# Перед рассветом вечности 1

Рина Высоцкова

Принцесса Мия, осталась в опустевшем замке, где её настигает демон. Он желает заключить с ней контракт, стараясь сломить девушку, заключая в своем мире, наполненном кошмарами и иллюзиями. Он материализовался из самой тьмы, как сгусток льда и древнего зла. Его форма была обманчива – то принимая черты прекрасного юноши, то расплываясь в чудовищный силуэт с горящими углями глаз. Его голос, звучавший одновременно и в ушах, и в самой душе Мии, был сладким ядом.

А также юноша, наследник престола Лаирас. Парень, который пошёл на то, что спасло его королевство и дало надежду на победу. Сделка, из которой практически невозможно выбраться живым. Далеко от опустевшего замка, в сердце бушующей войны, Лаирас стоял на краю пропасти иного рода. Его жертва не была мгновенной. Это был договор с силами, чьи имена наводили ужас на старинные хроники. Он отдал не просто жизнь – он отдал свою "будущность", свою связь со светом, обрек себя на путь, где каждый шаг вперед к победе был шагом вглубь тьмы.

## Пролог: "Слезы маленькой принцессы"

Война только началась, но я уже скучаю по тебе, братец Лаи. В замке после твоего отъезда совсем мрачно. Старшие братья и сестры задирают меня, говорят, что я ничего не стою. Альберт продолжает защищать меня, он очень добрый и хороший человек.
Сегодня в наказание за неправильный ответ мне не дали ужин. Но я сама виновата в этом. Завтра вечером будет бал, где будут гости из других стран. Батюшка сказал, что там будет мой будущий муж, но я не хочу этого. А также на днях поймали служанку, которая воровала и пыталась отравить сестрицу Лилит.
Жду целым и невредимым,
Твоя любимая младшая сестра Мия.

Пальцы, еще хранящие трепет от только что написанных слов, с особым тщанием сложили лист бумаги. Сначала ровно пополам, затем еще раз, пока он не превратился в аккуратный, плотный прямоугольник, готовый хранить свои тайны за семью печатями. Я отложила его в сторону, и мой взгляд обратился к шкатулке с письменными принадлежностями.

Выбор пал на белый воск, отливающий перламутром. Я отломила от бруска несколько золотистых гранул и поместила их в маленькую, изящную ложечку с длинной ручкой. Пламя свечи, приветливо затрепетав, принялось ласкать ее медное дно. Воздух наполнился тонким, сладковатым ароматом – запахом меда, старины и решающих моментов. Я наблюдала, как гранулы медленно теряют форму, превращаясь в густую, сияющую каплю, готовую упасть и застыть вечным стражем моих слов.

Когда воск достиг идеальной консистенции, я аккуратно вылила его на клапан конверта – сияющая лужица, сразу же начавшая остывать и мутнеть по краям. Затем я взяла мою личную печать с фамильным гербом и, на мгновение прижав ее к груди, чтобы согреть, четко и уверенно опустила на мягкую поверхность. Под легким нажимом металл оставил свой оттиск – бесспорный знак принадлежности и подлинности.

С этим маленьким актом завершения я взяла конверт в руки, ощущая его вес – не физический, а вес доверенных ему чувств. Я поднесла его к телохранителю, намеренно не обращая внимания на его виноватый, отведенный в сторону взгляд, на ту тяжесть, что лежала на его плечах.

– Пожалуйста, – голос мой прозвучал тихо, но с незыблемой твердостью, – доставьте это моему брату.

Он помедлил, и в тишине комнаты его молчание показалось мне громче любых слов. Наконец, он кивнул, почти не глядя на меня.

– Хорошо, я передам ему, – его голос был низким и приглушенным.

Он взял конверт, и его пальцы, казалось, на мгновение сжали его с какой-то особой бережностью. Затем он развернулся и вышел, оставив за собой лишь легкий шелест одежды и ощущение невысказанного долга, повисшего в воздухе.

На моем лице расцвела беззаботная, сияющая улыбка. Я кивнула с наигранной легкостью, словно на его плечи ложилась всего лишь пустяковая просьба, а не судьбоносное послание. «Спасибо!» – будто бы говорил этот кивок. Как только дверь за ним закрылась, притворное веселье испарилось с моего лица, уступив место холодному любопытству.

Я подошла к окну, делая вид, что погружена в созерцание ночного сада, где лунный серебрил лепестки спящих роз. Но мои глаза не видели их красоты; они следили за удаляющейся по мраморному коридору тенью телохранителя. Решение созрело во мне мгновенно и бесповоротно. Мне нужно было знать.

В замке царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерными шагами патрулей. Прижимаясь к холодным стенам, скользя между полосами лунного света, я стала тенью, преследующей другую тень. Он уверенно свернул в дальний коридор западного крыла и скрылся за тяжелой дубовой дверью. Щелчок замка прозвучал для меня громче любого колокола.

Затаив дыхание, я на цыпочках подкралась к двери и прильнула к прохладному дереву. Сердце билось так громко, что, казалось, выдаст меня с головой. Но сквозь его стук доносились обрывки голосов. Слышно было куда лучше, чем я могла предположить.

– Она снова написала письмо, – это был голос моего телохранителя, но теперь в нем не было и тени подобострастия, лишь усталая горечь. – Сколько можно это продолжать? Когда вы, наконец, скажете ей правду?

Мое собственное дыхание замерло. В груди все сжалось в ледяной ком.

Последовала пауза, такая густая, что ее можно было резать ножом. И тогда раздался другой голос – низкий, спокойный и обезоруживающе знакомый. В каждом его звуке чувствовалась непоколебимая, пугающая власть.

– Всему свое время. Сейчас говорить рано.

Эти слова повисли в тишине, холодные и безжалостные, как отточенная сталь кинжала, готового предать. И в тот миг хрупкий хрустальный мир моего доверия дал глубокую, невидимую трещину, грозя рассыпаться на тысячи острых осколков. Внезапно я услышала шаги – тяжелые, размеренные, направляющиеся прямо к двери. Мое сердце провалилось в бездну, а глаза расширились от ужаса, когда массивная бронзовая дверная ручка дрогнула, ловя первый лучик света из коридора. Паника, острая и соленая, ударила в виски.

Адреналин подхватил меня, как порыв ветра. Я, не дыша, рванула с места, бесшумно скользя босыми ногами по ледяному мрамору, сжимая в потных ладонях бесполезные бархатные тапочки. Из бокового коридора на меня уставились двое стражников, их шлемы повернулись в мою сторону с немым вопросом. Но через мгновение они лишь переглянулись и демонстративно отвернулись, изучая узоры на потолке. Они давно привыкли к моим ночным «выходкам» – детским шалостям, как они, должно быть, думали.

Я влетела в свою комнату, захлопнув дверь с глухим стуком, и прислонилась к ней спиной, словно могла удержать ее силой одного лишь страха. Тапочки полетели в угол, я плюхнулась на кровать, утопая в груде шелковых подушек, и натянула одеяло до подбородка, пытаясь скрыть дрожь, вырывавшуюся наружу.

И тут за дверью послышались шаги. Те самые – твердые, узнаваемые шаги моего телохранителя. Они замерли прямо напротив, за тонкой преградой дерева. Сердце заколотилось в унисон с тиканьем часов на камине. Он стоял там несколько бесконечных секунд, словно прислушиваясь, словно зная. Потом шаги медленно затихли вдалеке, растворившись в гуле ночи.

И вновь воцарилась тишина. Но теперь она была иной – громкой, давящей, полной невысказанных вопросов, что кружили в голове, как ядовитый рой. Что случилось с моим братом? Он пропал? Погиб?.. От этой мысли кровь стыла в жилах. Кто теперь станет наследником престола? Чужая, враждебная рука, которая отнимет все, что было ему предназначено? А может… может, он еще жив? И эти письма… их нельзя передавать, потому что… потому что он в опасности? Или я сама в опасности? Или это все – одна большая, чудовищная ложь, в которой я была всего лишь пешкой?

Тишина в комнате гудела, принося с собой не ответы, а лишь новые, еще более страшные вопросы.

