Сережа Солнышкин
Сто шагов до рассвета

Эпиграф

Любовь – это безумие, которое мы называем судьбой.

Но иногда безумие оказывается просто безумием.

Персонажи:

Сергей (35 лет): Не просто "учитель литературы". Это мужчина, чьи темные волосы начали серебриться у висках, будто тронутые морозом слишком ранней осенью. Глаза – теплый, усталый каштан, за стеклами очков прячется целый мир прочитанных книг и невысказанных мыслей. Руки – сильные, с жилками, пальцы вечно в чернильном пятне или меловой пыли. В костюме он выглядит чуть старомодно, но в этом есть своя прелесть. Внутри – тлеющий уголёк, который все ждал, когда его раздуют.

Настя (22 года): Не просто "сестра ученицы". Это девушка, от которой веет молодостью, как от только что распустившегося пиона. Каштановые волосы – не просто цвет, это водопад, переливающийся медью при свете. Глаза – не просто серо-зеленые, это озера в лесу, меняющие оттенок от дымчатого до изумрудного в зависимости от настроения. Губы – всегда чуть приоткрытые, будто ждут поцелуя или важного слова. Тело – гибкое, как ивовый прут, каждое движение грациозно. В ней – смесь невинности и какого-то внутреннего знания, сводящего с ума.

Ольга (32 года): Не просто "секретарша". Это женщина-фейерверк. Платиновая блондинка с волосами, как шёлковый водопад (пусть и нарощенный). Фигура – аппетитная, подчеркнутая обтягивающими платьями, которые шелестят, когда она проходит. Запах – сладкий, тяжелый, как тропический цветок, с нотками дорогих сигарет. Взгляд – дерзкий, оценивающий. Она привыкла брать то, что хочет, и Сергей долго был её любимой игрушкой.

Антон (23 года): Крепкий парень с добродушным, но пустоватым лицом. От него пахнет спортивным кремом и новым автомобильным салоном. Его разговоры – как фоновая музыка: есть, но не цепляют.

Алина (15): Тихая тень своей сестры. Милая, серьезная девочка в уютных свитерах, чаще всего синих, как её задумчивые глаза.

Глава 1: Искра в Сумерках

Вечер в городе вполз в квартиру Сергея тихим удушьем. Воздух стоял тяжелый, спертый, пропитанный вековой пылью с книжных стеллажей, что громоздились до самого потолка, и кисловатым запахом остывшего чая в забытой кружке на краю стола. За окном – привычный осенний пейзаж: моросящий дождь затянул город серой, мокрой пеленой, превращая огни фонарей в расплывчатые, дрожащие шары желтого света, отражающиеся в черных зеркалах асфальта. Сырость пробирала сквозь стены, оседая холодной пленкой на коже.

Сергей сидел за столом, сгорбившись, как старая, сломанная скоба. Перед ним – стопка ученических тетрадей. Красная ручка замерла над последней строчкой очередного посредственного сочинения. Усталость была не просто физической. Она была экзистенциальной. Она въелась в кости, в мышцы, в самую душу, превратив мысли в вязкую, тягучую патоку. День за днем, год за годом – одни и те же ошибки, одни и те же пробелы в знаниях, одни и те же потухшие глаза подростков, для которых Лермонтов был лишь строчками в учебнике. Рутина засасывала, как болото. Он чувствовал себя механизмом, ржавеющим на складе ненужных вещей.

Рука, почти без участия сознания, потянулась к смартфону, валявшемуся рядом с тетрадью. Проверить время. Узнать, сколько еще часов этой каторги отделяет его от возможности упасть лицом в подушку и забыться. Пальцы скользнули по холодному стеклу экрана, разблокировали его.

И замерли.

Экран светился неестественно ярко в полумраке комнаты. Уведомление: Новое сообщение. Неизвестный номер.

Не родитель ученика из чата. Не коллега. Не спам от оператора. Неизвестный номер. Нечто новое. Чужое. Неожиданное. В его предсказуемом мире это было как вспышка молнии в кромешной тьме.

