# Плацебо (#2)

Ксения Гранд

После введения лекарства Сильвер претерпевает странные метаморфозы, толкающие её к решению, которое изменит её жизнь и судьбу всей коммуны. Но путь к спасению только начался. С каждым днём всё больше граней ее реальности рушится. Тайны торжествуют. Мир балансирует на грани хаоса. Те, кому она доверяла, оказываются предателями.

Чтобы спасти человеческие города от разрушения, Сильвер предстоит спуститься в подземный мир моровов — существ, которых до недавнего времени она считала монстрами. Но так ли это на самом деле, или всему виной древние предрассудки?

Здесь, в городе, скрытом от глаз и времени, она встречает их предводителя Вейна, чья истинная личность перечёркивает всё, во что она верила. Он — её ключ к истине, к истории кровавого рода и к ее собственной тьме. Но чем больше она узнаёт, тем яснее понимает, что правда — это не благо, а плацебо от злосчастной судьбы, которая ей уготовлена.

Книга является второй частью трилогии «Грани исцеления».

## Вторая часть трилогии "Грани исцеления"

> Иногда то, что дарует спасение, может оказаться всего лишь плацебо


## Глава 1. Что скрывают мертвецы


Я просыпаюсь в морге. Понимаю это по холоду металлического стола и расставленным вокруг стойкам с простынями. Одна из которых всего минуту назад накрывала мое лицо. Я не верчусь, не вскакиваю, не пытаюсь бежать, а просто сижу и молча окидываю взглядом тех, кто, в отличие от меня, так и не пришел в себя. В голове лишь тоненький свистящий звук, прерываемый стуком моего сердца и одним-единственным вопросом: «Что я здесь делаю»?

Голая, растерянная и полностью дезориентированная, я понятия не имею, как на него ответить. Господи, какого черта?! Почему сиринити поместили меня сюда? Ведь я жива! Пытаюсь стянуть с себя простынь, но лодыжки запутываются, и я падаю, больно ударившись бедром о каменный пол. Бетон, полусумрак, просторное помещение, отблескивающее полированной сталью. Два ряда массивных столов, залитые мягким лунным светом, струящимся из единственного окна. Мертвенно-серые ноги, торчащие из-под белых покрывал. Нет-нет… Я не должна здесь быть! Живым не место среди мертвых! «А жива ли ты?» – вдруг эхом отдается в голове. Смотрю на свои бледные руки, но тут же отбрасываю эту мысль. Нет. Я точно не умерла. Чувствую холод на коже, боль в спине от долго лежания и резь в боку от удара о пол. Мертвецы не страдают от боли, потому что ничего не ощущают. Но ведь я чувствую!

Откидываю простыню и поднимаюсь на ноги, когда комната перед глазами растекается восковыми пятнами. Хватаюсь за край соседнего стола, чтобы не потерять равновесие, и тут же отскакиваю при виде лежащей на нем фигуры. Спина упирается в дверцу холодильной камеры. Должно быть, произошла какая-то ошибка. Они не могли просто так поместить меня… сюда. Сиринити обознались. Эти чертовы умники ошиблись! Подбегаю к входной двери, когда неожиданно понимаю, что на мне не хватает одежды. По правде сказать, ее вообще нет. Замечаю в углу помещения корзину и достаю оттуда первое, что попадается под руку: клетчатая мужская рубашка, потертые кеды и синие джинсы на два размера больше моего. Они едва держатся на моих узких бердах, но сейчас меня это волнует меньше всего. Я лишь хочу как можно скорее выбраться из этого ужасного места, от которого у меня кровь в жилах останавливается.

Бреду по проходу, опираясь о бетонную стену, словно только она и не дает моим натянутым нервам порваться. Открываю дверь и отшатываюсь от яркой вспышки. После времени, проведенного в кромешной темноте коридора, свет резко бьет в глаза, стирая отблески едва различимых в ореоле ламп силуэтов. Сводчатый потолок возвышается над головой, подобно куполу церкви. Так высоко, что его вершина сливается с ослепительным сиянием, размывая контуры реальности. Четыре ряда металлических коек, высокие арочные окна, холодный плиточный пол… Я попадаю в сводчатый зал старой больницы, где стены, пропитанные временем, ведут меня в далекое прошлое. Будто, опустив дверную ручку, я перенеслась на пару веков назад, в эпоху массовых эпидемий и послевоенной депрессии, в которой мне явно не место. Впереди разливаются образы, прорисовываются линии, формы, предметы, которые я никак не могу разглядеть.

Но что это? Я слышу голоса. Звенящие, отдаленные, они доносятся до моего затуманенного сознания будто из-под толщи океана, рассеивая оглушающую тишину.

–…не стоит. Вам нужно соблюдать постельный режим как минимум двое суток.

– Отлеживаться в постели, когда другие патрулируют? Это точно не для меня.

Один отзвук этого баритона отзывается во мне ярким всплеском радости. Такой нежный, привычный, почти ласковый. Ведь я его знаю! Его имя так и мелькает в голове, подобно крошечному светлячку, которого я упорно пытаюсь поймать.

– Уилл?