Горькие, соленые слезы подступили к глазам, наполняя их влажным, печальным блеском. Я изо всех сил пыталась цепляться за призрачные нити надежды, верить в лучшее, но мой разум, холодный и безжалостный, напрочь отвергал любые утешения, выставляя против них неопровержимые доводы – обрывки услышанного диалога, многозначительные паузы, тревожные взгляды. Я не выдержала и, уткнувшись лицом в прохладную, мягкую перьевую подушку, позволила тихим, сдавленным рыданиям вырваться наружу. Подушка жадно впитывала мои слезы, заглушая звук, но не могла унять дрожь, сотрясавшую все мое тело.

Внезапно скрипнула дверь. Я не видела вошедшего, но узнала его присутствие по неслышным шагам, по тому, как изменилось давление воздуха в комнате. Это был Альберт, мой верный телохранитель, тень, которую я сама же и преследовала.

Он медленно приблизился к кровати. Из-под влажных ресниц я увидела, как его рука потянулась к поясу, где на бедре висел короткий боевой меч – неотъемлемая часть его формы. Но вместо того чтобы сжать рукоять, он расстегнул ножны и с почтительным, бережным шелестом убрал оружие в сторону, положив его на соседний стул. Этот жест – намеренное избавление от угрозы, даже мнимой, чтобы не напугать меня – заставил что-то сжаться внутри.

Он не спеша опустился на одно колено у ложа, сравняв наши взгляды. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было омрачено тенью беспокойства.

– Моя принцесса, – его голос был тихим, низким, с легкой, простуженной хрипотцой, выдававшей его волнение. – Почему вы так грустите?

Его мягкий голос, словно луч света в моем личном хаосе, заставил меня поднять заплаканное лицо. Я по-детски вытерла глаза и щеки тыльной стороной ладони, оставляя на коже солевые дорожки, и повернулась к нему. Альберт, не говоря ни слова, протянул мне небольшой платок из белоснежного батиста. В центре его тонкой, почти невесомой ткани был вышит изящный дракон, свернувшийся в кольцо. Внутренне сжавшись от новой волны горя – ведь именно я когда-то подарила ему этот платок с нашей общей, секретной эмблемой, – я машинально приняла его. Не всматриваясь в забытую вышивку, не узнавая своего же подарка, я лишь сжала ткань в кулаке, словно это был якорь в бушующем море лжи.

Опустив голову, чтобы скрыть новую дрожь в губах, я прошептала голосом, в котором звенели осколки последней надежды:

– Вы ведь не расскажете мне правду о брате? Я права?

Тишина, последовавшая за моим вопросом, была красноречивее любых слов. Я видела, как сжались его пальцы, как напряглись мышцы челюсти. Он замялся, и в его глазах мелькнула настоящая, искренняя борьба – желание говорить и железная воля к послушанию.

– Несмотря на то, что мы были друзьями с вашим братом когда-то, – его голос прозвучал приглушенно, с болью, – я не могу вам рассказать о случившемся.

В этих словах я услышала не просто отказ, а его собственную муку. Он винил себя. Винил за свое бессилие, за эту клетку долга, в которую был заключен.

– Я так и думала… – мой шепот прозвучал как приговор. Как окончательное прощание с иллюзиями.

И тогда, повинуясь внезапному порыву, я потянулась к нему. Мои руки, слабые и дрожащие, обвили его торс, ухватившись за жесткую ткань его мундира. Я прижалась к нему, ища в этом объятии хоть каплю утешения, крупицу той стабильности, что рухнула в моем мире. Альберт на мгновение застыл, а затем его большая, сильная рука легла мне на голову, и его пальцы нежно запутались в моих волосах. В его прикосновении была бесконечная бережность. Для меня он всегда был как второй брат – опора, которая не рухнула даже сейчас.

И в тишине, под его успокаивающие поглаживания, память отбросила меня назад. Он всегда был рядом. И со мной, и с Лаи. Они с братом были неразлучны с самых пеленок, а я… меня долгое время прятали от двора, ссылаясь на слабое здоровье, на необходимость особого ухода. Я росла в тени высоких стен, а они двое были моим единственным окном в большой мир. Но когда мне исполнилось десять лет, случилось немыслимое – во дворце состоялось грандиозное торжество по поводу моего дня рождения, мой первый настоящий выход в свет… Это был тот самый день, когда все и началось.

5 лет назад. Празднование дня рождения 3-й принцессы королевства.

Зал дворца гудел, как растревоженный улей. Казалось, все знатные особи королевства столпились в этот вечер вокруг меня, образуя плотное, душное кольцо из парчи, бархата и любопытных взглядов. Их вопросы о моем здоровье были сладкими, как патока, но в глазах я читала лишь одно: желание своими глазами увидеть ту, о ком ходили лишь слухи, и опровергнуть или подтвердить их. Я была диковинкой, выставленной на всеобщее обозрение.

И сквозь эту толпу, словко два королевских коршуна, пробились мои сводные брат и сестра – Саян и Верна. Они были облачены в самые роскошные наряды, какие только можно было найти в сокровищнице: Саян – в камзол из темно-синего бархата, расшитого серебряными нитями, а Верна – в платье цвета спелой вишни, от которого слепило глаза. Я невольно поморщилась, уловив, как Верна, прикрывшись расписным веером из страусиных перьев, прячет язвительную ухмылку.

– Тебе следует поменьше болтать, а также необходимо следить за языком, – холодно, словко выточенный из льда клинок, прозвучал голос Саяна, обращенный ко мне.

Мои глаза расширились от удивления и обиды. Даже в этот день, который должен был быть моим, он не мог удержаться от замечаний, выискивая малейшие проступки. Я инстинктивно сжала в ладони свой собственный, скромный веер, чувствуя, как по моим пальцам бегут мурашки. Придворные, еще минуту назад лепетавшие со мной, мгновенно притихли, отступив на шаг и опустив взгляды, словно боясь быть замешанными в немилости.

Верна издала короткий, ехидный смешок, звонкий, как бренчание разбитого стекла. Она сияла, видя, что никто не решается заступиться за меня.

– Не будь так строг, братец, с ней, – сказала она с притворной сладостью, помахивая веером. – Она всего лишь дочь умершей при родах женщины.

Эти слова, произнесенные с леденящей душу нежностью, были наполнены таким концентрированным ядом, таким презрением, что у меня перехватило дыхание. Они не были мне родными. Они появились в замке совсем недавно, на подоле своей матери – новой королевы, дочери мелкого барона, ловко поймавшей в свои сети моего опечаленного отца.

Толпа, чувствуя нарастающий конфликт, начала постыдно рассасываться. Никто не желал вступаться за «дочь умершей женщины» против фаворитов новой королевы. Они просто наблюдали со стороны, с жаждой сплетников в глазах, ведь король и королева еще не прибыли на празднование. Не было и моего старшего брата Лаи – моего единственного настоящего защитника. Я осталась одна в центре зала, лицом к лицу с их ненавистью, чувствуя, как праздник превращается в фарс, а на сердце ложится ледяная тяжесть одиночества.

Лаи – это не просто имя. За этим коротким, домашним прозвищем скрывалось полное, звучное имя – Лаирас Айронвейл. Наследный принц, будущий король этой страны. Для многих преподавателей и верных слуг он был не просто принцем, а «Надеждой королевства» – тем, на кого возлагали все чаяния о светлом будущем.

А я, его младшая сестра, стояла в центре бала, чувствуя себя самой одинокой душой на свете. Мне было невыносимо. Не в силах больше выносить тяжелые взгляды и ядовитые уколы, я, подобно испуганной лань, выскользнула из ослепительно яркого зала и бросилась в объятия ночного сада.

Воздух, напоенный ароматом ночных фиалок и влажной земли, был прохладным и целительным. Я нашла укромный уголок у подножия мраморного фонтана, где струи воды шептали утешительные мелодии, и, наконец, дала волю сдерживаемым эмоциям. Тихие, горькие слезы потекли по моим щекам. Одна из них, сверкнув в лунном свете, скатилась вниз и упала на темный бархат моего платья.