Пальцы, будто против воли, ткнули в сообщение. Текст выплыл на свет:

"Ваши руки сегодня… Когда вы выводили на доске "Люблю отчизну я…" Твердые линии, уверенный нажим. Я вдруг представила, как эти пальцы могли бы сжимать не мел, а что-то теплое… пульсирующее. Каждая буква – как поглаживание. Вы были… магнетичны."

Воздух в комнате сгустился. Стал осязаемо плотным, как сироп. Звук дождя за окном, тиканье старых часов на полке – все это пропало. Остался только яркий прямоугольник экрана и слова на нем. Жаркие. Слишком личные. Опасные.

Сергей перечитал. Не один раз. Медленно, впитывая каждое слово, каждый оттенок. Это был не просто комплимент. Не формальное "спасибо за урок". Это было… интимно. Глубоко, пронзительно интимно. Физически ощутимо. Он непроизвольно взглянул на свои руки, лежавшие на столе рядом с телефоном. Сильные, с проступающими венами, с вечной пылью мела под ногтями. Руки, которые он сам воспринимал как инструмент работы. А кто-то увидел в них… орудие ласки. Представил их сжимающими… что? Чье-то сердце? Чью-то плоть? "Теплое… пульсирующее…" Образ был настолько конкретным, что вызвал немедленный отклик в его собственном теле.

Теплая волна, неожиданная и щекотливая, разлилась от макушки до самых пяток. Не просто тепло – жар. Сначала легкое покалывание в затылке, потом – стремительный прилив крови к лицу, заставляющий кожу гореть. Мурашки побежали по спине, по предплечьям. Он почувствовал легкое головокружение, как от глотка крепкого вина натощак. И – самое явное, самое неопровержимое – странное, тугое сжатие внизу живота. Знакомое, почти забытое за давностью лет, но мгновенно узнаваемое возбуждение. Оно пульсировало там, низом, напоминая о том, что он не просто учитель-неудачник, а мужчина. Живой. Способный на отклик.

Кто? Мысль пронеслась, острая, как игла. Кто это?! Коллега? Та тихая учительница истории с печальными глазами? Родительница кого-то из учеников? Та яркая, самоуверенная женщина, что задавала вопросы после собрания? Или… Боже, не дай бог… Ученица? Старшеклассница с не по годам осознанным взглядом? Эта мысль вызвала холодный спазм страха, но он был тут же смыт новой волной жгучего любопытства и того самого, властного возбуждения, которое уже пульсировало в такт его учащенному сердцебиению.

Он сидел, уставившись в экран, в его усталом, изможденном глазах отражалось мерцание дисплея и первая, робкая искра чего-то давно забытого – интереса, азарта, жажды. Жажды узнать. Жажды… большего. Рутина треснула. В пепелище его будней упала первая искра запретного огня. И он чувствовал, как она начинает разгораться.

Пальцы Сергея зависли над клавиатурой смартфона. Стекло было холодным, но под подушечками пальцев чувствовался собственный жар, пульсирующий в такт бешеному сердцебиению. "Кто?.." – мысль билась, как птица в клетке. Ответить? Игнорировать? Рискнуть?

Он набрал первое, что пришло в уставшую голову, учительское, сухое: "Спасибо за оценку моей работы. Приятно слышать, что урок нашел отклик. Но вы меня озадачили. Представьтесь, пожалуйста?" Палец замер над кнопкой отправки. Стер. Слишком формально. Холодно. Как будто он отвечает родителю на вопрос об успеваемости.

Второй вариант: "Спасибо. Неожиданно и очень… лестно. Но кто вы? Ваше сообщение звучит так, будто мы знакомы." Лучше. Признавал необычность, намекал на заинтригованность. Но все равно… безлико. Он снова стер. Раздражение кольнуло. Почему он, учитель слова, не может подобрать нужные?

