился домой, так что ни одна живая душа не могла ее потревожить, Элис вошла в телефонную будку мужа на верхнем этаже. Было приятно сидеть в том самом месте, откуда он так часто с ней разговаривал, и ощущать знакомый пыльный кожаный аромат. Устанавливая соединение, она бросила взгляд на своего двойника. Казалось, какая-то ее часть ждала там, за зеркалом.

Набрав нужную комбинацию, она прошептала заклинание с легкостью, наработанной с опытом, и устремилась по огромной жиле, пронизывающей Доклендскую телеграфную станцию до самых подземных вычислительных машин. Было бы славно привлечь эти машины к разработке гореслада, но Элис знала, что их выводам нельзя доверять. Они, как всегда, были не виноваты – все дело в том, что полученные с запада данные содержали в себе примесь откровенной чуши. Однажды, безмолвно пообещала она этому информационному вихрю, внешний мир станет именно таким, каким вы его себе представляете. Логика восторжествует. Ваши прогнозы будут идеальными. Но пока что Элис направилась в общегосударственную сеть и пронеслась с востока на запад через всю Англию, прыгая от подстанции к подстанции, пока не очутилась в телефонной будке в Инверкомбе, которая с учетом расстояния пуще прежнего показалась ей необыкновенным местом.

Элис соткалась из пустоты в далеком зеркале. Услышала тиканье часов. Осторожно шевеля призрачными конечностями, выскользнула сперва из стекла, а затем из пустой будки. За парадной лестницей ее иллюзорный взгляд упал на одно из многочисленных зеркал, но там отражалась лишь мебель в лучах томного вечернего света, однако Элис уже не страшилась, как в первый раз, осознавать, что одновременно существует и не существует. Холл пустовал. Цветы в вазах не источали запаха. Она сосредоточилась. Да, так гораздо лучше. Парадная лестница молча взывала к хозяйке. Призрачное тело не рассеивалось. Плавная и незримая, как тень среди теней, Элис двинулась вперед. Ее иллюзорный взгляд упал на одно из многочисленных зеркал в холле. Она ничего не увидела, но это не стало переломным моментом, как в тот первый раз, когда она по-настоящему поняла, что находится и одновременно не находится в том месте, которое воображает. «У меня, – подумала она и, вероятно, могла бы рассмеяться, окажись такое возможным, – получается все лучше и лучше». По-прежнему самым сложным было сочетать движение и сосредоточенность. Сперва она должна была объять своим разумом каждый плотный объект и лишь потом смогла продолжить путь от старого дубового кресла к мраморному бюсту, от мраморного бюста – к броскому завитку на двери в отдалении.

То замирая, то продвигаясь рывками, Элис проникла в полутемные, выбеленные коридоры помещений для прислуги, а затем миновала мастерские и кладовые. Глубины Инверкомба напоминали пещеры: блестящие каменные колонны изгибались, исчезая во тьме, а соленый воздух пульсировал в такт плеску волн. Под потолком, слегка покачиваясь, как усики огромного омара, висели кабели в красной резиновой изоляции. Что-то свистело и жужжало. В затхлой нише стояла старая вычислительная машина, лениво перебирая локальные потоки данных, которые – и это все еще было удивительно осознавать – содержали теперь и саму Элис. В самой глубокой части подвала пребывали под землей, но все-таки в лучах угасающего дня, проникающих через арочные своды оттуда, где река Риддл рассекала долину до самого дна, два пузатых, приземистых генератора, расположенных бок о бок и похожих на сердито гудящих жуков на полусогнутых лапках. Однако их вращение не было источником самого громкого шума – он доносился снаружи, где ковши водяного колеса, наполняясь, заставляли его вращаться и напевали: «Ах, ах, ах».

Элис могла бы еще сильнее углубиться в морские потроха Инверкомба, но вместо этого двинулась вдоль электрических опор к сиянию метеоворота. На мгновение она сама превратилась в электрический разряд, а затем – в наружную платформу, по одну сторону от которой раскинулся светло-зеленый Сомерсет, а по другую – долина и сверкающий Бристольский залив. Метеовед Эйрс стоял там и смотрел вниз, на тропинку, ведущую к фруктовым садам. Элис проследила за его улыбающимся взглядом и увидела экономку Даннинг: эту женщину с полноватой фигурой, походкой вразвалочку и в красной шали в горошек нельзя было ни с кем перепутать. Сисси, напевая себе под нос, несла из сада лекарственных растений большую плетеную корзину, полную серебристых листьев желтушки. Такими вещами обычно занималась кухарка, но экономка Инверкомба явно не возражала. А во взгляде метеоведа Эйрса, которого Элис вобрала в себя, словно накинув на него нить незримой паутины, сквозили тепло и голод, не имевший ничего общего с грядущим ужином, каким бы вкусным тот ни был. Да уж, и впрямь наступили странные, распутные дни.

Элис отошла к наружной платформе метеоворота. В прошлом она не осмеливалась отойти так далеко от телефонной будки, но сейчас сгущающиеся сумерки очаровывали, а деревья в пинарии манили. Один легкий прыжок – и она заскользила с ветки на ветку, из тени в тень, затем вниз, к каскадам, мимо обросшего папоротниками входа в грот и непохожих друг на друга плюсовых деревьев. Она добралась до бассейна с морской водой. Было бы приятно просто поплавать в этой теплой, как кровь, соли. Но отсюда начиналась последняя, огибающая Дернок-Хед изгородь с калиткой, которая была ее очевидным следующим пунктом назначения. Далее она двинулась сквозь длинные тени скал навстречу усиливающемуся морскому запаху.

До начала прилива было еще далеко, и все живое, неподвластное мастеру Уайетту, ощущалось здесь совсем иначе. Существа охотились, сражались и пожирали друг друга. По сияющей равнине брели три черных силуэта, точно три язычка блуждающего дивопламени. На изгибе песчаной плоскости в лучах заката виднелись разбитая раковина морского блюдечка, обрывок старой рыболовной сети и чаячьи кости. Элис поплыла к ним.

XII

Огни Севернского моста только начинали мерцать, когда Ральф помог Мэрион и ее отцу столкнуть на удивление неповоротливую лодку навстречу приливу. Ральф, напрягающий мышцы, был совсем не похож на будущего вельграндмастера. В потрепанной одежде, с загорелой кожей и выгоревшими на солнце волосами он все меньше отличался от других людей, бродивших по берегу. То же самое произошло с Мэрион, хотя она просто возвращалась к естественному состоянию. Вскоре, темноволосые, босоногие и деловитые, оба уже взрослые, но все еще невероятно юные, даже внешне они стали чем-то похожи. Другие береговые жители, которые махали им и останавливались поболтать, иногда спрашивали, не родственники ли они.

Грязь скользила под ступнями и коленями, а затем киль рванул прочь, как будто его кто-то дернул. Ральф, попытавшийся ухватиться за борт и забраться в лодку, был огорошен внезапной легкостью, с которой та ускользнула, и ушел с головой под воду в том месте, где было уже глубоко. На мгновение запаниковал, когда солоновато-горькая влага попала в рот и горло, но Мэрион помогла ему подняться.

– Не умеешь плавать, да? – Ее отец усмехнулся. – А говорил, что побывал на множестве кораблей.

Мэрион помогла выровнять лодку, и Ральф вскарабкался на борт, действуя осторожнее. Он промок до нитки, но воздух и вода были слишком теплыми, чтобы испытывать дискомфорт, и вряд ли стоило объяснять, что на кораблях, где он побывал, имелись бальные залы и прогулочные палубы. Это был совершенно другой вид мореплавания, так же как и другой образ жизни, и казалось удивительным, до чего легко наполнялся парус без всякого метеоворота даже в столь тихую ночь.

Теперь каждый день проходил в непринужденном ритме. По утрам Мэрион и Ральф часто исследовали скалы на обращенной к морю стороне Дернок-Хед. Помимо своего геологического значения, это был прекрасный ландшафт для лазания, и для Мэрион, как и для Ральфа, лето стало возможностью ощутить свободу детства, которого она была практически лишена. По мере того, как воздух над Бристольским заливом становился невероятно прозрачным, а корабли превращались в игрушки, которые можно было подержать в руках, исследователи отламывали куски сланца, и каждый кусочек поддавался с тем ощущением новизны, которое под силу создать лишь звонкому молотку. Иногда они находили отпечатки раковин; некоторые были похожи на те, что можно было обнаружить на берегу в любой день, но попадались и необычные. Или же им доставались кучки пескожилов да странные существа вроде гигантских мокриц. Былой океан взывал к океану нынешнему; они смачивали куски сланца в близлежащих прудах, и Ральф как будто погружался в затерянное море.