И в этот момент я увидела ее. Маленькую, хрупкую бабочку с крыльями, отливающими лунной жемчужностью. Она появилась из ниоткуда и принялась кружить вокруг меня в немом танце, а затем, словно желая утешить, опустилась прямо на мою дрожащую руку. И тогда от нее исходил свет. Нежный, золотистый, невероятно теплый и до боли родной, он окутал мою кожу, словно живое солнце, согревая лед в моей душе. Я завороженно смотрела на это крошечное чудо, забыв на мимолетное мгновение обо всей своей боли.

Внезапно с другой стороны сада донеслись шаги – быстрые, но удивительно тихие, выдававшие в бегущем человека, привыкшего к скрытности. Я торопливо вытерла слезы и посмотрела в ту сторону. Между кустами роз показался молодой юноша. Его взгляд метнулся по саду и нашел меня. Он резко остановился, и его напряженное лицо выразило безмерное облегчение.

– Эй, Лаирас! Я нашел ее! – его голос, громкий и звонкий, разрезал ночную тишину, заставляя бабочку на моей руке встрепенуться и улететь, растворившись в темноте.

Я смотрела на его угольно-черные волосы, выбившиеся из-под небрежно накинутого капюшона, и тут же, услышав имя брата, вскочила на ноги. И почти в тот же миг сзади ко мне подбежал Лаи. Он крепко, почти до боли, обнял меня сзади, прижав к своей груди.

– Ты напугала меня… – его шепот был срывающимся, горячим ухом у самого моего уха. Я чувствовала, как его сердце бешено колотится от бега. – Я рад, что ты в порядке.

Черноволосый парень не мог сдержать улыбки, и покачал головой с видом снисходительного развлечения. Он приблизился к нам, его шаги были бесшумными на утоптанной земле сада, а в уголках его глаз играли смешинки.

– Отпусти ее, – произнес он, и в его голосе слышалась легкая насмешка. – Задушить можешь, если будешь продолжать в таком духе. Дракон в облике принца.

Я удивленно посмотрела на него, а затем перевела взгляд на смуглые руки брата, все еще сжимавшие меня в объятиях, словно боясь, что я исчезну.

– Отвали, Ал, – проворчал Лаи, но его хватка все же ослабла. – Я долго искал ее. Почему бы мне и не обнять любимую сестру после всего этого?

Я снова взглянула на незнакомца. Лунный свет серебрил его угольно-черные волосы, и они переливались, словно крыло ворона, усыпанное тысячами крошечных звезд. Это было завораживающе.

– Ал? – тихо переспросила я, все еще находясь в объятиях брата. – Это полное имя?

Парень по имени Ал рассмеялся. Его смех был легким и приятным, совсем не таким, как у придворных.

– Что? Ха-ха, нет, ваше высочество, – он сделал небольшой, изящный полупоклон, в котором была и шутливость, и уважение. – Меня зовут Альберт Торнвейл. Лучший друг и верный слуга вашего брата. – Произнеся это, он слегка смутился и потер рукой затылок, словно эта верность была чем-то немного стеснительным.

– Не просто слуга, – с гордостью поправил его Лаи, наконец-то отпуская меня, но положив руку мне на плечо. – Он еще и рыцарь моего личного отряда. И, не в обиду другим, один из лучших клинков, что я когда-либо видел.

В тот миг, под тенью цветущих жасминов, глядя на улыбку брата и доброжелательные глаза Альберта, весь ужас бала и ядовитые слова сводных родственников отступили. В этом ночном саду я нашла нечто гораздо более ценное – настоящее убежище.

Альберт медленно отпустил мою руку. Его взгляд, темный и бездонный, на мгновение задержался на моих глазах, словно пытаясь прочесть в них все невысказанные страхи, а затем он поднялся с края кровати. Движения его были точными и выверенными, как у солдата, когда он поднял свой меч и выпрямился во весь рост, готовый удалиться в ночную вахту.

– Ал… – тихо вырвалось у меня, прежде чем я сама осознала это. Мои пальцы инстинктивно потянулись к нему, едва касаясь его руки. – Ты можешь остаться со мной? Пожалуйста… Пока я не усну…

Его глаза внезапно расширились, а в их глубине, словко отражение в воде, мелькнула быстрая, острая тень тоски – та самая, что просыпалась от старого, почти забытого прозвища. Он горько усмехнулся, и эта улыбка была похожа на шрам на его обычно сдержанном лице. Без единого слова он положил меч обратно на стул, и лезвие, коснувшись дерева, издало тихий, обреченный звук.

Он снова сел на край кровати, пружины под ним тихо вздохнули. Его большая, теплая ладонь легла мне на голову, и он снова принялся гладить мои волосы с той самой нежностью, что, казалось, осталась в каком-то другом, безвозвратно утерянном времени.

– Хорошо, принцесса, – его голос прозвучал приглушенно, уступая тишине комнаты. – Я останусь.

Я прикрыла глаза, погружаясь в тепло его прикосновения, в этот островок безопасности в бушующем океане неизвестности. Альберт всегда был моей опорой, но сейчас его присутствие значило больше, чем когда-либо. Оно было якорем, который не давал мне уплыть в пучину отчаяния, напоминая о днях, когда мы втроем – я, Лаи и он – были просто детьми. Когда наши самыми большими заботами были спрятанные сладости и игры в запутанных лабиринтах замкового сада, а смех эхом разносился под сводами каменных коридоров.

Но песочные часы времени неумолимы. Детство осталось позади, похороненное под грузом взрослых обязанностей и грохотом войны, которая пришла и безжалостно все изменила. Лаирас, мой брат-защитник, надежда королевства, ушел на фронт. А я осталась в этих холодных, пустых стенах, одна, окруженная паутиной интриг и сладким ядом лжи. И теперь самая страшная мысль, как червь, точила меня изнутри: а жив ли он? Эта неизвестность терзала мое сердце, не давая покоя ни днем, ни ночью, превращая каждый рассвет в новое испытание.

Альберт тихонько начал напевать. Мелодия была простой, колыбельной, и ее мотив казался смутно знакомым, словно доносился сквозь толщу лет из самого детства. Я попыталась ухватиться за нее, вспомнить, но в измученной тревогой голове была лишь пустота, выжженная страхом и беспомощностью.

Постепенно, под его тихое напевание и теплое, тяжелое присутствие, я начала погружаться в сон. Впервые за долгие дни в груди поселилось крошечное, хрупкое чувство спокойствия. Его верность, его молчаливая сила были единственным утешением в этом хаосе. И засыпая, я цеплялась за последнюю соломинку – слабую, дрожащую надежду, что завтрашний день принесет хоть какую-то определенность. Хоть один лучик света в этой тьме, который скажет мне, что мой брат жив.

## Глава 1: "Океан из тысячи миров"

Промелькнуло два долгих, тягучих года. Песок в часах моей жизни медленно, но неумолимо пересыпался, и вот мне уже исполнялось семнадцать. Война, этот ненасытный зверь, все еще не была закончена. Она подобралась к самому горлу нашего мира – боевые действия бушевали уже у стен столицы соседнего королевства, и отголоски сражений долетали до нас в виде калек на улицах и похоронок, приходивших в самые неожиданные дома.
Наша армия, некогда стоявшая на грани полного уничтожения, сумела выстоять и переломить ход войны. Мы научились не только сражаться, но и проявлять милосердие: гражданских и сдавшихся в плен военных не трогали, стараясь помочь всем, кто в этом нуждался, – делились припасами, лечили раненых, давали кров беженцам.
Лаи, мой брат, был официально объявлен главнокомандующим армией, несмотря на свою загадочную пропажу. Солдаты шептались, что он жив, но намеренно скрывает свое местоположение, руководя операциями из тени. Эта мысль была единственной нитью, связывавшей меня с надеждой.
Альберт все так же оставался рядом со мной. За эти годы наши отношения из вынужденного союза превратились в нечто большее – он стал моим самым близким другом, моей опорой и единственным человеком, кому я могла доверять без остатка.
Две мои сводные сестры, Верна и другая, погибли при странных, до конца не выясненных обстоятельствах. Их кончина окутана туманом слухов, но расследование, как водится, не дало результатов. Замок, некогда полный жизни, интриг и злого шипения, теперь заметно опустел. И пусть в его стенах теперь царила гнетущая тишина, я была почти рада ей – ведь она пришла на смену постоянным издевательствам и унижениям.
Но за внешним спокойствием и относительным порядком скрывалось нечто иное. Что-то, о чем не говорилось вслух, но что витало в самом воздухе, заставляя сжиматься сердце в странном, непонятном предчувствии. Что-то, чему только предстояло случиться.

