# Коллекция. Оседлавшие бурю

Александр Сергеевич Долгирев

Коллекционеры книг вступают в Новую эпоху. Пройдя полями битвы при Рокруа и Полтавской баталии, создавая британскую знать во время Славной революции, встречая холодное утро молодых империй, они продолжают блюсти свое семейное увлечение, пополняя Коллекцию, которая давно разделилась и распалась на отдельные ветви некогда единой династии. Одновременно же коллекционеры возвышаются и падают, плетут интриги и принимают безнадежные бои, а на фоне расцветает Новое время.

Рокруа

Арденны. Май 1643-го года

1


***

С запада надвигались тучи, грозившие затянуть серой пеленой наступающую ночь, а возможно и весь завтрашний день. Но пока был вечер, и заходящее солнце еще пробивалось кое-где через хмурое одеяло, обдавая широкую долину красивым красно-золотистым цветом.

Впереди был Рокруа, обложенный имперской осадой. Я прищурился, силясь рассмотреть осадные укрепления, которые, быть может, мне еще придется штурмовать. Конечно, с холма, на котором я стоял, ничего толком не было видно.

Но я и так понимал, что ждет нас там – за рекой с заболоченными берегами, в полях к востоку от города, частично закрывая его, стояла армия испанского короля. Разумеется, ее лагерь также скрывался в стремительно опускавшихся сумерках.

– Завтра будет пасмурно, господин.

– Я вижу, Поль. Подай вина.

Поль сбросил с плеч свою сумку и достал небольшой мех с вином. Я принял его и сделал несколько жадных глотков, все не сводя взгляд с долины.

Неожиданно порыв ветра холодной волной обдал мое лицо, заодно бросив в глаза пыль. Я заморгал и стал чесать их. Хоть так оторвался от бесплодного наблюдения за тем, что могло поджидать нас завтра.

Поль без приказа подал мне флягу с водой. Я благодарно кивнул, а после этого тщательно умыл глаза и все лицо. Удовлетворенно фыркнул – холодная вода немного освежила мне голову и развеяла неприятную тревогу. Я вернул флягу Полю.

– Вот что, возвращайся в палатку, проверь мой доспех – не хочу, чтобы та заклепка снова заклинила. Подготовь мою постель. После этого спи – завтра будет долгий день.

– Вы изволите ужинать, господин?

– Нет. Может быть, перехвачу что-нибудь у монсеньора герцога.

– Не надо перехватывать, господин. Я раздобуду на кухне горячее. А то вы опять толком не поедите.

Я испытал легкое раздражение, но тут же успокоился – Поль служил мне столько, сколько я себя помню, и спорить с ним, когда он начинал обо мне усиленно заботиться, не имело никакого смысла.

– Делай, как хочешь, старик. Все, оставь меня.

Поль вновь накинул на плечи небольшую сумку – с обязательным кряхтением и оханьем – и, наконец, оставил меня одного.

Я не удержался и бросил последний взгляд на Рокруа, а также на огни испанского лагеря. После этого я направился к покоям герцога – он просил зайти к нему вечером.

В лагере царила деловитая суета, неплохо скрывавшая беспокойство и тревогу. По полковым и батальонным офицерам уже был пущен негласный приказ спать чутко и быть готовыми к построению в любой момент. Солдаты, разумеется, ничего такого не знали, хотя, кажется, многие – особенно ветераны – понимали, что битва может начаться раньше, чем ожидается. Из некоторых палаток торчали ноги в сапогах, а два раза я видел солдат, которые дремали полусидя, прислонившись к бочкам или мешкам, уже полностью готовые к бою. Разве что шлемы держали на коленях.

Разумеется, у шатра герцога тоже было суетно и оживленно. Отдавались приказы и отправлялись вестовые, но сам герцог в этом не участвовал. Я заметил Гассиона – он что-то негромко, но достаточно живо втолковывал одному из офицеров Пикардийского полка.

Судя по серьезной охране у входа в шатер, герцог был у себя. Я не стал отвлекать Гассиона и хотел пройти внутрь, но он сам окликнул меня:

– Де Гер! Можешь не заходить.

– Почему?

Гассион сделал мне знак подойти, а когда я оказался рядом, негромко произнес:

– Монсеньора герцога там нет. Он у Пикардийского полка. Он просил отправить тебя к нему, когда ты изволишь явиться.

– А это зачем?

Я указал рукой на охрану у шатра.

– А зачем лишним людям знать, где находится монсеньор герцог?

Гассион неприятно улыбнулся – судя по всему, это была его идея.

– Сам найдешь или отправить провожатого?

– Найду сам.

Гассион кивнул и тут же потерял ко мне всякий интерес, вернувшись к разговору с офицером. Я зябко передернул плечами и направился дальше. Совсем стемнело, но благодаря факелам света в лагере хватало. Небо окончательно заволокло, поэтому звезд и луны видно не было.

Я узнал, где находится герцог, еще на подходе к палаткам пикардийцев. Его громкий смех перекрывал неспешный перебор лютни. Герцог находился в окружении людей из своей свиты и рассказывал шутки, с которых сам же смеялся громче всех. Разумеется, здесь было много его цветов, чтобы ну уж совсем ни у кого не было сомнений, что в собственном шатре его на самом деле нет. Так что блеск плана Гассиона несколько поблек.

– А, де Гер! Я заждался тебя! Где тебя черти носили?

– Прошу прощения, монсеньор герцог. Я полагал, что найду вас в командном шатре, поэтому и задержался.

– Ну, как видишь, я не там. Ладно, садись, мне нужно поговорить с тобой. Да, все – вон.

Наученные, если не сказать дрессированные, миньоны тут же растаяли в воздухе, хотя, конечно, их уши остались где-то здесь, в тенях. Я немного замешкался, но герцог поставил один из освободившихся складных стульев напротив себя. И выразительно указал мне на него. Когда я устроился, он наполнил два кубка вином и подал мне один из них.

– Все готово?

– Насколько это возможно, монсеньор герцог.

– Отлично. План у нас простой, но не лишен искры вдохновения, как считаешь?

– Считаю, что вы рискуете. Возможно, понапрасну.

У меня не было возможности переговорить с герцогом после военного совета, на котором он принял план Гассиона и решил дать имперцам генеральное сражение.

Конде сделал небольшой четко отмеренный глоток, а затем усмехнулся:

– Люблю тебя, де Гер! Из всех лизоблюдов только ты всегда отвечаешь мне так, как будто мы равны.

– Я всего лишь говорю то, что думаю, монсеньор герцог.

– Ага… в общем, я завтра командую правым крылом вместе с Гассионом, а ты будешь на левом фланге.

– Почему вы отсылаете меня туда?

– Не переживай, это не опала. Я знаю, что ты верен мне и что ты всегда прикроешь меня от всех моих врагов. Этого я и прошу. Лопиталь все время путает осторожность с трусостью, а Лаферте – смелость с безрассудством. Оба думают, что они умнее меня. Оба на левом фланге. И ты будешь рядом с ними.

Я наклонился вперед и негромко проговорил:

– На случай…

– Нет, я не думаю, что дойдет до предательства. Но мне нужен там тот, кому я доверяю. Завтра там будет жарко.

Разумеется, герцог даже не подумал понизить голос.

– А как же вы?

– Не беспокойся – конечно, пехота у нас в подметки не годится испанцам, но я буду в сердце нашей кавалерии – там мне будет угрожать лишь дура-судьба, а с ней и ты ничего не сможешь сделать.

Я невольно бросил взгляд вокруг – на палатки пикардийцев, в которых, конечно, слышали нелестную характеристику, касавшуюся, в том числе, и их. Когда-нибудь грубость герцога выйдет ему боком. Надеюсь, в этот момент найдется тот, кто прикроет ему спину.

Конде заметил мой жест и снова усмехнулся, но лишь на мгновение.

– Все – иди. Завтра вечером, когда мы будем праздновать мой триумф, ты будешь рядом со мной. Да, постарайся ухватить, как можно больше сна – мы начинаем затемно, а тебе еще добираться на другой край лагеря.

Я кивнул, встал на ноги и, не прощаясь, покинул его.


***

Заря скрывалась за густыми серыми тучами. Я втянул промозглый воздух носом, проверил, легко ли ходит правое плечо – заклепка, крепившая наплечник спереди, была новой и порой норовила упереться в какой-то невидимый заусенец в отверстии.

Я повернул голову направо и увидел нетерпеливое шевеление конного строя. Всадники ждали сигнала об атаке, а звери чувствовали, что предстоит опасная работа, и беспокойно дергали головами, пофыркивая и выдыхая пар в утреннюю свежесть.

Где-то еще правее от меня стояли пехотные полки центра, которым предстояло сойтись с имперской пехотой. Еще дальше, теряясь в дали, готовились к атаке кавалерийские эскадроны герцога и Гассиона. Силы правого крыла были немного больше, чем те, что находились здесь под командой Лаферте и прикрытием старика Лопиталя. Похоже, именно здесь нужно будет терпеть, а не побеждать.

Подумав об этом, я бросил взгляд на профиль Лаферте. Разумеется, он собирался вести авангард в атаку самолично, ни мало не заботясь о том, что его несвоевременная гибель может рассыпать все крыло.

У Лаферте был только один недостаток, но в данном случае, он мог стать роковым – Лаферте как раз не умел терпеть.

Раздался неожиданно громкий выстрел – заговорили наши орудия. Вскоре им стали отвечать. Похоже, перестрелка была без толку – мы не видели их, а они не видели нас.

Со стороны центра появился, подстегивая своего жеребца, раздоспешенный юноша. Он поспешил прямо к Лаферте и, не останавливаясь, прокричал:

– Вперед!

Юноша промчался вдоль линии всадников и скрылся за краем построения, устремившись в тыл. Лаферте резким движением опустил забрало, поднял правую руку вверх, а потом указал вперед.

Строй пришел в движение. Я также опустил забрало и, стараясь не отставать от Лаферте, пустил Сарацина рысцой. Грохот копыт стал закладывать уши, а в груди появилось знакомое трепещущее ощущение, будто я седлаю бурю. Я почувствовал, что улыбаюсь – не было чувства лучше.

Спины Лаферте и его свиты понемногу удалялись – он продолжал наращивать темп. Это было странно – впереди были заболоченные берега. Кони там, в любом случае, пойдут медленнее, а вот строй уже будет нарушен. Неужели он планирует проскочить через болота и атаковать имперцев прямо у их лагеря?

Я подогнал Сарацина – что бы ни планировал Лаферте, сейчас я никак не мог на это повлиять.

Раздалось чавканье – Сарацин ступил передними копытами в грязь. Я тут же натянул поводья – не хватало еще сломать ему ноги или самому вылететь из седла. Сарацин возмущенно заржал, но подчинился. Я бросил взгляд вокруг – все были в том же положении, что и я. Если правое крыло имперцев ударит прямо сейчас, нас возьмут за мягкое место.

Будто вторя моим мыслям, со стороны невысокого кряжа, обрамлявшего болота, раздался гул кавалерийской атаки. Я подхлестнул Сарацина и поспешил к Лаферте, который уже почти выбрался из грязи.

На кряже появились первые всадники неприятеля. Это были легкие разведчики-хорваты. По ним тут же открыли огонь, но Лаферте, перекрывая и приближающийся грохот, и треск выстрелов, взревел:

– Не стрелять!

Это было верно – скоро появятся цели, куда как более важные.

Я добрался до свиты Лаферте, но тут же отделился от него и направил Сарацина вдоль полосы относительно твердой земли.

– В строй! Быстрее! Встать в строй!

Я слышал сзади окрики Лаферте – он делал то же самое, что и я. Мы были в очень дурной позиции, в которую загнали себя сами.

А потом на вершине кряжа появились рейтары неприятеля. Все, что нам удалось, это нестройная и неровная линия. Очередной рев Лаферте перекрыл все:

– Монжуа, Нотр-Дамм!

Я выхватил меч. Он был прав – наш единственный шанс сейчас заключался в том, чтобы завязать бой.

Немногочисленный строй двинулся вверх по пологому склону, пытаясь набрать скорость. Противник ждал нас, формируя свое построение. Я услышал гортанный немецкий вскрик и увидел, как рейтары подняли пистолеты. Сарацин почти перешел на галоп. Видимо, я оторвался от основной линии, и теперь мне казалось, что дула пистолетов рейтар направлены на меня одного.

Но я все это не видел, а просто чувствовал – видел я только один пистолет – тот, дуло которого действительно было направлено прямо на меня. За мгновение до выстрела я зажмурил глаза.

Раздался оглушительный грохот, распавшийся на звуковые искры не до конца стройного залпа. Я открыл глаза и вдохнул так яростно, будто делал это в первый раз. Я был жив, я был в седле. Я несся на врага.

И я добрался до мерзавца! Сарацин врезался в коня того рейтара, который в меня выстрелил, а я, поймав момент, нанес короткий укол в незащищенное лицо. Тут же повел Сарацина влево – в сторону от падавшего трупа. Так я оказался за спиной у первой линии рейтар и, не видя толком ничего, принялся рубить их со спины.

На меня плотно насели. На выучке я подставил меч под рубящий удар сверху вниз. Позволив лезвиям с противным скрежетом облизать друг друга, я расслабил руку, давая противнику пролететь вперед, а затем двинул его головой в грудь. Кажется, я сбросил его с коня.

Тут же меня самого начали тянуть вниз, я отмахнулся ногой и два раза ткнул острием меча в то место, где должен был находиться враг – кажется, попал. Перед глазами мелькнул край знамени с лилией – я был здесь не один.

Не успел я обрадоваться, как некая сила толкнула меня в правое плечо так сильно, что я едва не свалился из седла. Я закричал, но схватился левой рукой за поводья и, кажется, только благодаря этому не сошел с ума.

Затем двинул правой рукой и понял, что перепугался больше положенного – кажется, это была пуля на излете и, кажется, у меня был очень хороший наплечник.

Затем, будто выждав, пока я приду в себя, на меня вновь навалились, причем с двух сторон сразу. Я парировал удар справа мечом, но ничего не успевал поделать с атакой копьем слева. Неожиданно хорватского всадника буквально снесла мощная фигура, прокричавшая мне что-то по-французски прямо в щели забрала. Меня обдало мощным луковым духом. В это мгновение моя правая рука, будто позабыв спросить у меня разрешение, отбила мечом несколько поспешных ударов, а затем направила острие меча точно в горло противника.

Неужели мы побеждали? Неужели эта атака, начавшаяся столь нелепо, все же могла привести к успеху? Я понял, что могу вздохнуть свободнее и огляделся. Мне все это время казалось, что я движусь вперед – вглубь строя неприятеля. В действительности, мы с Сарацином вывалились из боя и оказались в низине прямо рядом с болотом.

Я развернул коня и бросил взгляд на кряж, склоны которого были усеяны трупами, а также разбившимися на отдельные схватки группами всадников. Основной бой шел за вершиной холма. Я стал править туда, Сарацин одобрительно фыркнул.

Однако в этот момент с холма посыпались безо всякого порядка французские всадники. Это было бегство. Я подогнал Сарацина, устремившись к одному из отступавших. Он был без шлема и растрепанные темные волосы развевались на скаку.

– Эй, что случилось?!

Он даже не глянул на меня, полностью занятый тем, чтобы не упасть в грязь. Я выставил Сарацина ему наперерез и схватил его коня за уздечку, а затем поднял забрало. Только благодаря этому я увидел падавший на меня меч и смог неловко отклониться в сторону, едва не вывалившись из седла.

– Свои!

Похоже, мой окрик пробился через его страх, потому что еще одного удара не последовало.

– Что случилось?!

– Лаферте убит! Все кончено! Пусти!

Он пришпорил коня, и я едва успел отпустить уздечку – иначе точно бы полетел в грязь. Я бросил еще один взгляд на кряж, который продолжал исторгать отступавших всадников, а также спешенных воинов и коней без ездоков. За их спинами уже появились легкие хорватские всадники. Здесь все было кончено. Я развернул Сарацина от кряжа и стал аккуратно, но в то же время поторапливаясь, перебираться через топкую грязь.


***

Хорваты не отставали, как бы мы ни пытались сбросить их. Я замедлился, обернулся и увидел, как трое кавалеров развернулись и завязались с передними всадниками неприятеля. Это была верная смерть, и они понимали это не хуже меня. Я стиснул зубы и снова пришпорил Сарацина.

Где же Лопиталь? Он уже должен быть здесь? А где находится «здесь»?

Я поднял забрало и впервые с того момента, как преодолел болото, попытался понять, где я вообще нахожусь. Гром канонады был слева, значит, я все еще был на левом крыле нашего порядка. Наконец, будто морок спал с моих глаз, я увидел строй всадников Лопиталя, рысью приближавшихся к беспорядочной волне отступавших эскадронов Лаферте.

Я почувствовал, что улыбаюсь. Развернул Сарацина и поскакал наперерез другим отступавшим.

– Стоять, черти! Лопиталь пришел! А ну стоять!

Я орал во всю глотку, стараясь перекрыть всю битву. Один из всадников – грузный старик со сбитым забралом шлема – деловито и даже буднично направил своего коня ко мне, будто бы забыв о беспорядочном отступлении.

– Стоять, сучье отродье! Монжуа! Монжуа!

Я благодарно кивнул, но старик уже отвернулся, продолжая кричать, что есть сил. Это возымело некоторый успех – вокруг него собралась группа из десятка всадников и нескольких спешенных.

Я развернул Сарацина и погнал его к наступавшим эскадронам Лопиталя. Когда до них оставалось не более пятидесяти шагов, я осадил Сарацина и прокричал:

– Отброшены! Лаферте погиб! Скорее!

Теперь нужно было вернуться к старику. Я снова подхлестнул Сарацина, и он издал возмущенный всхрап – скакун начинал выдыхаться. Я наклонился и потрепал его по загривку – потерпи, приятель, именно сейчас нужно выдержать.

Сарацин будто услышал меня и снова пошел ровно, наращивая темп. Передовые отряды хорватской конницы уже врезались в куцый отряд, который удалось собрать старому кавалеру. Его самого я уже не видел, но другие держались. Я еще раз пришпорил Сарацина, опустил забрало и поднял меч для рубящего удара.

Получилось удачно – я врезался в двух всадников, которые были близко друг к другу. Один из них потерял равновесие и свалился под копыта, а второму я почти снес голову мечом. Кровь из перебитой шеи брызнула прямо мне на шлем, но почти все попало на забрало.

Я вновь почти ничего не понимал, но, кажется, становилось легче. В один момент мой противник – усатый гусар в стеганом кафтане – просто развернул своего жеребца и сверкнул спиной. И в следующее мгновение рев, звучавший, очевидно, и до этого, пробился через бой моего сердца, а затем справа и слева от меня стали проноситься всадники в красных цветах полка д’Аркура. Я шумно выдохнул.

Однако это была еще далеко не все. Я вновь поднял забрало и поискал глазами знамена Лопиталя. В отличие от Лаферте, чье безрассудство уже поставило под угрозу все дело, Лопиталь не спешил быть на острие атакующего порядка.

Я увидел его герб с петухом в красном поле лишь в третьей или четвертой линии атаки и направил Сарацина в ту сторону, проскальзывая поперек наступающих эскадронов.

– Доброе утро, господин маршал!

Старик вел своего крепкого жеребца небыстрой рысью, будто был на послеобеденном променаде, а не в центре битвы. Он повернул ко мне голову и подслеповато вгляделся в мое лицо.