Они часто ходили обедать в Клист, но остальные Прайсы едва ли осознавали, какую огромную дистанцию Ральф преодолевает, чтобы сесть за их кухонный стол. На его загорелой коже прилив оставил следы соли, и он многое знал о побережье, хотя и называл некоторую живность странными словами. Он даже слегка перенял западный говор. Только Дениз задавала вопросы, на которые обычно отвечают люди с высоким социальным статусом. Но… Лондон? Он пожимал плечами. А по поводу Парижа улыбался и неопределенно качал головой.

После полудня жара загоняла их в благоухающую тень цитрусовой рощи, или же они спускались по полутемным лестницам Инверкомба в прохладную нишу вычислительной машины. Смазанные маслом, очищенные от пыли, ржавчины и паутины, тумблеры и рычаги устройства двигались с изяществом и легкостью, присущей всем хорошим механизмам, и Ральф и Мэрион намеревались записать собранную ими информацию о прибрежной жизни на перфокарты. Предстояло изрядно потрудиться, но будущий вельграндмастер не сомневался в успехе.

И вот теперь вечер сменился сверкающей ночью, они приближались к более глубоким водам, где сам воздух казался другим и пах иначе. Ральф взглянул на отца Мэрион – ее папу, как он привык думать о нем, – который своими мозолистыми ладонями налегал на деревянный руль. Сама Мэрион тем временем держала шкот. Оба вели себя легкомысленно, занятые трудом береговых жителей, но Ральф знал задолго до сегодняшнего погружения в воду, что это иллюзия. Навыки, которыми они обладали, были такими же сложными, как и у любой из Великих гильдий, и значительно более захватывающими. Он ездил с братом Мэрион, Оуэном, на «грязевой лошадке», помогая чистить и собирать садки для лосося. Он помогал ее маме обдирать ивовые прутья и присоединялся к жителям поселка в те волшебные вечера, когда все ходили ловить угрей: заходили по бедра в воду и опускали в нее шипящие химические лампы, загоняя гладкие, волнистые тела в шуршащие сети. Ральф тоже все это делал с удовольствием. А ведь приближался праздник Середины лета, и он уже знал, что это будет чудесно и совершенно необыкновенно, с такими-то грандиозными планами и приготовлениями. Даже сегодняшнее путешествие было их частью, хотя он по-прежнему не понимал, как и почему.

Вода потемнела и стала такой прозрачной, что можно было заглянуть прямо в бездонную пустоту. Отец Мэрион бормотал инструкции, сверяясь с далекими ориентирами. Храм ветров был всего лишь бликом лунного света. Огни, разбросанные на севере, со стороны Эйвонмута, собрались, будто бусы на ниточках, привязанных к тиаре Севернского моста. Большие корабли дремали на якоре, возвышаясь над водой и оставив зажженными лишь фонари на верхушках мачт, или сновали, сверкая, по главным фарватерам с какими-то гильдейскими поручениями. Можно было заглянуть в их освещенные иллюминаторы и вдохнуть дымный шлейф, рожденный метеоворотами и двигателями.

Мэрион потянула за шкот. Быстро положив руку на колено Ральфа, от чего у него по телу пробежала дрожь, протиснулась мимо, чтобы взять руль. Папа перегнулся через борт, вглядываясь в бездонную воду. Затем начал ворошить плавучий мусор и что-то бормотать, пока не возникли слабо светящиеся нити. Какой-то фосфорный эффект? Но папа все еще бормотал, почти пел, слова были слишком быстрыми и невнятными, чтобы Ральф мог их разобрать. Стеклянный поплавок – сверкающий синевой, как зеркало ночи, – выскочил на поверхность. Папа поднял его в лодку. За поплавком последовала нить, а за нитью – веревка потолще.

Ральф помогал тянуть, пока Мэрион сворачивала и укладывала, и каждое прикосновение ее предплечья к его спине вызывало сильные чувства, пока веревка не легла на дно их суденышка, в свете восходящей луны излучая дивотьму. Так это было заклинание! Но тут из воды появился ящик, и пришлось сосредоточиться на том, как затащить его на борт. Ральф так сильно подался назад от тяжести, что испугался, как бы лодка не перевернулась. Последний рывок – и громоздкая штуковина оказалась там, где следовало.

Из щелей текла вода, внутри смутно виднелись очертания зеленых бутылок. Папа расплылся в улыбке.

– В этом году для Середины лета – только лучшее, ага? А теперь пора на берег, надо все спрятать, пока мы не нарвались на треклятых акцизников…

XIII

Вельграндмастер Томас Мейнелл наконец-то прибыл в Инверкомб последним поездом накануне Середины лета. Наутро он почувствовал прилив сил и, бродя по коридорам, размышлял о том, сколько еще открытий Элис припрятала среди имущества их гильдии, но ни одно из них, решил он, не могло быть столь великолепным. Неудивительно, думал Том, заглядывая в комнаты, наполнившиеся воздухом и солнечным светом благодаря распахнутым окнам, что в этом месте Ральф исцелился.

Двери спален бесшумно открылись. В одной комнате, несомненно, обитал Ральф. Там были камни, книги и ракушки, хотя самого парнишки нигде не было видно. Другая, за углом, определенно принадлежала Элис. Оглянувшись, он решил рискнуть и войти. Прошлой ночью, сославшись на усталость, они спали в разных комнатах. И все же здесь, где морской воздух проникал через открытые французские окна, а свет отражался от черных кожаных бортов большого саквояжа, Том чувствовал себя гораздо ближе к жене. Он с улыбкой коснулся нерушимых замков дорожной сумки и вновь взглянул на дверь.

На самом деле Том давно проник в некоторые тайны супруги. Например, он знал, что она немного старше, чем утверждает. И что ее гильдейская родословная не столь безупречна, как она всем внушила. У его отца с самого начала были сомнения – он даже употребил выражение «брачная аферистка», – но Тому легкая аура уклончивости и загадочности всегда казалась одним из множества свойств, которые делали Элис неотразимой.

Вот и зеркало, перед которым жена приводила себя в порядок, хотя Том ни разу не видел в ее облике изъянов, даже в самые бурные моменты плотских утех. На самом-то деле, как раз тогда она и становилась абсолютно безупречной. Он почувствовал, как шевельнулся член. Вспомнил о тайных, волшебных вещах, которые когда-то были так дороги ему в их сексуальной жизни. Ее уловки, ее порочность. Тот удивительный первый раз, когда она без лишних просьб наклонилась, чтобы взять его в рот. Любовь – секс – была одновременно простой и необыкновенной. Он все вспомнил, как будто песню, которую не слышал много лет. Прошлой ночью не было ничего, кроме усталости. А теперь, под непреодолимым магическим воздействием особняка, проснулась вера, что все опять пойдет как в старые добрые времена.

Его взгляд скользнул по флаконам с духами и остановился на зеленой бархатной шкатулке, где она хранила свои драгоценности. Том открыл ее и запустил пальцы в сапфиры и жемчуга, размышляя о том, как им случалось прильнуть к коже Элис. Одна цепочка за что-то зацепилась; Тому удалось ее распутать, и он раскладывал украшения, старательно имитируя присущую жене аккуратность, как вдруг тыльной стороной ладони коснулся чего-то – и из нижней части выдвинулся потайной ящичек, о существовании которого он даже не подозревал. В нем лежала странная коллекция предметов. Даже более изысканные образцы, вроде тонкого серебряного браслета с осколками зеленых кристаллов, казались чересчур вычурными для жены. А еще была брошь со стразами – насколько он мог судить, полнейшая дешевка. Шляпная булавка, облезлая от долгого пребывания под дождем. Медная пуговица, точь-в-точь такая, какие предпочитал его отец для своих жилетов. Красивая серьга с бриллиантами, но только одна, и кое-каких камешков в ней не хватало. И в придачу обыкновенный бегунок от застежки-молнии с какой-то мужской вещи… что ж, наверное, здесь притаился еще один секрет Элис, о котором Том был в полнейшем неведении. В конце концов, у каждого человека своя история. Он ее в этом не винил. Ему тоже было о чем вспомнить… Эта мысль как будто призвала из недр потайного ящичка еще одну вещицу: серебряный кулон в форме слезы на тонкой золотой цепочке. Штуковина блеснула, вращаясь, когда Том поднял ее, стоя у зеркала. Красивая и к тому же дорогая вещь. Он бы и больше потратил на дорогую, милую Джеки Брамби, но изящная цепочка с кулоном, вероятно, была самой экстравагантной вещью, которую могла спокойно носить прачка, даже пряча под блузкой как секрет, известный лишь им. Но как же ему нравилось, как украшение покачивалось и поблескивало между ее обнаженных грудей, когда они занимались любовью.