– Принцесса Мия Айронвейл! – ее голос, пронзительный и острый, как лезвие, вонзился в тишину почти пустого класса. – Вы не имели права отказывать наследнику Южной Империи! Это не детская игра, это вопрос государственной важности!

Мадам Ортега была, пожалуй, единственным человеком после Саяна, кто мог вселить в меня настоящий, животный страх. Она стояла передо мной, вся вытянувшись в струну, и ее лицо исказила гримаса гнева. Нахмуренный лоб прорезали глубокие морщины, ставшие в ее гневе еще более четкими и безжалостными. Казалось, каждая из них – следствие чьей-то прошлой провинности. Ее зеленые, как ядовитый мох, глаза сверкали холодным, неприкрытым бешенством.

Волосы, цвета потускневшего серебра, были затянуты в тугой, безупречный пучок, который не позволял выбиться ни единому волоску. Это был ее доспех, символ неукоснительного контроля. Даже ее платье, хоть и длинное, и пышное, было нарочито простым, лишенным каких-либо украшений – униформа служителя порядка и дисциплины.

Но главным орудием пыток в ее руках была не внешность, а тонкая, гибкая трость-указка. Она была продолжением ее руки – инструментом, которым она могла больно щелкнуть по пальцам, ударить по плечу или спине за малейшую оплошность. Все в замке знали об этом, но никто и никогда не поднимал голос в защиту. Никто не хотел наживать себе проблем.

Все, кроме одного человека. Я знала, что если бы Альберт узнал о ее методах, он, не задумываясь, пустил бы ее же указку ей в глотку. И именно этого я боялась больше всего – последствий для него, кровавого хаоса, который бы за этим последовал.

Мадам Ортега, словно чувствуя мой страх, начала медленно, с тихим стуком, бить тростью по своей собственной ладони. Мой взгляд, против моей воли, прилип к блестящему металлическому наконечнику, который мерно и угрожающе упруго ударялся о ее кожу. За окном небо уже затянулось свинцово-серой пеленой сумерек, но женщина в черном и не думала заканчивать этот допрос.

Альберт ждал меня снаружи. Я знала, что он стоит в десяти шагах от двери, слышит каждый ее крик и с каждым мгновением теряет остатки своего небесконечного терпения. Я чувствовала его гнев, словко раскаленную стену за спиной.

– Я сказала, что он мне не нравится, – выдохнула я, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Я имею право на собственный голос. Отец… – я сделала шаг вперед, и голос мой сорвался, став громче, чем я планировала, – отец принял же мое решение!

Эти слова повисли в воздухе вызовом. И я поняла, что совершила ошибку.

Мадам Ортега, словно разъяренная фурия, ринулась ко мне. Ее тучное тело двигалось с неожиданной резвостью, почти бегом. Брови, тонкие и темные, слились в одну сплошную линию на ее побагровевшем лице. Она замерла в паре шагов, и казалось, воздух вокруг нее трещал от накала ненависти. Ее взгляд пылал, становясь все ярче и безумнее с каждой секундой.

Я увидела, как ее рука с указкой взметнулась вверх, описывая в воздухе короткую, свистящую дугу. Инстинкт заставил меня вскинуть руку, прикрывая лицо. Деревянный прут со всей силы обрушился на мое предплечье.

Глухой, влажный щелчок. Острая, жгучая боль. Я отвела руку и увидела, что тонкая ткань рукава моей блузы была рассечена, а под ней на коже зиял тонкий, алый порез, из которого уже проступали капли крови.

В тот же миг лицо мадам Ортеги исказилось не гневом, а животным ужасом. Она разжала пальцы, и указка с глухим стуком упала на пол. Она отпрянула назад, осознав, что перешла роковую черту.

Но было уже поздно.

Альберт, стоявший снаружи, услышал и удар, и мой сдавленный вскрик. Его сонное, отстраненное выражение мгновенно испарилось, сменясь абсолютной, кристальной яростью. Он не просто вошел в комнату – он ворвался. Дверь с грохотом ударилась о стену. Его взгляд, дикий и стремительный, нашел сначала меня, потом порез на моей руке, и наконец – виновную указку на полу.

Его быстрые шаги перешли в бег. Меч с шипением вырвался из ножен, и в следующее мгновение Альберт уже стоял между мной и преподавательницей, широко расставив ноги, заслоняя меня своим телом. Я прижалась к его спине, чувствуя, как напряжены каждые мускулы под его мундиром, ощущая исходящий от него жар бешенства.

Клинок его меча, холодный и отполированный до зеркального блеска, был теперь направлен на мадам Ортегу. Ее глаза, еще недавно полые злобы, округлились от чистого, немого страха, отразив в себе смертоносное лезвие. Она попятилась, запуталась в собственной длинной юбке и с глухим стоном рухнула на пол.

Альберт сделал шаг вперед. Острие его меча теперь находилось в сантиметре от ее шеи. Оно было так близко, что при малейшей дрожи ее тела могло вонзиться в бледную, пульсирующую кожу. Его рука, сжимавшая рукоять, заметно дрожала – не от страха, а от нечеловеческого усилия, от ярости, которую он с трудом сдерживал, чтобы не совершить казнь здесь и сейчас.

– Вы знаете, – его голос был низким, обезличенным и ледяным, словко скрип саней по мерзлой земле, – что грозит человеку, который покусился на жизнь члена королевской семьи?

Он наклонился чуть ближе, и тень упала на его лицо.

– Или вас не было в тот день, когда убили двух дочерей королевы?

В этих словах не было вопроса. Это было напоминание. Зловещее и беспощадное. И я смотрела на него, понимая, что вижу ту сторону его, которую он всегда тщательно скрывал от меня – сторону холодного, безжалостного воина, для которого моя безопасность была превыше всех законов и последствий.

– Ха-ха, – ее смех прозвучал фальшиво и надтреснуто, пытаясь скрыть панику, пробивавшуюся сквозь злость. – Ты глупый мальчишка. Думаешь, что получишь что-то, идя за ней? Она – никто в этом замке и в этом мире. Пыль под ногами тех, кто действительно правит.

– Я бы уже убил вас, – его голос был тихим и ровным, но от этого еще более страшным. – Но не посмею. Я не могу огорчить свою принцессу. – Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным, как шило. – Но не думайте, что это сойдет вам с рук и что об этом не узнает его величество.

Последние слова он произнес с особым, почти нежным ударением, от которого у женщины побелели губы. Альберт медленно отвел меч от ее шеи и опустил клинок. Он сделал глубокий, пртяжительный вдох, а затем резкий выдох, будто выдворяя из себя демона ярости. Его взгляд стал не просто спокойным – он стал ледяным и бездонным, как озеро в безлунную ночь.

Я, все еще дрожа, инстинктивно схватила его рукав, когда он вновь занес меч. В моих глазах плескался немой ужас – не за себя, а за него, за то, что он может совершить. Альберт на мгновение встретился со мной взглядом, и его черты смягчились. Он нежно коснулся моей руки и убрал ее, высвобождая свой рукав.

Затем меч молниеносно рванулся вперед. Не в женщину, а в блестящий паркетный пол рядом с ее головой. Лезвие с сухим, раскалывающим треском вошло в дерево, оставив глубокую щель и застряв там. Парень опустился на одно колено перед преподавательницей, которая замерла, парализованная страхом. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись ее уха, и его шепот был ядовит и отчетлив, как удар кинжала:

– Если вы хоть раз еще навредите моей принцессе или скажете что-то, что оскорбляет ее или королевскую кровь, – он сделал паузу, давая каждому слову впитаться, – я обещаю, мой меч не промахнется и ударит точно в цель. И простым изгнанием это не обойдется. Поверьте.