– А, де Гер. Как у нас тут дела?

– Первая линия атаки рассеяна, Лаферте погиб или ранен, успехов нет.

– А, ну-ну… Де Гер, вы плохо выглядите – постарайтесь не сдохнуть.

После этого Лопиталь отвернулся и соизволил немного подогнать своего жеребца, медленно извлекая пистолет.

Я решил дать Сарацину передышку и пристроился за свитой Лопиталя. Только тут я заметил, что правое плечо отдается сильной тупой болью, и я даже побоялся думать о том, какого размера синяк сейчас там наливается. Впрочем, мне не на что было жаловаться – это было в любом случае лучше, чем, если бы пуля пробила наплечник.

Впереди раздавался грохот битвы, но я будто на мгновение выпал из этого действа и уставился в спину знаменосца Лопиталя, не видя ее. Вообще ничего не видя и, в то же время, видя все, и видя будто бы очень близко и четко.

Дела на левом крыле явно складывались не лучшим образом. Пехота центра могла проиграть эту битву, но, пожалуй, не могла принести нам в ней победу. И дело было не в ее качествах – герцог здесь явно был несправедлив. Просто при таком количестве всадников даже на одном этом фланге, без прикрытия пехота просто будет сметена. Ее задачей было завязать на себя терции. Надеюсь, это удалось. Но самое главное сейчас творилось на противоположном крыле, и мне оставалось лишь надеяться, что герцог и Гассион смогут решить дело на том фланге к своей пользе. Смогут или смогли. А сколько времени вообще прошло?

Я с трудом оторвал взгляд от спины знаменосца и посмотрел на серое невыразительное небо, по которому с точностью можно было утверждать лишь то, что солнце уже взошло.

И тут прямо передо мной раздался стройный залп. Я, еще даже не успев подумать об этом, уже подогнал Сарацина и поравнялся со знаменосцем. И тут на нас свалились германские кирасиры, за спинами которых я заметил спешенных драгун.

Я почти сразу понял, что произошло – неприятель кинжальным ударом пробил атакующий строй точно по позиции Лопиталя для того, чтобы вывести его самого из боя.

– Защищать маршала!

Этот крик, кому бы он ни принадлежал, несколько запоздал. Я бросил взгляд на старика – его рука вся была в крови, но, кажется, он был жив. Я зарычал от досады и устремился вперед. Нужно было выиграть время. Кирасиры не дали мне и еще нескольким контратаковавшим всадникам добраться до драгун. Я завязался с одним из них, едва справляясь с его тяжелым палашом, которым он орудовал так легко и быстро, будто это была легкая городская шпага.

Мне повезло. Под ним взбрыкнул конь – всадником он был худшим, чем фехтовальщиком. Мгновения заминки мне было достаточно. После этого я бросил взгляд вперед. Кажется, для противника такой успех был неожиданностью, потому что образовавшаяся брешь все еще была свободна от его подкреплений.

Я устремил Сарацина вперед – один полуокруженный отряд, достигший своей цели, уже не был большой проблемой, а вот сумятица в первых рядах – была.

Меня охватило чувство, будто этот кошмарный сон мне уже снился, и совсем недавно – не более часа назад. Ряды всадников заколебались.

– Стоять! Монжуа!

Я поравнялся с передним краем и вскинул руку с мечом вверх.

– За мной! В атаку!

Не бросив ни единого взгляда назад, чтобы не испугаться до смерти своего возможного одиночества, я направил Сарацина прямо на противника, который уже захлестнул собой место, где эскадроны Лопиталя впервые с ним сшиблись.

Все смешалось, и кирасиры вместе с гусарами и рейтарами слились в одну красно-черную волну природной непреодолимой стихии, в штормовой вал. Я врезался в этот вал, видя лишь мельтешение перемешанных лошадиных морд, перекошенных лиц и стальных шлемов, лишенных всякого выражения.

И вновь все было будто бы во второй раз, все было знакомо. И исход, если бы у меня было время подумать о нем, казался бы мне предрешенным. Но у меня этого времени не было.

Удар слева – рубящий удар не глядя. Уклонение вперед – не назад. От чего? Не знаю, но уклониться надо. Бью левой рукой в неприкрытое лицо – сразу же добиваю высвободившимся мечом. Удар – не пробил. Еще удар – не пробил. Да пропади ты пропадом! Бью изо всех сил по неприкрытой лошадиной морде и слышу пронзительное предсмертное ржание. И тут же в глазах темнеет, а уши разрываются от чудовищного грохота. Я теряю чувство себя. Ничего не вижу. Ничего не вижу. Вместо слуха жуткий гул огромной пещеры, в которой какой-то дурак разбудил эхо.

Голова трещит так, будто на ней гарцевали все кони, участвовавшие в сегодняшнем деле. Теперь перед глазами круги и пятна. Я жив? Да, кажется, жив. Кажется, меня просто ударили по голове. Очень сильно. Пытаюсь двигать шеей. Да, я жив.

Неожиданно все начинает трястись и шататься, да так быстро, что у меня кружится голова. Меня тошнит прямо на собственное забрало. Я с отвращением и ужасно медленно стягиваю шлем и только теперь вижу вмятину в его задней части. Трогаю голову в этом месте. Как я вообще выжил?

Мгновения утекают, а взгляд становится четче. И я понимаю, что я черти где от боя и без меча. Измотанный Сарацин опустил голову к земле. Рядом лес, в который бегут разбитые солдаты. Наши солдаты. Это разгром.

Я медленно поворачиваю тяжеленную голову – со стороны долины продолжают бежать всадники и пешие. Неужели на этом все? Нет, еще стоит центр, а герцог атакует по своему флангу. Нужно вернуться. Мой отец бы вернулся.

Руки дрожат, я с трудом нахожу поводья Сарацина и правлю его туда – туда, где смерть и запах гари, и чудовищный шум. И он подчиняется.

Как же здорово, когда ветер треплет твои волосы и шумит в ушах, и нет душного тяжелого шлема, и забрала, прячущего очертания! Сарацин переходит на галоп, как будто он испытывает то же, что и я.

Вокруг снова лязг и канонада. Имперские всадники продолжают наступать. Они рассеяли нас и теперь добивали беглецов. Здесь уже ничего нельзя было сделать. Я направил Сарацина мимо битвы, превращавшейся в побоище, и поскакал к пехотному строю под черным знаменем Пьемонтского полка – они были крайним построением центра, и это им предстояло принять на себя удар имперской кавалерии, когда она разделается с остатками сил Лопиталя. Могло быть и по-другому – имперский командир мог направить своих людей преследовать беглецов в лес, мог зайти в тыл нашей пехоте. Но с этим я ничего сделать не мог, а вот встретить врага вместе с пьемонтцами – мог.

Неожиданно из-за спины раздалось два выстрела подряд. Я обернулся и увидел четверых хорватских всадников. Я пришпорил Сарацина, хотя тот и так шел так быстро, как мог. Протянул руку к ножнам, и боль в голове на мгновение сменилась ледяной иглой – меч остался где-то в свалке вместе с эскадронами Лопиталя.

У меня был лишь кинжал, спрятавшийся среди перевязи кирасы на левом боку. Ну, безоружным я точно не погибну. Меня нагоняли. Однако со стороны пехотного строя меня тоже заметили – вперед выдвинулось несколько мушкетеров. Хорватов это не смутило – они стали обходить меня с двух сторон. Один из них – тот, что поравнялся со мной по левому боку – навел на меня пистолет. Мне не оставалось ничего, кроме как закрыться, выставив наплечник. Раздался сухой звук выстрела. За ним мгновение – даже меньше – тишины, а затем душераздирающее ржание Сарацина. Я почувствовал, что перестал что-то весить, затем вытоптанная темная земля стала стремительно приближаться, пока я не ткнулся в нее лицом, разбив себе нос в кровь.


***

Перед глазами вспыхивали белые пятна, но в ушах у меня стояло лишь ржание Сарацина. Я попытался встать на ноги, оперся на руки, но сила из них куда-то исчезла, и я вновь рухнул на землю.

Через некоторое время несколько рук начали поднимать меня. С губ слетело:

– Я – шевалье де Гер.

– Все хорошо, господин, вы среди своих.

Эти слова будто бы снова вернули мне силу, я смог поднять голову и попытался рассмотреть тех, кто меня поддерживал. Это были солдаты Пьемонтского полка. Я, опершись на плечо одного из мушкетеров, попытался подняться на ноги. Получилось, хотя в голове зашумело, а ноги будто бы не вполне подчинялись мне.

И тут мой слух вновь пронзило ржание Сарацина. На этот раз стихающее и очень болезненное. Я тут же увидел его и подошел к верному жеребцу, на шее которого взрывалась кровавыми всплесками рана, оставленная вражеской пулей. Я заглянул в тот глаз Сарацина, который был обращен ко мне, и, пусть он не мог говорить, я понял все, чего он желает.

– Му-мушкет.

Голос оказался хриплым и будто бы чужим, и все же это был я. Ответа не последовало. Я обернулся к замешкавшимся солдатам и выхватил мушкет из рук ближнего. Навел дуло на голову Сарацина и нажал на крючок. Раздался щелчок, но выстрела не последовало. Я еще несколько раз нажал на крючок, но теперь не было вообще ничего. Кто-то положил руку на дуло мушкета.

– Я сделаю, господин.

Я беспомощно перевел взгляд на лицо того, кто пытался забрать у меня мушкет, и подчинился. Через несколько мгновений хрипение Сарацина прервалось выстрелом. Только теперь я почувствовал, что у меня по подбородку что-то течет – приложил руку и увидел на пальцах кровь.

И тут сцена, в которой, казалось, были только я, агонизирующий Сарацин и трое солдат-пьемонтцев, разрушилась. На меня навалились звуки боя – пока что несколько отстраненные, а в нос ударил запах гари. Я оглянулся и увидел невдалеке строй наших пехотинцев, а напротив них, но еще достаточно далеко линию копий имперской пехоты. Я не стал всматриваться в полковые знамена – сейчас это было не очень важно.

Также я увидел, что из четверых преследовавших меня хорватских всадников двое лежали мертвыми на земле, одного не было видно, а еще один стоял на коленях, окруженный пьемонтцами. Я, все еще ступая не до конца уверенно, направился к нему. На земле блеснуло лезвие кинжала – возможно, это был даже мой кинжал, но я не стал об этом думать, когда нагнулся, чтобы подобрать его.

Солдаты расступились передо мной. Хорват молчал и смотрел на меня мутноватым взглядом – кажется, он тоже неудачно упал на землю. Я на мгновение задержал взгляд на его лице, а потом обошел его сзади, оттянул голову и перерезал горло.

Вот бы сейчас дождь – лицо горит, а в глаза будто бы насыпали полмешка песка. Я задрал голову и посмотрел на серое небо, не обещавшее, но и не исключавшее дождя.

– Господин, у вас кровь.

Грубоватый голос человека очень любящего вино и пиво отвлек меня от неба. Я принял из его рук какую-то тряпку и кое-как вытер лицо. Кровь, кажется, уже остановилась.

– Спасибо, солдат. Так. Готовьтесь к бою – левое крыло разгромлено, Лопиталь ранен. Скоро они должны ударить здесь. Кто-нибудь – проводите меня к вашему полковнику.

Раздались несколько команд, которые я пропустил мимо ушей. Мой взгляд уперся в ряды вражеской пехоты. Они пока не двигались, хотя справа – шагах в двухстах от края построения пьемонтцев – уже шла пехотная баталия, и, кажется, не к нашей пользе.

Я опустил взгляд на кинжал – да, он принадлежал мне. Я сжал его покрепче, но его одного явно было мало. Я подобрал саблю мертвого хорвата и попробовал несколько махов – на первое время пойдет.

– Господин, идемте.

Нетерпеливый голос с заметным южным выговором принадлежал невысокому юноше без доспехов, вооруженному лишь шпагой и кинжалом. Я поспешил за ним, погрузившись в глубину расступавшегося перед нами строя. Даже несмотря на все еще немного ушибленную голову, я почувствовал явственную тревогу, царившую среди солдат. Это не было странно – кажется, мы проигрывали эту битву.

Маркиз д’Андело внимательно вглядывался в поле боя и с явной неохотой отвлекся на меня.

– Доброе утро, господин маркиз, я шевалье де Гер.

– У вас приказ от монсеньора герцога?

– Нет, я не от него. Я был при Лаферте, а затем при Лопитале. Левое крыло разгромлено. Скоро вам придется вступить в бой.

– Я знаю. Что-то еще?

Я подавил пробуждавшееся раздражение – в конце концов, я сейчас действительно просто тратил его время.

– Я готов поступить под ваше командование, господин маркиз.

Д’Андело внимательно вгляделся в мое лицо.

– Кажется, вам нужна помощь, шевалье. Я выделю вам сопровождение до лагеря, чтобы вам могли ее оказать.

Я бросил взгляд за спину маркиза – где-то там, и не более, чем в нескольких сотнях шагов, скрывался наш лагерь, где меня ждали старый Поль, холодная вода и помощь лекаря. Потом я опустил взгляд и подумал о том, что мне будет не очень удобно в пехотном строю в длинных набедренниках, да и наплечники будут сдерживать движения рук. Я стал расстегивать ремни на набедренниках.

– Что вы делаете, шевалье?

– Остаюсь.

– Вы не слышали меня?

– Слышал, господин маркиз, но не уверен, что могу выполнить ваш приказ.

– Как знае…

– Это неприятель!

Громкий крик прервал маркиза на полуслове. Он тут же позабыл обо мне и стал отдавать приказы. Все засуетилось и задвигалось, а я продолжил поспешно снимать с себя лишние доспехи. Набедренники лежали на земле. Наплечники я не мог снять без посторонней помощи – они были на заклепках. Горжет, немного подумав, я тоже решил оставить. Я сделал пару шагов вперед и назад, и даже позволил себе подпрыгнуть на месте. Кажется, можно было занять свое место. Жаль, что шлем остался где-то рядом с кромкой леса – он мне теперь был нужен даже больше, чем раньше.

Я не стал лезть на рожон, заняв место за спинами третьей линии. Против атаки кавалерии во фронт я все равно ничем не мог помочь, а вот присоединиться к подкреплениям – вполне.

Сквозь спины своих новых соратников я видел приближающуюся рысцой линию рейтар. Судя по цветам, я уже встречался с этими рейтарами во время атаки Лопиталя. Что же, пришло время посчитаться.

Рейтары держали почти ровную линию, которая начала ломаться только после первых выстрелов из пистолетов, которые принимала на себя первая линия пикинеров. Когда рейтары стали уходить, так и не ввязавшись в ближний бой, раздались приказы на смену линии – из-за спин пикинеров выдвинулись мушкетеры, давшие по спинам рейтар не вполне стройный, но вполне успешный залп.

Из задних линий стали выскакивать легковооруженные солдаты, которые подхватывали раненых и оттаскивали их с передовой. Я присоединился к ним. Схватил под руки пикинера, зажимавшего рану на боку – пуля пробила кирасу. У него было мало надежды, но оставлять его на первой линии, так или иначе, было нельзя. Я тащил его все дальше от первой линии, пока кто-то не положил мне руку на плечо. Я поднял голову и уткнулся в старческий взгляд человека, у которого совсем не было доспехов или оружия.

– На этом все, солдат.

Я оставил раненого и вернулся в строй. Пауза после атаки рейтар сменилась совместной атакой легкой кавалерии и драгун, которые вели огонь из-за спин гусар.

Это не было страшно – гусарам было не пробиться через линию копий, по крайней мере, пока, а наши мушкетеры вполне давали бой драгунам, благо стрельба шла вразнобой.

Я теперь был в третьей линии, и хорошо видел все, что происходило впереди. Прямо на меня, огибая выставленные пики, выскочил гнедой жеребец без всадника. Я едва успел отскочить в сторону, и жеребец снес не меня, а стоявшего чуть за мной парня, который до этого сопровождал меня к полковнику. Через считанные мгновения перепуганного зверя все же успокоили навсегда, но парень уже был мертв.

И в этот момент из-за спин спешенных драгун появились кирасиры. Не могло быть и речи о стройной линии удара, но их было много, а наша линия пик была сломана. Они начали стрелять из пистолетов – мушкетер по левую руку от меня упал замертво с пробитой головой – а после этого врубились в наш строй.

Большой скорости не было, поэтому удар не смел первые линии, но кирасиры, прорвавшись через пики, начинали рубить мушкетеров. Я закрыл одного из них, отбив удар сверху своей саблей, а в это время кирасира стащили из седла с другой стороны и добили. Однако буквально в ту же брешь в строе тут же ворвался еще один кирасир – он только теперь выстрелил из своего пистолета, но я не видел, куда он попал. Отбросив пистолет, кирасир поскакал прямо на двоих солдат, все еще стоявших над телом его соратника. Я устремился наперерез и бросил в голову лошади саблю, стараясь попасть в глаза. Не знаю, попал ли я именно по глазам, но лошадь сбилась, встала на дыбы, сбрасывая всадника, а потом стала метаться, сшибая и наших солдат и вступивших в рукопашную драгун.

На миг я окинул бой взглядом и понял, что пехота сейчас дрогнет. Первой линии больше не было, как и большей части второй. По сути, сейчас я и другие легковооруженные солдаты были на передовой и, конечно, следующая атака нас сметет.

Я посмотрел на приближающегося противника. Здесь уже не было тактики – смешались и гусары, и кирасиры, и драгуны. Мелькнули знамена. Я наклонился и взял из рук мертвого пикинера его оружие – больше мне ничего не оставалось.

Я смотрел прямо на приближающуюся смерть, забыв, как буквально пару часов назад – или когда началась эта битва? – зажмурил перед ней глаза. Они были уже на расстоянии выстрела из пистолета, я видел их очень хорошо и четко, не видя больше ничего.

Именно поэтому я сначала услышал, а только потом увидел атаку нашей кавалерии, буквально скосившую переднюю линию неприятеля.

– Это Лопиталь! Слава маршалу!

Я моргнул, начал поворачивать голову, но тут прямо на острие моей пики на полном скаку наткнулся жеребец, понесший одного из рейтар. Я не удержался на ногах и отлетел назад, врезавшись с лязгом в кого-то в доспехах. Этот кто-то послал мне проклятия по-итальянски, но я, не слушая, вскочил на ноги и поспешил к сброшенному рейтару.

У меня вновь не было меча, поэтому я с разбегу врезался в него, пока он пытался подняться, а потом стал бить его кинжалом, пока из его рта не пошла вспененная кровь.

Вокруг раздавались крики, и среди воплей боли и молитв я слышал радостные восклицания:

– Лопиталь! Монжуа, Нотр-Дамм! Это резерв! Сиро пришел на помощь.


***

– Построиться! Пикинеры – в первый ряд!

Музыка битвы тут же сменилась. Зазвучали полковые барабаны. Над потрепанным полком, заглушая крики, грохот и лязг, начали разноситься приказы. И полк, как некий причудливый механизм, зашевелился, заскрипел зубчатыми колесами и ременными приводами. На места выбывших вставали новые люди – фигурки, движимые невидимым заводом, спрятанным под доской поля битвы. И оказалось, что пьемонтцы, которые только что из последних сил держали строй под натиском имперской кавалерии, это не толпа вооруженных мужчин, а стальной кулак. И теперь была его очередь наносить удар.