– Выспался?

Поворачиваясь, Том плавным движением опустил цепочку на прежнее место и закрыл обитый бархатом ящичек.

Голос Элис и весь ее облик выражали сдержанность и изящество.

– Деревенский воздух творит чудеса.

Она улыбнулась.

– Люди правду говорят, да?

– Еще мне пришло в голову, что я мог бы перетащить свои вещи сюда и провести эту ночь у тебя.

Она уложила волосы, как ему особенно нравилось – небрежно прихватив на затылке черепаховым гребнем с длинными зубцами, открыв красивую шею и уши. Она была в легких эспадрильях на босу ногу, без чулок. Взяв Тома под руку, Элис провела его вниз по лестнице, в сад. Вон там, слева, – знаменитый метеоворот; ну, дорогой, он в любом случае просто обязан прославиться. А в той стороне – мыс, известный как Дернок-Хед. Вон те сказочные башенки маскируют самую первую телефонную подстанцию, которую построили наши коллеги-гильдейцы. Это место могло бы стать небезызвестным музеем, но оно для такого чересчур красивое! Они дошли до Ливанской аллеи, где в прохладном воздухе поблескивала паутина. Том гнал из головы воспоминание о размолвке с отцом по поводу визирования каких-то бумаг как раз перед тем, как старик умер от мозгового спазма, катаясь на единороге в Уолкоте. Даже в столь чудесное утро подобные мысли, словно некая разновидность рожденной солнечным светом дивотьмы, не желали уходить прочь.

«Я выкинул один фортель, дорогая. На самом деле, сущая ерунда, но… помнишь документы, о которых мы говорили сменницу или около того назад? Ну, в общем, я их до сих пор не подписал. О, это никак не повлияет на планы, твой новый завод или нашу гильдию. Просто… и я знаю, что это полнейшая глупость, дорогая моя Элис… мне очень хочется сказать тебе, что я их не подписал, и увидеть, как ты улыбнешься в ответ и заявишь, что это неважно. И тогда я их, конечно, подпишу. Все эти чертовы страницы до единой. Я же сказал, что поступаю глупо, да? Мне лишь хочется услышать, как ты скажешь, что любишь меня, независимо от того, подпишу я эти документы или нет».

Но, когда они переходили мост через канал, усеянный лилиями, Том осознал, что не в силах произнести ни одной из этих фраз.

– То, что ты видишь впереди, дорогой, – вот этот просторный луг, – мы называем парком развлечений…

На лугу были расставлены накрытые сверкающими скатертями длинные столы, ломившиеся от супниц и сервировочных тарелок, которые бесконечным потоком струились по долине прямиком из кухни особняка. Еще были пироги размером с тележное колесо. Пирожные всех цветов и разновидностей. Пирамиды апельсинов. Горы ароматных персиков…

– Ни в чем себе не отказывай, дорогой. Все будет съедено в полдень, когда прибудут местные жители. – Ее рука, легкая, как бабочка, легла ему на талию. – Жаль, что ничего пока нельзя приготовить с горесладом. Кухарка использует его только для украшения. Знаешь, а ты немного растолстел.

Потом она упорхнула, чтобы отчитывать слуг или смеяться вместе с ними; идеальная хозяйка большого дома – добрая и сострадательная, красивая и мудрая. Отогнав сияющий образ кулона Джеки, решив, что все его тревоги, вероятно, пройдут, если он побудет здесь еще немного, Том огляделся в поисках Ральфа. Потрясение от того, каким высоким оказался его сын, как широки его плечи, длинны выгоревшие на солнце волосы, как он пышет здоровьем сквозь потрепанную одежду, оказалось еще сильнее этим утром, чем во время их короткой встречи накануне вечером. «Теперь ты настоящий мужчина. Я очень, очень горжусь тобой». Но, опять же, слова, которые Том хотел сказать близкому человеку, так и не прозвучали.

– Праздник что надо, да? В любом случае, папа… – Ральф улыбнулся, как улыбнулся бы любой, наблюдая за всеобщей суетой. – Я рад, что ты наконец-то приехал в Инверкомб.

– Ты назвал меня папой…

– Так принято у местных. Видимо, я просто перенял их словечко. Не возражаешь?

– Мне вообще-то очень нравится. – Том почувствовал, как где-то внутри трескается лед. «Папа» – возможно, это признак небывалого сближения.

Они бродили по лугам, и Ральф охотно указывал на местные достопримечательности и разновидности деревьев, с одинаковой легкостью сыпал латинскими названиями и мило грассировал на западный лад. Сын, как всегда, был полон гипотез и теорий, и Том запыхался к тому времени, когда они поднялись по ступенькам к увитому плющом входу в грот, откуда открывался вид на парк развлечений, а Ральф все продолжал говорить без умолку, и лишь когда появились первые местные жители, его взгляд задержался на темноволосой горничной, помогавшей устанавливать новые столы, которые должны были уместить неиссякаемый поток угощений. Том тоже обратил на нее внимание. Она была весьма миленькой – нет, она была настоящей красавицей, – и Ральф смотрел со смесью благоговения и страсти… Она бросила взгляд в их сторону и весело помахала – жест был теплым, будто солнечный свет. Том спрятал улыбку, подумав, что сын, возможно, познал любовь. Он даже позволил себе еще одну короткую, недозволенную мысль о дорогой, утраченной Джеки, которая ушла со службы и умерла так необъяснимо…

– Что мне действительно нужно, так это доказательство специализации – полученной от предков адаптации к местным условиям. Видишь ли, папа, у меня есть идея, и я думаю, что это может быть важно для того, как мы воспринимаем жизнь в целом. Я пока не могу полностью объяснить…

Из грота пахнуло землистой прохладой.

– Действительно отличное место для исследований, – согласился Том. – В конце концов, здесь многое связано с историей нашей гильдии. Старые устройства… ты обязательно должен мне их показать. Кстати, – продолжил он, быстро сменив тему, заметив, как вытянулось лицо сына, – я оставил у тебя в комнате новый рекламный проспект Хайклэра. Твоя мама посоветовала привезти его лично. Видимо, здешняя почта немного ненадежна.

– Хайклэр – наша главная академия?

– То место, куда ты отправишься осенью. Разве этот вопрос еще не…

– Честно говоря, я позабыл, отец.

Вот тебе и «папа». На самом деле, смешно, что Элис так и не удосужилась упомянуть об этом за все время, что провела с ним здесь.

– Видимо, есть определенный смысл в том, что я отправлюсь туда, – признал Ральф.

– Ну, мы так и думали. Твоя мать и я.

– Разумеется.

– И это при условии, что с тобой все именно так хорошо, как кажется, – я имею в виду, что ты полностью выздоровел.

На мгновение Том почти возненавидел Элис за то, что она возложила на него задачу сообщить Ральфу новость о Хайклэре. Но, в конце концов, он был главным телеграфистом, а она всего лишь тактично расчистила супругу путь для того, чтобы он поговорил с сыном о будущем как мужчина с мужчиной, как поступил бы на его месте любой хороший отец. Так что, как всегда, он сам виноват, а она ни при чем. Его здесь не было. Он занимался всякой ерундой. С каким восхитительным достоинством Ральф принял известие! Даже не просил разубедить в том, что академия Хайклэр – с ее холодными общежитиями, ритуалами инициации и подлыми интригами – не такая, как о ней говорят.

– Жаль. – Рассеянный взгляд Ральфа скользнул по отцовскому лицу. – Полагаю, это неизбежно. Я имею в виду… – он неопределенно махнул рукой, – разве мы могли бы оказаться здесь, в этом прекрасном месте, без Гильдии телеграфистов? И я знаю, что у меня есть обязанности. Просто… ну, такая неожиданность. Думаю, этим летом я близок к важному открытию. Ты ведь понимаешь?

– Да, – согласился Том, и они уставились друг на друга. Лица у обоих были каменные. – Кажется, понимаю.