Смутный силуэт поворачивает ко мне лицо, обрамленное молочно-белыми прядями. Лицо, в котором я с трепетом узнаю парня, помогающего мне освоиться в мире сиринити. Громкий звон врезается в уши, словно удар колоколов, отдаваясь болью в висках. Это Уильям уронил поднос с лекарствами, который все это время держал в руках.

– Сильвер? Ты не…

– Господи помилуй… – выглядывает из-за его спины лысый мужчина с округленным животом. Его щеки бледнеют на глазах, рот приоткрывается, руки инстинктивно прижимаются к груди, словно он призрака увидел. – Она ведь… Она должна быть… Мне сказали…

Смотрю на Уилла, в глазах которого отражается такое же замешательство. Он обменивается испуганным взглядом с незнакомцем, который тотчас бросается к выходу, позабыв на прикроватной тумбочке флакон с микстурой.

– Как долго меня не было?

– Полтора дня, – спустя время отвечает Уильям. Только как-то неестественно и сдавленно, будто что-то застряло в горле, перекрывая поток слов. Его реакция наталкивает меня на тревожные мысли, которые я всеми силами старалась отгонять.

– Что произошло?

– Ты… умерла. Позавчера утром.

Я так и застываю на месте, не в силах пошевелить и пальцем. Кажется, если я только это сделаю, то рухну на пол или рассыплюсь, как песочный замок.

– Что за бред? – единственное, что я нахожу в себе силы сказать. – Но это неправда. Я жива! Ты ведь…

Сама не замечаю, как он притягивает меня к себе, не только потому, что скучал, но и для того, чтоб не дать мне упасть. Мир перед глазами до сих пор кружится, идя волнами, подобно поверхности озера, до которой дотронулись кончиком пальца. Каждый круг – очередной завиток реальности, которая так и хочет меня задушить. Спустя время обнаруживаю себя уложенной на кровать и тут же приподнимаюсь, выискивая мужской силуэт.

– Тише, – чувствую, как руки Уилла ложатся мне на плечи, помогая опереться о металлическую спинку. – Не так быстро. Ты меня видишь? Сколько пальцев я показываю?

Он машет перед моим лицом двумя раскрытыми ладонями.

– Больше пальцев не нашлось?

– Ну, считать ты не разучилась, – улыбается он. – Это радует.

Я киваю. Видимо, наличие чувства юмора – один из признаков крепкого здоровья. Или же он просто рад, что я здесь. Честно говоря, я тоже. После пережитого кошмара, видеть знакомое лицо – лучшее из лекарств. Пытаюсь опустить ноги на пол, но Уилл тут же меня останавливает.

– Поосторожнее. Ты ведь сломала руку в схватке с Даниилом. К тому же, ты находилась в лежачем положении почти сутки. Нужно проверить зрительные рефлексы.

Откуда ни возьмись у него появляется диагностический фонарик, который ослепляет сначала мой левый глаз, а затем и правый. Не представляю, как это может подтвердить, что со мной все в порядке. Разве что по моей раздраженной реакции на свет.

– Судя по всему, все в норме. Если в твоем случае можно так сказать.

Воспринимаю его разрешение как призыв к действию и снова пытаюсь встать. Но как только мне это удается, колени предательски подкашиваются. Хвала богам, Уильям не дает мне познакомиться поближе с напольной плиткой.

– Хм, – выдыхает он, заметив, что я свободно двигаю обеими руками. – По всей видимости, о переломе можно не волноваться. Черт побери, Сильвер. Что с тобой творится?

– Если бы я знала.

А ведь правда. После падения с балкона больницы св. Анны, я повредила кость. Боль была просто чудовищная, однако сейчас ничего не болит. Ну, помимо бедра и локтя, которыми я ударилась при падении со стола. Только сейчас, когда голова проясняется, а окружающие вещи проявляются во всех деталях, я не без удивления замечаю на Уилле белый больничный халат.

– Ты что, доктором решил заделаться?

– Всего лишь подрабатываю медбратом.

Уильям Касл лечит больных и помогает страждущим? Почему-то меня это не удивляет.

– Слошно двигаться.

Голос дрожит, воздух оседает на стенках легких тяжелыми комками и… Мне кажется или я только что произнесла «ш» вместо «ж»?

– Неудивительно после всего, что… случилось. Как ты себя чувствуешь?

– Довольно неплохо, хоть это и странно.

Это еще мягко сказано. Мой мозг до сих пор отказывается принимать произошедшее за правду.

– Я… – откашливается неловко он, – не знаю, как это произошло, но могу с уверенностью сказать, что ты точно вышла из категории мертвецов. Я проверил твой пульс и сердцебиение, пока ты была в отключке. И это… просто… поразительно! Не возражаешь, если я продолжу осмотр? В медицинских целях, разумеется.

Я утвердительно киваю. Чего уж там, осматривай. Мне все равно некуда спешить. Пока Уилл достает что-то из ящика медицинского шкафа, я с интересом разглядываю помещение. Это место мне незнакомо. Не уверена, что была здесь раньше. Хотя когда, если количество дней моего пребывания в поместье можно было сосчитать на пальцах одной руки трехпальцевого пирата.

– Что это за место?