Я все еще был с Пьемонтским полком, когда он перешел в контратаку, оставляя за собой небольшой отряд для прикрытия раненых. Ближайший барабан находился довольно далеко от меня, и все же ритм, который он задавал – повелительный, бодрый, не терпящий сопротивления – овладел мной. Я подстроился под марш второй линии, за которой находился.

Душа опустела, но не лишившись чего-то, а будто бы освободившись для чего-то, для кого-то чувства, которое было для меня некоторой новостью. Я определил его для себя, продолжая мерно идти вперед на расстроенные ряды имперской конницы и видя, как некоторые солдаты, шедшие впереди и рядом со мной, падали, становясь жертвами беспорядочного огня рейтаров и драгун. Это было чувство единства – меня не было, были только мы. И мы ломили. Я, помимо своей воли, растянул губы в широкой улыбке и поудобнее перехватил шпагу, подобранную мной рядом с телом одного из погибших капитанов Пьемонтского полка.

Противник не хотел отпускать победу, которая, казалось, уже была у него в руках. В наш строй врезалась группа кирасир – они пытались добраться до знамени и полковника. Но теперь судьба была на нашей стороне – кирасиры разбились о пикинеров, а тех, кто прорвался, изрубили солдаты глубины построения – белый крест на большом черном полотнище, а также стяг маркиза с серебряным орлом все еще возвышались над нашим строем.

После этого противник дрогнул – гусары, которым легче всего было управлять своими конями, стали отступать. За ними попятились и остальные.

Лишь раз еще имперцы отозвались попыткой контратаки. Это было слева от меня – они били в край нашего построения, рассчитывая пробиться через брешь между пьемонтцами и прикрывавшими нас всадниками из резерва. Это была атака обреченных.

Я видел, как рыцари с полковыми знаменами Полка де Вера врезались в наш строй. Некоторые из них наткнулись на две-три пики одновременно. Другие, отклонив пики или просто миновав их, врубились в первую линию, увязая в ней без продвижения. Здесь их стаскивали с коней и добивали на земле или расстреливали мушкетеры. Финалом этой отчаянной попытки был удар во фланг и в спину увязшим кирасирам со стороны нашей кавалерии резерва. Знамена дернулись, потом одно исчезло в гуще боя, а второе продолжало горделиво держаться – жаль, что ветер не наполнял его. Наконец, пало и оно.

– Эй, не стой, приятель.

Солдат, шедший за мной, беззлобно, но чувствительно пихнул меня в плечо. Мне захотелось тут же поставить нахала на место, но я остановил себя – он не мог знать, кто я. Кроме того, он был прав – я сбился с шага, глядя на гибель врага.

Я все же не удержался и бросил еще один взгляд налево и увидел одно из захваченных знамен в глубине нашего строя – его выносили из боя.

По большому счету, здесь все было кончено. Противник отступал, оставляя за собой трупы, а также раненых и сдающихся. Раненых пока оставляли, а пленным спутывали руки и отправляли к обозу вместе с сопровождением.

Мимо нашего строя промчался молодой всадник без доспехов. Я рванулся вперед, расталкивая мушкетеров второй линии.

– Гонец! Что на правом фланге?!

Однако он промчался слишком быстро и, скорее всего, даже не услышал мой крик.

Прямо впереди, за мельтешением отступавшего противника, вдруг показались наши знамена. Их заметил не только я – по всему строю пронесся вздох, исполненный осторожной, но искренней радости. Я же продолжал шарить взглядом по приближавшимся полотнищам, пытаясь понять, кто это движется.

Понятно было, что это кавалерия. Но кавалерия левого фланга была большей частью разбита. Сиро атаковал с фланга – его знамена я видел. Один раз мелькало знамя Лопиталя – он поддерживал Сиро. Я остановился, как вкопанный, и солдат, шедший за мной, налетел на меня, обложив бранью. Но я даже не обратил на него внимания.

Не может быть. Герцога не может здесь быть, потому что не может быть никак. Но и ошибки быть не может – если это наша кавалерия, то она может быть только с правого фланга. А это значило, что пока мы здесь терпели поражение от правого крыла неприятеля, герцог, в свою очередь, разгромил или, по крайней мере, опрокинул левое его крыло, затем прошел по тылам имперцев и вышел в спину их правому крылу. А это в свою очередь означало, что мы или уже победили или очень близки к победе.

Я вскинул руки вверх и закричал от радости, не скрывая чувств и ловя на себе удивленные взгляды проходивших мимо пьемонтцев. Вспышка радости, впрочем, дав мне сил, тут же уступила место новой сосредоточенности – нужно было закрепить победу и, по возможности, превратить ее в разгром. И пускай именно я мало что мог для этого сделать, я поспешил вперед, пытаясь добраться до свиты маркиза д’Андело.

– А, вы живы, де Гер…

Д’Андело лежал на носилках, которые несли трое солдат и один офицер. Он был без кирасы и держался за окровавленный, перетянутый повязкой правый бок.

– Вам не следует быть здесь, господин маркиз.

– Ерунда! Мой полк идет в атаку, а я отлеживаюсь среди слуг и обозных баб?

Несмотря на браваду, выглядел д’Андело паршиво, и я не стал бы ручаться за то, что он доживет до сегодняшнего вечера.

– Гонец, который проносился мимо нас, ничего вам не сообщил?

– Он сказал, что другие полки центра тоже перешли в атаку, и что мы отбили часть наших пушек.

– А о монсеньоре герцоге есть новости?

Носилки качнулись, лицо д’Андело исказила гримаса боли, и он нашел в себе силы лишь для того, чтобы отрицательно помотать головой. Немного придя в себя, маркиз отвернулся от меня, откинулся на носилках и крикнул – точнее хотел крикнуть, но получилась жалобная просьба:

– Вина!

Я не стал его больше ни о чем спрашивать. Пока можно было выдохнуть – полк шел вперед, не встречая сопротивления. Противник откатился назад, завязавшись в драке с всадниками, которых – я надеюсь – вел герцог.

Пространство перед наступавшим строем расчистилось. Теперь мы шли вперед, ожидая другого приказа.

Я увидел, что к нам приближаются всадники под нашими знаменами, среди которых я узнал знамя герцога. Значит, я не ошибся – мы действительно были близки к победе. Один из офицеров приподнялся к д’Андело, который, казалось, был близок к впадению в беспамятство, и что-то ему негромко сказал. Маркиз обессилено махнул рукой, после чего последовали приказы по полку остановить движение.

Пока всадники приближались, строй расступался перед носилками, которые, в свою очередь, перемещались к фронту. Я шел рядом и заглядывал в лица солдат. Видимо, маркиз был хорошим полковником, потому что многие солдаты смотрели на него с явной тревогой.

Герцог был здесь собственной персоной. Его начищенные доспехи ухитрялись блестеть даже в этот пасмурный день. Белые перья на шлеме несли на себе несколько капель крови, а на обнаженном мече было не несколько капель – он был в крови по рукоять.

Герцог показал своей свите остановиться, а сам подъехал ближе к носилкам и поднял забрало своего шлема.

– Добрый день, господин маркиз. Что можете сказать?

– Все атаки противника отбиты, после этого мы перешли в наступление. Пьемонтцы не посрамили свою честь.

Несмотря на свое состояние, маркиз откуда-то изыскал силы, чтобы отвечать четко и достаточно громко – его слова услышали многие солдаты первой линии.

– Понятно. А почему вы ранены?

– Так получилось, монсеньор герцог.

– Будьте аккуратнее. Мой врач окажет вам помощь. Отправляйтесь к нему немедленно – мои люди вас сопроводят.

Герцог, не оборачиваясь, сделал знак рукой, и от его свиты отделились два всадника в легкой броне.

– Благодарю, монсеньор герцог, но я бы предпочел остаться со своими людьми.

Герцог, который в этот момент смотрел в сторону продолжавшейся баталии, обернулся и вновь бросил взгляд на д’Андело:

– Нет, запрещаю. Сейчас от вас нет толку. Мой врач вам поможет, а здесь справится один из ваших офицеров.

По лицу д’Андело было видно, что он хотел бы еще поспорить, но герцог уже не смотрел на него. Его взгляд бродил по рядам пехотинцев и, наконец, упал на меня.

– Де Гер! Я думал, ты помер! Как тебя занесло в пехоту?

– Долгая история. Вы позволите присоединиться?

– Конечно! А почему ты на ногах – где Сарацин?

У меня перед глазами всплыла морда Сарацина и мольба в его глазу, но я не показал свои настоящие чувства:

– Убит.

– Нда… жаль, хороший был скакун. Ладно, за мной подарок. Так…

Он посмотрел на двоих молодых людей из свиты, которых до этого подозвал для помощи маркизу, а после этого ткнул в одного из них:

– Ты – уступи.

Парень замешкался и растерянно глянул на герцога, а потом на меня. Он, очевидно, думал, что пробудет весь этот день в седле, и его трудно было за это винить.

– Уступи-уступи. Де Гер половины из вас стоит, а вынужден мерить поле боя пешком, как какой-то крестьянин. Как доставишь господина маркиза к моему шатру, отдай приказ начинать готовиться к пиру.

Я принял поводья и благодарно кивнул парню – кажется, это был один из шевалье с Юга. Его кобыла оказалась не чета Сарацину, но таких, как Сарацин вообще было трудно найти. Тем не менее, я быстро освоился и поравнялся с герцогом, который уже вернулся к своей свите.

– А что им дальше делать?

– Кому?

– Пьемонтцам.

– Ах, им. Лопиталь распорядится.

– Он жив?

– Да, ранен в руку. Как я и ожидал, левый фланг развалился.

– Простите, монсеньор герцог.

– Прощаю.

– А как вообще наши дела? Мы побеждаем?

– О, да. Правда, еще осталась испанская пехота.


***

Я бросил злой взгляд на ощетиненный пиками строй, а после этого развернул кобылу и, пустив ее рысцой, направился к знаменам герцога. Мимо меня проносились отступавшие всадники. Чуть в стороне организовано отходили потрепанные пехотные полки. Я поискал глазами знамена пьемонтцев, но не нашел – возможно, они были с другой стороны от испанского построения.

Это была третья атака на окруженные терции. В первой я не участвовал – герцог отправил меня к Гассиону, всадники которого атаковали имперский лагерь.

Тот бой тоже прошел мимо меня – когда я добрался до лагеря имперцев, обоз уже был захвачен, а вошедшие в раж кавалеры хвалились тем, что разбили самого генерала Бека, который спешил на помощь имперской армии. Это было очень сомнительно – скорее разбиты были небольшие силы прикрытия. Бек все еще был в деле, и он мог быть совсем неподалеку, поэтому сопротивление терций нужно было сломить любой ценой и как можно быстрее.

Гассион отправил со мной одного из своих лейтенантов, приказав ему передать герцогу захваченное имперское знамя. Разумеется, мне он знамя не доверил, опасаясь того, что я присвою его славу. Это было понятно.

Во второй атаке пехотные полки завязали бои, связывая терции, но атака кавалерии разбилась о четкую работу мушкетеров. Мы не смогли пробиться. Я не лез на рожон, но даже так увидел, что испанцы, истощаясь и редея, пока не собирались сдаваться. Ожидая Бека или просто из профессиональной гордости, они встали намертво, будучи готовыми, кажется, и вовсе сражаться до последнего. Это было неприятно. Хотя я их понимал – из всех имперских сил, именно испанские терции были покрыты славой наиболее стойких и победоносных войск.

Где-то на краю разума я осознавал, что, если мы одолеем терции, герцог тут же станет считаться выдающимся полководцем, а его успех сулил успех и мне.

Однако и третья атака была отбита. Я не понял, что именно произошло – мы почти пробили строй и вырвались на свободное место внутри каре. Я уже видел вытоптанное пространство, усеянное ранеными и убитыми. На этот раз я волею судьбы оказался близко к первой линии, и лишь благодаря драгуну, скакавшему впереди, избежал мушкетной пули. Когда драгун свалился с лошади, мне пришлось занять его место в первом ряду. Ни пистолета, ни мушкета у меня не было, поэтому я просто пришпорил коня и направил его прямо на неприятельский строй.

Получилось шпагой отклонить пику справа от себя, а пика слева счастливо прошла мимо меня, кажется, совсем чуть-чуть коснувшись кирасы. Лошадь всем весом обрушилась на бронированного пикинера и опрокинула его. Я подхлестнул испуганного зверя, чтобы он не понес меня от страха и начал рубить и колоть сверху вниз. Так удалось вклиниться.

Рядом со мной появились бронированные кавалеры, которые пробивались в брешь, не давая пехотинцам восстановить строй. Я работал без устали, защищая ноги, которые больше не несли на себе никакой брони. И старался продолжать продвигаться. Полная остановка не сулила мне ничего хорошего.

Становилось легче – я оказался за строем бронированной пехоты, теперь мне противостояли в основном мушкетеры и легкобронированные солдаты с мечами.

Эта атака должна была закончиться успехом – одна пробитая сторона каре в одном единственном месте, и у противника все рассыплется. Даже небольшой отряд всадников сможет разнести строй ударами с тыла, а если в это время с фронта будет поджимать пехота…

Барабаны дали сигнал отступления. Я отмахнулся от обломка пики, которым меня попытались поразить в лицо, не глядя рубанул по тому месту, где должна была быть голова атаковавшего, услышал чавкающий звук и бросил взгляд назад.

На конях оставались только трое кавалеров, считая меня, а сама брешь в первой линии спешно закрывалась мечниками. Некоторые из них поднимали пики павших соратников. Я зарычал от досады и стал разворачиваться. Кобыла – плохо обученная, не ровня Сарацину – обезумела окончательно и стала на дыбы. Но это пришлось даже кстати, потому что напиравшие солдаты противника отпрянули от взбрыкнувшей лошади, а я, вцепившись в поводья что есть сил, чудом удержался в седле и смог воспользоваться заминкой, чтобы направить кобылу прямо на спины закрывавших брешь солдат.

Разбросав их, я вырвался из ловушки. Кажется, это удалось только мне. Только через три сотни шагов я начал останавливать разгоряченную кобылицу.

Мы снова были отброшены, а знамена с шипастым крестом Святого Андрея продолжали держаться, непокорно восставая против судьбы. Но мы были близки. Следующая атака все завершит – в этом не могло быть сомнений.

Герцог не участвовал в этой атаке, наблюдая с расстояния. Он спешился, снял шлем и устроил себе небольшой завтрак, используя вместо стола седло своего скакуна. Разумеется, у него с собой было и вино, за которое отвечал отдельный человек в свите – кажется, какой-то мелкий шевалье из Вандеи.

Герцог заметил мое приближение и отвлекся от небольшого куска сыра, который он нарезал боевым кинжалом – впрочем, это было первое дело этого клинка в этот день.

– Снова неудача?

– Они не сдаются!

– Спокойно. Сдадутся. Никуда не денутся. Снаряды и порох у них заканчиваются, а Бека все нет и, судя по разъездам, в ближайшие часы не будет. Де Рену, дай де Геру флягу.

Я благодарно принял флягу и сделал несколько жадных глотков прохладного вина. В голове стало проясняться, а сердце забилось ровнее.

– Вы будете участвовать в следующей атаке?

– Чуть позже – завтрак.

– Солдаты сражаются лучше, когда видят, что вы с ними.

– Ну и что, мне все бросить теперь? Не волнуйся, де Гер, испанцы никуда не денутся.

Герцог отвернулся и окликнул одного из своих спутников:

– Бонферас, отправляйся к Лопиталю, передай ему, чтобы не лез вперед без приказа.

После этого, вернувшись к сыру, герцог снова обратился ко мне:

– Гассион атакует с севера, Лопиталь тоже наготове. У нас полное превосходство, теперь можно не торопиться.

Со стороны поля боя появился всадник. Он пришпоривал коня, как мог, направляясь прямо к нам. Герцог нахмурился и отбросил от себя сыр, тут же взяв прилежно поданную ему салфетку для рук.

– Они сдаются! Монсеньор герцог, они хотят переговоров!

Всадник чуть ли не на скаку спрыгнул с седла и поспешил к герцогу, держа в руках свернутый лист бумаги. Герцог принял листок, быстро пробежал его глазами, улыбнулся уголками губ и ткнул меня им в грудь.

– Это победа, де Гер!

Я взял листок и стал читать. Написано было по-французски. Это была короткая записка, в которой испанский командующий предлагал обсудить условия капитуляции. Я бросил взгляд на подпись. Затем прочитал ее еще раз. Затем снова прочитал всю записку. После этого я скомкал записку и посмотрел на испанский строй, напоминавший мне раненого волка, сжавшегося и подобравшегося для последней в своей жизни схватки.

Записка была обращена к герцогу, поэтому он изволил сам возглавить группу для переговоров, включившую в себя в итоге почти всю его свиту. Разумеется, всем хотелось получить свой кусочек победы, даже тем, кто ни разу за этот день не обнажил меч.

Я присоединился к этой компании, держась поближе к герцогу, но не стремясь занять место по правую или левую руку от него – там все было уже занято.

– Рысцой!

Свита перешла на рысцу, и мне тоже пришлось. Что он делает? Со стороны испанских позиций видно не переговорщиков, а набирающую ход кавалерию. Я бросил взгляд на спину герцога, который так и не надел обратно свой шлем, и теперь его черные волосы свободно развевались по ветру.

И тут со стороны испанской первой линии послышались выстрелы. Стреляли по нам. Я чертыхнулся, выхватил из рук одного из кавалеров белое полотнище и поскакал в сторону терции, пытаясь показать, что это не атака. Прозвучало еще несколько выстрелов. Они не были опасны – герцог был еще далеко от испанцев. До меня донеслось, съеденное расстоянием и шумом ветра в моих ушах, сказанное по-испански:

– No disparen! No disparen!

Кто-то в рядах неприятеля осознал произошедшую ошибку. Выстрелы прекратились. Я стал гарцевать в виду испанского строя, пытаясь поднять белый флаг повыше, чтобы больше таких недоразумений не было.

Однако это было больше не нужно. Я обернулся назад и увидел, что герцог повернул в сторону от неприятеля и теперь уходил ближе к позициям нашей пехоты. Я вновь подхлестнул кобылу и поспешил за ним.

Когда я нагнал свиту, до меня донесся голос герцога, и он явно был очень недоволен:

– Готовьте общую атаку. Всех. Гассиона, пикардийцев, шотландцев, Сиро. Самое жалкое отребье, которое сегодня под нашим флагом. Если надо, выведите на поле боя лекарей, слуг и поваров…

– Монсеньор герцог!

Я пытался поравняться с ним, но он даже не обернулся на мой возглас.

– Ждите моего сигнала. Мне нужны их знамена, вы поняли? Каждому, кто принесет мне знамя, даю сто ливров.

– Монсеньор герцог! Это ошибка! Они решили, что это атака.

Герцог глянул на меня, как на досадную помеху, а затем снова отвернулся.

– Посмотрите на меня!

После этого восклицания на меня посмотрели все, кто его услышал, кроме герцога. Наконец, очень медленно и размеренно голову повернул и он.

– Они увидели отряд всадников при полном доспехе и со знаменами, который быстро двигался в их сторону. Что им было думать? Дайте им еще одну возможность сдаться.

– Нет. Я не потерплю такого отношения к себе. У них была возможность, они ею не воспользовались. Теперь я возьму свое.

– Тогда дайте мне возможность избежать лишнего кровопролития!

– Что? Тебе? Это с чего бы?