Сердце глупо колотилось где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах. Этот глупый, юношеский мандраж раздражал и возбуждал одновременно. Он чувствовал легкую дрожь в кончиках пальцев. К черту осторожность. Он набрал почти импульсивно, позволяя себе чуть больше, чем следовало: "Спасибо. Это… сногсшибательно. Вы озадачили меня по-хорошему. Но кто вы, чей взгляд так проницателен? Ваши слова о моих руках… заставили их дрогнуть." Последняя фраза выдала слишком много. Он почти отправил, но в последний момент стер "дрогнуть", заменив на: "…заставили меня задуматься." Все равно рискованно. Но хоть что-то от его настоящей реакции.

Он отправил. И сразу почувствовал смесь облегчения и паники. Бросил телефон на стол, как раскаленный уголек. Взялся за кружку с холодным чаем, но взгляд снова и снова прилипал к черному экрану. Каждая секунда молчания тянулась как час. Глупость. Полная глупость. Зачем ответил? Зачем так… откровенно? Теперь она… он… кто угодно… знает, что попал в цель.

И вдруг – тихая вибрация. Телефон подпрыгнул на столе, свет экрана ослепил в полумраке. Сердце Сергея кувыркнулось. Он схватил телефон, почти выронил его.

Ответ. Не имя. Не объяснение. Не номер в записную книжку.

"Нет, мы не знакомы."

Первая строка – как ушат холодной воды. Разочарование кольнуло. Но дальше:

"Но иногда одного взгляда хватает, чтобы почувствовать суть."

"Одного взгляда…" Значит, она видела его. Недавно? Сегодня? Его мысль лихорадочно метнулась по лицам в классе, в коридоре. Ничего. Ни одного особенного взгляда.

"Вы сегодня читали Пастернака… 'Во всем мне хочется дойти до самой сути…' Это ведь про вас?"

Воздух снова сгустился. Сергей замер. Она была на уроке. Конкретно на этом уроке. Слышала, как он читал строки о сути. И не просто слышала – уловила их отзвук в нем. Это было не просто наблюдение. Это было… прозрение. Глубокое и немного пугающее.

Он перечитал сообщение целиком. Странная игра только что перешла на новый уровень. Анонимка не просто восхищалась – она анализировала, видела глубже, бросала вызов. Она говорила с ним на языке поэзии, на его языке. И этот язык, эта отсылка к Пастернаку… это было умно. Опасно умно. И невероятно соблазнительно.

Теплая волна возбуждения, приглушенная первой фразой, хлынула с новой силой. Теперь это было не просто физическое влечение к незнакомке. Это был интеллектуальный вызов, игра в кошки-мышки с кем-то, кто видел его не только как учителя у доски, но и как человека, ищущего ту самую "суть". Кто-то наблюдательный, тонкий… и явно заинтересованный.

Он откинулся на спинку стула, сжимая телефон. За окном город плакал дождем, но в комнате было жарко. Усталость куда-то испарилась. Вместо нее – живое, трепещущее любопытство, азарт и то самое сжатие внизу живота, ставшее теперь знакомым и желанным ответом на таинственный голос из ниоткуда. Игра началась. И он, сам того не желая, уже сделал первый шаг в ее пучину.

Так началось. Не бурный роман, а странный, щемящий танец, где партнеры не видели друг друга, а лишь ощущали ритм через мерцание экрана. Две недели. Четырнадцать дней, наполненных трепетным ожиданием и сладким напряжением.

Сообщения приходили нечасто. Раз в день, иногда реже. Но каждое новое уведомление от "Неизвестного" было как укол чистого адреналина, впрыскиваемый прямо в кровь. Сергей ловил себя на том, что во время уроков, проверки тетрадей, даже разговора с коллегами, часть его сознания была прикована к молчащему телефону в кармане. А когда он вибрировал – мир на мгновение сужался до яркого прямоугольника. Открыть сообщение было как сорвать печать с тайного послания.