– Лазарет сиринити, – он замахивается крошечным молоточком по моему колену. – Здесь стражи восстанавливаются после боев, а жители коммуны проходят курс лечения в случае осложнений после сангморы.

Наверное, он имеет в виду сердечную, умственную и легочную недостаточность, которая может возникнуть, если вовремя не предотвратить приступ. Вряд ли от этого есть панацея, но хорошо, что все-таки сиринити есть куда обратиться. Все же Кристиан добросовестно исполняет свои обязанности Старейшины.

– Почему я не знала о его существовании?

– Раньше тебе не нужна была медицинская помощь.

Да она и сейчас мне не нужна. Если не считать психической травмы на всю жизнь. Но подобных последствий не избежать, если после неспокойного сна пробуждаешься на каталке в морге.

– Что последнее ты помнишь?

– Ну, – напрягаю запутавшиеся извилины я, – помню Даниила. Он заманил меня в больницу Уинтер Парка с помощью Эми. Каким-то образом ему удалось достать лекарство. Блэквуд привез меня обратно в поместье Ле Блана, с ранами и переломом. Помню, как лежала на кровати в своей комнате…

Но также помню настойчивые стуки и раздраженные голоса за дверью. Жители поместья вовсе не были рады моему возвращению, особенно после того, что произошло на Демонстрации. Крики, возмущения, претензии… Они требовали, чтобы я покинула это место, пока ситуация не разрешится и не будет доказана моя невиновность. Помню озноб и жар, охватившие мое тело, выжигая все изнутри, словно адским пламенем. Дрожь сотрясала каждую косточку, фалангу, клеточку. Сгибала спину, выламывала суставы. Судороги разрывали мышцы снова и снова, словно в смертельной агонии.

– А после этого, – говорит Уилл, отходя к столу, – что-нибудь припоминаешь?

Его пальцы сжимают ручку крошечного предмета наподобие увеличительного стекла, который он приставляет к моему глазу. Я инстинктивно отвожу взгляд.

– Смотри на меня.

– А-а-а… – стараюсь напрячь память, но дается мне это с трудом. Сложно сконцентрироваться, когда кто-то находится так близко. Он буквально в нескольких сантиметрах от моего лица. Я даже могу рассмотреть серебряный отблеск на кончиках его волос и темный блик в глубине голубой радужки. – Помню, что мне было плохо. Меня ломило, словно от лихорадки, а потом…

Я смолкаю, не в силах произнести это вслух, но Уилл понимает меня без слов. Он убирает офтальмоскоп и смотрит на меня не моргая. На его лице отразилась уверенность, которой сейчас так не хватает мне самой.

– Ты не мертва. Не знаю, что произошло и почему сиринити так решили, но это неправда. Теперь все в порядке, и ты даже представить себе не можешь, как я этому рад.

Даже не замечаю, как вцепляюсь в его руку. Мне так сильно нужно было это услышать, ощутить чью-то поддержку, заботу, что я готова снова броситься ему на шею, но… это было бы слишком неловко с учетом безлюдности лазарета. Уильям неловко откашливается и продолжает.

– Голова не повреждена. Кровоизлияний нет…

Это ты так думаешь.

–…рефлекторные реакции тоже в норме…

Об этом тоже можно поспорить.

–…нарушения в центральной нервной системе, судя по всему, отсутствуют, – он опускает ладонь мне на плечо, прощупывая кости. – Если бы я не знал, то никогда бы даже не предположил, что у тебя был перелом. Это просто… удивительно. Думаю, нам следует уведомить Старейшину, чтобы исправить сложившееся недоразумение. Сегодня вечером запланирован погребальный обряд, и раз уж ты цела, нужно…

Речь Уилла так и крутится вокруг, рассеивается пылинками в воздухе. Проникает в мои легкие вместе с воздухом, оседает на ноющей после долгого лежания груди, но я не могу на ней сосредоточиться. Все, о чем я могу думать – это Блэквуд. Как он вырвал меня из лап Даниила, как привез в поместье, как вытащил меня, корчащуюся от боли, из машины… Должно быть, именно он передал меня врачам сиринити. Что если он наблюдал, как я умираю? Каким ударом это могло стать для него, если он действительно ко мне что-то испытывает. Он должен знать, что я жива.

– Сильвер, куда ты?! Мы ведь обязаны предстать перед…

Не слышу его, так как уже бегу по коридору мимо бесчисленных дверей, сквозных проходов и поворотов. Не обращая внимания на усталость, ломоту и перекошенные лица дозорных, оглядывающихся мне вслед. Миную главный холл, коридор, лестничные площадки-близнецы. Не без труда поднимаюсь по парадным ступенькам на четвертый этаж, где в конце анфилады под тяжелой бархатной портьерой скрывается проход в часовую башню. Логово черной кобры, в которое боится соваться каждый житель поместья Ле Блана. Но только не я. Мне нужно его увидеть, прикоснуться, сжать костлявую руку. Просто чтобы убедиться, что это не сон. Чтобы удостовериться, что он в порядке.