– Потому что я прошу вас об этом, монсеньор герцог. Вы знаете, я верен вам, как никто, притом, что я не связан с вами никакими обязательствами. И я никогда не просил вас ни о чем. Все милости, полученные мною от вас, это ваше решение, ваше желание. Сейчас я в первый раз в жизни прошу вас – дайте мне возможность убедить их сдаться.

Герцог смотрел мне прямо в глаза, и я не собирался отводить взгляд. Наконец, он отвернулся, а потом хлопнул себя по закрытому доспехом колену.

– Черт бы тебя побрал, де Гер! Ну, почему тебе нужно обязательно залезть в самую грязь по колено?! Ладно, черт с тобой. Будет тебе возможность. Убирайся, пока я не передумал!

Я благодарно кивнул и направил лошадь в сторону испанцев.

– Де Гер!

Герцог успел за мгновение до того, как я пришпорил бы кобылу.

– Де Гер, мне нужны их знамена. Они отдадут их или я возьму их сам. Ты понял меня?

Я кивнул и поскакал вперед, не оборачиваясь.


2


***

– И в этот момент ваш отец вваливается в трактир без штанов, но в шлеме и в сорочке залитой кровью. В одной руке окровавленный кинжал, в другой – деревянный ковш. Глаза бешеные, а под черными усищами оскал. Ну, мы опешили – оно понятно. Он выглядел так, будто шведы атаковали его прямо из дырки в уборной. Обводит нас взглядом, приосанивается – все это с голым задом – и спокойным тоном говорит: «Синьоры, мне показалось, что неприятель предпринял смелую вылазку в наш лагерь. Я счел возможным ему помешать.» Мы, разумеется, в хохот. А рядом с уборной в этот момент лежали четыре шведа, нашинкованных на фарш для колбасы.

Да, вы ешьте, юноша! Разумеется, это не роскошная кухня вашего доброго дядюшки, о которой даже в Венгрии ходят легенды. Но и стыдиться мне нечего!

Я бросил сомневающийся взгляд на колбаску, покрытую какой-то подливкой, которая в свечном свете отдавала в кровавою красноту. А потом вспомнил, что в следующий раз мне доведется поесть лишь у Рокруа и приступил к трапезе – пожалуй, стоило набить живот впрок.

Генерал-капитан Бек хотел приложиться к кубку с вином, но дядя Гарсия поднял свой кубок:

– За Хуана де Фасис-и-Монтехо! Смельчака, каких свет не видывал!

– Угу-угу…

Синьор Бек несколько раз энергично кивнул, а после этого осушил кубок за несколько глотков. Дядя же сделал лишь небольшой глоток – ночь предстояла долгая. Отмеренную дядей порцию вина я уже выпил, поэтому мне оставалось лишь поднять вверх кусок сосиски, наколотый на вилку.

– Да, а через три дня он погиб. Шальная пуля. Так бывает. Но за жизнь он боролся долго – почти полночи умирал. И, кстати, называл ваше имя, юный сеньор. Ваше и вашей матушки, конечно. Если есть на Свете Бог, Он соединил их на Небесах, когда ваша матушка…

Генерал-капитан посмотрел на меня пьяными и жалостливыми глазами – как будто сказал что-то, что могло меня задеть. Это было не так, но дядя все равно пришел мне на помощь:

– Что вы такое говорите, мой друг?! Конечно, Бог есть, и, конечно, Он уважает смелых людей и добрых женщин. И ненавидит врагов Его Величества!

– О, это само-собой.

Похоже, сегодня генерал-капитан решил ни в чем себе не отказывать. Он вновь наполнил кубок, опустошив бутылку. Посмотрел на нее с некоторой долей разочарованного недоумения, беззлобно швырнул ее себе за спину и крикнул, обращаясь к закрытой двери:

– Клаус! Еще вина неси!

После этого он снова приложился к кубку. Пил долго, но отпил совсем немного. После этого утер рот кружевным рукавом и протянул, запрокинув голову:

– Ну, ради чего вам ехать в ночь, Справедливый рыцарь?

Дядя обмакнул кусочек хлеба в красный соус, остававшийся на его тарелке, прожевал и только потом ответил:

– Синьор Фаджиано там, а не здесь.

– Да никуда достопочтенный синьор не денется. Ну, да, молодой сын принца Конде действует смело. Я не ожидал, что он вообще рискнет двинуться к Рокруа. Но на этом все и закончится. Несколько перестрелок, стычки кавалерии, может быть, одна или две полковые баталии. И все. Крови друг другу попортим и на том разойдемся.

– Может быть…

– Вам никогда не говорили, что у вас отвратительный нрав, Справедливый рыцарь?

– Постоянно. Первым был, кажется, Валленштайн. Хотя, нет, конечно – первой была моя нянька.

Генерал-капитан насупил брови и грозно посмотрел на дядю, который спрятал улыбку за кубком с вином. Я ожидал бури, но синьор Бек, напротив, рассмеялся и хлопнул дядю по плечу. Но после этого он поставил кубок на стол, да так решительно, будто намеревался отсюда и впредь вовсе отказаться от вина. Генерал-капитан упер руки в боки и заговорил себе в усы, но все было слышно:

– Даже если мальчишка решится, единственное на что он может рассчитывать, это успех кавалерии. Терции и итальянские полки выдержат – они всегда выдерживают. Да и валлонцы с немцами, надеюсь, покажут себя.

Ответ дяди был прежним:

– Может быть.

Неожиданно генерал-капитан вновь обратил внимание на меня, бросив взгляд исподлобья:

– А вы как считаете, синьор? Стоит мне устремиться на помощь дону де Мело? Стоит поднять своих солдат в ночь и отправить их в марш?

Я отложил вилку и выпрямил спину. В остекленевшем взгляде синьора Бека не было веселья от шутки над безусым юнцом – он спрашивал серьезно.

– Всем известно, что дон де Мело бывает очень горяч. Равно всем известен крутой нрав синьора герцога Энгиенского. Два горячих нрава могут свести армии даже тогда, когда для этого нет оснований. Тогда, конечно, дону де Мело очень пригодились бы ваши силы, синьор генерал-капитан.

Синьор Бек продолжал смотреть мне прямо в глаза. Мне не хотелось его гнева, но я не боялся его. В конце концов, дядя Гарсия был рядом, а я в своем ответе не кривил душой.

– А вы похожи на своего отца, синьор.

Генерал-капитан улыбнулся одними губами и отсалютовал мне кубком.

– Благодарю.

На этом, казалось, напряжение было преодолено. Синьор Бек снова обратился к дяде:

– А зачем, собственно, вам так нужно встретиться с синьором Фаджиано?

– Он должен кое-что передать мне… точнее, нам.

– А, понимаю. Как там… «знание вернет нам Рай» или что-то вроде того. Ваш отец мне рассказывал.

Вновь салют кубком в мою сторону. Дядя ответил несколько суше, чем было нужно:

– Да, дело в этом.

– Понимаю… Ну, что же, мои дорогие друзья, раз вы решили отправляться сегодня, то лучше ехать сейчас – как раз будете в окрестностях Рокруа к рассвету. Так… Клаус!

На зов никто не отозвался и генерал-капитан быстрой и неожиданно ловкой, даже грациозной походкой направился к двери. Как будто и не было выпито больше двух бутылок вина, и это только за ужином.

Синьор Бек скрылся за дверью, а дядя поднялся на ноги и сделал мне глазами знак последовать его примеру. Я подскочил и стал собираться. Несмотря на то, что я спешил, как мог, когда я закончил надевать теплую куртку на меху, дядя уже ждал меня у двери. Он всегда был быстрее меня. Во всем.

Дверь распахнулась, и дядя ловко отшагнул назад, чтобы его не ударило. Вошел генерал-капитан, неся в одной руке бутылку вина, а в другой – какую-то бумагу.

– Вот – если будут вопросы на наших разъездах, покажите это.

Он передал дяде бумагу, и тот благодарно кивнул.

– В общем так, Справедливый рыцарь, я буду у Рокруа к вечеру завтрашнего дня, и вы составите мне компанию по-настоящему. Как и вы, разумеется, синьор.

Кивок в мою сторону.

– А пока передавайте мой привет дону де Мело и синьору Фаджиано.


***

Я услышал отдаленный грохот, когда солнце еще не взошло. Было похоже на грозу, но небо, пусть и было затянуто тучами, не спешило разразиться дождем. Дядя, ехавший впереди, остановил своего коня и прислушался. Грохот повторился несколько раз подряд, слившись в один долгий раскат. Дядя поднял палец вверх, будто бы указывая на небо, но сказал он не о грозе:

– Это канонада. Кажется, герцог решил попробовать дона де Мело на зуб. Вот что, Диего, одень-ка дублет.

Я бросил взгляд в ту сторону, где, как мне казалось, раздавалась канонада, но, конечно, ничего не увидел за деревьями. Лес вообще скрадывал расстояния и направления. Если бы не старая извилистая дорога и не спина дяди Гарсии, все время мелькавшая перед глазами, я бы наверняка здесь заплутал.

Но теперь, кажется, мне предстояло оказаться на самом настоящем поле боя. По спине пробежал холодок, и я невольно поежился.

– Ну, чего застыл?

Дядя отвлек меня от размышлений. Я увидел, что он спешился, сбросил свою дорожную куртку и теперь натягивал толстую рубаху со стальными пластинами. Я тоже спрыгнул на землю и стал рыться в своей дорожной сумке. Искать приходилось почти что на ощупь, но вскоре я извлек свернутый коричневый дублет, в подкладку которого были зашиты стальные пластины, похожие на те, что были на поддоспешной рубахе дяди. Я скинул свою теплую куртку и набросил то, чему предстояло выступить моими доспехами. Стальные листы тут же потянули меня вниз, но я этого ожидал и быстро приноровился.

Дядя в это время снова облачился в куртку, надев ее на рубаху, вернул на свою голову черную шляпу с аккуратным белым пером и подошел ко мне. Он помог мне справиться с пуговицей у горла, взял меня за плечи и оглядел с ног до головы.

– Так, если почувствуешь, что тебе неудобно, что ты не можешь свободно орудовать шпагой или править конем, избавляйся от дублета. Свобода движений, это все. Нет свободы, и твоя защита ни от чего тебя не защитит.

Так, что с оружием?

Я вновь отошел к своей дорожной сумке и вытащил из ножен легкую тонкую шпагу. Это был подарок от дяди, сделанный, когда мы только собирались в это путешествие.

– Этого мало.

– А, да, точно, сейчас!

Я снова зарылся в сумку и вытащил оттуда дагу с фамильным гербом, выгравированным на основании лезвия. А это уже было мое.

– Недурно. Всегда держи ее под рукой. Но, подожди-ка…

Дядя тоже углубился в свою сумку и вытащил оттуда длинный кинжал с плоской гардой. Он подошел ко мне.

– Повернись.

Я послушался и почувствовал, как он засунул ножны с кинжалом за голенище моего правого сапога.

– Подвигай ногой.

Я потряс сапогом.

– Удобно?

– Да.

– Отлично!

Дядя быстро поднялся на ноги и устремился к своему коню, став будто бы резче в каждом своем движении. Я понял, что на этом приготовления закончились, теперь начиналось дело. Ладони тут же вспотели, но я не стал обращать на это внимания.

Мы продолжили двигаться вперед. Теперь не могло быть никаких сомнений в том, что впереди шла битва. Канонада продолжалась, но к ней добавился странный сложный по своему составу гул. Порой мне казалось, что я слышу отдельные крики и ржание коней, но обычно все тонуло в этом гуле, похожем более всего на жужжание встревоженных пчел.

Дядя остановил коня и позволил мне поравняться с ним.

– Похоже, что это не просто перестрелка.

Сказав это, дядя повернул голову и посмотрел прямо на меня.

– Слушай внимательно. Мы здесь не для геройства. Мы должны добраться до лагеря нашей армии и найти синьора Фаджиано. Это все. Если повезет, мы вообще не увидим сегодня противника. Но если все же увидим, не лезь на рожон, всегда держи меня в поле зрения и помни – не думай о смерти, ранах и прочем. Все, кто вступает в сражение, в руках Господа. Ты можешь быть лучшим мечником в мире и отдать Богу душу от шальной пули или ядра, а можешь уронить шпагу себе под ноги и уцелеть, пропустив это ядро над собой из-за того, что нагнулся за ней. Поэтому просто будь собой и не забывай молиться время от времени. Да, следи за дыханием, как я тебя учил.

Мне оставалось только кивнуть. Надеюсь, дядя не увидел в моем лице всего того волнения, из-за которого у меня едва ли не дрожали руки. Даже если он что-то и увидел, вида не подал – он беззлобно хлопнул меня по щеке и снова двинулся вперед, оторвавшись на половину конского корпуса.

Лес начинал редеть и, наконец, я увидел впереди его кромку, от которой дорога забирала вправо. Стоило мне увидеть темное утреннее небо над вспаханным полем, как прямо перед кромкой леса пронесся с десяток всадников. Это было так стремительно и неожиданно, что я не успел понять, наши ли это всадники.

– Не отставай!

Дядя даже не обернулся, когда пришпорил своего коня. Я старался не отставать.

Мы вылетели из леса в открытое поле, и тут я увидел по левую руку от себя и неожиданно близко кавалерийский строй, развернутый в сторону леса. Я присмотрелся и увидел имперские знамена. Это была наши всадники.

Дядя, конечно, тоже их увидел, однако он направил своего коня не прямо к ним, а во фланг, будто бы намеревался их объехать. Я поспешил за ним. И в этот момент началось.

Из леса ударил гром, а после этого оттуда стали высыпаться всадники. Это же был тот самый лес, из которого мы выехали – как же мы их не увидели? И тут я понял, что слышал их все это время, что это топот копыт создавал тот гул, а крики принадлежали именно этим всадникам. И это были всадники врага.

Дядя еще подогнал своего коня, надеясь уйти с линии атаки раньше, чем она до нас докатится. Наши драгуны открыли огонь по одиноким разрозненным фигуркам, которые все продолжали выбираться из леса. Мне показалось, что одна из пуль пролетела мимо меня. Я, не думая, вжал голову в плечи и прижался к шее своего коня, видя только спину дяди в десяти шагах впереди. Он снял шляпу и стал махать ею, другой рукой держа поводья:

– Свои! Де Фасис-и-Монтехо! Свои!

Кажется, это дало результат. Во всяком случае, со стороны строя по нам, вроде бы, больше не стреляли. Я бросил взгляд влево – кажется, мы побеждали. У врага не было строя, и он просто натыкался на наших кирасиров, если, конечно, добирался до них под мушкетным огнем.

Эта картина скрылась от меня и сменилась мельтешением рядов всадников – мы были сбоку от строя. Дядя перевел коня на рысцу, но продолжил двигаться вперед. Только теперь он оглянулся и посмотрел на меня:

– Как ты там, Диего?

– Все нормально.

Я не узнал свой голос и все еще не мог заставить себя отлепиться от шеи своего коня, но, как ни странно, я не врал. Сердце бешено колотилось, а лицо горело от прилившей крови, но я был в порядке. Стоило мне подумать об этом, как я смог заставить себя выпрямиться в седле.

Мы выехали в тыл строя всадников, и дядя направил своего коня к безвольно поникшим от безветрия знаменам. С той стороны в нашем направлении тоже кто-то скакал. Это был кирасир в красивых и богатых доспехах крашеных в черный цвет. Я засмотрелся на него, а затем перевел взгляд на спины последней шеренги.

– Кто вы? Отвечайте!

– Я – Гарсия де Фасис-и-Монтехо, сын графа де Бикар. У нас личное дело к синьору Фаджиано. Он должен командовать терцией. Где я могу его найти?

Всадник замедлился и подъехал к нам уже шагом. Он поднял забрало, закрывавшее только его переносицу, и произнес уже спокойнее:

– Доброе утро, синьор. Прошу простить мне сомнения, но не могли бы вы как-то подтвердить вашу личность?

Дядя, не сказав ни слова, достал с поясной сумки бумагу от генерал-капитана Бека и передал ее офицеру. Тот развернул ее и принялся читать, но тут по строю пронесся вздох, за которым последовала целая череда приказов:

– Держать строй! Правый фланг! Держать строй!

Почти сразу после этого с той стороны раздался гром залпа, а затем мгновенно скрежет, вопли и ржание. Офицер тут же забыл о нас, кое-как вернув дяде бумаги, и поскакал туда, где происходила какая-то суета. Я чуть приподнялся в седле и увидел то, от чего у меня в груди все замерло.

Это была атака вражеской кавалерии. Они врубились в неприкрытый фланг нашего строя и теперь пробивались вперед, сметая все на своем пути.

– Черт!

Дядя уже выхватил свою шпагу, но не спешил вступить в бой. Вместо этого он посмотрел на меня и бросил:

– Уходим!

Он едва ли не с места пустил коня в галоп и пронесся мимо меня так быстро, что я едва успел последовать за ним. Строй, который теперь был справа от нас, дрожал так, как будто по нему колотили огромным молотом. В то же время эскадроны второй линии шагом, сохраняя строй, приближались, заполняя пустое место между линиями. А в этом постоянно сужающемся пустом пространстве были мы.

Но вот последняя шеренга осталась позади, мы выскочили на свободу. И тут же справа на нас наскочил вражеский всадник. Кажется, его нес конь, и он не мог его укротить. Тем не менее, это не помешало ему атаковать дядю. Однако дядя Гарсия подставил свою шпагу под боковой удар, а затем ткнул противника точно в неприкрытый глаз выхваченной только что дагой.

Кровь брызнула ему на руки, запачкав левый рукав чуть ли не до локтя, а гарда даги застряла между частями шлема и забрала, поэтому дядя только с третьей попытки смог ее высвободить. Для меня же время будто остановилось, а весь мир сжался до этой картины. Я никогда прежде не видел ничего подобного.

Из оцепенения меня вывел один из наших всадников, который врезался в моего коня и едва не выбил меня из седла. Я повернул голову и увидел, что строя первой линии больше не было – он развалился на отдельных всадников, которые теперь беспорядочно отступали.

– Диего!

Громкий пронзительный крик был адресован мне. Оказывается, дядя теперь был почти в пятидесяти шагах от меня. Я подхлестнул своего перепуганного коня и, к счастью, смог направить его в сторону дяди, пока он точно так же пытался двигаться мне навстречу среди бегущих солдат.

– Диего, уходим отсюда!

И вновь передо мной была только его спина.


***

Справа и слева проносились всадники. Не все из них бежали от наступавшего врага – некоторые двигались в его сторону. Кажется, мы пытались переломить ход боя. Первый испуг понемногу отпускал меня, сменяясь горячим, но не забивающим разум возбуждением.

Дядя Гарсия перестал гнать своего коня во весь опор, и я смог с ним поравняться. Он глянул на меня быстро и будто бы зло. Черты его лица заострились, а брови изогнулись так, как я прежде у него никогда не видел.

– Куда мы?

– Нам нужно в лагерь!

Сказав это, он вновь оторвался на два лошадиных корпуса. Я не стал его догонять, снова пристроившись позади.

Значит, план прежний – дядя все еще надеялся найти синьора Фаджиано в лагере нашей армии. Я оглянулся по сторонам. Вокруг царила такая неразбериха из перемешанных всадников и пехотинцев, из пик и мечей, из доспехов и шляп, что я не представлял, как во всем этом можно вообще кого-то найти, даже полковника.

Впереди понемногу рос крепостными стенами небольшой город. Видимо, это и был Рокруа, окруженный и осажденный нашей армией. Я видел какие-то траншеи на некотором отдалении от стен, но ничего более подробного. Возможно, мне еще предстояло увидеть стены Рокруа вблизи.