Она видела его. Это было пугающе и восхитительно. Она была невидимым свидетелем его жизни. Ее слова доказывали это с пугающей точностью:

1. "Новый галстук сегодня? Темно-бордовый, с едва заметной полоской. Идет вам. Добавляет… солидности." Он действительно надел его впервые утром. Кто мог заметить такую мелочь в школьной суете? Его пальцы непроизвольно потянулись к узлу галстука.

2. "После шестого урока вы выглядели… выжатым. Тень под глазами. Даже голос стал глуше. Надеюсь, выпьете горячего чаю и отдохнете?" Шестой урок – адский марафон с самым сложным классом. Он действительно еле стоял на ногах, а голос срывался. Кто наблюдал так пристально? И почему это заботило *ее*?

3. "Терпение – ваш дар. Сегодня, когда та девочка в синем свитере (Алина?) запнулась над вопросом, вы не перебили. Подождали. Поправили так… бережно. Видно, что вы цените тех, кто ищет слова." Удар в самое сердце. Алина. Она не только заметила его ученицу, но и уловила тон его реакции – ту самую терпеливую бережность, которую он считал незаметной. Это было уже не просто наблюдение – это было понимание.

Она говорила не только о нем. Она говорила с ним. О книгах, которые он упоминал на уроках. О чувствах, которые эти книги вызывали у нее. Она цитировала Бродского в ответ на его мысли о Серебряном веке, спорила о мотивах Раскольникова, сравнивала его манеру чтения стихов с дирижированием оркестром. И всегда – о его голосе. Низком, чуть хрипловатом. Она писала, как он "вибрирует где-то в груди, когда вы говорите о чем-то важном", как "обволакивает, как теплый бархат, когда читаете лирику", как "заставляет кожу покрываться мурашкам" от интонации.

Но главное – подтекст. Он витал над каждым ее словом, как тончайший, дурманящий аромат. Это была легкая, но постоянная дрожь желания. Она не писала открыто о сексе (пока), но ее фразы были пропитаны физичностью и ощутимым влечением:

"Ваша рука, когда вы поправляете очки… длинные пальцы. Я представляю, как они могли бы скользить…" (Предложение обрывалось, оставляя пространство для жарких фантазий).

"Ваша улыбка сегодня, когда засмеялся тот парень с задней парты… редкая, но такая искренняя. Освещает все лицо. Хотелось бы видеть ее чаще." (За этим читалось: Хотелось бы быть причиной этой улыбки*).

”Читаю ваше сообщение… и чувствую тепло там, внизу. Ваши слова имеют такую… сила." (Прямой, сокрушительный намек).

Ее слова были как пальцы, скользящие по его коже, не касаясь. Они ласкали воображение, будоражили нервы, оставляли невидимые следы. Каждое сообщение – это был шаг в их танце: то осторожное приближение, то легкий, дразнящий откат. Она задавала вопросы, которые заставляли его раскрываться, делиться сокровенным, а потом ловила его откровения и возвращала их ему, обернутыми в шелк ее понимания и намека на большее.

Сергей ловил себя на том, что ищет ее. Во время перемен в шумном коридоре его взгляд сканировал лица женщин – коллег, случайных родителей, уборщиц. Это она? Та, что смотрит чуть дольше? Или та, что быстро отвела глаза? Но ничего. Ни одного узнаваемого взгляда, ни одной улыбки, которая бы кричала: "Это я!". Она оставалась призраком, голосом из ниоткуда, чье незримое присутствие делало обыденные школьные будни наполненными скрытым смыслом и электричеством ожидания. Он отвечал ей все смелее, его слова тоже начинали дрожать той самой "легкой дрожью желания". Танцоры сближались в виртуальном пространстве, еще не зная, чем закончится этот опасный и восхитительный танец теней.