Захожу в комнату без стука. Надеюсь, Блэквуда это не разозлит. Мне сейчас немного не до этикета. Лишь бы снова не повстречаться лицом к лицу с паркетом. Но, к моему огромному сожалению, помещение в башне оказывается пустым. Прохожу мимо механизма часов, письменного стола и кровати с заправленными простынями, но не нахожу ни единого намека на местопребывание Верховного жреца. Куда он мог подеваться? Только ощутив на лице порыв свежего воздуха, я нахожу ответ на свой вопрос – крыша.

Когда ноги минуют сорок брусков, опускаясь на каменный пол смотровой площадки, понимаю, что совершила чуть ли не второй подвиг за сегодня. Лишь бы это было не зря.

– Блэквуд, ты здесь?

Я нерешительно осматриваюсь, но не успеваю сделать и пяти шагов, как в мою шею упирается острие клинка.

– Полегче, – медленно поднимаю руки и разворачиваюсь, ожидая увидеть очередного перепуганного дозорного. Но вместо него натыкаюсь на лицо того, кого так долго искала. Слава богу, это Блэквуд! С ним все хорошо. В радостном порыве устремляюсь к нему, но его кинжал лишь сильнее впивается в кожу. Похоже, он не очень рад меня видеть.

– Спокойно, это же я. Все нормально. Я жива.

Даже глазом не ведет.

– Пожалуйста, опусти клинок.

– Блум умерла девятнадцать часов назад. Кем бы ты ни была, ты – не она.

Внезапное осознание накрывает меня, как ураган, лишая дара речи. Так вот почему он так странно себя ведет: он думает, что я моров. Скорее всего, он видел меня перед гибелью. Возможно, даже подтвердил мою кончину, когда мое сердце издало последний удар. Господи… Как же, наверное, тяжело ему пришлось. И как мне теперь его убедить, что я не кровожадная тварь, а всего лишь человек, которому и без того немало досталось?

– Это правда я, – ступаю на скользкий путь. – Прошу, поверь мне.

Чувствую, как кончик оружия сильнее впивается в яремную ямку. Лучше не делать резких движений.

– Верить не в моих привычках.

– Посмотри на меня! Мои вены не потемнели, белки не залиты кровью!

– У новообращенных практически отсутствуют видимые признаки заражения.

В ушах раздается приглушенный треск, отдающийся болью в ребрах. Это мое покореженное терпение постепенно дает трещину, не выдерживая еще одного испытания.

– Я. Не. Моров, – отчеканиваю практически по слогам. – Всего полчаса назад я пришла в себя в морге, брошенная и напуганная. Прошу, не делай этот изнурительный день еще сложнее.

Его рука подрагивает. По взгляду вижу, что он сомневается, но боится оказаться неправым: ведь знает, что с моровами лучше не рисковать. Малейшее колебание может стоить жизни не только ему, но и жителям поместья. Я его понимаю, правда, но снова умирать не хочу. Наконец, неуверенность опускает чашу весов в мою пользу, заставляя его медленно подступить поближе.

– Руку.

– Что?

– Дай руку.

Протягиваю ему раскрытую ладонь в надежде, что он не отрежет ее, дабы проверить свертываемость моей крови. К счастью, он лишь отслеживает пульс, убеждаясь в том, что я пытаюсь ему доказать с самого начала: я все еще жива. Пальцы в кожаных перчатках скользят по коже, определяя напряжение мышц, оттягивают мои нижние веки, убеждаясь в отсутствии алых пятен. А я лишь молча наблюдаю, как исказившая его черты жесткость постепенно уступает место растерянности. Но не из-за моих сердечных циклов, а из-за крошечной красной струйки, спустившейся по моей шее. Прямо на мой медальон. Охваченная гневом, я не сразу осознала, как приблизилась слишком близко, усилив нажим лезвия, которое в итоге оставило на коже порез. Если бы я была моровом, от необратимой метаморфозы моя кровь приобрела бы розовый цвет. Но она краснее суданской розы, из листьев которой моя мама так любила заваривать чай.

– Видишь? – стираю алые капли и показываю ему. – Это действительно я.

Он касается моего горла, подбородка, словно пытается убедиться в реальности происходящего. Опускается на плечо, ключицу, пока не застывает в верхней части грудины. Там, где под пятью слоями эпидермиса, шестью ребрами и несколькими группами мышц бьется все еще живое сердце.

– Ты… перестала дышать. Мышцы окоченели, температура тела упала до десяти градусов. Признаки жизни отсутствовали.

– Но я жива. Как такое возможно?

– Вероятно, – вдыхает он на полную грудь, все еще не отводя от меня глаз, – это воздействие лекарства. Даниил ввел его тебе перед падением. Помнишь?

Утвердительно киваю, хотя на самом деле мало что припоминаю. Это больше похоже на плохой сон, который перерос в кошмар, готовый разрушить остатки моего разума, все еще не оправившегося после Другой стороны.

– Или же так проявляются возможности Двенадцатых – он резко разворачивается, отступая к перилам. – Перелома нет. Судя по твоей походке, последствия ушиба ребер тебя также не беспокоят. По всей вероятности, регенеративная способность двенадцатой группы оказалась сильнее, чем могли вообразить сиринити.

Значит, мне несказанно повезло. Если бы я была представителем шестой или, скажем, десятой группы, то уже давно была бы мертва. По-настоящему. Чувствую, как по спине пробегают мурашки, и содрогаюсь. Подумать только… Ведь сегодня меня собирались предать земле. Очнись я на полдня позже, и уже могла бы не выбраться из этой передряги. Да уж, та еще выдалась неделя.