Показались светлые шатры и редкие знамена. Здесь было оживленно. На самом деле, от мельтешивших гонцов и суетившихся людей рябило в глазах.

На нас не обращали никакого внимания. Мы не были похожи на французских кирасиров, а остальное пока было не важно.

Я заметил куцый строй пикинеров и мушкетеров, который прямо сейчас формировался под отрывистые приказы и тревожный барабанный бой, перед лагерем с той стороны, где французские всадники громили левое крыло.

Я бросил взгляд назад, но увидел лишь смешанную свалку, в которой не ясен был победитель, но от этой свалки продолжали отрываться фигурки имперских всадников и солдат, двигавшихся в ту же сторону, что и мы.

– Полк Фаджиано! Где Фаджиано?!

Дядя начал кричать, как только мы подъехали к рядам солдатских палаток. Никто не отвечал ему, спеша по своим делам. Уже виднелись впереди офицерские шатры, когда дядя резко развернул коня перед солдатом чуть старше меня, который бежал куда-то со свернутым знаменем.

– Полковник Фаджиано! Где он?

Знаменосец не сразу понял даже, что обращаются именно к нему, но все же поднял взгляд на фигуру дяди и прокричал, приняв его, видимо, за офицера:

– Не могу знать, синьор! Кажется, полки итальянцев были на флангах нашей пехоты первой линии.

– А где его шатер?

– Не могу знать, синьор! Шатры офицеров в той стороне.

Он махнул рукой в сторону больших шатров, о которых и так было понятно, что это жилища офицеров. Я ожидал, что дядя отчитает глупца, но он, напротив, отпустил его с благодарностью. Я первый заметил знамя с черным вороном в белом поле и указал на него дяде. Мы были уже почти на месте.

Разумеется, синьора Фаджиано здесь не было – он был со своими людьми на поле боя. Нас встретил только его слуга. Дядя обратился к нему, не спеша оставить седло:

– Я – Гарсия де Фасис-и-Монтехо. Где я могу найти синьора Фаджиано?

– Приветствую, синьор. Синьор Родольфо сейчас участвует в битве, но вы можете подождать его здесь, если желаете.

– Нет. Где именно находится синьор Фаджиано?

– Полк синьора Родольфо должен быть в первой линии, справа от испанских полков.

Дядя бросил взгляд туда, где должен был находиться пехотный строй центра, но увидел, разумеется, лишь ряды палаток.

– Так. Я не знаю, давно ли ты служишь своему синьору и насколько ты его знаешь, поэтому спрошу так: ты не знаешь, где он держит книги, которые взял с собой в эту кампанию? Если точнее, это два печатных тома в переплете из черной кожи.

Слуга бросил быстрый взгляд на лицо дяди Гарсии, но лишь на мгновение. Он понял, о чем спрашивал дядя. Я это заметил:

– Отвечай на вопрос.

– Диего!

Я повернулся к дяде и прочитал недовольство на его лице. Слуга, между тем, заговорил:

– Я склоняюсь пред весом вашего имени, синьор, и лишь поэтому отвечу, что с этими книгами синьор Родольфо не расстается никогда, и сейчас они с ним.

– Что? На поле боя? Зачем?

– Это решение моего синьора…

– Черт!

Я продолжал смотреть на лицо дяди и хорошо видел его волнение. Неожиданно его блуждающий и даже мечущийся взгляд остановился на мне.

– Диего, останься здесь.

– Нет…

Я осекся, увидев знакомый блеск в глазах дяди. Этот блеск означал, что он все решил, и все мои препирательства будут лишь тратой времени.

Я спешился под его слова:

– Это мой племянник Диего, дай ему вина и еды, устрой коня. Он родственник твоего синьора, как и я.

После этого дядя обратился ко мне, и я поднял на него взгляд:

– На твою долю еще хватит битв. Сегодня ты останешься здесь. Жди меня. Если я не вернусь, обратись к синьору Фаджиано. Если…

Дядя прервал себя и посмотрел на слугу.

– Если не вернется и он, обратись к дону де Мело, назови мое имя, покажи наш герб.

Он дождался моего кивка, а после этого с места подхлестнул коня так, что тот сразу перешел на галоп. Мне оставалось только проводить его взглядом.

– Синьор… Синьор, вам нужно что-нибудь из сумок?

Кажется, слуга Фаджиано обращался ко мне уже не в первый раз, но я все никак не мог оторвать взгляд от того места, где фигура дяди скрылась за рядами палаток. Я моргнул несколько раз, а затем, не ответив, подошел к своему коню и снял седельную сумку.

– Синьор, позвольте мне отлучиться, чтобы отвести вашего коня на конюшню. Все остальные слуги с синьором Родольфо, так что я буду вынужден оставить вас на некотор…

– Да, конечно, иди.

Я остался в одиночестве в просторном шатре синьора Фаджиано. В груди билось разочарование, а еще злоба. Я уже не ребенок, мне почти четырнадцать, и мне предстоит еще много битв. Так почему бы не начать с этой?

Я взял табурет и сел за легкий походный стол, на котором были разложены без видимого порядка какие-то бумаги. Я пригляделся к ближнему листу: это был список каких-то трав. Напротив некоторых названий стояли пометки.

Стоило мне сесть, как я понял, что довольно сильно измотан. Не знаю, было ли дело в волнении от первой в жизни битвы, или в бессонной ночи, но я почти сразу стал клевать носом. В один момент я перестал бороться и просто положил руки на столешницу, а на них, в свою очередь, пристроил голову. Ничего дурного не случится, если я немного подремлю. Последним, что я слышал, прежде чем провалиться в темноту, была артиллерийская канонада.


***

Я проснулся резко, с бешено бьющимся сердцем и горяченным лицом. Мне снился сон, в котором кто-то кричал, ржали кони и звучали выстрелы. Я несколько мгновений хлопал глазами, окончательно вытряхивая из них сон, и только после этого понял, что никакого кошмарного сна не было. Вокруг действительно кричали люди, ржали кони и раздавались выстрелы.

Я вскочил, опрокинув табурет, и вылетел из шатра на улицу. Ровно для того, чтобы получить сапогом по лицу от промчавшегося мимо всадника. Я упал, держась за нос. Мне казалось, что мне его сломали, но я оторвал руку от лица и вообще не увидел крови. Боль тут же отступила, спрятавшись куда-то в глубину души, вместе со страхом.

Лагерь горел. Я не знаю, что произошло. Была ли это хитроумная засада или удачный прорыв в тылы, но здесь явно больше не было безопасно. Я поднялся на ноги и стал двигаться в сторону ограды, держась ближе к палаткам. По дороге то и дело проносились всадники, и я почти не понимал, чьи это всадники. На меня они не обращали внимания.

Неожиданно ворота лагеря перегородили четыре всадника – это точно был враг. Я в этот момент как раз перебегал дорогу и застыл на месте, парализованный ужасом. Они поехали прямо на меня. Не быстро, но неотвратимо. А я все стоял, оцепенев, и не мог сдвинуться с места.

Все происходило очень медленно. Они медленно приближались ко мне, один из них медленно поднял свой пистолет и еще медленнее навел его на меня. В этот момент время совсем остановилось. Мне показалось, что я вижу, как пуля вылетает из черного дула.

Что-то просвистело мимо моей левой щеки, обдав ее сильным жаром. И время снова пошло вперед. Я закричал и, не думая, не рассуждая, побежал прямо на всадников, одновременно вытаскивая шпагу и дагу. Кажется, это было последнее, чего ожидали эти всадники. Устрашающая их цельность тут же рассыпалась. Один погнал коня на меня. Второй, напротив, стал неловко разворачиваться на месте. Еще двое подняли свои пистолеты и выстрелили куда-то мне за спину. Я, подбодренный их неудачей, снова закричал, да так громко, будто кричало человек пять взрослых мужчин.

Я был уже рядом с крайним правым всадником, прыгнул под живот его кобылы и ударил ее по ногам дагой, выкатился с другой стороны, и едва успел откатиться от падавшего всадника. Кобыла истошно ржала от боли, а ее наездник был уже мертв, коснувшись земли – вместо лица у него была кровавая каша.

Только тут я заметил, что мою атаку поддержали несколько человек. Им удалось отбросить всадников. Однако мимолетная радость тут же сменилась ужасом. Они стали отшатываться в стороны, а через мгновение мимо меня стали проноситься лошадиные ноги. Копыта били по земле совсем рядом со мной. От этого чудовищного грохота мне стало так страшно, что я закрыл уши руками и, кажется, закричал.

Они все скакали, будто не было им конца, как воде в горной реке. Не знаю, как и чем, но я смог отползти в сторону и стал, не поднимаясь, двигаться прочь от этого грохота. Не знаю, куда я полз. Я почти ничего не видел, а слышал только гул, грохот и собственное дыхание.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я снова смог оглядеться. С моих губ сорвался разочарованный стон – передо мной на некотором отдалении были изрубленные и занимавшиеся пламенем офицерские шатры.

В этот момент меня ударили по голове. Я вновь был на земле, но теперь оказался на спине. Надо мной возвышался страшный человек в кирасе, ловившей на себе блики пламени. Он держал тяжелый кавалерийский палаш у моего лица. Я дернул правой рукой, в которой каким-то чудом все еще была моя шпага, но он наступил на кисть и продолжал давить до тех пор, пока я не разжал ладонь.

В следующее мгновение страшный человек дернулся всем телом и издал тихий стон, а затем какая-то сила отшвырнула его в сторону. Этой силой был слуга синьора Фаджиано, сжимавший в руках окровавленный кинжал. У него на лице и руках было много крови, но он не выглядел раненым. Он протянул мне руку.

Я поднялся на ноги и с удивлением обнаружил, что вообще не ранен. Только в голове немного шумит. Я подхватил свою шпагу и поспешил вслед за слугой.

И вновь я видел ограду лагеря впереди себя. Неужели мне все же удастся выбраться из этой ловушки? Сзади раздались крики. Я обернулся и увидел всадников, один из которых указывал на нас рукой. Страх вновь сковал меня тяжелой цепью.

Слуга синьора Фаджиано схватил меня за руку и буквально потащил за собой. Когда до свободы оставалось не больше десяти шагов, он подтолкнул меня вперед и отпустил мою руку. Я обернулся в его сторону. Всадники приближались, а он, кажется, больше не собирался бежать. Не глядя в мою сторону, слуга синьора Фаджиано, бросил:

– Бегите, синьор.

Затем он повернулся ко мне и прокричал:

– Беги, парень!

И я побежал.


***

Я бежал все дальше. Не думая, не давая себе даже возможности отдаться чему-то еще, кроме бега и дыхания. Вокруг что-то взрывалось и кричало, но я почти ничего не слышал из-за грохота своего сердца. Ноги быстро налились тяжестью из-за дублета, а воздух обжигал легкие огнем.

Наконец, силы оставили меня. Я остановился и упер руки в колени, сплевывая горькую вязкую слюну. Ровно на мгновение я будто бы остался один во всем мире. А потом на меня все навалилось. Грохот канонады, лязг оружия и крики. Кошмарная разноголосица приказов, воплей, молитв и стонов.

Я заставил себя выпрямиться и огляделся. Так стремясь убежать от битвы, я лишь приблизился к ней еще ближе. Впереди я увидел тыл пехотного строя. Поискал глазами знамена – это была испанская терция.

Кажется, как и ранее в лагере, потеряв голову, я во время бега наворачивал круги и петли. Никак по-другому нельзя было объяснить то, что пылавший лагерь был не более чем в нескольких сотнях шагов от меня. Я разозлился на себя. Захотелось исхлестать себя по щекам. Неужели я настолько трус? Неужели настолько схожу с ума от страха, что не могу даже понять, куда бегу?

– …его!

Сквозь гул битвы до меня донесся отдаленный крик. Мне показалось, что назвали мое имя, причем обращаясь именно ко мне. Я попытался понять, откуда был этот крик, но вокруг происходило так много всего, что крик, даже если он повторялся, больше не долетал до моих ушей.

На меня чуть не наскочил кирасир без шлема и с перемотанной головой. Конь встал на дыбы прямо рядом со мной, и я только чудом успел отскочить в сторону.

– Диего!

Нет, мне не показалось! И не могло быть ошибки – кто-то искал меня. Из всех Диего, которые были на этом поле, кто-то искал именно меня. И теперь я мог понять, с какой стороны раздался этот крик. Силы вдруг вернулись ко мне, и я побежал еще быстрее, чем прежде. В спину мне летели проклятия кирасира, который все еще пытался укротить своего коня.

– Диего!

Я двигался в нужную сторону. Как ни странно, крик раздавался со стороны горевшего лагеря нашей армии. Наконец, я заметил фигуру всадника. Кажется, кричал именно он. Продолжая бежать, я вскинул правую руку вверх и крикнул:

– Дядя!

Я видел, как дядя Гарсия стал вертеть головой – он услышал меня. Наконец, он тоже заметил мою фигуру и пришпорил коня. У меня из груди вырвался сдавленный крик. Это были радость и облегчение, и я понял, что сейчас разревусь, как девчонка. Пришлось быстро взять себя в руки, я даже ущипнул себя.

Дядя остановил коня едва ли не с галопа и, не говоря ни слова, протянул руку. Я протянул свою в ответ, и он единым рывком забросил меня на конский круп.

– Держишься?!

Несмотря на то, что я был совсем рядом, дядя кричал во все горло. Я схватился за заднюю луку седла и ответил:

– Держусь!

Кажется, я тоже кричал.

В следующие мгновения я запомнил только ветер в ушах, запах коня и коричнево-зеленую реку внизу. Неожиданно река замедлилась и превратилась в истоптанную грязь. Я понял, что дядя что-то говорит и заставил себя слушать.

– …разгромлены. Я не смог пробиться к полку Фаджиано. Попал прямо под атаку жандармской конницы, кажется, это был сам герцог. Он обошел наш строй, разбил пехоту второй линии и вышел в тыл нашей кавалерии правого крыла. Если его там не отбросят, все дело будет проиграно.

Дядя осекся и повернул голову, пытаясь, видимо, заглянуть в мое лицо.

– Ты не ранен?

Я помотал головой, а потом все-таки ответил:

– Н-нет.

– Хорошо! Сейчас я отвезу тебя к синьору де Фонтену. Он командует терциям в центре. Там ты будешь в безопасности.

Я не стал оборачиваться, но подумал о горевшем лагере, оставшемся позади. Там я тоже должен был быть в безопасности.

– А вы куда?

– Я попробую прорваться к синьору Фаджиано еще раз.

– Я с вами.

– Нет. Мой конь будет идти медленнее с тобой, а второго коня у меня для тебя нет. Кроме того, это очень опасно.

– Да здесь везде опасно, дядя!

Он не ответил, а я не стал дальше спорить. Он был прав – от меня на крупе будет больше проблем, чем толку.

Мы выехали на небольшую возвышенность, которую трудно было назвать даже холмиком. Тем не менее, именно благодаря этой возвышенности я впервые смог окинуть взглядом поле боя. Несколько наших полков на флангах пехотного построения были выдвинуты вперед и охвачены змеей вражеского строя. Их поддерживали наши пушки, расположившиеся перед терциями, которые пока стояли неподвижно и незыблемо, как маяк над обрывом. Все смешалось на флангах, там строи смялись, и казалось, будто два зверя слились в смертельных объятиях. Но людей там, кажется, было значительно меньше, чем в центре. Я оглянулся назад – все поле за нами и до самой крепости было усеяно множеством пестрых фигур. Здесь никакого порядка или строя не было, но продолжались кое-где схватки одиночек или даже небольших отрядов. Вся эта картина поразила меня. Я будто бы вознесся с этого поля наверх и видел все очень четко. И то, что я видел, не радовало меня. Но самым поразительным было чувство жизни, царившее вокруг. Все шевелилось, перекачивалось, стонало и ползло. Поле боя было похоже на поедаемый мириадами тварей труп лошади или коровы. Даже гул, висевший над боем, был похож на гул гнуса.

Но холм остался позади, а перед нами потянулись линии терций.

– Де Фонтен?! Где генерал де Фонтен?

Дядя спрашивал на ходу. Кто-то отвечал ему, указывая дорогу. Мы приближались к центру построения. Я бросил взгляд вперед, потом оглянулся назад – если я все правильно понял, строй состоял из пяти терций. Три были выдвинуты чуть вперед, а две были позади, формируя рисунок шахматной доски.

– Генерал де Фонтен!

Кажется, дядя увидел того, кого искал, потому что стал яростно махать правой рукой. Его увидели. Строй немного раздвинулся, пропуская нас.

Генерал де Фонтен оказался глубоким стариком, который созерцал битву, полулежа на носилках. Тем не менее, он был в полном и даже чрезмерно тяжелом доспехе, какие сейчас редко носили, только без шлема. Голос его оказался высоким и скрипучим.

– Синьор де Фасис? Что вы здесь делаете?

– Мне нужно увидеть полковника Фаджиано.

– Его здесь нет. Он впереди.

– Я знаю. Я попробую пробиться к нему. Присмотрите за моим племянником.

Генерал сощурился и посмотрел на меня так, как будто только теперь заметил.

– А, приветствую юноша. Конечно, Справедливый рыцарь, я присмотрю за ним. Но скажите, слышно ли что-нибудь от генерал-капитана Бека? Когда он придет?

– Генерал-капитан Бек не придет. Он не поверил письму дона де Мело. Его силы будут здесь только к вечеру.

Старик что-то пробормотал себе под нос и опустил голову. Я спешился и отошел от коня дяди. Он бросил взгляд на ровный пехотный строй, а потом посмотрел на меня.

– Не вешай нос.

Сказав это, он развернул коня и направился прямо туда, где сейчас кипела битва. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не смешалась с другими фигурами, метавшимися и колыхавшимися под какой-то ритм, который был почти неопределим, но слышался очень хорошо.

Я прошел к носилкам. Мне не нравилось то, что снова пришлось оставить дядю, но, пожалуй, все, что я мог сейчас сделать, это подчиняться его указаниям.

– Синьор, как вас величать?

Старик повернулся ко мне и даже немного свесился с носилок. На его лице играла добрая улыбка.

– Я – Диего де Фасис-и-Монтехо, сын Хуана де Фасис-и-Монтехо и Магдалены Вальехо-и-Фернандес, племянник синьора графа де Бикар и синьора Рыцаря Справедливости Гарсии де Фасис-и-Монтехо.

– Приятно познакомиться. А я Поль-Бернар, граф де Фонтен. Я рад, что новое поколение с юных лет стремится к славе своих предков. Жаль только, что дело, кажется, поворачивается не вполне к нашему успеху. Но не стоит унывать. Ведь так, синьор?

– Разумеется, синьор граф.

– Хорошо, что вы тоже так думаете. Изволите вина?

Я согласился и сделал несколько глотков прохладного вина из поданной фляги. Лицо бросило в жар, но это было даже хорошо. Сейчас, наконец-то не убегая и не сражаясь за свою жизнь, я почувствовал всю прелесть пасмурного весеннего утра в Арденнах.

Мой взгляд был направлен в битву, но, конечно, я не видел маленькой человеческой фигуры на коне.

– Это атака! Всем приготовиться!

По строю прокатилась волна приказов. Я перевел взгляд чуть левее – правое крыло неприятельской пехоты шло в атаку.


***

– Какая досада. Мы могли лишь отступать или атаковать – теперь противник лишил нас возможности делать и то, и другое.