Пикник в парке развлечений должен был начаться в полдень, но у прибрежных жителей отсчет времени в вопросах, не касавшихся прилива, всегда был приблизительным и допускал отклонения на час-два в обе стороны. Так что было немногим больше десяти, когда первые гости прошли через калитку, которой ранее не смели пользоваться, и двинулись по тропинкам вглубь поразительных земель, окружавших Инверкомб, а основная процессия прибыла значительно позже половины второго. К тому времени от огромных пирогов остались лишь объедки, кухарке пришлось организовать еще немало партий колбасок, а лимонада постоянно не хватало, однако прочей еды было вдоволь, пусть даже подтаявшее на солнце желе и изрезанные окорока скорее наводили на мысли о поле битвы, чем о пикнике. Булочки раздавали направо и налево.

Дениз Прайс, которая в этом году была Летней королевой, прибыла на украшенном цветами троне, окруженная стайками ребятишек, разбрасывающих лепестки роз. Впрочем, ее приспешники умчались прочь, едва почуяв запахи еды, и она, тоже проголодавшись, после недолгих колебаний подобрала шлейф и бросилась следом. Позднее, сытые и повеселевшие, жители разномастными группами поплелись обратно на ярмарку Середины лета, которая всегда проходила на поле для возовиков в окрестностях Латтрелла. Присутствие вельграндмастера Инверкомба и его прекрасной мистрис в этом году было чем-то вроде приза. Многие даже говорили – стараясь, чтобы не услышала Дениз Прайс, – что именно Элис Мейнелл стала настоящей Летней королевой. Она рассматривала прилавки с фруктами, пучками трав, ароматными сигарами разных сортов, а также вездесущими рядами бутылок без этикеток. Люди гордились ее присутствием и благодарили за проявленный интерес, а на все ее многочисленные вопросы отвечали с откровенностью, о которой, вероятно, впоследствии пожалели.

Закололи барана, разожгли костер, и сгущающиеся вечерние сумерки наполнились ароматным дымом. Между мачтами двух вытащенных на берег лодок натянули старый парус, и по нему поплыли очертания. К третьей коробке с кинопленкой стало ясно, что в фильме есть пираты, корабли нелепого вида и поиск какого-то сокровища, а еще время от времени случаются драки на саблях. Зрители, запинаясь, читали мелькающие интертитры[11] то ли для себя, то ли для окружающих. После затянувшейся путаницы с порядком бобин история подошла к чему-то вроде финала, и настало время для главного события любой ночи Середины лета – танцев.

Оркестр был разномастный, музыканты носили униформы местных гильдейских академий. Каждый хвастался кушаком и знаками отличия, и Оуэн Прайс вскоре обнаружил, что новенький моряцкий костюм обеспечивает куда больше внимания от девушек, чем в предыдущие годы, а вот парни все без исключения – как обычно в ночь Середины лета – желали потанцевать с Дениз. Но даже у преподобного вышмастера Брауна этим вечером не было недостатка в партнершах, поскольку многие женщины сочли, что стоит с ним покружиться разок во спасение души, и да простит его Старейшина за блудливые руки. Сисси Даннинг в ослепительно яркой и широкой зелено-оранжевой юбке предложила метеоведу Эйрсу присоединиться к ней. Всякий, кто был достаточно трезв, заметил бы, что она оказалась единственной негритянкой в основной толпе, хотя поодаль на пляже собралась небольшая компания темнокожих слуг и сезонных работников со всей округи, которые плясали и пили вместе.

Лица празднующих блестели от бараньего жира и возбуждения к тому времени, когда соорудили аллею из пылающих ивовых веток, и смеющиеся парочки нырнули в огненный туннель. Оуэна, появившегося с двумя девушками, приветствовали особенно громко. А также Дениз, которая сказала всем своим многочисленным поклонникам, что бережет себя для Бристоля, и вошла в туннель одинокой, но ликующей. Тем вечером были и другие странные пары, вроде горничной Филлис и конюха Уилкинса из Инверкомба, а вот метеовед Эйрс и экономка Даннинг после стольких танцев не слишком всех удивили. Мастер-садовник и мистрис Уайетт вошли в пламя впервые за двадцать лет, как и Билл Прайс со своей женушкой. Следующими стали сам вельграндмастер со своей прелестной вельграндмистрис, а их сын проследовал тем же путем под руку с младшей девицей Прайс, но если для кого-то это и стало неожиданностью, то лишь для него одного.

Приближалась полночь, и те, кому было поручено разжечь костры, взялись за дело. Остальные наблюдали за продвижением факелов вдоль берега и вверх по склонам холмов в свете восходящей луны. Дернок-Хед на севере. Утесы Яверленда и Хай-Рестона на юге. Церемонию проводили многие общины, и первые огни костров появились по ту сторону эстуария, на холмах Уэльса. Затем замерцали мысы Хоктона и загорелись их собственные кучи сухого дрока. Вскоре вся береговая линия украсилась ожерельем из звезд, и те, кто стоял на песке вблизи от Латтрелла, в кои-то веки ощутили себя в центре чего-то важного. Случилось это в полночь Середины лета, в девяносто девятом году Светлого века.

Бассейн с морской водой мерцал. В небе еще стояла полная луна, однако здесь, с подветренной стороны Дернок-Хед, ночь была удивительно густой, как чернила. Все замерло. Затем послышались голоса, шаги.

– Не сомневаюсь, что коробки с кинопленкой перепутали. Драка в финале определенно должна была случиться где-то посередине. Иначе как мог выжить тот верзила-пират в полосатом свитере? – Ральф рассмеялся. Его голос звучал устало, но эта усталость была приятной. – Его ведь уже заставили прогуляться по доске.

– Возможно, он проплыл под кораблем, выбрался с другой стороны и вернулся на палубу, – предположила Мэрион, которой случалось такое видеть. Ее платье было подоткнуто, открывая ноги выше колен. Туфли она несла в руке. – Заметил пирата, похожего на метеоведа Эйрса?

– Возможно, Эйрс и впрямь пират. – Ральф покачал головой. Это не казалось таким уж невероятным, и он мог бы развить тему. Сказать о том, как береговые жители приветствовали испанских пиратов и порицали английских блюстителей, хотя все должно было быть наоборот. И о том, как путаница с бобинами позволила создать впечатление, что пираты победили. Затем тропинка повернула, Ральф увидел тусклое сияние пруда с морской водой, и голова у него закружилась. Хоть лекарства на спирту и сделали его невосприимчивым к выпивке, он умудрился нешуточно захмелеть. По крайней мере, он так себя чувствовал до тех пор, пока они не вошли в тенистую долину, где воздух был прохладным и уже не пах дымом. Позади шуршали шаги Мэрион. Они как будто оставили на пройденной тропе весь день с его потоком флажков, огней и праздничных украшений.

Ральф взобрался на ограждение бассейна и прошел по каменному выступу, покачиваясь и балансируя. Мэрион наблюдала за ним, и он попытался рассмеяться, но это оказалось гораздо труднее, чем он себе представлял. Он добрался до ступенек на дальней стороне.

– Здесь глубоко. Хорошо, что ты не упал.

– Да…

– Тебе и впрямь стоит научиться плавать. – Мэрион взобралась на ограждение. – Я буду твоей наставницей. – Оказавшись рядом с Ральфом, она совершила самый необычный поступок, какой ему доводилось видеть. Вытащив из-за пояса полы блузки, расстегнула ее. Затем начала снимать юбку, демонстрируя плечи и грудь, едва прикрытые сорочкой. – Просто повторяй за мной.

Ральф, слишком изумленный, чтобы сделать что-то еще, последовал ее примеру. До этого момента ночной воздух казался теплым. Теперь он почувствовал, что дрожит.

– Так плавают жители побережья, – сказала она, стоя в белом нижнем белье. – Этого достаточно для соблюдения приличий, но движениям ничего не мешает. На твоем месте я бы сняла жилет, – добавила она, как ни в чем не бывало раскладывая свои вещи на сухом краю пруда. – Он все равно ничего этакого в мужском теле не скрывает.

Ральф повиновался, и это было совсем не то же самое, что раздеваться перед медсестрами и врачами.

– Идеальное место для первых уроков. В заливе бывает сильное течение.