– Как теперь быть с лекарством? Порция была только одна, – уточняю я, обхватывая себя руками. Из-за резко поднявшегося ветра мне становится зябко. Блэквуд это замечает и протягивает мне свое пальто, от которого я не в силах отказаться.

– Судя по всему, твое тело каким-то образом переработало вещество, что привело к его модификации и усвоению. Нужно выяснить, как именно. Есть вероятность, что оно до сих пор в твоем организме.

– Думаешь, его можно как-нибудь извлечь?

Не отвечает, но его многозначительный взгляд говорит вместо него: если лекарство до сих пор течет в моих жилах, нужно сделать все возможное, невообразимое и немыслимое, чтобы его добыть.

– Хорошо. И как это сделать?

– Мне потребуется выполнить комплексное исследование биологических показателей, проверить уровень лейкоцитов, лептинов и…

– Блэквуд, – не выдерживаю я, – можно как-то попроще для человека, который только полчаса провел в мире живых?

– Нужна твоя кровь.

Вот так бы и сразу. А все эти лептины пускай оставит ученым сиринити.

– Делай все, что понадобится.

– Ладно, – кивает он, все еще настороженно оглядывая меня. – Но для начала требуется известить Старейшину.

– Как раз этим, пожалуй, и займусь.

Я разворачиваюсь, но чувствую, как что-то с усилием сжимает мой локоть.

– Постой, – стоит ему только подойти, как мое дыхание перехватывает, будто воздух вокруг наэлектризовался. Блэквуд смотрит на меня не отрываясь, не моргая, не дыша, и на короткую долю мгновения мне даже кажется, что он сейчас скажет что-то приятное. Что-то, что заставит меня скинуть этот груз ответственности за весь род сиринити и хоть на миг ощутить себя желанной. Но все, что он говорит, лишь:

– Мне следует сопроводить тебя. Стража Старейшины вряд ли позволит тебе пройти беспрепятственно.

Я беззвучно киваю, принимая его предложение. Не хотелось бы нарваться на кинжал сиринити дважды за вечер. К тому же, мне так приятно снова оказаться рядом с ним, пускай даже не в самом презентабельном виде. К слову, хлопковую рубашку и помятые джинсы, которые, кажется, удерживает на бедрах лишь моя несгибаемая сила воли, можно было и поменять, но приходит мне это в голову лишь когда я оказываюсь в кабинете. С десятью клинками, нацеленными мне в грудь. Блэквуд подробно обрисовывает Кристиану ситуацию, опровергая теорию о моем обращении. Правда, верит тот ему не сразу. Каждое слово Верховного жреца отражается новой морщинкой на вытянутом, как падающая капля, лице Старейшины. Пока не сменяется выражением полного понимания. Кристиан хлопает в ладони, призывая охрану сложить оружие, после чего радостно сжимает меня в объятиях.

– Quel horreur,1[1] мое бедное дитя! Тяжело вообразить, через какие ужасы тебе довелось пройти! Однако, – он мягко отстраняется, поправляя помявшийся сюртук, – раз уж сама судьба ниспослала тебе возвращение, значит, предназначенное тебе свыше еще не исполнено. Моровы все еще на свободе. Я верю, что только с твоей помощью нам удастся их одолеть.

Его слова поднимают в моей памяти воспоминания, которые я предпочла бы навсегда выжечь. Музыка, танцы, студенты в маскарадных костюмах, бегущие сквозь струящиеся с потолка потоки: День памяти, который обернулся настоящим кошмаром. Боже мой… Что если, пока я болела, они уже расползлись по ближайшим городам?!

– Граница… – едва шепчу я, – в Стене образовалась брешь. Десятки диких прорвались на Нашу сторону. Они напали на академию и, должно быть, уже наводнили Уинтер Парк…

– Я знаю, дорогая. Мои люди доложили мне об этом неприятном инциденте. В тот же день в округ Фрейзера были отправлены стражи для устранения угрозы, но, к счастью или к прискорбию, прибыв на место, они не обнаружили ни единого следа моровов.

– Что? Но как?

Вместо ответа Кристиан поворачивается к стоящему позади Блэквуду, предоставляя слово ему.

– Вероятно, они сбились в стаи и последовали за вожаком, который увел их из города.

– Но ведь это дикие… – не понимаю я. – Они никому не подчиняются.

– Apparemment,2[1] кто-то все же имеет над ними власть. В противном случае, Фрейзер уже давно бы утонул в массовом кровопролитии.

Ответ напрашивается сам собой. Кто еще мог приказать моровам уйти, как не… Вейн? Если он хоть наполовину такой могущественный, как упоминал Даниил, и на треть такой коварный, как предупреждал дядя Ник, он сделал это не просто так. Должно быть, у него уже давно есть план, которому он следует шаг за шагом, не раскрывая никому своих истинных мотивов. Вот только, какая роль в этой игре уготовлена мне?

– Что насчет Стены?