Сергей ловил себя на этом постоянно. Во время объяснения новой темы у доски, пока ученики склонились над тетрадями… Во время перемены, когда он стоял у окна учительской, наблюдая за шумной толпой внизу… Даже на педсовете, монотонно бубнящем о планах и отчетах… Его взгляд, будто запрограммированный, начинал бессознательный поиск.

Он искал Ее. Незнакомку. Того невидимого свидетеля, чьи слова жгли экран телефона. Его глаза скользили по лицам в дверных проемах – не заглянул ли кто? Сканировал ряды родителей, пришедших с вопросами – не светится ли в чьих-то глазах тот самый узнающий, затаенный огонек? Вглядывался в тени дальнего конца коридора – не мелькнет ли там знакомый силуэт? Поиск был тщетным. Каждый раз – ничего. Только обыденность: коллеги, ученики, уборщица с мопом…

Особенно часто его взгляд останавливался на Алине. Девочка сидела тихо, как всегда, в своем привычном синем свитере или водолазке, погруженная в конспект или робко поднимающая руку для ответа. Ничего необычного. И все же… что-то в ней цепляло. Какая-то знакомая черта, которую он не мог уловить. Может, линия подбородка? Или манера опускать глаза?

И вот однажды, когда Алина медленно шла к доске, чуть сутулясь, ее каштановые волосы упали на щеку, и она неловко откинула их назад… Щелчок.

Не звук. Щелчок в сознании. Как будто замок сейфа, долго мучившего его, вдруг открылся.

Воспоминание всплыло с невероятной яркостью, как отмытый слайд. Родительское собрание. Месяц назад. Душный коридор, гул голосов, очередь к нему с вопросами. Алина стояла чуть поодаль, у окна, не одна. Рядом с ней – девушка. Похожая. Очень. Та же форма лица, те же каштановые волосы, но… старше. Лет на шесть-семь. Стройная, с изящной линией плеч, одетая не в школьный свитер, а в стильную, легкую блузку. Необычные глаза – серо-зеленые? – смотрели куда-то в сторону, но в них читалась сдержанная усталость от происходящего. Сестра. Настя. Алина представила ее тогда мельком: "Моя сестра, Настя, она меня домой заберет…"

Сергей тогда лишь кивнул, поглощенный разговором с родителем. Но сейчас он увидел то, на что не обратил внимания тогда. Их взгляды встретились. Мимолетно. На долю секунды. Он – дежурный взгляд учителя на родственника ученицы. Она – рассеянный, отстраненный взгляд человека, попавшего в чужую суету. Но… задержались. Не намеренно. Скорее, зацепились. На какую-то неуловимую долю секунды дольше, чем требовала вежливость. В ее глазах мелькнуло что-то – мимолетный интерес? Легкая оценка? – прежде чем она отвела взгляд к сестре. Казалось – ничего. Пустяк. Миг, стертый из памяти потоком собрания.

Теперь же это воспоминание обожгло. Не просто всплыло – ударило током. Теплым, сковывающим, парализующим. Воздух перехватило. Он замер посреди урока, мел застыл в руке над доской. Ученики удивленно переглянулись.

Настя. Алина Воронцова.

Почему он не понял сразу? Почему не сложил два и два? Детали из переписки, как осколки, вдруг сложились в четкую картину:

1. "Глядя иногда на сестру…" – прямое указание!

2. Знание деталей урока именно в классе Алины (9"Б").

3. Замечание о девочке в синем свитере – Алине!

4. Упоминание его состояния после шестого урока – когда он вел именно их класс.

5. Тот самый взгляд на собрании! Не случайный! Он был началом. Первой искрой, которая теперь разгоралась в пламя переписки.

Запретность ситуации не просто ударила в виски – опрокинула. Горячая волна стыда, страха и… невероятного, запретного возбуждения захлестнула его. Он знал. Знал лицо, знал имя, знал связь – старшая сестра его ученицы. Это знание было:

Сладким: Теперь у призрака было лицо – молодое, притягательное, с умными, немного грустными глазами. Тело – стройное, гибкое. Он мог видеть ее, представляя, как она читает его сообщения, как ее пальцы набирают ответ.