Ральф никогда не видел ничего прекраснее Мэрион, которая откинула назад волосы и опустила сначала одну ногу, потом другую в бассейн. Там были подводные ступени, по которым она медленно спускалась, все больше сливаясь с собственным отражением: колени, затем бедра, потом спина, пока вода не достигла ее плеч и она, раскинув руки, не растворилась в мерцающей луне.

– Холодно?

Она рассмеялась и повернулась.

– А вот попробуй сам…

Мягкие водоросли щекотали пальцы ног. Было холодно, но, по крайней мере, это давало повод дрожать. Он спускался, пока не почувствовал, как что-то ледяное сдавило ребра.

– Что мне теперь делать?

Она подплыла к нему, соблазнительно зависла поодаль от ступеней.

– Просто оттолкнись изо всех сил. Я тебя поймаю.

Ральф почти не колебался – в ее устах это прозвучало так просто, – но вода тут же хлынула ему в уши, нос и рот. Затем он почувствовал ее ладони на своих руках, и вокруг него вспыхнули звезды и темно-синяя ночь.

Мэрион подтолкнула его обратно. Он вскарабкался на ступеньки, сглотнул и закашлялся.

Она поплыла прочь.

– Хорошо получилось.

– Хорошо?..

– Итак. Давай попробуем еще раз. Постарайся сильнее оттолкнуться.

На этот раз Мэрион была дальше. Ральф был уверен, что утонет задолго до того, как доберется до нее, но она выглядела такой невероятно красивой, с мокрыми волосами и водой, омывающей плечи, что он на мгновение задумался, не из воды ли произошло человечество. Мысль была чересчур сложной. Он выкинул ее из головы и оттолкнулся.

И снова поверхность воды сомкнулась над ним. И снова, когда он уже был уверен, что никогда больше не вдохнет, руки Мэрион вытащили его обратно.

– Еще лучше.

Его кашель утих.

– Повторим.

Мэрион, это прекрасное морское создание, эта сирена, эта прелестная русалка, дразнила Ральфа. Но он был полон решимости не сдаваться. Снова и снова он отталкивался от ступенек и устремлялся к ней. Снова и снова тонул. Но хуже от этого не стало, и через некоторое время она, перестав отступать, зависла где-то в середине пруда. Отталкиваясь, он теперь иной раз успевал заметить ее над поверхностью, пока с бешеной скоростью работал руками и ногами, и даже смутно ощущал движение. Несомненно, у него получалось, и чем сильнее он в это верил, тем дольше удавалось совершать руками именно те движения, которые больше всего походили на плавание. Казалось, в этой среде он держался скорее за счет силы мысли, чем тех действий, которые на самом деле предпринимал. Ральф решил, что в искусстве плавания есть некая духовная составляющая. Но его начала беспокоить куда более тривиальная проблема.

Он понятия не имел, как ощущает себя в нижнем белье Мэрион, а вот портные с Джермин-стрит явно не предполагали, что клиент решит поплавать в их изделии. Хлопковая ткань полоскалась в воде и натирала. И даже хуже: на полпути к Мэрион эластичный пояс внезапно соскользнул с ягодиц. Захотев его подтянуть, Ральф моментально пошел ко дну.

– Что случилось? – спросила Мэрион, когда ей наконец-то удалось вытащить его на поверхность. – Раньше у тебя получалось намного лучше.

– Все из-за трусов, – пропыхтел Ральф, а они в это же самое время сползли еще ниже.

Она улыбнулась. Луна улыбнулась вместе с ней.

– Надо признаться, Ральф, я солгала тебе о том, что береговой народ купается в нижнем белье. Мы, как правило, делаем это без одежды.

– Но…

По правде говоря, Мэрион могла бы сообщить Ральфу, что взрослые и дети постарше вообще редко плавают, разве что при угрозе утонуть, но вместо этого она спустила с плеч полупрозрачные бретельки сорочки и, извиваясь, стянула ее вниз. Трусы Ральфа, которые и так были приспущены до середины бедер, последовали примеру сорочки, и он освободился от них, дергая ногами. Рассмеялся. До этого момента он даже не осознавал, что держится на воде без посторонней помощи. «Это действительно вопрос веры», – пришло ему на ум, пока трусы, трепеща и темнея, стремились к подводным пещерам. Мэрион, более прагматичная в вопросах дорогой одежды, подплыла к краю пруда и шлепнула на бортик мокрый хлопковый ком. Ральф, задрав подбородок и усиленно перебирая ногами, обнаружил, что по-прежнему держится на плаву. «Так можно научиться летать», – подумал он, мельком взглянув на грудь Мэрион, когда она повернулась и поплыла обратно.

Очевидно, проблема была в трусах. Теперь, нацелившись на определенную часть каменного бортика и сильно оттолкнувшись от ступенек, Ральф обнаружил, что действительно плывет. Наслаждаясь невиданной прежде свободой, он некоторое время носился туда-сюда, при этом сознавая, что ночное небо светлеет, а луна меркнет; еще он понимал, что по-прежнему действовал шумно и неуклюже. Подплыв по-собачьи обратно к ступенькам, он присел на корточки, наполовину погрузившись в воду, и, переводя дыхание, стал наблюдать за Мэрион.

Уже почти рассвело. Как и в те дни, когда он просыпался очень рано, Ральф заметил, что мир будто завис, не до конца сформированный, серый и туманный, словно наполовину разобранный на части незримыми руками. Свет стал молочным, мягким. Звезды потускнели и отступили. Вода струилась вокруг плеч Мэрион, ее пальцы обрастали рябью, словно перьями. Поверхность вокруг нее искажалась и волновалась, но оставалась почти безупречным зеркалом. Словно сталь, подумал Ральф, или ртуть. Она была воплощением того и другого. Жидкая и твердая. Реальная и нереальная. Когда Мэрион нырнула, едва взмахнув ногами, и поверхность вновь сделалась гладкой, ему показалось, что девушка не вернется. Спустя долгое время это все же случилось, и ее взгляд скользнул по нему, по камням, по смутным очертаниям вокруг него, воспринимая все с одинаковым спокойствием. «Я тоже часть всего этого», – подумал Ральф, когда она откинула назад волосы, рассыпав брызги, и мысль доставила ему радость.

Он услышал какой-то звук. Что-то журчало и жужжало, и сперва показалось, что это первая птица приветствует новый день. Но песня была незнакомая, и она как будто исходила прямиком из бассейна. Ральф увидел источник звука в тот момент, когда к нему подплыла Мэрион. Один из жужуков мастера-садовника Уайетта, похоже, принял поверхность воды за нечто твердое и приземлился на нее. Мэрион взяла существо в ладони и понесла к ступенькам. А потом шаг за шагом вышла из пруда. Позже, вспоминая этот момент, Ральф самому себе признался, что как-то не подумал о решении трудной задачи – как им обоим выйти из воды голыми. Но вот он покинул мелководье и присел на корточки рядом с Мэрион, а она положила спасенного утопленника на траву, и все оказалось очень просто.

– Иногда их находят на берегу. Дети собирают крылышки.

У этого они оказались желтыми, с ярко-зелеными крапинками на кончиках и с шипами. Его фасеточные глаза были словно ляпис-лазурь. Усики напоминали страусиные перья. Весь он был большой и замысловатый, как жестяная игрушечная машинка – не хватало только заводного ключа, – но в целом потрепанный. Некоторое время Ральф смотрел на жужука с сочувствием. Затем он перевел взгляд на Мэрион. Правое колено было поднято, левое – прижато к траве; пятка и изогнутая стопа уверенно держали вес тела. Она вся покрылась стекающими капельками воды. Он изучил изменчивую текстуру ее кожи. Та была оливковой, от пребывания на солнце руки и шею испещрили мелкие, едва заметные веснушки. Остальное тело было куда бледнее, почти прозрачным, словно созданным из того же зыбкого серого вещества, что и утро. Вода стекала с волос. Капли смешивались друг с другом и очерчивали контур спины или проворно стекали по изгибу правой груди к тому месту, где кожа соска темнела и сморщивалась, а потом падали размеренно и точно. Гипотеза Ральфа о том, что Мэрион – венец творения, полностью подтвердилась, пока он смотрел на нее, а она – на жужука. Природа, наука, выживание – что бы ни управляло этим миром, оно многое вложило в облик женщины.

Ральф сосредоточился на абстрактных вещах отчасти потому, что так обычно работал его мозг, но еще ему было неприятно осознавать, как пенис сильно давит вверх, пытаясь вырваться из-под левого бедра. Ральф усилием воли приказал ему опуститься, но это не помогло. Через некоторое время наука тоже оказалась бессильна.