– Неделю назад, – откашливается Кристиан, заводя руки за спину, – я послал патруль особого назначения к границе с целью отыскать местонахождение бреши и устранить ее. Однако пока мы не получили от них вестей.

Он собирается еще что-то добавить, но я прерываю его.

– А как же падшие?

– C’est-à-dire?

С уроков французского помню, что это означает «то есть», и неспешно продолжаю.

– Ведь они до сих пор на Другой стороне, прячутся от моровов в пещерах. Они построили целый подземный город, в котором живут, не видя света. Им нужна помощь. Нужно найти способ добраться до них и эвакуировать сюда.

– Не вижу причин для столь неосмотрительных рисков. Ведь ты сама изволила сказать, что они уже нашли там пристанище, да и обосновались недурно.

Это не совсем то, что я сказала. Это вообще и близко не имеет ничего общего с тем, что я имела в виду!

– Но ведь так нельзя! Вы же не можете бросать свои…

– Моя дорогая, милая Сильвер, – приобнимает Старейшина меня за плечо, – я не хочу показаться безжалостным тираном, но взываю к твоему благоразумию. Вникни в суть: к вратам была направлена дюжина доблестных стражей, но лишь двоим было даровано возвращение – тебе и Верховному жрецу. Он спасся благодаря мудрости и умению выживать в беспощадных условиях, ты же – лишь по милости дара самоисцеления. Если я отправлю за Стену несколько взводов, не станет ли это решением, обреченным привести их к гибели? Ты бы рискнула своими людьми? Поставила бы их жизни на кон?

Я молча отвожу взгляд. Как бы грустно ни было это признавать, но его слова не лишены смысла. Но ведь я дала слово Двойке. Неужели мне не удастся его сдержать?

– Но что если…

Старейшина прерывает меня легким взмахом.

– Я безмерно рад, что смерть посчитала тебя лишней в своем мире, но ты выглядишь крайне изнуренной. Тебе необходимо отдохнуть, а заботы о грядущем уделе le mur frontalier3[1] предоставь нам. Верховный жрец сопроводит тебя в твои покои, а завтра, если воля твоя тому не противится, он проведет тщательное исследование, дабы удостовериться в нерушимости твоего здравия.

Нехотя соглашаюсь и под пристальными взглядами стражей направляюсь к двери. Мне не нравится, как они на меня поглядывают. Так, словно боятся меня или считают угрозой. С учетом обстоятельств, и то и другое оправдано, но крайне неприятно. Под мерный стук шагов, утопающих в тишине спящего поместья, Блэквуд проводит меня к моей спальне, но у двери замирает, еще раз оглядывая с головы до пят. Это начинает меня раздражать, и я решаю уточнить некоторые моменты завтрашнего дня.

– Почему Кристиан поручает мое обследование тебе, а не докторам сиринити?

Подобный вопрос заставляет его плечи напрячься, словно от неприятных воспоминаний.

– Полагаю, своей правой руке Старейшина доверяет больше, чем посредственным лекарям лазарета.

Ауч. Неужели у Верховного жреца зуб на представителей местного медицинского учреждения? Это наталкивает на определенные размышления, добавляя пару вопросов в мой список.

– Думаешь, – продолжаю я, стирая алые капли с медальона, – моя кровь изменилась после введения лекарства? Что нам делать, если его все же нельзя…

Блэквуд обрывает меня прежде, чем мой язык успевает создать очередной звук.

– Не здесь. Встретимся после полуночи в восточном крыле лазарета. Не опаздывай.

– Стой, что? Почему сейчас не об… Блэквуд!

Он медленно разворачивается и подходит ко мне вплотную, наклонившись к уху.

– Здесь ни одно слово не остается незамеченным. Поговорим в назначенном месте завтра.

Тепло от его дыхания приятно обжигает кожу, которую до сих пор пропитывает могильный холод. Я киваю в ответ и поворачиваю дверную ручку, наблюдая, как его фигура исчезает в темноте коридора. Этот парень – сплошная загадка. Только считаешь, что угадала следующий ход, как колода неожиданно меняет масть, подкидывая трефы вместо ожидаемой пики. И тебе, сбитой с толку и теряющейся в догадках, остается лишь слепо подыгрывать, независимо от имеющихся карт. В этом весь Дориан Блэквуд. Что поделать. Связываясь с ним, я знала, на что подписываюсь. Надеюсь лишь, что эта игра стоит свеч.

## Глава 2. Святая Сильвер Благословенная


Слухи о моем чудесном воскрешении разносятся по поместью, подобно стае обезумевших лошадей, которых никто не в силах пристрелить. А следовало бы, потому как такая слава – не лучшее лекарство для восстановления нервной системы. То, какими взглядами провожают меня по коридору сиринити, не выразить словами, потому что лингвисты еще не изобрели определений для той степени потрясения, граничащего с шоком, что застыло на их лицах. Пораженные, изучающие, вопрошающие взгляды сопровождают каждый мой шаг, следуя за мной в каждое помещение, каждый закоулок поместья Ле Блана. Некоторые при виде меня хватаются за спасительный луч веры, перекрестившись не только сами, но и осеняя святым крестом меня, будто я демон во плоти. Другие смотрят на меня, как на святую, и даже бросаются целовать руку. Третьи вообще теряют сознание, не выдержав подобного потрясения. Хотя винить их в этом нельзя. Я и сама не знаю, как бы отреагировала, если бы увидела человека, вернувшегося с того света.