Он выдержал ее взгляд, полный животного ужаса, затем мощным движением вытащил меч из пола. Альберт поднялся во весь рост и с резким, неприятным лязгом вложил клинок в ножны. Его рука еще секунду сжимала рукоять, а затем бессильно опустилась. Он снова вздохнул, и когда повернулся ко мне, вся холодность в его глазах растаяла, уступив место бездонному, испепеляющему беспокойству.

Он резко, но бережно взял меня за руку и повернул ее порезом к своему лицу. Его взгляд стал пристальным и хмурым, когда он с близкого расстояния разглядывал кровавую полоску на коже и порванную ткань моего платья. В его глазах читалась не просто ярость – читалась боль, будто эта рана была нанесена ему.

– Альберт… – его имя сорвалось с моих губ тихим, почти беззвучным шепотом, в котором смешались боль, упрек и мольба.

Его взгляд, прикованный к кровавой полоске на моей коже, мгновенно оторвался от раны и устремился к моему лицу. Он замер, и в его глазах, еще секунду назад полыхавших холодной яростью, промелькнуло что-то беззащитное и виноватое, словно у пса, случайно причинившего боль своему хозяину. Он медленно, будто боясь сделать лишнее движение, отпустил мою руку.

– Я держусь из последних сил, чтобы не убить ее, – его голос был низким и сдавленным, будто сквозь стиснутые зубы. – Принцесса, пора уходить. Ваши занятия закончились уже несколько часов назад.

Его ладонь, теплая и твердая, легла на мое плечо и мягко, но неуклонно развернула меня к выходу. Он нежно подтолкнул меня вперед, направляя, ограждая своим телом от того, что осталось позади.

Прежде чем переступить порог, Альберт остановился, достал из внутреннего кармана мундира чистый белый платок и, не говоря ни слова, бережно приложил его к моей ране. Его движения были точными и аккуратными, но в них читалась трепетная забота. Он делал это не только чтобы остановить кровь, но и чтобы скрыть следы произошедшего от любопытных глаз, чтобы не дать пищи для новых унизительных слухов.

Мы шли по коридорам, и на нас бросали странные, украдкой взгляды. Слуги замирали на нашем пути, их лица выражали беспокойство и недоумение, но ни один не осмелился издать ни звука. Альберт шел впереди, его правая рука лежала на рукояти меча, а осанка говорила о готовности в любой миг встретить угрозу.

Войдя в мои покои, он первым делом подошел к столу и зажег массивную серебряную канделябр. Яркие язычки пламени ожили, затрепетали, отбрасывая на стены пляшущие тени и прогоняя пронизывающую темноту наступающего вечера. Затем он выдвинул один из резных стульев, приглашая меня сесть.

Я опустилась на стул, ощущая, как накопившееся напряжение медленно начинает отпускать. Положив руку с окровавленным платком на прохладную столешницу, я с облегчением вздохнула. Альберт снова взглянул на рану, и его лицо омрачилось. Он решительно направился к двери.

– Альберт, пожалуйста, не иди за дядюшкой Декроном! – мой голос прозвучал громче, чем я планировала, в нем слышалась паника. Я знала его упрямство и его слепую веру в необходимость официальной медицины.

Он замер у двери, обернувшись. Его брови удивленно поползли вверх.

– Что? Но, принцесса, почему вы не хотите этого? – в его голосе слышалось искреннее недоумение. – Если не будет должного лечения, может остаться шрам. Разве оно вам надо?

– Альберт, – сказала я уже тверже, вставая. Боль от пореза отозвалась тупым уколом, но я проигнорировала ее. – Останься тут и не смей ходить к врачу. Это приказ.

Я понимала его беспокойство, видела, как он изнутри переживает за меня, но сейчас мне было нужно не лекарство, а его присутствие. Боязнь огласки и новых расспросов перевешивала все.

На его лице на мгновение мелькнула тень протеста, но долг и дисциплина взяли верх. Он выпрямился во весь рост, и его взгляд стал чистым и ясным.

– Так точно, моя принцесса, – Альберт склонил голову в почтительном поклоне, приняв мое решение без дальнейших возражений.

Аккуратно уложенные ранее волосы выбились из повиновения и упали ему на лоб, смягчая резкие черты лица. Он приблизился медленным, почти неслышным шагом, словко двигался сквозь густой воздух, насыщенный невысказанными словами. Остановившись передо мной, он без лишних движений достал из внутреннего кармана мундира небольшой, плотно свернутый рулончик стерильного бинта и положил его на стол с тихим, мягким стуком.

Он хранил непривычное, почти звенящее молчание, и эта тишина была красноречивее любых слов. Его взгляд, обычно такой живой и выразительный, теперь был полностью спокоен – глубокий и непроницаемый, как поверхность лесного озера в безветренный день. Он взял глиняный кувшин с водой и поставил его рядом, а затем так же методично направился к тумбочке, откуда извлек из верхнего ящика небольшие, отполированные до блеска ножницы.

Придвинув второй стул, он сел напротив, и его движение ко мне было не резким, но уверенным. Его пальцы – сильные, привыкшие сжимать рукоять меча, – с неожиданной нежностью коснулись моей руки. Он замер, слегка наклонившись, чтобы лучше рассмотреть рану при трепещущем свете свечей. Затем его взгляд поднялся и встретился с моим. Он сидел так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и ощущала на своей коже ровный, спокойный ритм его дыхания.

– Можно? – его голос был тихим, почти шепотом, но в тишине комнаты он прозвучал сокрушительно громко.

От этого простого вопроса, произнесенного с такой бережностью, мое сердце совершило резкий, непроизвольный скачок. Я не произнесла ни слова, но, должно быть, все мои чувства были написаны на моем лице – замешательство, доверие, смущение. Я почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец, выдавая мое смятение.

Альберт заметил это. Он не смог сдержать легкую, едва заметную улыбку, которая тронула уголки его губ, а затем тихо, с легкой усмешкой, выдохнул.

– Ладно… Приму это как «да», – произнес он, и в его голосе снова появились знакомые нотки тепла. – Извини, но твоему платью придется пострадать еще сильнее.

Его взгляд вновь опустился к моей руке, и его пальцы осторожно сжали ткань вокруг раны, готовясь к тому, чтобы аккуратно обнажить порез.

Его правая рука с ножницами двинулась уверенно, но без малейшей резкости. Лезвия с тихим шелестом разрезали тонкую ткань моего рукава, обнажая кожу вокруг пореза. Левая рука Альберта тем временем потянулась за бинтом. Он отрезал ровный отрезок, сложил его в несколько раз с точностью, выработанной долгой практикой, и окунул в кувшин с чистой водой. Затем, с замиранием сердца, я наблюдала, как он медленными, невероятно нежными движениями начал стирать с моей руки запекшуюся кровь. Каждое прикосновение пропитанной водой ткани было осторожным, почти благоговейным, словно он боялся причинить мне малейшую дополнительную боль.

Закончив, он так же методично достал из того же бездонного кармана небольшую баночку с мазью.

– У тебя в этом кармане вообще все есть? – вырвалось у меня, и я тут же попыталась скрыть за легкомысленным тоном трепет, заставлявший сердце биться чаще.

– Не суй свой любопытный носик куда попало, – парировал он, но в его глазах плескалась теплая усмешка. – Всегда ношу с собой то, что может понадобиться в подобном случае. Просто подстраховка. – Он легонько, почти по-братски, щелкнул меня по кончику носа, заставив невольно поморщиться.

Альберт снял круглую крышечку, и в воздухе повис слабый аромат трав. Набрав немного прохладной, почти ледяной мази на указательный палец, он приготовился нанести ее. Я тут же отвела взгляд, чувствуя, как жар заливает мои щеки. «Моя голова – мой злейший враг», – пронеслось у меня в мыслях. Альберт, конечно же, заметил мое состояние – он видел, как я напряглась сильнее обычного, но, к моему удивлению, на этот раз решил не поддразнивать. Его палец коснулся пореза, и аккуратные, плавные движения стали наносить мазь вдоль всей раны. Прикосновение было целительным и успокаивающим. Затем он так же ловко и быстро забинтовал руку, надежно укрыв рану от внешнего мира.

Закончив, он выпрямился и встретился со мной взглядом.