По тону генерала де Фонтена не казалось, что он раздосадован. Напротив, он будто бы хвалил врага за его действия.

После этого де Фонтен негромко подозвал к себе одного из стоявших неподалеку офицеров и стал что-то объяснять ему так тихо, что до меня долетал лишь неразборчивый скрип старческого голоса. Офицер бросил немного растерянный взгляд на своего командира, а затем удалился в глубину строя.

– Что же, юный синьор. Кажется, наше сегодняшнее дело обретает скверный оборот. Что же нам делать?

Генерал посмотрел на меня так, как будто от моего ответа действительно зависели те решения, которые он дальше будет принимать. Я бросил еще один взгляд на баталию на левом фланге, затем перевел взгляд в ту сторону, где держался выдвинутый вперед полк Фаджиано.

– Синьор генерал, я полагаю, что мы должны исполнить свой долг и приказ Его Величества.

– Хорошо, мой мальчик. Вам лучше несколько отступить назад – скорее всего, атака кавалерии будет направлена именно сюда.

– Вынужден отказаться, синьор генерал.

Старик улыбнулся и отвернулся, а я прислушался к себе. Кажется, я сейчас совершил что-то смелое. Но внутри это никак не отозвалось. Я посмотрел на шпагу в своих руках и достал из-за спины дагу.

Приближение всадников неприятеля было заметно издалека. Они шли небыстрой рысью, держа четкий строй. Двигаясь немного с фланга, они должны были врезаться в наш строй под углом. Я был даже рад их появлению – смолкли вражеские пушки, не желая задеть своих. Они успели немного потрепать наш строй. И лишь одного брошенного назад взгляда мне хватило для того, чтобы понять, что эта атака будет первой и последней.

Рейтары, выдерживая линию, спокойно остановили коней и дали залп из пистолетов. Справа и слева от меня посыпались на землю люди, похожие на опрокинутые разбитые кувшины с красным вином. Меня не задело, кажется. Мне в последние мгновения все лишь казалось – я ни о чем не мог сказать наверняка.

Возникла пауза – из-за спин отстрелявшихся рейтар стали выходить спешенные драгуны. В этот момент меня немного бесцеремонно подвинул плечом солдат, бывший с меня ростом и примерно той же ширины в плечах, только совсем седой. Это был мушкетер – он вышел еще вперед, встав на передний край. Спокойно взял изготовку и выстрелил. Один из рейтар упал на землю. Я не уверен, что его поразил выстрел именно этого мушкетера. Взгляд мой ушел дальше – залп наших мушкетеров прилично проредил линию неприятеля. Затем пришел черед их драгун. Затем снова сработали наши мушкетеры.

Я услышал ритм – это был танец, и оба танцора были вполне удовлетворены друг другом.

– Отойди назад, парень.

Меня снова подвинули – на этот раз пикинер. Вскоре я понял, почему.

Удар кавалерии был похож на нажим пресса. Так и не набрав скорость – для этого просто не было места – неприятельские всадники врубились в наш строй и стали планомерно давить на него, все больше проминая. Солдаты все обходили меня, спеша туда – туда, где их соратники сдерживали натиск этой силы.

А почему все идут туда, а я оттуда? Стоило мне подумать это, как ноги сами понесли меня к переднему краю. Я никого не расталкивал, но проскальзывал и перебирался без особенного труда. Я увидел впереди круп красивой белой лошади, затем этот круп куда-то делся, а на его месте возник спешенный и немного ошеломленный кирасир. Я ринулся на него с рыком, который, кажется, больше был похож на визг, напрыгнул и ударил дагой в область шеи. Он оказался на своих двоих не по своей воле и все еще не до конца пришел в себя после падения, поэтому вообще не оказал сопротивления. Но и мой удар оказался неверен – шея была защищена. Меня учили фехтовать с благородными людьми на дуэлях, а не биться с бронированной кавалерией в пехотном строю. Мой удар соскользнул с горжета, и кинжал ушел вниз, а я, не владея больше своим телом, влетел в грудь кирасира плечом. Он не удержался на ногах, и мы оба упали на землю.

Я вспомнил наставления дяди – всегда и у любого противника искать самое слабое место. Одновременно с этой мыслью мой кинжал поразил поваленного врага в правую подмышку. Затем я вскочил и ткнул его шпагой в лицо. Кажется, он умер. Не так – я его убил.

Мои поступки все еще существовали помимо разума. Я поднял взгляд и увидел новые линии неприятельской кавалерии. Кажется, я оказался за нашим фронтом. Но тут справа и слева от меня надвинулась человеческая стена. Меня схватили за воротник и дернули назад – за линию этой стены.

– Сомкнуться!

Хриплый приказ раздался совсем рядом со мной. Я поднял взгляд и увидел рядом с собой немолодого бедно одетого человека, который совсем не был похож на офицера. Но именно он отдавал приказы, и его приказы выполнялись.

Рявкнул залп. Это были мы. Ответом на него был беспорядочный стрекот. Только теперь я оглянулся вокруг. Бой отбросил меня от знамен дона де Фонтена на несколько десятков шагов, а плотный строй моих соратников скрывал от меня все, кроме повисших на безветрии полотнищ.

Раздался еще один залп – это снова были мы. Ответный разрозненный стрекот был реже и, будто бы, стал отдаленнее. Я выглянул из-за плеча одного из мушкетеров и увидел, что всадники противника отступали. Неужели мы отбились?

Я отошел чуть назад – туда, где строй был не такой плотный. В уши мне тут же ворвались болезненные стоны и крики агонии. Я оказался в тылу, среди раненых и умиравших, с которыми суетились молодые солдаты примерно моего возраста и несколько людей в рясах.

Я поспешил мимо, стараясь не слышать этих воплей и мольбы. У знамен стояла какая-то суета. Носилки лежали на земле, а с их края свесилась безвольная рука. У меня внутри похолодело, и я побежал вперед, стараясь ни на кого не наткнуться.

Генерал де Фонтен был мертв – пуля поразила его в голову. Почему-то из всех жестокостей этого дня именно эта попала мне в желудок. Я почувствовал, что меня сейчас вырвет, наклонился вперед, но, как ни странно, кроме позывов ничего не было, как будто мне было попросту нечем тошнить.

Я выпрямился и наткнулся взглядом на лицо одного из солдат. Он стоял, опустив голову и закрыв глаза, он едва ли не плакал. Я оглядел лица остальных бойцов, стоявших рядом. Не все они скорбели столь сильно, но все они скорбели.

– Диего!

Я вдруг понял, что тоже стою, опустив голову, и на моем лице тоже сложилась скорбная гримаса, и это продолжается уже некоторое время. Крик дяди выдернул меня из этого состояния. Я стал пробираться в сторону этого крика, одновременно в мою душу возвращались краски – дядя был жив. А значит, все было в порядке.

– Диего!

– Дядя!

Я увидел его через строй и прорвался за передний край. Это был дядя Гарсия. Он был без шляпы, с пораненной левой рукой и царапиной на лице, а также с сапогами, заляпанными кровью.

– Жив, сынок?

– Так точно, дядя!

На его губах появилась улыбка очень уставшего человека. Он бросил взгляд на строй, задержал его на знаменах, а затем немного неловко спешился и протянул мне бархатную сумку.

– Храни так надежно, как только можешь.

Я принял увесистую сумку и несколько мгновений смотрел на нее. А мы ведь здесь именно за ней. Нас ведь вообще не должно быть здесь. Будто вторя моим мыслям, дядя сказал:

– Теперь садись в седло и скачи, как можно быстрее.

Я поднял на него взгляд. Его лицо было обрамлено серо-зелеными полями и серым небом.

– А вы?

Он отвел взгляд, будто бы стесняясь меня.

– Синьор Фаджиано погиб. Дон де Мело либо погиб, либо вынужден отступить. Мы разгромлены на обоих флангах. Все, что у нас осталось, это терции и те, кто предпочтет бегству бой. Если бы мы побеждали, я бы без колебаний покинул поле боя. Но теперь…

– Дядя, посмотрите на меня.

По спине у меня пробежал холодок, но на этом все.

– Я вас здесь не оставлю. Мы либо вместе уходим, либо вместе остаемся. По-другому не будет.

Я ожидал бури. Никто не умел так гневаться, как дядя Гарсия. Хотя довести его до гнева было очень нелегко. И он посмотрел на меня тем своим взглядом, под которым я всегда сжимался и отступал. Но не теперь. Затем он потрепал меня по волосам и бросил:

– Твой отец улыбается, глядя на тебя с Небес.

Не знаю, улыбался ли мой отец, но я не нашел в себе для этого сил. Глаза стало заволакивать чем-то, но я, конечно, запретил себе рыдать перед строем солдат. Дядя же, приняв мое решение, уже думал о другом.

– Что у вас тут?

– Мы отбили атаку врага, но генерал де Фонтен…

– Черт!

Еще один взгляд на строй, затем дядя вернулся в седло, но после вновь обратился ко мне:

– Защищай сумку. Может быть, мы оба умрем сегодня, но книги должны уцелеть.

Я поспешно кивнул, а дядя двинул коня вперед.

– Кто здесь командует?!

Будто бы это было каким-то приказом, гул разговоров в строю затих. Конечно, все уже знали о гибели генерала. Но генерал командовал всеми терциями, а этой терцией должен был командовать отдельный полковник. Тем не менее, ответа не последовало. Дядя продолжал двигаться вдоль строя.

– Кто командует?!

Строй раздвинулся, и вышел тот самый солдат, который отдавал приказы в конце вражеской атаки.

– Похоже, что я, синьор.

– Кто ты, солдат?

– Пабло Трухильо, синьор. На службе с тринадцати лет. Сражался… да много где.

– Почему ты командуешь?

– Большинство офицеров погибли или ранены, а мои братья по оружию слушают мои приказы.

– Отлично, солдат. Продолжай. Я – дон Гарсия де Фасис-и-Монтехо, Рыцарь Справедливости. Я тоже много где был. Возможно, ты обо мне слышал.

– Я слышал фамилию де Фасис-и-Монтехо, синьор. Еще я слышал, что люди, которые ее носят, храбрецы.

– Это лучшие слова, которые дворянин может услышать о своей семье, солдат. Согласишься ли ты и твои братья по оружию выполнять мои приказы?

Солдат заглянул в глаза дяди и только после этого ответил.

– Так точно, синьор.


***

Терции перестроились с шахматного порядка на каре. Я не знаю, кто отдал этот приказ – возможно, это было то самое поручение генерала де Фонтена, которое он дал одному из офицеров за несколько минут до смерти.

Дядя ускакал к другим терциям и, кажется, вернулся тем, кто теперь отдавал приказы. Его план был в том, чтобы дать противнику такой бой, после которого он согласится на нашу почетную капитуляцию с сохранением порядка и знамен. Дядя без обиняков и недомолвок изложил этот план Трухильо, на что тот надменно хмыкнул, но после этого кивнул.

То, что было после, нельзя было осознать, как последовательную череду событий.

Кавалерийская атака. Малый заслон наших всадников из разбитых эскадронов разметан и почти полностью уничтожен. Я судорожно заряжаю мушкет.

– Быстрее!

– Да сейчас!

Я делаю это во второй раз в жизни. Первый раз был несколько ударов сердца назад. Прежде я имел дело только с пистолетами.

– Держи!

Я протягиваю мушкет солдату, которого, кажется, зовут Альваро. В этот момент его сносит ядром.

– Мерзавцы! Трусы! Сражайтесь честно!

Я выпрямляюсь в рост и занимаю место Альваро. Кажется, мои слова услышал один из кирасиров врага. Я вскидываю мушкет и жму на крючок. Какая-то сила отбрасывает меня на спину. Это явно не пистолет. Прямо надо мной проносится лошадиное брюхо, затем следует болезненное ржание.

Пехотная атака. Пикинеры сошлись. Я выныриваю под копья первой линии и устремляюсь вперед, держа в руках шпагу и подожженную гранату, дагу приходится взять в зубы. Напротив меня возникает парень моего возраста. Гранаты у него нет. Только два кинжала в обеих руках. Кажется, что-то в моем лице пугает его – он подается назад. Мне не до него – фитиль уже горит. Я вижу прореху – небольшую расщелину в стене ног, рук, нагрудников и сапогов. Я швыряю гранату и стыдно не добрасываю. Рычу и кидаюсь к ней.

В этот момент парень бросается на меня. Я прыгаю вперед, и он врезается в мои ноги. Граната в моих руках. Но должна-то она быть не в них, а в прорехе в строю противника. Есть способ точно доставить ее туда – швырнуть себя туда вместе с ней. Я долю мгновения думаю об этом, а потом что есть силы откидываю гранату куда-то в сторону врага.

Взрыв. У меня закладывает уши. Бука сидит на груди. Мама! Нянюшка! Прогони Буку!

Это не Бука – надо мной нависает этот парень. Он сидит сверху, но я не лошадь. Отчего он медлит? Смотрит на меня и медлит.

Кинжал, который дядя засунул за голенище моего сапога, оказывается в моей руке, и я бью противника в шею. Он уже мертв, только кровь все еще продолжает бить ритмичным фонтаном. Он падает на меня. Поля в Арденнах такие мягкие.

Звучат барабаны, а затем я вижу небо. Я не мертв, просто ряды пик оторвались друг от друга. Противник отступает. Мы выстояли. Отчего-то тяжело дышать. Небо заслоняют два лица. Я сжимаю в руках кинжал, ожидая худшего, а затем слышу высокий противный голос, явно принадлежащий простолюдину:

– Слышь че? Этот, кажись, живой! Давай-ка, дружок, неча тебе здеся валяться.

Кажется, по моим щекам текут слезы. Ничто, никакая самая лучшая баллада, сонет или пьеса, не трогали меня так сильно, как эти слова. Мне протягивают руки, и я протягиваю свои в ответ. Я жив. Жив!

– Диего!

Дядя стал совсем похож на ворона. Или на лису. Мне вдруг подумалось, что я никогда не видел его в облачении Рыцаря Справедливости. А ему бы сейчас пошел большой белый крест.

– Диего! Ты ранен?!

– А? Нет, дядя, это не моя кровь. Все нормально. Я хочу спать.

– Я знаю, сынок. Как книги?

Книги при мне. Они все время при мне. Я перетягиваю сумку со спины на живот и начинаю развязывать ее.

– Не надо.

Я подчиняюсь.

– Вот что, Диего, иди-ка ты в тыл.

– Конечно, дядя.

Я отступаю назад, дожидаюсь, пока он отъедет, и возвращаюсь на свое место. Враг снова придет, и нашим пикинерам снова нужно будет помочь.

На этот раз сначала следует пехотная атака. Снова небо из пик, снова снующие по этому рукотворному лабиринту мы – падальщики и охотники на падальщиков. На это раз у меня нет гранаты. Зато снова есть враг. Ублюдок валит на землю одного из моих братьев по оружию и бьет его ножом под доспех. Я налетаю на него со спины, но он, будто почуяв меня, отшатывается и встает против меня. У него в руках теперь одна шпага, а у меня шпага и дага. Почти правильный поединок, если не считать того, что мы оба согнулись в два раза.

Он бьет первым. Это я знаю – защита, уход вправо, укол. Он тоже это знает. Я пролетаю мимо него, не задев. Теперь мой удар – он принимает на шпагу, а затем пинает меня между ног. Кажется, мой вопль перекрывает все поле боя. Не знаю, как я устоял на ногах. Перед глазами все плывет, нижнюю часть тела будто зажало мельничным жерновом. Блеск клинка, затем лязг – дядя хорошо учил меня. Еще движение – теперь левой рукой – и крик. Я резко отрываюсь назад. Зрение начинает возвращаться. Я вижу его – я воткнул ему дагу под печень. Но он все еще стоит на ногах и смотрит на меня очень недобро.

– Я убил тебя. Подыхай.

Неожиданно он отвечает:

– Ага, сейчас.

Он бежит на меня. Он не должен стоять на ногах, я его убил. Я перехватываю дагу обратным хватом и устремляюсь ему навстречу. Легко отклоняю его шпагу в сторону своей, сталкиваюсь с ним корпусом и начинаю бить его дагой в спину.

– Подыхай! Подыхай! Подыхай!

Вокруг что-то происходит, но я все продолжаю бить его. Он не сопротивляется – кажется, он все же мертв.

– Эй, парень.

– А, чего?!

Вокруг меня снова свои, они снова нависают надо мной, но теперь в их глазах что-то вроде страха.

– Ну, и чего вы вытаращились? В тыл его – он ранен.

Меня бесцеремонно, не разбирая достоинства, берут под локти и тащат через наш строй.

Я оказываюсь на свободном пространстве. Оно свободно в том смысле, что здесь нет строя – так-то тут много всего. Раненые, мертвые, какие-то мешки, подводы, снующие священники. И я.

Я зло вытираю лицо – это не моя кровь, я не ранен. Вообще ни царапинки за весь день, разве что пара синяков и шишек. Только тут я замечаю, что мой дублет рассечен на правом рукаве и на груди, но он выполнил свою роль – я цел.

– Солдат.

Я продолжаю смотреть на свой рукав, по которому пришлось, по меньшей мере, два удара, которых я даже не помню.

– Эй, парень!

Я поворачиваю голову и вижу изможденное лицо священника. Он заглядывает мне прямо в душу своими красными воспаленными глазами. На земле перед ним шевелится какая-то масса, в которой трудно узнать человека. И все же я узнаю его – это солдат, у которого из пробитого пулей плеча небыстро вытекает кровь.

Я пытаюсь подняться на ноги, но ничего не получается – я слишком устал. Поэтому я перебираюсь в сторону священника на карачках, благо недалеко.

Со стороны строя какой-то шум, но я даже не хочу смотреть туда. Все там понятно – они наступают, мы обороняемся.

– Солдат, держи его за плечи. Так крепко, как сможешь. Не отпускай, пока я не разрешу.

Священник берет меня за воротник и повторяет:

– Пока я не разрешу.

Я киваю и хватаю солдата за плечи, а затем, совершенно потеряв себя смотрю, как священник начинает копаться прямо в ране острым инструментом и руками. А затем солдат начинает кричать.

Я стискиваю зубы, зажмуриваю глаза и кладу все силы на то, чтобы прижать солдата к земле, на то, чтобы он не мог двинуться и помешать святому отцу вытащить пулю. Меня мутит, но теперь я просто приказываю себе держаться. И я держусь. Держусь изо всех сил.

– …et Spiritus Sancti. Amen. Да отпусти ты его.

Я открываю глаза и вижу, что солдат умер, и я ничем не смог ему помочь.

Я отпускаю его и откидываюсь назад, безотчетно вытирая об себя руки, как будто это может сделать их чистыми.

До меня доносится звук барабанов – я уже знаю, что так у врага звучит отступление. Мы отбились. В который раз? Во второй или в третий? В третий, кажется. Можно и улыбнуться, и я улыбаюсь, а затем уставляюсь в одну точку на истоптанной земле и не могу оторвать от нее взгляд.

– Приятель… эй, приятель.

Я поворачиваю голову и вижу рядом с собой лицо солдата с повязкой на голове.

– А мы побеждаем или проигрываем?

Я бросаю взгляд на наш поредевший строй и за него – туда, где находится враг. А затем возвращаю его той точке на земле.

– Побеждаем, отец.

– А…

Наконец-то поднялся хоть какой-то ветер, и я ловлю его лицом.

– А… а это точно?