После такого приема я решаю вернуться в свои покои, чтобы уберечь слабонервных сиринити от преждевременного приступа, когда по пути натыкаюсь на Уилла – чуть ли не единственного человека, который действительного рад меня видеть. И после настойчивых уговоров даю ему увести себя в обеденную. Неловкость неловкостью, а желудок все же урчит, требуя утреннюю порцию пончиков и кофе. Переступив порог просторного зала, понимаю, что здесь я еще не была. Ну еще бы. У меня ведь раньше не было возможности спокойно позавтракать со стражами. Званый обед с Кристианом, тренировка, незамедлительная подготовка к путешествию: все мое время пребывание в поместье было буквально расписано по часам. К тому же, Старейшина сам распорядился, чтобы мне подавали еду в комнату, по всей видимости, опасаясь моей передозировки новыми впечатлениями (за что я искренне ему благодарна).

Льющийся из панорамных окон свет позволяет мне детально рассмотреть обстановку трапезной сиринити: дубовые столы с резными ножками, расставленные в форме буквы П, позолоченные лампы, фарфоровые вазы, кашпо,4[1] статуэтки, украшающие каждый угол этого своеобразного четырехугольника. На стенах, высотой по меньшей мере метров десять, вырисовываются картины с изображением херувимов, разливающих вино по бокалам празднующих людей. Есть в такой обстановке – одно удовольствие. Вот только, судя по виду, большинство стражей не сильно радо моему обществу. Взволнованные шепотки, сдержанные кивки, испуганные бледные лица… Разглядывают меня, словно чудовищного призрака. Но есть и те, в чьих глазах отражается восторг, граничащий с трепетом, будто бы я – божество, сошедшее к ним с небес. От этого мне еще сильнее становится не по себе. Уж лучше бы они меня презирали.

– Сильвер! – машет рукой Мирилин, призывая к своему столику. Что ж, по-видимому у меня нет выбора.

– Привет! Я так рада, что ты к нам присоединилась. Надеюсь, ты любишь перепелку? Сегодня она у нас по особому провансальскому рецепту.

Опускаюсь на стул, неловко потирая руки.

– Познакомься, это Ноиз и его девушка Ламия, – кивает она в сторону рыжеволосого парня и кареглазой шатенки с татуировкой бабочки на правой стороне лица. Девушка радушно улыбается, отчего тату проваливается в милую ямочку на щеке. Я неловко киваю в знак приветствия.

– Думаю, Личи и Пейшенс ты помнишь.

Плечи последней заметно напрягаются при упоминании ее имени, а подбородок гордо поднимается кверху. Бледное личико, изумрудно-зеленые глаза, обрамленные толстым слоем подводки, и волосы цвета артериальной крови. Да уж. Забудешь ее с такой внешностью и не менее запоминающимся характером.

Чувствую себя еще хуже, чем когда мистер Вольтман заставил меня прочесть передаваемую Изи записку перед всей аудиторией. Все из-за витающего за столом напряжения. Пейшенс следит буквально за каждым моим вдохом и считает выдохи, пытаясь убедиться в моей нормальности. Ламия потупляет взгляд в столешницу, лихорадочно барабаня по ней пальцами. А Ноиз неловко мнется на месте, будто ему и вовсе не по себе сидеть рядом. Даже Личи… Хотя он старается поддерживать невозмутимый вид, но нервный тик правой руки с лихвой выдает его попытки. Лишь Уилл и Мирилин ведут себя, словно ничего страшного и не произошло.

– Как спалось? – заполняет неловкую паузу Уильям.

– Куда лучше, чем в морге, – выпаливаю я и тут же жалею о своем непослушном языке. Ламия поперхнулась соком от неожиданности и Мирилин тут же поспешила сгладить неровные края разговора.

– Выглядишь и правда неплохо. Но макияж бы тебе все же не помешал. Уж больно ты бледная.

Сдержанно улыбаюсь, но поддерживать ее энтузиазм не хочу. Я не намерена тратить первые дни своей новой жизни на прихорашивание и примерку платьев. В конце концов, мне и в джинсах неплохо.

Пока я пытаюсь отыскать темы для беседы, лакей наливает мне стакан пальмового сока, а после приносит поднос с румяной перепелкой и гарниром из топинамбура. Ни то, ни другое я никогда не пробовала, тем более в первой половине дня. Кто вообще ест мясо на завтрак? А где же хлопья, сладкие подушечки, мюсли? Где яичница с беконом и панкейки с кленовым сиропом? Очевидно, у касты сангвинаров свои взгляды на утреннее питание.

– Ну, – выдавливает сквозь зубы Пейшенс, – и как тебе наш лазарет? Говорят, ночью там царит особо-зловещая атмосфера. Призраков не повстречала?

Вилка так и повисает у меня в руке, но я стараюсь не выдавать смятения, чтобы не доставлять Пейшенс удовольствия.

– Нет. Может быть, ты всех распугала?

– Ха, – фыркает она, поднимая стакан со смузи, – я там не бываю. Я отличный боец, а потому не нуждаюсь в регулярной медицинской помощи.