– Хорошая девочка, – тихо произнес он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая нота нежности, от которой в груди становилось и тепло, и щемяще больно.

Он поднялся, чтобы убрать со стола все следы своего импровизированного врачевания. А я сидела, погруженная в тягостные думы, которые, словко назойливые мухи, снова и снова возвращались к одному. Я – обуза. Беспомощная птица в позолоченной клетке, не имеющая ни власти, ни верных слуг. Вся полнота полномочий, что когда-то принадлежала Лаи, теперь была в руках Саяна. Мои робкие просьбы к отцу взять хоть какую-то ответственность на себя были встречены ледяным отказом, а затем – суровым наказанием. Несколько дней заточения в комнате, в полном одиночестве, без еды, лишь с кувшином воды в качестве компании. Те дни, отрезанная от всего мира, должны были стать уроком смирения. Но они лишь оставили в душе горький осадок бесправия и холодный, немой страх.

Я так глубоко погрузилась в пучину своих мрачных мыслей, что не заметила, как Альберт закончил убирать. Очнувшись, я подняла взгляд и увидела его силуэт уже у двери. Он замер на пороге, обернулся, и свет свечи выхватил из полумрака его профиль. Позолоченные пуговицы мундира тускло мерцали, словно последние звезды на угасающем небе.

Он склонился в безупречном, почти церемониальном поклоне, и тишину комнаты прорезал его голос, внезапно ставший торжественным и глубоким:

– Спокойной и тихой ночи, Первый Цветок Королевства, принцесса Мия Айронвейл.

Затем он выпрямился, и его взгляд, темный и бездонный, встретился с моим. В его глазах не было и тени привычной иронии или снисходительности – лишь чистая, непоколебимая уверенность.

– Если что-то случится, – произнес он тише, но так, что каждое слово отозвалось эхом в моей душе, – я всегда спасу тебя.

Не дав мне опомниться и найти ответ, он резко развернулся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Я осталась сидеть, смотря на то место, где он только что стоял, с глупым, обделенным чувством. Я не успела даже пожелать ему спокойной ночи, и эта маленькая неудача странным образом отозвалась легкой грустью в сердце. С трудом поднявшись из-за стола, я переоделась в ночную рубашку. Тишина в покоях была звенящей. Все слуги, обычно суетящиеся поблизости, были на что-то мобилизованы Саяном. Мне приходилось делать все самой, и в этой вынужденной самостоятельности была горькая привилегия и напоминание о моем одиночестве.

Забравшись в большую холодную кровать, я укуталась в одеяло с головы до ног, оставив снаружи лишь лицо. В темноте я, наверное, была похожа на одинокого испуганного котенка, свернувшегося в попытке согреться и найти утешение. Зажмурившись, я прижалась щекой к прохладной шелковой наволочке. Усталость, смешанная с эмоциональной опустошенностью, быстро взяла свое, и через несколько минут темнота затянула меня, унося в беспокойный, но желанный побег – в царство сна.

…

Сознание вернулось ко мне медленно и тягуче, как будто я всплывала со дна глубокого омута. Я открыла глаза, и в голове тут же зароились обрывочные, тревожные мысли: «Что со мной? Где я? Это ведь просто сон?». Но реальность ощущалась слишком острой, слишком пронзительной, чтобы быть игрой воображения.

Я оказалась в толще безбрежной, кристально-прозрачной воды. Она была не синей и не зеленой, а казалась сотканной из жидкого света. Сквозь ее толщу пробивались ослепительные лучи, но у них не было видимого источника – они исходили ото всюду, сливаясь в сияющую, слепящую пелену. Пузырьки воздуха, которые должны были устремляться к невидимой поверхности, застыли на месте, словно диковинные жемчужины, вкрапленные в стеклянную гладь. Я протянула руку и коснулась одного из них. Хрупкая сфера лопнула с едва слышным хрустальным звоном, и в тот же миг в сознании вспыхнул живой, яркий образ: теплое прикосновение Альберта, его тихий шепот, запах лечебной мази. На моем лице появилось смущение и растерянность – я не понимала, как память может быть заключена в хрупкий пузырь.

Воздух в легких начал подходить к концу, сжимая грудь знакомым, жгучим давлением. Инстинктивно я ринулась вверх, навстречу самому яркому скоплению света, но, достигнув его, с ужасом обнаружила, что он лишь сгущается, не обещая поверхности. Паника, острая и липкая, сжала горло. Я забилась в толще воды, чувствуя, как темнеет в глазах.

И вдруг, словко по мановению невидимой руки, меня резко понесло вверх. Я вынырнула с судорожным, хриплым вдохом – и мир вокруг мгновенно переменился. Теперь я сидела, совершенно сухая, на поверхности абсолютно черной воды. Она была плотной, как бархат, и холодной, как лед, но не проливалась сквозь пальцы. Я огляделась, и сердце замерло: вокруг простиралась беспросветная, густая тьма, в которой тонуло само понятие пространства. Единственным светом были призрачные, кроваво-красные цветы, растущие прямо из черной глади. Их лепестки, похожие на бархат, источали тусклое, зловещее мерцание, отбрасывая дрожащие багровые тени.

И тогда, между мрачных бутонов, появилось новое сияние – маленькая, ослепительно-белая точка. Она плыла ко мне, и вскоре я разглядела, что это бабочка. Ее крылья, казалось, были сотканы из чистейшего света, и каждое движение оставляло в темноте серебристый шлейф. Она была неестественно яркой, инородной в этом царстве тьмы.

Рядом со мной, из самой черноты, начала сгущаться тень. Она вытягивалась, принимая очертания высокого, худого человека, но черты его лица оставались размытыми, как в дурном сне. Он не произносил ни слова, но в моем сознании ясно звучал его голос – скрипучий, полный ядовитой насмешки и холодного презрения. Его безмолвные издёвки впивались в сознание острее любого ножа, наполняя душу леденящим ужасом.

– Глупая девчонка. Как ты вообще сюда попала? – прошипел голос, холодный, как лед, и острый, как лезвие бритвы. Он исходил не из одной точки, а рождался прямо в сознании, наполняя его ядовитым смрадом. – Ни на что не годная. Не можешь защитить даже то, что тебе дорого. Обуза для всех. Он мечтает избавиться от тебя. Твой брат уже истлел в безымянной могиле…

Тень металась вокруг, появляясь то слева, то справа, то прямо перед лицом, растворяясь в воздухе после каждой произнесенной фразы, словко оставляя после себя невидимые шрамы. Я вжала ладони в уши, пытаясь заглушить этот голос, но он звучал не снаружи, а изнутри, будто черви, точащие мой разум. Возникло дикое, отчаянное желание вырвать свои уши с корнем, лишь бы не слышать этого.

В этот миг бабочка, сияющий символ надежды, устремилась ко мне. Но тень была быстрее. Извилистая конечность метнулась вперед и схватила хрупкое создание. Раздался тихий, хрустальный хруст, и сквозь пальцы чудовища потекла золотистая жидкость, густая и светящаяся, как расплавленное солнце.

– Нет! – мой крик, полный отчаяния и ужаса, разорвал гнетущую тишину.

В тот же миг существо материализовалось прямо передо мной. Его прикосновение к моей голове было ледяным и тяжелым, как свинцовая плита. Я пыталась вырваться, ударить, закричать снова, но мое тело предательски цепенело, скованное всепоглощающим страхом. Его пальцы впивались в виски с нечеловеческой силой, сжимая череп, путая и рвая все мысли в клочья. В ушах зазвенело, в глазах поплыли кровавые пятна. Я чувствовала, как кости трещат под этим напором, и понимала – еще секунда, и моя голова будет раздавлена, как спелый плод.

— Так ты умеешь говорить, ничтожество, – его голос пророкотал прямо в моем сознании, громкий и торжествующий. – Тогда, может, ты мне скажешь… согласна ли на сделку?

Оно сделало паузу, наслаждаясь моим страхом, словко гурман, смакующий изысканное блюдо.

– Сделки… не бывают… односторонними… – с трудом выжала я, каждое слово давалось сквозь хрип и боль. – Все… должны что-то отдать… взамен…

Тварь издала нечто похожее на скрипучий смех, полный презрения и некоего одобрения.