Скоро они пойдут в еще одну атаку. Сколько мы выдержим еще? Кажется, когда-то давно мне казалось, что мы не выдержим даже первую. Но ведь всему есть предел. Даже человеческой воле.

– Точнее не бывает.

– Тогда ладно… Слушай, приятель, меня тут зацепило, и… кажется, моя оборона – все.

Я посмотрел на него – он был в одной рубахе, на которой расплывалось большое кровавое пятно.

– У меня есть счастливый образок Святой Екатерины. Он всегда меня хранил. Ты это… в общем, он твой.

Я взял из рук солдата маленький, старый и блеклый деревянный образ, на котором едва угадывалась женская фигура под нимбом.

– Спасибо тебе, отец.

Он хотел еще что-то сказать, но раздались какие-то одиночные выстрелы, а затем по строю прокатились приказы прекратить огонь. Это было странно. Я поднялся на ноги. В первых рядах шла какая-то суета, и, кажется, я слышал голос дяди.

– Прости, мне нужно…

Я обернулся к солдату. Он откинулся назад и уставился на небо мертвым взглядом. Я наклонился и прикрыл его глаза, а после этого вернулся в строй и стал продираться и проскальзывать вперед.

– Идиоты! Голодранцы! Кто дал приказ? Кто разрешил стрелять?!

Бесновался Трухильо, костеря троих безусых мушкетеров. Дядя был тут же. У него на бедре расплылось кровавое пятно.

– Вы ранены?

– А, Диего! Я рад, что ты жив. Мы предложили синьору герцогу переговоры, но некоторые обстоятельства повернулись против нас…

Возможно, мне показалось, но в голосе дяди проскользнул страх. Однако меня больше интересовало другое:

– Дядя, ты ранен?

Дядя Гарсия посмотрел на меня, затем перевел взгляд на свою ногу.

– Это пустяки, и на это нет времени.

– А на что, по-твоему, есть? Нужно хотя бы перевязать.

Дядя вновь бросил на меня взгляд, от которого я еще вчера – да что вчера – пару часов назад съежился бы и отступился. Но, видимо, за эти пару часов кое-что произошло. И он это увидел. Но прежде, чем он ответил, над строем разнеслось:

– Всадник! Всадник с белым флагом!


***

– Так, Трухильо, ты идешь со мной. Пошлите кого-нибудь за донами де Кастельви и де Айялой. Где белый флаг?

Пока дядя отдавал приказы, я неотрывно смотрел на одинокую фигуру вражеского всадника. Он не был похож на герцога. Собственно, он показался мне изрядно потрепанным. Мой взгляд наткнулся на фигуру дяди, который спешился и теперь суетился, заметно припадая на раненую ногу. Затем я вспомнил свой разорванный дублет, да и в целом не самый лучший вид. Это хорошо, что переговорщик герцога был потрепанным – значит, это был солдат, а не надушенный щеголь с полированными ногтями.

– Диего, держи.

Дядя протянул мне палку с кое-как закрепленной кое-где дырявой и не очень чистой белой тряпкой.

Я взял флаг в руки, и тут меня охватила досада. Неужели все, что мы сделали, все что я сделал не играет никакой роли? Как мы можем говорить о поражении? Неужели ничего нельзя сделать?

Нужно сказать дяде, что мы не должны общаться с этими трусливыми крысами ни о чем. Нужно отшвырнуть флаг, обратиться к солдатам. Конечно, они не хотят сдаваться, не хотят признать поражение.

Разумеется, я не сделал ничего из перечисленного. И даже сам сразу не понял, почему. Если бы на моем месте был Диего, который вчера пил с генералом Беком, он бы обязательно сделал что-нибудь. Я сам удивился своим мыслям – я никогда прежде не думал о себе в третьем лице. Но думать о том, кто существовал всего несколько часов назад, как о себе, было трудно. И как будто нечестно. Нечестно по отношению к нам обоим.

– Диего, не отставай.

Четыре фигуры успели отойти немного от нашего строя. Кроме дяди и Трухильо здесь были два человека, которых я не знал, и они были полными противоположностями друг другу. Один был старым, высоким и массивным, а второй – молодым, низким и узкоплечим. Судя по одежде, это были офицеры. Скорее всего, полковники других терций.

Дядя отчего-то так и не вернулся в седло. Он вел усталого коня под уздцы. Я поравнялся с ним.

– Может, мне вас поддержать?

– Что? А, нет, Диего, не надо.

Меня беспокоила его раненая нога. Кажется, кровавое пятно стало больше. Дядя был погружен в какие-то размышления. Он опустил голову и видел, наверное, только землю. Он даже не смотрел на одинокого всадника, который спешился и теперь ждал нас.

– Диего, а книги?

– Да со мной книги. Со мной.

– А, хорошо.

Он вдруг напомнил мне кое-кого. Того старого солдата, который подарил мне образок.

Дядя наконец поднял взгляд на переговорщика герцога, и далее произошло нечто очень странное – он широко и по-настоящему радостно улыбнулся, почти прогнав усталость из уголков своих глаз.

– Бог любит смелых, Диего!

– Вы что, его знаете?

Дядя, ничего не ответив, ускорил шаг, будто бы его рана мгновенно излечилась. Впрочем, я без труда нагнал его.

Только теперь я пригляделся к лицу переговорщика и, как ни удивительно, на его лице тоже была искренняя улыбка.

– Юный де Гер! Вот уж кого я не ожидал сегодня встретить!

Переговорщик ответил по-испански с легким акцентом:

– Рад, что вы узнали меня, синьор Гарсия.

Я бросил взгляд на остальных членов нашей процессии. Трухильо оставался невозмутим, а на лицах двоих других было недоумение. Кажется, на моем лице тоже.

Мы остановились, когда до переговорщика оставалось пять шагов. Он выпрямился и исполнил аккуратный поклон, вмиг стерев с лица улыбку:

– Приветствую, благородные синьоры. Я шевалье де Гер. Прежде всего позвольте выразить восхищение вашим мужеством. От лица монсеньора герцога Энгиенского и от своего собственного. Для меня было честью разделить поле боя с такими храбрецами.

Дядя сделал шаг вперед и тоже исполнил поклон, слегка пошатнувшись в конце.

– Я – Рыцарь Справедливости Гарсия де Фасис-и-Монтехо. Со мной синьоры Трухильо, де Кастельви и де Айяла. А также мой племянник Диего.

Когда очередь дошла до меня, я исполнил аккуратный поклон и получил кивок, а также внимательный взгляд в ответ.

Наконец, со знакомством было покончено.

– Не знал, что вы участвуете в сегодняшнем деле.

– Мы и не должны были. Мы прибыли сюда, чтобы встретиться с синьором Фаджиано.

– Он тоже здесь?

– Боюсь, что синьор Родольфо Фаджиано больше не здесь. Он погиб с честью вместе с большей частью своего полка.

Де Гер закрыл глаза и простоял так несколько мгновений.

– Это война, мой друг.

Это произнес дядя, и если прежде я был просто удивлен, теперь мне едва удалось сдержать изумленный вздох. Де Гер открыл глаза.

– Да, синьор Гарсия. Я понимаю. Ладно, монсеньор герцог готов…

– Знание, это наш щит.

– Знание, это светильник во тьме.

Де Гер ответил без малейшей паузы, и я посмотрел на него по-новому. Теперь становилось понятно их с дядей знакомство, а также столь хорошее отношение друг к другу.

Дядя подозвал меня и снял с моего плеча сумку с книгами. Он открыл ее и достал один из двух томов, после чего вернул сумку мне, а извлеченную книгу вложил в руки де Гера.

– Что это?

– Это первая книга, с которой все началось. Синьор Фаджиано хотел передать нам наши копии.

– Копии?

Де Гер, позабыв обо всем, открыл книгу, затем, будто спохватившись, аккуратно положил том на сгиб локтя и стал внимательно вглядываться в разворот. Лицо его будто осветилось, а на губах стала блуждать отрешенная улыбка человека, разглядывающего драгоценность. Он произнес на выдохе:

– Не могу поверить, что держу ее в руках. Но здесь все точно?

– Полагаю, что да. При наборе ошибки неизбежны, но их несоизмеримо меньше, чем при переписывании.

Де Гер продолжал восхищенно разглядывать разворот.

– Новый век будет великим веком.

– Несомненно, мой юный друг.

– Но почему же синьор Фаджиано не предупредил меня?

– Я получил от него письмо. Возможно, вам подобное письмо просто не дошло. Конечно, он не хотел, чтобы наша встреча произошла при столь драматичных обстоятельствах.

– Возможно… возможно.

Торжественный свет и счастливая улыбка покидали лицо де Гера. Это была не мраморная зала, это было железное небо Арденн. Де Гер захлопнул книгу, а затем неожиданно обратился ко мне:

– Храните вашу копию, юный синьор. Пуще головы своей храните.

Я кивнул, де Гер кивнул в ответ, а затем заговорил громко и четко:

– Синьоры, как я уже сказал, монсеньор герцог впечатлен вашей стойкостью и крепостью духа. И все же, ваш бой проигран. Ваш строй редеет, у вас заканчиваются пули и порох, вы окружены со всех сторон. Дабы не длить далее это действо, дабы не превращать эту славную битву в побоище, монсеньор герцог изволит принять вашу капитуляцию.

– То есть, он согласен обсудить наши условия?

– Он был согласен. Но когда он со свитой направлялся на переговоры, по нему был вероломно открыт огонь со стороны ваших позиций. К счастью, монсеньор герцог не пострадал.

– Передайте монсеньору герцогу мои глубочайшие извинения за это недоразумение – несколько солдат приняли его свиту за новую атаку. Кроме того, передайте ему мои поздравления с блистательно спланированной и проведенной битвой, которая проявила его полководческий гений.

Де Гер легко кивнул, затем несколько мгновений молчал, а потом, будто что-то для себя решив, заговорил:

– В общем, синьоры, герцогу нужны ваши знамена. Вам позволено будет сохранить строй, мы окажем помощь всем вашим раненым – посильную, разумеется – эта сеча и нам далась тяжело. Но знамена придется отдать в трофеи.

– Так не пойдет.

Это был голос Трухильо. Я посмотрел на него – в нем не было ни капли дерзости или бравады. Он просто говорил, как есть. Дядя посмотрел ему в глаза. Кажется, они пытались прожечь друг друга насквозь, но оба потерпели неудачу. Дядя снова повернул лицо к де Геру:

– Простите, мой юный друг, но вы сами сказали, что мы славно сражались. И мы заслужили право покинуть поле битвы в порядке и под своими знаменами.

Де Гер тоже выдержал взгляд дяди. Наконец, он посмотрел ему за спину:

– Это общее мнение, синьоры?

– Боюсь, что да, синьор.

Как ни странно, это был мой голос. А затем та же сила, которая заставила меня говорить, направила меня к Трухильо. Я встал справа от него. Вскоре слева от него встали так и промолчавшие все это время полковники. Впереди остался один дядя.

Неожиданно он подался вперед и что-то сказал де Геру так, что я ничего не расслышал. Одновременно, он махнул рукой себе за спину, будто бы даже именно в мою сторону.

После этого дядя отступил назад.

– Да, пожалуй, это общее мнение.

– Тогда вы умрете.

– Может быть.

Де Гер посмотрел куда-то себе за спину на что-то, что было видно только ему.

– Не делайте этого, синьор Гарсия.

– Мой друг, помните наш разговор тогда, восемь лет назад?

– О, да, я помню. Вы сказали, что я могу служить чему угодно, но служить нужно до конца.

– Вы думаете, что теперь я хотя бы на миг отрекусь от этих слов?

– Нет, синьор, не думаю.

– Хорошего дня, де Гер.

– Удачи вам, синьоры.

Де Гер забрался в седло и, не оборачиваясь, поскакал туда, где виднелся вражеский строй. Дядя, вновь взяв коня под уздцы, направился к нашим рядам.

– Мы возвращаемся на свои места, Справедливый рыцарь.

Кажется, я впервые услышал речь полковника де Айялы. Или это был полковник де Кастельви? Вопреки фигуре, у него оказался низкий глубокий голос. Кажется, у второго полковника теперь должен был оказаться высокий голос кастрата. Однако он не изволил что-либо сказать, заспешив за своим более молодым спутником.

– Диего.

Когда я подошел, дядя положил руку мне на плечо и произнес:

– J'abandonne.

– Что?

– J'abandonne, это «я сдаюсь» по-французски.

Я совсем немного знал французский, но такому меня, конечно, прежде не учили.

– Но зачем…

– J'abandonne, а затем свое имя и имя шевалье де Гера. Да, еще слово «parents» – родственник. Это легко запомнить.

– Я не собираюсь сдаваться, дядя.

– Конечно, не собираешься. Но если Бог сейчас слышит мою молитву, Он сохранит тебе жизнь, и тогда ты, скорее всего, попадешь в плен. Скажи там это и, возможно, шевалье де Гер поможет тебе.

– А почему он должен мне помочь? Кто он вообще?

– Это наш дальний родственник.

– Эй, Паблито, ну, чего там?

Этот вопрос был обращен к Трухильо, шедшему чуть впереди. Он развел руки в стороны и бросил так, чтобы было слышно, как можно лучше:

– Ну, они пока не хотят сдаваться.

Раздался нестройный смех. Кажется, я тоже рассмеялся.


***

В глазах все плывет, хочу пить. И спать. И чтобы меня никто не трогал. А еще, чтобы ничего не болело. Вокруг были какие-то люди, они что-то говорили, возможно, даже обращались именно ко мне, но я мог лишь бормотать:

– J'abandonne. J'abandonne. Chevalier de Ger parents. Диего де Фасис-и-Монтехо. J'abandonne.

Я даже не уверен, что произносил их вслух, но, кажется, это были все слова, которые я помнил.

Затем помутнение стало спадать, но я был будто бы в книге, которую читают от конца к началу.

На мне лежит кусок какой-то ткани. Он закрывает мое лицо. Ткань достаточно плотная, чтобы через нее ничего не просвечивало, поэтому я лежу в темноте. Но все же я откуда-то помню, что это именно ткань, а не внезапно наступившая ночь.

Кто-то бьет меня по сапогу, а затем ткань убирают с моего лица. Я пытаюсь разглядеть лицо, нависшее надо мной, но все расплывается. Вдалеке раздался голос:

– Il est vivant.

– Пить. Прошу, пить.

– Que dit-il?

– Il demande à boire.

Меня приподняли и придержали за плечи, а затем я почувствовал на своих губах кисловатое вино и стал пить, закашлялся.

– Laisse-le partir. Tu m'entends, petit? Отпусти.

Я даже не понимаю, о чем он. Потом мой взгляд падает на ту самую ткань, которой я был укрыт – это полковое знамя, и я все еще сжимаю его древко левой рукой.

Один из солдат снова пытается взять знамя, но я не могу его отпустить. Не потому что не хочу, а просто не получается. Наконец, солдату это надоедает, и он пинает меня по руке. Я это чувствую. И вслед за этим я начинаю чувствовать все.

Знамя? Откуда оно у меня?

Я стою в глубине строя рядом с несколькими другими парнями моего возраста или чуть старше. Мимо проходит один из солдат. Он куда-то спешит. Я пытаюсь разглядеть, что происходит в первых рядах. Солдат проходит мимо, затем останавливается и оборачивается ко мне.

– Ты, идем со мной.

Я подчиняюсь, не тратя время на слова. Мы проходим чуть дальше по строю. Я вижу нескольких мушкетеров и хорошо защищенных солдат со шпагами.

– Держи.

Солдат подает мне большое знамя с крестом Святого Андрея. Ветра снова нет, а потому знамя висит безвольной тряпкой.

– Уже был знаменосцем?

– Нет, я…

– Тогда запоминай. Все, что тебе нужно делать, это держать знамя. Несмотря ни на что. Даже когда тебя будут убивать. Даже, если земля разверзнется, и из ада полезут грешники с кривыми ножами.

Солдат положил руку мне на плечо.

– Справишься?

Наверное, стоило сказать ему, кто я. Наверное, стоило сказать, что таскать полковое знамя, это не по моей чести. Но я не стал этого говорить. Я просто кивнул.

Солдат ушел, раздавая распоряжения, а я вытянул шею, силясь все же рассмотреть хоть краем глаза то, что происходило там впереди – там, где ветераны готовились встречать новую атаку врага. Там был солдат с раненой ногой – я его не видел. Но он был там.

Почему же он встал в пеший строй?

Дав солдатам немного посмеяться, Трухильо стал отдавать приказы. Я всмотрелся в их лица – никто не паниковал, не трусил, не было слез или отчаяния. Но не было и смирения, как на изображениях Святых и мучеников, не было возвышенного благородства, как на семейных портретах, не было даже злобы и боевого настроя. И тут я понял, на кого они все были похожи – на ремесленников, на людей за работой. Сосредоточенных, внимательных, по-своему очень красивых, но совершенно будничных и не парадных.

И дядя был очень похож на них. Если он сейчас встанет в их строй, он сольется с ними совершенно, несмотря на все его достоинство и на имя его предков. Наверное, ровно так же выглядел сейчас и я.

Дядя заглянул в лошадиную морду, провел ладонью по широкому конскому лбу.

– Ты сегодня был молодцом, приятель. Теперь убирайся отсюда. Пошел!

С этими словами дядя, что есть сил, хлестанул коня по крупу. Тот обиженно заржал и помчался вдоль строя.

– Что вы делаете?

– От него все равно больше не будет толку. Так, ты идешь назад.

– Нет, я вас не оставлю.

– Не спорь, Диего. Там ты принесешь больше пользы. Не переживай – схватки на всех хватит.

Я хотел продолжить спорить, но остановил себя и бросил взгляд на видневшийся пехотный строй врага – схватки действительно на всех хватит.

Так, а что с дядей? Что с ним?!

Оцепенение спало, а монотонное биение одних и тех же слов в моей голове закончилось. Я поднял голову. Рядом со мной были другие пленные. Некоторые были ранены. Двое, кажется, уже умерли. Между нами ходил старый монах, который то и дело наклонялся к тем, кто выглядел хуже других, и осматривал их. Чуть поодаль я заметил еще одного священника – тот осенял крестным знамением одного из умерших.

– Синьор.

Я повернул голову. Это был шевалье де Гер. Он смотрел на меня без всякого выражения, мне даже показалось, что он сейчас развернется и уйдет. Вместо этого он спросил:

– Вы не ранены?

– Нет, синьор, благодарю за беспокойство.

– А это?

Де Гер указал на кровавое пятно на моем правом плече.

– Царапина, синьор. Здесь есть люди, которым помощь нужна значительно больше.

Де Гер оторвал взгляд от моего лица и окинул всех нас. Затем взгляд его ушел куда-то выше наших голов. Я же в этот момент пытался понять его чувства, но лицо де Гера оставалось невозмутимым.

Наконец, он тряхнул головой и протянул мне руку. Я несколько мгновений смотрел на нее, а затем протянул свою в ответ, и де Гер помог мне подняться.


***

Вечер.

Слуга де Гера помог мне умыться. Тело было похоже на одну большую ссадину и с каждым часом болело все больше, как будто микстура, прежде сдерживавшая эту боль, теперь ослабевала. Снаружи стоял праздник, раздавались радостные крики, поднимались здравицы. Де Гер сидел напротив меня с бокалом вина, и в его взгляде было написано понимание. Мол, да, это тяжело, но что поделать? Они заслужили свой праздник.

– Почему вы не празднуете, синьор?