Мэрион вздрогнула, капелька воды скатилась по ее лбу и сорвалась с кончика носа. Вскоре еще одна капля сорвалась с правого соска, затем влага затрепетала и скопилась вновь в соответствии с законами поверхностного натяжения, трения и тяготения. Капли теперь стекали медленнее, на коже росли участки, казавшиеся почти сухими. Мэрион шмыгнула носом. Повернулась к нему и улыбнулась, и по этой улыбке Ральф понял, что она знала, всегда знала, что он ее разглядывает.

– Ты прекрасна, – пробормотал он.

– Нет, – ответила она. – Это ты прекрасен.

Ральф снова был поражен. Она изменила позу и дотронулась до его груди, рисуя сквозь капли нечто маленькое и холодное, какой-то потаенный иероглиф. Ральф затрепетал. Он едва мог дышать, и его пенис, окончательно потеряв терпение, весело подпрыгнул между ног, но она улыбнулась вновь, а затем положила руки ему на талию, как будто они все еще плыли, заставила встать и встала сама. Они были так близко, что вода, стекавшая с ее ключицы, попадала ему на пальцы ног. Затем ее груди легко коснулись его, а руки сомкнулись у него на спине. Их обоих охватила почти неудержимая дрожь, когда он ощутил ее длинное тело целиком, а после и губы, прижавшиеся к губам. На мгновение она была на вкус как морская вода и утренний холод, затем наполнилась человеческим теплом и жизнью. Их зубы лязгнули друг о друга. Дыхание участилось. Он услышал, как рождается в ее груди смех.

– Я еще ни разу…

– И я…

Ее рука стерла капли с его спины. А потом двинулась дальше. Так легко, что он чуть не вскрикнул, она провела кончиками пальцев по его пенису. Затем потянула вниз, на мокрую от росы траву, и Ральф ощутил форму их соприкасающихся бедер; они слишком долго изучали природу, чтобы не понимать, что происходит. Конечно, все получилось совсем не так, как они себе представляли, но все же весьма хорошо по меркам первого раза.

По всему Инверкомбу разыгрывались иные, но похожие сцены. Мастер-садовник Уайетт и его мистрис жадно совокуплялись в тепле разворошенной клумбы с пламемаками. Сисси Даннинг, пожелав метеоведу Эйрсу спокойной ночи, была уже на полпути вниз по склону холма, как вдруг повернула обратно. Вновь оказавшись у железной двери метеоворота, она шумно постучалась, не успев отдышаться. Она не успела осознать и собственные желания, однако метеовед Эйрс все понял и привлек ее к себе, в гудящий свет, запустил пальцы в волосы на затылке, прижался губами к ее губам так быстро, что тело откликнулось раньше, чем она успела подумать об отказе. На другом берегу, в семейном коттедже Прайсов и посреди дюн, где Оуэну больше не нужна была форма, а Дениз и думать забыла о том, чтобы беречь себя для Бристоля, тела двигались в едином ритме. Береговые жители, мужчины и женщины, рыбаки, гильдейщики, мореходы, портнихи, медсестры, трактирщики, матроны и мизеры – все покорились любви. Даже в особняке, куда хозяева вернулись рука об руку, опьяненные событиями дня, вельграндмистрис Элис Мейнелл оседлала своего мужа на разбросанной постели, и ее неподвластное времени тело мерцало, пока она с улыбкой подводила Тома к последнему пику наслаждения в его жизни.

Ральф проснулся. Было совершенно удивительно, что ему удалось заснуть. Дневной свет струился над плюсовыми деревьями. Он приподнялся на локтях. Мэрион тоже спала. Она спала крепко, и маргаритки колыхались в ее волосах, обрамляя лицо. Насладившись видом от души, он встал. Оглядев себя, заметил немного крови на бедре. Природа была так противоречива. Он подошел к бассейну с морской водой. Оттолкнулся и поплыл, стараясь как можно меньше разбивать своими гребками отражение утреннего неба. Теперь это получалось без труда. Вода подхватила его точно так же, как это делали ее руки. Он вышел на место, уже озаренное солнцем, отряхнулся и позволил солнцу согреть себя. Мэрион слегка повернулась, ее левая рука скользнула по лицу, открывая приподнятую грудь и гнездышко волос в ложбинке рядом. Она продолжала спать.

Он заметил неподалеку что-то черное. Жужук, которого она спасла, умер, и его окраска поблекла. Эти создания жили недолго, и все-таки потеря опечалила Ральфа, когда он присел рядом на корточки. Даже в столь прекрасный момент смерть всегда таилась поблизости. На самом деле смерть являлась неотъемлемой частью всего, и она была прекрасна сама по себе, если ненадолго отрешиться от своего одержимого жизнью эго. У жужука не было шансов. Он умер, потому что был слишком большим и туповатым…

Ральф встал. Какая-то мысль – почти воспоминание, отчетливое, но вместе с тем не поддающееся определению – пришла ему в голову, пока он держал в ладони мертвое существо, и не желала уходить. Он покачал головой. Тихонько хихикнул. Не помогло. Вот же она, эта мысль – одновременно скромная и дерзкая, совершенно очевидная, но с такими колоссальными последствиями, что у него закружилась голова. Какой бы кощунственной ни была идея, она показалась ему прекрасной, как Мэрион, лежащая на траве среди маргариток, и бассейн с морской водой, и заточенное в воде золотое утро. На самом деле, все это было в них, и они были во всем.

Так просто и изящно, что захотелось заплакать, а потом стукнуть себя за то, что он раньше не додумался до этой мысли, идеи, очевидного факта, объяснения того, почему все устроено так, как устроено. Пройдя по бортику, Ральф спрыгнул на землю и побежал по тропинке к берегу, где сверкала убывающая вода, а воздух наполнился криками чаек, солью, солнечным светом и тленом. Раскинув руки, смеясь, Ральф закружился на мокром песке.

XIV

Трамваи плавно въезжали в розоватый овальный вход на южном фасаде бристольского дворца Гильдии заморских коммерсантов[12] и выезжали с северной стороны. Посреди здания гости покидали покачивающиеся, блестящие раковины вагонов и оказывались в пещере из полированного мрамора, драгоценных камней и кораллита, где в любую погоду царила прохлада. Этим утром, однако, все вокруг блестело, словно покрытое испариной.

Метеовед Элайджа Эйрс – имя Элайджа прозвучало странно даже для него самого, когда он представился дежурному клерку, да и Сисси по-прежнему называла его «метеоведом», в том числе на пике страсти, – подъехал к залу для совещаний на самоходной электрической дорожке, заменяющей лестницу. Он тихонько насвистывал мелодию себе под нос. Раскрасневшиеся бристольцы с видом мучеников поглядывали на него, трогая свои промокшие от пота воротнички. По меркам сегодняшнего дня он выглядел несуразно счастливым. На самом деле Эйрс установил на одной из террас Инверкомба доску – в последнее время это стало привычным утренним делом – с меловой надписью «В четыре часа будет дождь» и поручил Мэрион и Ральфу присмотреть за оборудованием, пока не вернется. Он уже предвкушал прохладный ливень, а позже – ароматные изгибы бюста Сисси…

Метеовед Эйрс постучал в богато украшенную дверь. Изнутри ответили, и он вошел в длинный просторный зал для совещаний, где блестели завитки темного камнекедра, а воздух, взбаламученный несколькими бесполезными вентиляторами, пропах несвежим одеколоном. Компания изнуренных жарой мужчин то изучала карты, то не давала им улететь со стола под ветром, который пытались поднять вентиляторы.

– Я думаю, метеовед Эйрс, – сказал вельмастер Чейни в дальнем конце зала, – что вы знаете большинство присутствующих.

Он знал или, по крайней мере, слышал о них. Старший такой-то и грандмастер сякой-то… Эйрс не позволил вскружить себе голову кивками и улыбками и тщательно выбрал место за столом. Достаточно близко, чтобы внести свой вклад в беседу, оставаясь при этом на краю собрания; это позволит ему сыграть свою роль. Так или иначе, его взгляду открылось поразительное смешение гильдий – куда более пестрое, чем он предполагал. Эйрс был заинтригован и немного насторожен, и все же эти люди нуждались в нем, иначе его бы здесь не было. Он чуть расслабился, улыбаясь грандмастеру Ли-Лоунсвуду-Тейлору, который владел землями, граничащими с Инверкомбом, и от чьих полей метеовед отводил град.