— А ты не так глупа, как кажешься. Хорошо. Ты отдашь мне свою жизнь и тело в этом мире… – его голос вдруг изменился, став на удивление знакомым, теплым и глубоким. Это был голос Лаираса. – ...а я подарю тебе место, где ты будешь счастлива. Твой брат будет жив. Войны никогда не существовало. Ты будешь в полной, любящей семье…

Этот знакомый тембр, звучащий из уст чудовища, был самой изощренной пыткой. Он предлагал все, о чем я только могла мечтать, и требовал за это ту единственную вещь, что у меня еще оставалась – мое подлинное «я».

Дыхание перехватило, словко от удара в грудь. Этот голос… он был точной копией того, что я слышала в последний раз перед его исчезновением – тембр, интонации, легкая хрипотца. Сердце сжалось в ледяной ком. Я снова попыталась оттолкнуть кошмар, впиться пальцами в его руку, но мои конечности прошли сквозь туманную плоть, бессильные и предательски дрожащие.

Да, его предложение было заманчивым. Слишком. Мир, где нет потерь, нет боли… Но разве может что-то идеальное существовать, даже в иллюзиях? Нет. Это была ловушка, сладкий яд.

– Я отказываюсь! – выкрикнула я, заставляя себя переступить через парализующий страх. – Я не буду совершать сделку с каким-то мерзким чудовищем!

Но едва последнее слово сорвалось с губ, мой голос бесследно исчез. Пропал, будто кто-то перерезал невидимые струны в моем горле. Я открывала рот, но из него не доносилось ни звука, лишь безмолвный, панический шепот.

Существо отпустило мою голову, и его смех наполнил все вокруг – низкий, вибрирующий, исходящий отовсюду и сразу. Он был похож на грохот обрушивающейся скалы. В такт этому ужасному звуку багровые цветы один за другим стали терять свое зловещее сияние, их лепестки чернели, скручивались и опадали, испуская трупный, сладковато-приторный смрад. Черная вода подо мной пришла в движение, вздыбилась ледяными, маслянистыми волнами.

– Идиотка, – прошипело существо, и в этих двух слогах сконцентрировалась вся мировая злоба.

Воздух вокруг стал густым и тяжелым, им невозможно было дышать. Тошнота подкатила к горлу, глаза застилала пелена, они горели, словко в них насыпали раскаленного песка. И сквозь этот хаос я услышала чужой голос – далекий, приглушенный, зовущий извне. Но прежде чем я смогла откликнуться, тварь грубо толкнула меня, и я вновь погрузилась в толщу застывшей подводной глади. Слепящий свет, исходящий ото всюду, снова лишил меня ориентации.

– Послежу за тобой… до подходящего момента, – его слова прозвучали прямо в ухе, и за ними последовал ехидный, уходящий вдаль смех.

В тот же миг я почувствовала странное изменение в себе – будто что-то переключилось внутри. Пузыри, застывшие в воде, вдруг ожили, сомкнулись вокруг меня плотным, непроницаемым кольцом. Они стали твердыми и холодными, как стеклянные шарики. Один из них я инстинктивно поймала в ладонь. И все замерло.

Чем дольше ледяная сфера находилась в моей руке, тем настойчивее воспоминания о только что пережитом кошмаре стали ускользать, таять, как дым. Сознание очищалось, заполняясь странным, искусственным спокойствием. Мне удалось выскользнуть из кольца и отплыть, и передо мной возник еще один пузырь. Внутри него, как в камере-обскуре, я увидела Лаи… моего брата. Он стоял рядом с прекрасной девушкой в подвенечном платье. Я не видела их лиц – лишь силуэты, окутанные сиянием, образ идеальной, невозможной картины.

Пузырь лопнул с тихим хрустальным звоном. И словко по цепной реакции, один за другим, начали взрываться все остальные. Я зажала рот рукой, закрыла глаза, беззвучно умоляя о пощаде, о том, чтобы это наконец прекратилось. Воздух в легких иссяк. Ледяная вода хлынула в горло, заполняя трахею, проникая в грудь. Я чувствовала, как меня тянет ко дну, в бездонную, утробную темноту.

Последний оставшийся в моей руке пузырь вдруг вспыхнул алым, зловещим светом. Сознание начало отключаться, и на смену панике пришло неожиданное, всепоглощающее спокойствие. Такое полное, такое абсолютное, какого я не чувствовала никогда в жизни.

А в это время в реальности мое спящее тело лежало неподвижно на кровати, одеяло аккуратно подтянуто до груди. Чья-то теплая, знакомая рука нежно погладила щеку, отводя пряди волос со лба. Дыхание, до этого сбившееся и прерывистое, постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Человек, сидевший рядом, убрал руку. Он не уходил, просто продолжал сидеть в тишине, наблюдая за моим сном и безмолвно надеясь, что этот долгий, мучительный кошмар подходит к концу.


## Глава 2: "Мир по разные стороны баррикады"

Раннее утро застелило небо Земфрая перламутровыми тонами. Лучи солнца, упрямые и нежные, пробивались сквозь разрывы в свинцовых тучах, золотя шпили замка и будя спящие цветы в саду. Бабочки, словко живые самоцветы, кружили в прихотливом танце над росистыми клумбами. Я отбросила шелковое одеяло и подошла к распахнутому окну, вдыхая свежий, прохладный воздух. Внизу слуги, точные и безмолвные, подстригали кусты, придавая им идеальную, сферическую форму. Один из них, заметив мое отражение в стекле, снял холщовую шапку и склонился в почтительном поклоне. Я ответила легким кивком и отошла от подоконника.

Медленные шаги привели меня к туалетному столику. В комнату, пропуская ворвавшийся из коридора солнечный луч, бесшумно вошла юная служанка. Я не могла вспомнить ее лица – оно было новым и чужим среди привычной дворцовой обстановки. Девушка помогла мне облачиться в платье из белого шелка, струящегося, как молоко. По моей просьбе волосы оставили распущенными, и я сама накинула на плечи полупрозрачную вуаль, похожую на утренний туман. Служанка удалилась за завтраком, а я, бросив взгляд в приоткрытую дверь, с легким уколом разочарования обнаружила, что в коридоре дежурят лишь безликие стражи в латах. Альберта нигде не было видно.

Усевшись за стол, я принялась ждать. Через несколько минут та же служанка вернулась, неся серебряный поднос. Блюда выглядели безупречно: свежие фрукты, теплые круассаны, янтарный мед и суп-пюре в фарфоровой чашке. Я поднесла ложку ко рту, но едва нежный крем коснулся языка, внутри все сжалось. Вкус был… чужим. Слишком приторным, с металлическим привкусом, словко в него подмешали горький миндаль.

– Помереть удумала, дура? – в висках прозвучал ледяной, безжалостный шепот. Голос был до боли знаком, но вынырнуть из глубин памяти ему было не суждено.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я схватила льняную салфетку и выплюнула ядовитую пищу. Взгляд метнулся к служанкам, застывшим у стены. Их лица, еще мгновение назад безмятежные, исказились. В глазах, обычно потупленных, плясали искры разочарования и… ненависти. Ложка с противным лязгом упала в тарелку. «Отравили. Как и сестер. Но почему еду не проверили? Где дегустатор?»

Мысленный голос, прервавший трапезу, был забыт в вихре ужаса. Я смотрела на чужих служанок и понимала: одна из них, а может, и все, причастны к этому. Обычно меня обслуживали другие, проверенные люди, и сразу же удалялись. Эти же оставались, их молчаливое присутствие стало давящим.

Глубокий вдох не принес облегчения – лишь усилил тошнотворную сладость на языке. Служанки не произнесли ни слова, но их тишина была красноречивее любых оправданий. Они наблюдали. И ждали.

Собрав остатки сил в кулак, я откинулась на спинку стула и крикнула так, что хрусталь на полках задрожал:

– Стража!