Опасным: Пропасть профессиональной этики зияла под ногами. Скандал, крах карьеры, позор – все это было реально и близко. Мысль об Алине, о ее родителях – ледяным комом встала в горле.

Невероятно возбуждающим: Запретность, риск, осознание того, что объект его желаний – не абстракция, а вот эта самая девушка, которую он видел… Все это подлило масла в огонь. Его тело отозвалось немедленно: кровь прилила к паху, знакомое сжатие внизу живота стало почти болезненным. Возбуждение было острым, как лезвие, смешанным со страхом, – гремучая смесь, от которой кружилась голова.

Он сглотнул комок в горле, с трудом вернувшись к доске, к недоумевающим лицам учеников. Но урок был потерян. В голове гудело только одно: Настя. Это Настя. И телефон в кармане вдруг стал невероятно тяжелым и жгучим, как уголь. Он знал. И игра только что перешла на новый, невероятно опасный и сладкий уровень.

Настя Воронцова. Она была тем призраком, чье незримое присутствие согревало его последние недели. Она была тем голосом из ниоткуда, чьи слова ласкали воображение и жгли плоть. Она была тем телом, которое он жаждал в темноте своих мыслей, в фантазиях, навеянных ее же посланиями. Она стояла в том коридоре. Она видела его. Она написала первой.

Осознание было не мыслью. Оно было физическим ударом. По спине пробежал холодный пот, смешавшийся с внутренним жаром. Мускулы живота судорожно сжались. В паху возникло острое, властное напряжение – возбуждение, замешанное на шоке и запретной сладости обладания этой тайной. Страх (безумный, леденящий страх последствий) схлестнулся с триумфом (он разгадал! он знает!) и невероятным, животным влечением к этой девушке, которая осмелилась на такую игру.

Он стоял, опершись о стол, глотая воздух, как пловец, вынырнувший из глубин. Телефон в его руке был уже не просто устройством. Он был ключом. К ней. К бездне. К точке невозврата. И он чувствовал, как его пальцы сами тянутся набрать ответ – шагнуть в эту бездну сознательно. Игра перешла в новую, смертельно опасную и невероятно сладкую фазу. Он знал. И знание это было огнем и льдом одновременно.

Глава 2: Тени и Шёпоты

Школа гудела как улей. Сергей шел по коридору, стараясь не смотреть на Ольгу, которая бросила на него слишком понимающий взгляд из-за стойки регистрации. Телефон в кармане жгло бедро. Новое сообщение от "Неизвестной", которая теперь имела лицо и имя – Настя.

Фотография. Не обнаженная, но от этого – только интимнее. Тень от тяжелой бархатной шторы ложилась косой полосой на ее обнаженное плечо. Кожа там выглядела гладкой, как перламутр в полумраке. Мокрые каштановые пряди, темные от воды, прилипли к изгибу ключицы, к нежной впадинке у основания шеи. И там, в самой ямочке, где сходились тени и свет, замерла одна-единственная капля воды. Совершенная, дрожащая, переливающаяся тусклым светом.

Сергей замер. Воздух перестал поступать в легкие. Он не просто увидел каплю. Он почувствовал ее.

Фантазия разворачивалась стремительно, осязаемо:

Он представил, как склоняется к этому плечу. Чувствует под губами прохладу влажной кожи, смешанную с ее внутренним теплом. Его язык – нежный кончик – скользит по мокрой дорожке от ключицы вверх, к этой дрожащей жемчужине. Он ощущает солоновато-свежий вкус воды, смешанный с тончайшим, едва уловимым ароматом ее мыла или лосьона – чистым, как горный ручей. Язык мягко, с невероятной нежностью, подхватывает каплю, смакует ее. Она исчезает, но на ее месте – влажный след, который он тут же покрывает медленным, влажным поцелуем. Кожа под его губами теплеет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.