Вельмастер Чейни – крупный мужчина с серыми глазами и жесткими волосами – сказал, что с большей радостью руководил бы дойкой своих коров, чем заседанием гильдейских актуариев[13].

– Чем быстрее мы с этим разберемся, – вздохнул он, – тем лучше…

И вытер вспотевшие ладони о брюки.

– Судя по тому, что уже было сказано, я не думаю, что есть хоть малейшие разногласия относительно наблюдаемого снижения объема торговли. Конечно, у всех бывают потери и кризисы – в том числе прискорбные, какой случился у присутствующих здесь молодых вельмастеров Пайков в связи с их дражайшим отцом. – Он кивком указал на двух похожих друг на друга гильдейцев средних лет, которых метеовед Эйрс раньше не видел. – Но этот конкретный спад вызывает тревогу не масштабами, а своей всеохватностью.

Где-то по направлению к собору Святого Стефана застучал пневматический отбойный молоток. По непонятной причине внимание метеоведа Эйрса привлекла поблескивающая на столике красивая катайская ваза. Она казалась единственной прохладной вещью то ли в этом зале, то ли во всем городе.

– Я знаю, что каждый из нас, по-видимому, принял меры. Но да будет вам известно, что их недостаточно для того, чтобы не дать западным округам сползти в рецессию. Нам нужно нечто большее, джентльмены! Да, я в курсе, что все мы в прошлом получали необходимую дополнительную выгоду… она, разумеется, нас весьма радовала… – он помедлил, улыбаясь, – и это было связано с небольшими поставками, осуществлять которые удавалось с помощью метеоведа Эйрса и его прекрасного устройства. Но частной торговли – неважно, чем именно – уже недостаточно. Нам следует мыслить масштабно.

Вельмастер Чейни рассыпал по столу горсть камешков с аккуратными дырочками. Обычно числобусы нанизывали на раму вроде счетной доски, и умелый оператор посредством тихих заклинаний и быстрых движений пальцами мог черпать из них сведения быстрее лучшей вычислительной машины. Но эти камешки были крупнее привычных.

– Наш корабль, – начал он, – называется «Прозерпина»…

Последним словом, которое услышал метеовед, было «наш». Взяв в руки числобус, он тотчас же узнал конфигурацию парусов «Прозерпины», мощность ее двигателей в лошадиных силах, тип и марку метеоворота – «Вудс-Хантер» из Дадли, одна из самых достойных моделей, пусть и чуток медлительная. «Прозерпина» имела узкий корпус с высокими бортами, ее создали для скорости и перевозки легких дорогостоящих грузов. В душном воздухе зала заседаний отчетливо пахнуло гаванью – трюмной водой, свежей краской. Метеовед никогда не бывал в порту Туксан, но знал, что тот расположен на материковой части центральной Фулы. Не то место, где англичанину или любому белому европейцу позволили бы разгуливать в свое удовольствие. Мексиканцы нисколько не забыли о разрушениях, причиненных Кортесом, и гордились воссозданной империей, а также берегли тайны своей кровавой магии. Даже сейчас, пусть в местах вроде Теночтитлана уже давно обнаружили богатые месторождения эфира, они неохотно торговали с остальным миром. В любом случае, проблемы, связанные с добычей, извлечением, очисткой и транспортировкой казались почти нерешаемыми. Но деньги есть деньги. И торговля есть торговля. А самое главное, эфир есть эфир.

Согласно текущему графику, «Прозерпину» должны были полностью отремонтировать, загрузить и подготовить к выходу в море к началу сентября. Да, навстречу пассатам, и к тому же эфир считался проблемным грузом, но не было причин ждать трудностей, если судно выйдет в Бореальный океан до начала сезона ураганов, держась подальше от торговых путей и кораблей блюстителей. Если «Прозерпине» будет сопутствовать удача и ветер в парусах не ослабеет, она окажется у входа в Бристольский залив еще до начала октября и будет там тихонько ждать лоцмана.

– Наши агенты договорились с императором о цене в пять миллионов фунтов золотом за весь груз, – сказал грандмастер Чейни. Грохот отбойного молотка снаружи прекратился. Даже вентиляторы как будто замедлились. – Исходя из текущих цен на рынке и с учетом затрат на переоборудование «Прозерпины», остаточная стоимость груза – примерно тридцать миллионов. Конечно, имеются технические проблемы. Я так понимаю, что каждое заклинание на корабле нужно перефразировать и отладить с идеальной точностью, иначе в присутствии такого количества эфира оно испортится. Но я твердо верю, что «Прозерпина» может прибыть к нашим берегам еще до наступления зимы. Конечно, в финале потребуются подходящие условия, которые лишат акцизников возможности увидеть что бы то ни было. Вот тогда-то, метеовед Эйрс, вы и сыграете свою роль. Для разгрузки нам понадобится ваша наилучшая – точнее, наихудшая – погода.

– С этим проблем не возникнет.

– Но, как я понимаю, в Инверкомбе теперь есть жители?

– Юноша и его мать – вельграндмистрис Гильдии телеграфистов, восточница до мозга костей и уж точно не из тех, кого мы могли бы подпустить достаточно близко. Но сейчас она гораздо чаще бывает в отъезде, чем в особняке, а парень славный, и к тому времени он уедет учиться в большой академии.

– Простите, что говорю это, метеовед, но речь не просто о том, чтобы призвать несколько клочков тумана и прикрыть выгрузку двух-трех бочек портера. Мы, джентльмены, обсуждаем гораздо более сложный и дорогостоящий проект, чем любое из предыдущих начинаний. Все устье реки необходимо окутать настоящей мглой. Затем разгрузить «Прозерпину» настолько быстро, насколько это возможно с точки зрения безопасности, и, полагаю, утопить на большой глубине, наложив заклинание, чтобы она не попадалась никому на глаза до тех пор, пока люди вроде нас, сидящих за столом, не забудут обо всем.

Метеовед Эйрс улыбнулся. Вспомнив о Сисси, он слизнул пот с усов.

XV

Мэрион и Дениз прогуливались по берегу. Со стороны Латтрелла дул легкий ветерок, но его было недостаточно, чтобы разбить на осколки их отражения, а прилив теплотой напоминал чай.

– Не могу поверить, что эту осень я проведу в Бристоле, – сказала Дениз.

– Ты как будто грустишь.

В ответ на слова сестры Дениз улыбнулась. Она была в шляпе от солнца – насмотревшись на вельграндмистрис из Инверкомба, решила сохранить модную бледность лица, – но в остальном выглядела как никогда похожей на саму себя: медно-рыжие волосы переливались, темные веснушки испещряли изящное личико, глаза сияли.

– Нет. Вовсе нет…

Они шли и шли, довольные обществом друг друга, что случалось редко, когда обе были моложе. Мэрион воспринимала счастье так же, как Ральф – хорошее самочувствие; на самом деле, единственное, что удивляло в счастье, – то, насколько само собой разумеющимся оно казалось, и ей стало интересно, какой жизнью жила Мэрион Прайс до этого великолепного лета. Вероятно, пребывала в ожидании. Она усмехнулась и топнула ногой, чтобы вода окатила обнаженные лодыжки.

– Расскажи еще раз, Мэрион, как были созданы живые существа.

– Все очень просто…

Дениз рассмеялась.

– Ты уже говорила это раньше.

– Но так и есть. То, как умирают создания, а также количество производимого ими потомства зависит от умения выживать. От того, насколько они сильны. Насколько сыты. Насколько плодовиты.

– Звучит логично.

– Дениз, все подчиняется логике. Мы разные. Ты и я тоже разные – посмотри на нас! – хотя и сестры. С прочими живыми существами та же история. Эта морская звезда отличается от вон той. Таким образом, если у одного существа есть черты, которые увеличивают шанс выжить, существует вероятность, что у него будет больше потомства. Которое также проживет дольше и произведет на свет собственных детенышей. При наличии достаточного времени и достаточной вариативности любое свойство может измениться и развиться. Рост – выше, ниже. Кости – длиннее, легче. Умение лучше ходить или плавать…

– И это все? Как-то маловато.

В этом и заключалась прелесть идеи.

– Существуют очевидные доказательства… например, мотыльки одного конкретного вида, живущие в городах, имеют окраску темнее, чем такие же мотыльки в сельской местности. Это чтобы птицам было труднее их обнаружить и съесть.