Де Гер слегка улыбнулся, сделал большой глоток вина, а затем ответил:

– Я праздную, мой друг. Сегодня великий день для меня.

– Тогда почему вы здесь?

– У меня гость.

Де Гер сделал еще один глоток, и в этот раз я последовал его примеру.

– А кроме того, я сегодня потерял двоих родственников. И каждый раз, когда я буду вспоминать этот день, я буду чувствовать не только радость, но и скорбь.

На это мне нечего было ответить. Воцарилась тишина. Мы просто пили и думали каждый о своем. Я думал о том, что даже в смерти дядя не потерял своего достоинства, даже она не исказила его лицо гримасой боли или агонии, хотя я насчитал на его теле семь серьезных ранений.

Не знаю, о чем думал де Гер, но именно он первым прервал молчание:

– Кому мне написать о том, что вы живы и о том, что синьор Гарсия пал?

– Наверное, моему дяде – синьору графу де Бикар.

– А ваши родители?

– Они умерли.

– Вот как…

Де Гер допил вино, повернулся, чтобы подозвать слугу, но увидел, что тот задремал, и сам поднялся, чтобы взять большую флягу. Он хотел налить себе, но потом задумался и просто принес флягу к нашим стульям, после чего вновь устроился напротив меня.

– Синьор, я правильно понимаю, что дон Фаджиано изначально хотел собрать нас всех вместе, чтобы разделить копии какой-то ценной книги?

– Возможно, он не планировал именно собирать нас всех, а просто хотел передать копии в мою и в вашу семью. Разумеется, та копия, которая сейчас лежит у вас на коленях, по праву принадлежит роду де Фасис-и-Монтехо.

Я кивнул. Я действительно не расстался с сумкой почти что ни на мгновение, ни в горячке последнего боя, ни после встречи с де Гером.

– А что это за книга?

– Синьор Гарсия не рассказал вам?

– Я знаю, что она связана с Коллекцией, но не в подробностях.

– Хм… когда-то наш общий предок получил эту книгу от потомка византийских императоров. От него пошли наши фамилии, он же начал собирать Коллекцию. Как вы понимаете, это большая ценность. Кстати, завтра я собираюсь пустить ее в дело и что-нибудь по ней приготовить.

Де Гер заметно повеселел – возможно, дело было не только в книге, но и в вине, целый кубок которого он проглотил за мгновения.

– Так куда мне вас доставить, синьор, чтобы вы могли безопасно добраться до дома?

– До дома? А я…

Я осекся. Конечно, у меня был дом, но с тех пор, как я впервые отправился в путешествие с дядей Гарсией, домом для меня была его компания.

Де Гер заметил мою заминку.

– Как вы называли синьора Гарсию? Не вслух, а как вы обращались к нему в собственных мыслях?

– Так и называл – «дядя» или «дядя Гарсия».

– Тогда можешь звать меня дядя Рене. Если хочешь, конечно.


Яичница-болтушка

Лимузен. Сентябрь 1668 года


***

Лицо Анны несло на себе печать покоя. Такой покой не был возможен для бодрствующего человека, чей разум всегда нагружен мыслями и заботами, как мул – белым известняком. Но Анна спала и не видела снов.

Прядь волос спадала на ее лицо, закрывая левый глаз. Мне захотелось убрать эту прядь, но я побоялся разбудить ее – Анне так редко удавалось хорошо выспаться в последнее время.

Осенняя прохлада стала беспокоить мне спину. Дуло от окна. Похоже, зима будет суровой. Ну и пусть. Лишь бы провести ее здесь, не отлучаясь.

Анна немного поменяла положение головы и приоткрыла рот. А затем раздался тихий, но абсолютно очевидный храп. Я почувствовал, что улыбаюсь и все же легким движением убрал прядь с ее немного припухшего лица. Конечно, моему жесту не хватило аккуратности, и я слегка задел ее щеку. Рот тут же закрылся, а дыхание переменилось. Однако больше ничего не происходило.

– Давно мой господин смотрит, как я сплю?

Ее теплый шепот проник в самое нутро, окончательно растапливая оцепенение, овладевшее моей душой после ночного пробуждения.

– Не очень.

– Зря вы это делаете – я сейчас не в лучшем виде.

– Глупости. Как вам спалось?

– Сегодня лучше, чем вчера. И позавчера. И в последнюю неделю.

– Скоро все закончится.

Я опустил руку и через шерстяное одеяло прикоснулся к животу Анны. Тот, кто находился там, кажется, еще не проснулся, потому что никак о себе не заявил. Она положила свою руку поверх моей. Будто только это и было нужно, я почувствовал (а может быть, только представил) едва заметный толчок.

Губы Анны были горячими и сухими. Мне показалось, что у нее жар, но она ничем не показывала неудобства, поэтому я не стал спрашивать ее об этом. Лишь когда я оторвался от нее, она впервые открыла глаза и тут же спросила:

– Вы вообще ложились?

Видимо, изломанный кошмаром сон, оставил след на моем лице. Мне не хотелось говорить об этом, особенно теперь, когда Анна сама наконец-то провела спокойную ночь.

– Дурной сон.

– Поэтому вы пришли?

– Да. Меня напугал злой Бука, и я поспешил укрыться под юбку.

– Расскажи.

Ленивая сонливость куда-то делась из голоса Анны, а глаза прояснились от пелены полусна. И теперь ее лицо не несло печать покоя.

– На самом деле, ничего такого. Я вспомнил первую битву, в которой участвовал.

– Вы никогда не рассказывали мне о ней.

– Да не о чем рассказывать. Я был на проигравшей стороне. Хотя, если подумать, если бы не тот день, я бы никогда не оказался на службе Его Величества, не получил бы от него титул и не взял бы тебя в жены. Так что в тот день я одержал главную победу своей жизни.

Я попытался улыбнуться, чтобы закруглить шутку и оставить уже, наконец, эту тему. Однако взгляд Анны оставался все так же серьезен.

– Поэтому вы проснулись среди ночи и не смогли больше уснуть? Потому что вспомнили о главной своей победе? Не прячьтесь от меня. Что вас напугало?

Я посмотрел прямо в глаза жене. Я был на двенадцать лет старше нее. В тот день, когда близ Рокруа я принял свой первый бой и стал мужчиной, она была неразумным лопочущим младенцем. И все же сейчас это она будто бы была старше и мудрее меня. Похоже, я действительно пришел прятаться от Буки под юбку.

– Дело в том… что я увидел все очень точно. Не расплывчато и рассеянно, как обычно во снах, а четко, как в отражении. И даже не просто увидел, а пережил. Я не был тем, кем я являюсь сейчас. Я снова был тем юношей. А тот юноша был готов в тот день умереть. Тот юноша… я потерял в тот день самого дорого своего человека и вдруг понял, что мир не просто большой и страшный, а он невообразимо, невыразимо большой, и что мне в этом мире почти что не на что опереться. Словом, я будто бы снова оказался в том времени, когда ничего этого у меня не было – не было нашего дома, не было тебя и нашего сына. Я проснулся в темноте и не смог успокоиться, пока не увидел твое лицо.

Теперь Анна меня поцеловала. Мне захотелось ее, я взял ее грудь через ночную рубашку, спустился второй рукой ниже и почувствовал ее живот. Я тут же стреножил свое желание – нужно подождать. Несмотря на это, захотелось смеяться.

И все же мне стоило большого труда прервать поцелуй. Я отстранился, опустился на пол и откинулся на спину у ложа, запрокинув голову. Анна стала гладить меня по волосам. Я закрыл глаза и даже будто бы был готов задремать.

– Сколько тебе было тогда?

– Когда?

– В тот день, который тебе приснился.

– Доходило четырнадцать.

– Боже…

– Я был не самым младшим из тех, кто бился в тот день. Это жизнь. Если подумать, хорошо, что я увидел все это тогда, еще будучи юношей.

– Ребенком.

– Нет, юношей. Я мало видел, еще не был с женщиной и хмелел от одного кубка вина, но я не был ребенком.

– Не могу представить, что вы были лишь на три года старше Анри, когда впервые участвовали в битве.

– Это Анри пора бы начать взрослеть. Он никогда дальше Лиможа не был.

– Не ругайте его. Он старается.

– Да я знаю… знаю. Просто мы с ним совсем не похожи. Он похож на вас. Ну, и на моего дядю. Он, кстати, как раз погиб в той битве. Анри бы родиться не первым, а вторым – смог бы с чистой совестью посвятить себя Богу и Его премудростям. Но ему придется быть наследником, а он краснеет даже от грубого слова.

Рука Анны, гладившая мои волосы, остановилась на середине движения.

– А чего вы хотели? Он вас толком не знает. Вы вернулись домой меньше года назад. До этого Анри видел вас урывками. И тут вы ворвались в его жизнь на правах отца. А его отец – настоящий рыцарь, слуга Его Величества. Вот он и краснеет от ваших грубых слов, вот он и боится глаза поднять, лишь бы не разочаровать вас!

– И что, было бы лучше, если бы меня здесь не было?

– Конечно, нет! Я счастлива тому, что вы, мой муж, мой господин, наконец-то со мной. Счастлива этому каждый день. Но дайте Анри время и возможность заслужить ваше расположение.

– Хорошо!

Я развернулся и посмотрел Анне в глаза.

– Что мне стоит сделать? Как сблизиться с ним?

– Хм… попробуйте взять его на охоту, например.

Это было последнее, чего я ожидал. Никогда не замечал в Анри склонности к этому занятию. Анна, увидев мое удивление, продолжила:

– Вы действительно разные люди, и вы не сможете заставить себя интересоваться местными растениями и тайнами природы, а он не сможет в раз развить в себе тягу к военным забавам и старинным рукописям. Хотя он старается – поверьте, я вижу это и видела каждый день вашего отсутствия.

– Но почему вдруг охота?

– Потому, что вы равно плохи в ней.

– Ты же видела, как я стреляю…

– Да, по мишеням. Понимаю, что вы так же хорошо попадаете и в людей. Но охота, это не только про стрельбу.

Анна была права. Как обычно, в общем-то. Охота мне никогда не нравилась – в ней есть что-то нечестное. Но это возможность посмотреть на Анри подальше от домашних стен и мягкой постели.

Я хотел ответить, поднял глаза на Анну и увидел, как изменился цвет ее лица, став темнее. Уже зная, что будет дальше, я резко поднялся, подал ей пустой ночной горшок и придержал за плечо.

Анну буквально выворачивало наизнанку. Тяжелые грудные всхлипы сменялись потоками жидкой рвоты. Как же мне хотелось взять всё её страдание на себя, снять с нее эту ношу. Но я не мог. Мог убить всех своих врагов, мог завоевать весь мир, но не мог взять на себя даже часть боли своей жены.

Я сжал ее плечо и произнес, едва узнав собственный голос:

– Я приведу Жанну.

У Анны хватило сил только на то, чтобы кивнуть. Кажется, приступ подошел к концу, но я успел понять, что одним приступом все может не ограничиться. Я поднялся на ноги и быстрым шагом покинул комнату, стремительно наполнявшуюся отвратительным теплым запахом.

***

– Господин барон, вы не могли бы немного наклонить голову?

Я сделал, как просил Амори, и снова устремил взгляд на огонь в очаге. Дурные мысли не шли из головы. Разумом я был сейчас с Анной. Хотел бы быть и телом, но Жанна достаточно бесцеремонно вытолкала меня. Я готов был спустить старухе такую грубость – главное, чтобы она смогла облегчить состояние Анны.

Чтобы хоть немного спрятаться от собственных дум, я решил завести разговор. Тем более, что Амори действительно вел себя немного странно. Даже для себя.

– Скажи-ка мне, почему я позирую тебе в такую рань, да еще на кухне?

Видно было, что Амори полностью поглощен работой, и отвлекаться на праздную трескотню ему не охота. Но, разумеется, он ответил:

– Я планирую работать весь день, и мне нужно увидеть вас именно в этом окружении.

– Что ты задумал, приятель?

– Это секрет, господин граф.

Мне захотелось дать рисовальщику затрещину, но я сдержался. В конце концов, я сам притащил его с собой из Орлеана.

Амори был сыном аптекаря, но Господь зачем-то решил наделить его тягой к рисованию. И, на мой взгляд, талантом к оному. Амори интересно располагал вещи и людей, как будто пытался в замершем мгновении картины рассказать какую-то историю. И, что еще мне понравилось, истории все попроще – не только про Святых.

Он никогда не говорил, кто научил его рисовать. Кажется, с этим была связана какая-то история, в которой, разумеется, участвовала женщина и большие долги. В общем, я выручил беднягу, сначала купив у него пару картин – странно притягательные небольшие портреты стариков – а после, когда его проблемы стали обретать совсем крутой оборот, пригласив его к себе.

С прошлой весны Амори писал какую-то секретную работу, которая, судя по всему, представляла собой семейный портрет. Он мог темнить сколько угодно, но глаза-то у меня есть – я знал, что кроме меня он до недавнего времени просил позировать Анну и Анри, причем в каких-то обычных, непритязательных обстоятельствах и самых обыденных положениях.

– Господин граф, скажите Люке, что мне будет нужна его помощь. Пожалуйста.

Это была странная просьба. Чем повар мог быть полезен рисовальщику?

– Это зачем?

– Мне нужна кое-какая натура, и, пожалуй, он может мне с этим помочь.

– Ты какой-то натюрморт, что ли, пишешь?

– Ну, не совсем. Скажем так, это часть большой работы.

– Ты совсем не отвечаешь на мои вопросы, рисовальщик.

– Простите, господин граф, обещаю – то, что я готовлю, вас не разочарует. Во всяком случае, ничего лучше я не писал.

Я махнул рукой, и Амори тут же попросил меня подержать ее так. Я подчинился. Пока рисовальщик пытался запечатлеть очередную деталь меня, а рука потихоньку наливалась затекшей тяжестью, я думал о том, что в последнее время я многовато подчиняюсь.

Конечно, я всегда умел выполнять приказы, но только и отдавали их мне люди не ниже моего дяди и не выше Короля. Неужели какой-то год покоя превратил меня в безвольного старика?

На этот раз мои размышления, вновь повернувшие в невеселую сторону, разрушил буквально ввалившийся в кухню Рене де Гер. Он уже был пьян. Или еще?

– Доброе утро, Рене.

– Уже утро, Диего?

– Ну, солнце понемногу восходит.

– Бесполезный иждивенец!

– Вы ложились?

– Да, но потом встал. Потом снова ложился. В общем, долгая ночь. День? Я проголодался.

– Люка вернется к вечеру, пока можете сделать себе что-нибудь сами.

Де Гер ничем не показал, что услышал меня. Он встал за спиной Амори, который попытался немного закрыть свою работу от его взгляда. Но, конечно, совершенно неудачно.

Неожиданно де Гер сделал круглые глаза.

– Господин граф, да он из вас прямо Аполлона сделал, да еще и с достоинством, как у коня!

– Серьезно?!

– Нет.

Тут же забыв о своей шутке, де Гер отошел от рисовальщика, ловя спиной его укоризненный взгляд. Проходя мимо меня, он вдруг совсем перестал шататься, наклонился ко мне и спросил:

– Как твоя жена?

– Тяжело. Сегодня она выспалась, но с утра был приступ. Кажется, у нее жар.

Он положил руку мне на плечо.

– Держись, парень.

Я хотел поблагодарить его, но он снова, будто по щелчку пальцев, стал пьяным и неловко направился в сторону погреба. Я посмотрел ему вслед – тяжело было видеть его таким. Примерно с того же времени, когда Амори начал писать свой загадочный портрет, де Гер не мог умерить себя в вине хоть немного.

Последняя война закончилась, а новая еще не началась, поэтому ему было некуда себя деть, кроме моего дома. Вот уж на кого мир и покой действительно оказывали дурное влияние.

Неожиданно сон прошлой ночи вновь ожил в моем разуме и я, не успев толком подумать, окликнул де Гера:

– Шевалье, вам сегодня снился бой при Рокруа?

Он остановился и привалился спиной к стене.

– Не знаю, может и снился. Но я точно думал о нем днями. Хороший был день, славный был день. Все было впереди… А к чему ты спрашиваешь?

– Да так, сон дурной приснился.

– А, ну, такова судьба, парень.

Де Гер развел руками – он ничего не мог поделать с судьбой – а после этого скрылся за тяжелой дверью.

Когда он вернулся, я уже был у окна по просьбе Амори, который все никак не мог на меня налюбоваться. Начинавшийся день обещал быть холодным и влажным – осень была в своей власти.

Де Гер вернулся с двумя куриными яйцами, сухим хлебом и соленым мясом. Я понял, что за всеми утренними переживаниями и неурядицами забыл позавтракать. Яичница была бы сейчас кстати.

Де Гер стал разогревать сковороду над очагом, смазал ее салом и положил несколько ломтей мяса, а затем разбил на сковороду яйца. Зашкворчало.

Неожиданно Амори оставил мольберт и подошел к очагу.

– Ты чего это, рисовальщик?

Де Гер даже не посмотрел на Амори, когда тот приблизился.

– Простите, господин…

Амори некоторое время смотрел на сковородку, а затем помотал головой, как будто был разочарован, и вернулся к мольберту. В то время, пока он отвлекался, я не удержался и подошел к холсту, чтобы посмотреть на рисунок.

Это были просто наброски. Очень разрозненные. Где-то было плечо, где-то нос, в котором я узнал свой собственный. Несколько раз были изображены глаза. И только раз набросано само лицо – грустное, уставшее, мое.

– Господин граф, вы поговорите с Люкой?

– Да, когда он вернется… А ты что, еще не написал мое лицо?

– Разумеется, господин граф, вы были написаны в первую очередь, еще в прошлом мае.

Амори не смотрел на мое лицо, когда говорил это, а ему стоило бы именно сейчас на него посмотреть, потому что к удивлению примешивалась изрядная доля раздражения – хороший бы вышел портрет.

– Тогда чего ты ко мне пристаешь со своими позированиями?!

– Ну, я планирую написать не один ваш портрет. Кроме того, мне нравится ваше лицо – в нем осталось что-то мальчишеское.

За спиной послышался глухой смешок де Гера.


***

Погода совсем испортилась, и все дорогу до Тюля нам с де Гером пришлось преодолеть под дождем. Раме даже предлагал нам отправиться в экипаже, но это было слишком – я не был женщиной, еще не был настолько стар и никогда не носил рясу, чтобы пренебрегать хорошей конной поездкой в пользу какого-то экипажа. Разумеется, де Гер также предпочел седло сиденью.

Когда Его Величество решили возвести меня в высокое графское достоинство, возникло некоторое препятствие. Один из моих дядьев был графом, но служил он другому Королю. Кроме того, Его Величеству очень не хотелось создавать новый титул. Если бы я был каким-нибудь мелким дворянчиком откуда-нибудь из Гаскони, Король просто присвоил бы мне титул по моему отчему дому, а так пришлось решать небольшое затруднение.

И Его Величество, разумеется, это затруднение решили. По линии де Геров у меня были родственные связи со старой графской фамилией из Лимузена. Графы де Сейяк немного подрастеряли себя в последних неурядицах, терзавших Францию. Последний де Сейяк по прямой линии сложил голову в одной из стычек дворянской смуты против Его Высокопреосвященства монсеньора Мазарини. У него, конечно, оставались внебрачные дети и кое-какие родственники. Но верная служба Его Величеству, особенно в дни бегства из Парижа, когда казалось, что все потеряно, несколько повысила мои шансы.