В тот самый миг, когда эхо моего крика еще не успело растаять в воздухе, Альберт уже мчался по коридору, позабыв о всякой придворной сдержанности. Он только что покинул кабинет короля, и его рука уже лежала на рукояти меча – инстинктивно, как у хищника, учуявшего кровь. Услышав мой голос, его пальцы сжали эфес так, что костяшки побелели, а по лицу, обычно непроницаемому, промчалась тень настоящего, животного страха. Он боялся потерять и меня – последнюю нить, связывающую его с исчезнувшим братом, с его долгом и честью.

Его шаг, уже быстрый, перешел в бег. Он, не церемонясь, расталкивал набегавших стражников, летел к моим покоям, как будто сам дьявол дышал ему в спину. Дверь с грохотом распахнулась, впуская его стремительную фигуру.

Его взгляд, острый, как клинок, за долю секунды оценил обстановку: служанки, прижавшиеся к стене и дрожащие мелкой дрожью; стол с нетронутым завтраком; ложка, брошенная у самого края; и я – сидящая, с салфеткой, прижатой ко рту, с широко распахнутыми от ужаса глазами. Он подошел ко мне, и его ладонь, теплая и твердая, легла мне на лоб, словно он пытался на ощупь определить масштаб беды.

– Всех в темницу! – его голос пророкотал, низкий и не оставляющий места для возражений. – Живо! И привести врача!

Это был не приказ, а удар грома. Стражники, не мешкая, схватили девушек, которые заверещали, запинаясь и пытаясь вырваться. Их крики быстро затихли за дверью. Двое других стражников бросились выполнять приказ, их шаги затихли в разных концах коридора.

В комнате воцарилась оглушительная тишина. Альберт убрал руку ото лба, и его взгляд, полный бездонной тревоги, приковался ко мне.

– Сколько вы съели? – спросил он, и его голос, обычно такой уверенный, предательски дрогнул. – У вас болит голова? Кружится? Вам тяжело дышать?

Я давно не видела его таким… живым. Таким сломленным от беспокойства.

– Я ничего не съела, – прошептала я, опуская глаза. – Только попробовала.

Голова слегка кружилась, подступала тошнота, но я не сказала об этом. Боялась добавить ему хоть каплю переживаний.

– Я рад, – он выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал виселицы.

Он выпрямился и отошел, давая пространство вошедшему врачу – старому дядюшке Декрону, чьи руки пахли травами и старостью. Осмотр был быстрым и деловитым. Врач подтвердил: мне ничего серьезного не грозит, лишь легкое недомогание и головная боль от нервного потрясения. Мне невероятно повезло – яд был настолько сильным и концентрированным, что его горький привкус выдал себя сразу.

Когда все утихомирилось, я попросила Альберта проводить меня в сад. Мы шли молча, и в голове у меня звенело от одной-единственной мысли: меня хотели убить. По-настоящему. Прямо в моих покоях.

В глубине сада, заросшего розами и жасмином, я увидела их – старые качели, висящие на могучем дубе. Я подбежала к ним и забралась на потрескавшуюся от времени доску. Все здесь было таким же, как в детстве, и в то же время другим. Ветвь, на которой они висели, казалась теперь недосягаемо высокой, а до земли я едва доставала кончиками туфель.

Альберт медленно обошел качели и встал сзади. Я почувствовала, как его рука легла на прохладную металлическую цепь, а его плечо почти коснулось моей спины, когда он наклонился.

– Вы позволите? – его голос прозвучал тихо и почтительно, словно он спрашивал разрешения прикоснуться к чему-то хрупкому и священному.

– Конечно, – я улыбнулась, и в этом простом слове было больше облегчения, чем во всех лекарствах дядюшки Декрона.

Его руки, сильные и надежные, мягко толкнули качели. Первый взлет был осторожным, пробным, будто он боялся причинить мне малейший дискомфорт. Но с каждым новым толчком амплитуда росла, и вскоре я уже летела вперед, навстречу солнцу, пробивавшемуся сквозь листву, а затем – назад, в сень прохладных ветвей. Воздух свистел в ушах, смывая остатки напряжения, а шелк платья развевался позади, словно вторые крылья.

Если бы не горький привкус страха на языке и не назойливые приступы легкого головокружения, я бы поклялась, что это самый безмятежный и прекрасный день за долгие месяцы. В этом ритмичном полете, в упругих толчках его рук была странная, исцеляющая магия.

Альберт не просто раскачивал качели. Он внимательно следил за мной, за тем, как развеваются мои волосы, за выражением моего лица. Его движения были полны бережной заботы. Он натягивал цепи, чувствуя их напряжение, и в самый подходящий момент отпускал, отправляя меня в невесомость, чтобы затем вновь поймать и мягко принять на себя мой вес при обратном движении. Это был танец – немой, полный доверия и безмолвного понимания.

И тогда я увидела это: на его обычно серьезном лице, озаренном отсветами солнца, проступила улыбка. Сначала робкая, лишь тронувшая уголки губ, а затем ставшая шире – искренней, облегченной. В эти мгновения с его плеч спала тяжесть долга, тревоги и постоянной бдительности. Он наконец-то позволил себе на миг расслабиться, и в его глазах, поднятых ко мне, я увидела не телохранителя, а просто человека – молодого парня, дарящего безмятежность и самому находящего в этом покой. И в этом простом моменте, среди запаха роз и шепота листьев, мир на мгновение перестал быть враждебным и сложным, а стал таким, каким он должен был быть – легким, светлым и полным тихой, ничем не омраченной радости.

Королевство Виос.

Дымящиеся руины столицы королевства Виос зияли, как свежая рана на теле земли. Наша армия, прорвав последние рубежи обороны, вклинилась в самое сердце города. Началась оккупация – методичная, безжалостная. Пока основные силы наводили порядок на улицах, элитный отряд, ведомый лично генералом, ворвался в королевскую цитадель.

Королевская семья, в панике пытавшаяся бежать через потайные ходы, была настигнута и схвачена. Теперь они стояли на коленях в центре некогда величественного бального зала, их руки скручены за спиной, а роскошные одежды запачканы пылью и страхом. Молодые бойцы в походной форме, с суровыми лицами, завершали последние формальности.

Операция, блестящая с тактической точки зрения, стоила слишком дорого. Генерал, молодой парень со светлыми волосами, теперь испачканными потом и засохшей кровью, отступил в сторону. Он тяжело рухнул на пол, бросив свой меч рядом. Клинок с неприятным лязгом ударился о мрамор, оставив на полированной поверхности очередную царапину.

Вокруг царила лихорадочная деятельность: люди в белых плащах-капюшонах, местами пропитанных алым, суетились, оказывая помощь раненым и конвоируя пленных. Воздух в огромном зале был густым и тяжелым, пахшим порохом, железом и смертью. На паркетном полу, впритык к причудливым мозаикам, лежали бездыханные тела в форме королевской стражи, их кровь растекалась темными, маслянистыми лужами.

Тяжелое, с хрипом дыхание генерала привлекло внимание одного из его людей. Мужчина постарше, с лицом, испещренным шрамами, скинул капюшон, открыв коротко стриженные седые волосы. Он приблизился и опустился на одно колено, его взгляд выхватил на плече молодого командира кровавое пятно, проступившее сквозь разорванную ткань мундира.

– Позвольте, генерал, – тихо сказал он, снимая окровавленную перчатку и протягивая руку, чтобы оценить повреждение.

Генерал резко, почти инстинктивно, ударил его по руке, отстраняя. В его глазах, уставших и потухших, не было благодарности – лишь стальная воля, заставляющая игнорировать собственную боль.

– Доложи ситуацию, – голос генерала прозвучал хрипло, сорванным шепотом, но в нем слышался неумолимый приказ.

– Все члены королевской семьи задержаны, генерал. Вся прислуга – тоже. Королевская гвардия… – старший боец на секунду замолчал, глотнув воздух, – …уничтожена при штурме.

– Я не слепой. Я все это вижу, – генерал резко провел ладонью по лицу, смазывая грязь и кровь. Его тон стал жестче, в нем зазвучала тревога, которую он тщетно пытался подавить. – Что с нашими?

Боец опустил взгляд. Он не смог выдержать пронзительного взгляда своего командира. Его плечи напряглись.

– Двое погибших, – наконец выдохнул он, и слова повисли в воздухе, тяжелые, как надгробия. – И… несколько раненых. Один тяжело.