– И все равно звучит как-то сурово, Мэрион. Все эти разговоры о существах, которые рожают потомство и умирают, как будто в жизни нет ничего другого. Скажи еще, что это как-то отличается от написанного в Библии.

Мэрион погрузила пальцы ног глубже в прозрачную воду, разглядывая морских черенков и выбросы пескожилов, стремительные тени собственных пальцев. Жизнь развивалась. Эволюционировала. В этом и заключалась истинная красота творения: не было никакой необходимости во вмешательстве Старейшины. И все же в решительном сопротивлении сестры она ощутила гораздо более серьезный барьер, чем все, которые они с Ральфом когда-либо обсуждали. Не то чтобы кого-то волновало, что думает Дениз, но ведь есть еще доктор Фут, преподобный вышмастер Браун и весь остальной неразумный, упертый мир. И Дениз была права. Теория Ральфа и впрямь звучала сурово. Приспосабливайся или умри. На самом деле, приспосабливайся – и все равно умри. «Я иду, – внезапно пришло на ум, – по этому берегу, который так хорошо знаю, и скоро прилив дойдет мне до колен, но я понятия не имею, куда держу путь…»

Спальня Ральфа в Инверкомбе преобразилась. Всюду громоздились шаткие стопки книг. И на каждой полке, в каждом уголке, на каждом свободном кусочке пола была коллекция каких-то предметов, собранных вместе с Мэрион. Мертвые насекомые, как рожденные живой природой, так и созданные при помощи эфира. Обломки скал. Фрагменты растений. Черепа. Груды потрепанных тетрадей с треснувшими корешками. И повсюду множество ракушек. Морские уточки с усохшими, мертвыми стебельками. Фиссуреллиды и галиотисы. Окна оставались открытыми большую часть дня и ночи, и на карнизах в изобилии сохли завитки мшанок и ламинарии, остаток незанятого пола блестел от песка, и в комнате пахло побережьем. Но в таком виде помещение обрело целостность, словно крючки для картин в Инверкомбе только и ждали, когда на них развесят губчатые гроздья яйцевых капсул обыкновенного букцинума. Научные изыскания Ральфа были чем-то необыкновенным. Все – абсолютно все – обрело смысл благодаря новому взгляду на мир. Они как будто переделывали его, придавали ему более понятную, лучшую форму.

– Но у меня один совет, сестренка, – сказала Дениз. – Если вы с Ральфом действительно планируете продать эту идею миру, ей понадобится хорошее, запоминающееся название. У всего наилучшего есть свое название. Взять хотя бы эфир… – Короткая пауза. – Или «Универсальную отбеливающую пасту Пилтона».

Мэрион рассмеялась.

– Точно.

Она порылась в кармане и вытащила тюбик.

– Спасибо. Ты же не украла это из Инверкомба?

– Конечно, нет. С чего вдруг ты забеспокоилась?

– Я-то нет. А вот у тебя могли бы быть проблемы.

– Это от Ральфа.

– Ух ты, вот так сюрприз.

– Мне что, забрать ее обратно?

– Конечно, нет!

Вода стала прохладнее. Скоро ей придется возвращаться в Инверкомб. Им с Ральфом нужно было сделать замеры для метеоведа Эйрса; это дело могли поручить только младшей горничной – и к тому же береговушке – в такой летний день, когда корабли висели вверх тормашками в Бристольском заливе, а Дернок-Хед – не считая Храм ветров, словно маяк, излучавший эфирное сияние, – целиком растворился в синеве неба.

– Я рада, что ты счастлива с Ральфом, сестренка, – наконец сказала Дениз. – Но, э-э… Дело в том, что я не хочу, чтобы ты попала в «Альфи», а мама слишком смущена, чтобы что-то сказать, так что самое время кому-то собраться с духом и все объяснить…

– «Альфи»? Дениз, о чем ты, черт возьми, говоришь?

Дениз взяла сестру за руку.

– Пойдем. Посидим у дюн.

Мэрион согласилась. Она догадалась, о чем пойдет речь. С той первой прекрасной ночи на празднике Середины лета, проведенной вместе у бассейна, у них с Ральфом случились некоторые трудности и немалые разочарования, и ее знаний хватало, чтобы понять: прерванный половой акт едва ли надежен как противозачаточное средство.

Они уселись среди растущей пучками травы, и Дениз достала маленькую склянку с пробкой. Содержимое было в той же степени темным, в какой «Универсальная паста Пилтона» – белой, и, если склянку встряхивали, внутри вспыхивали искорки. Дениз объяснила, какое заклинание Мэрион должна произнести при первых признаках кровотечения, а какое всегда следует шептать в полнолуние. Сущие мелочи, на самом-то деле, и все же Мэрион слушала сестру, изумляясь тому, как слова сплетали в единое целое ее взрослеющее тело, холодный серый камень, вращающийся в космосе, и ритм приливов и отливов.

XVI

Покинув дом блюстителя Скатта, Элис погрузилась в атмосферу жаркого и душного дня. Бристоль, даже окутавшись маревом, казался зыбким и почти нереальным со всеми своими разноцветными изразцами и хаотично кренившимися необыкновенными домами, которые будто выросли сами по себе, как тесто для пирога. Она с мимолетной улыбкой бросила взгляд на арочное окно спальни блюстителя, проверяя, не перестал ли он храпеть, распростершись на кровати. Впрочем, она почти не сомневалась, что Корнелиус Скатт пребывал в полнейшей неподвижности, словно краеугольный камень в основании всей конструкции западной фальши.

Миновав пряничные домики и кондитерскую на углу, Элис свернула навстречу тривиальной вони доков, еще более грязных и древних, чем лондонские. Церкви и дома призрения чередовались с узкими полосками воды, до такой степени набитыми кораблями, что можно было запутаться и принять их за продолжение суши. Здесь все было насыщено тяжелой промышленностью и серьезной магией, и сам воздух звенел от тарахтения множества двигателей, грохота катящихся бочек, извергающих сыпучие грузы желобов и брошенных поддонов, а еще от заклинаний, выкрикиваемых с причудливым западным акцентом. Вот утыканная шипами ловушка для коброкрыс – и Элис чуть в нее не попалась, поскольку неуемное любопытство вынуждало исследовать не только освещенные, но и темные места, сточные канавы и смердящие мочой переулки. Вот шуршат зловонные заросли кукушечьей крапивы. Никто бы не понял, что это место переживает экономический спад, но Элис знала правду. Она посмотрела поверх кривых крыш на дымовые трубы и силосные башни крупных импортеров сахара: «Болт», «Киртлинг»; огромные буквы просвечивали сквозь копоть. Да уж, серьезные игроки, но здесь все было напичкано помпезностью и недобросовестной конкуренцией – ткни разок, и конструкция рухнет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Фолли, архитектурный каприз – разновидность садового павильона; миниатюрный замок, крепость, башня, руина или экзотическое здание (пагода и т. д.). (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

 Пинарий (англ. pinetum) – территория, отведенная под культивацию в открытом грунте хвойных растений.

Вернуться

3

 Плюсово`е дерево – наилучшее по ряду признаков дерево в лесу, отбираемое в целях селекции.

Вернуться

4

 Cardium glycymeris – сердцевидка глицимерис. Название составлено из слов, относящихся к разным видам реально существующих моллюсков.

Вернуться

5

 Спинет – небольшой музыкальный инструмент, разновидность клавесина.

Вернуться

6

 Выгонка растений – комплекс мер по ускорению роста.

Вернуться

7

 Камербанд – широкий пояс, традиционно надеваемый со смокингом.

Вернуться

8

 Разумный замысел – основанная на наукообразных доводах и относящаяся к креационизму теория, согласно которой вселенную создал разумный творец.

Вернуться

9

 Выбросы – холмики характерной формы, которые оставляет многощетинковый червь пескожил, пропуская песок через свой желудочно-кишечный тракт.

Вернуться

10

 Если точнее, отдаленно похожие на щупальца конечности морского ежа называются амбулакральные ножки.

Вернуться

11

 Интертитры – кадры с текстом в немом кино.

Вернуться

12

 Прообраз этой гильдии – реальное Общество заморских коммерсантов (Society of Merchant Venturers), на протяжении веков игравшее важную роль в жизни и экономике Бристоля. Английское слово venturer в контексте названия имеет архаичное значение «купец, ведущий заморскую торговлю».

Вернуться

13

 Актуарий – специалист по страховой математике.

Вернуться