– Возможно, потому что ты все время проводишь в поместье, а не на патрулировании?

Уилл прыскает со смеху, окончательно стерев ухмылку с лица Пейшенс. Ее глаза злобно блеснули.

– Ну, я-то, по крайней мере, живая, и не пугаю людей своим воскрешением, как какой-то монстр Франкенштейна.5[1]

– Пейшенс, хватит, – вмешивается Ноиз, отодвинув тарелку. – Ты портишь всем аппетит.

– Что? Я просто интересуюсь. Это же не каждый день случается: человек два дня мертв, а потом сидит здесь, как ни в чем не бывало. Это не может не вызывать вопросов, верно?

Мои пальцы крепче сжимают край скамьи под столом.

– Если хочешь узнать подробности, лучше спроси Верховного жреца, ведь это он занимается изучением моего случая. Уверена, он с радостью посвятит тебя в детали.

Мирилин заливается кашлем, проталкивая по горлу кусочек перепелки. Ламия постукивает ее по спине, чтобы помочь. А вот Пейшенс мой комментарий, похоже, ничуть не задевает.

– Как-то ты чересчур спокойно об этом говоришь. Будто это тебя даже не пугает. Может, ты знала, что это случится? Что, если это вообще часть твоего коварного плана?

– Нет, ну это уже просто смеш… – презрительно фыркает Личи, но я тут же его перебиваю.

– Если бы у меня был план, уверяю тебя, он не включал бы пробуждение голой на трупном столе.

Пейшенс открывает рот, но ее слова прерывает внезапно подошедший Скретч.

– У вас все нормально?

Я молча поднимаю глаза и пробегаюсь по нему взглядом. В коричневом костюме с золотистой вышивкой и уложенными в аккуратный хвост каштановыми волосами, он похож на какого-то знатного барона. В его осанке и сдержанных движениях читается привычка все держать под контролем.

– Все отлично, – выпаливает Пейшенс, улыбаясь как ни в чем не бывало.

– Неужели? И ты не достаешь нашу гостью из-за недавних событий?

– Что ты, Пендлтон. Как можно! Я всего лишь поддерживала разговор. Правда, Сильвер?

Нехотя киваю, стараясь держать свои нервы в узде. С чего вдруг такая забота? Помнится, не так давно именно из-за его выходки на Демонстрации вся каста посчитала меня обманщицей. А теперь, когда лекарство оказалось у меня в крови, он вдруг… приходит мне на помощь?

Скретч поправляет брошь в виде когтистой лапы и неторопливо выпрямляет спину.

– А вот мне показалось, что за этим столом слишком напряженная атмосфера.

– Можно подумать, тебе есть до этого дело, – не выдерживаю. – Я ведь предательница и воровка, забыл?

Его лицо приняло виноватое выражение, только вот искреннее ли?

– Ну, я бы не стал воспринимать это так лично, – он бережно поправил стоящую рядом чашку, однако я уловила скользнувшую в его голосе холодность. – Согласен, ситуация сложилась не лучшим образом. Я принял поспешное решение, о чем, поверь, очень сожалению, и приношу тебе свои самые искренние извинения. Но кто как не ты поймет, что иногда приходится делать выбор между тем, что правильно, и тем, что нужно. Надеюсь, ты не станешь вешать на меня ярлык врага. Уверен, твое мнение о том, что важно, претерпело немало изменений после произошедшего за последние дни. Разве не так?

Сжимаю нож в руке до боли. Не знаю, какую игру он затеял на этот раз, но, если я хочу это выяснить, придется ему подыграть. Быть может, это немного ослабит его бдительность.

– Да, – выдыхаю спустя несколько секунд. – Все верно.

– Значит, никаких обид?

– Все осталось в прошлой жизни.

– Нам несказанно повезло, что наша целительница излучает такую доброту и великодушие.

Одно из слов врезается мне в уши.

– Целительница? Я еще никого не вылечила.

– Прошу прощения, – мягко улыбается он. – Временами, признаюсь, мне свойственно несколько неосторожно позволять границам между будущим и настоящим стираться. Но уверен, в скором времени все так и будет.

Я выдавливаю самую милую улыбку, на которую только способна. К счастью, Скретч не замечает фальши и принимает мой ответ за чистую монету. Не нравятся мне его нарочито-вежливые манеры, как, собственно, и он сам. Говорит так свободно, деликатно, но на самом деле как будто подбирает каждое слово, чтобы не выдать свои настоящие мысли. После галантного поклона и поцелуя, которым он одаряет тыльную сторону моей ладони, Скретч неспешно удаляется, погрузив наш столик в еще более напряженную тишину. Ловлю вопросительный взгляд Уилла и пожимаю плечами, давая понять, что сейчас не намерена об этом говорить. Лучше вернусь к «завтраку», если это можно так назвать.

– Не нравится мне этот тип, – наконец выдыхает Ноиз. – Ходит за всеми, как тень, вынюхивает что-то, присматривается, подобно лису. Глядишь, расслабишься на минуту, так он тут же вцепится тебе в глотку не хуже морова. Сдается мне, что эта когтистая лапа украшает его одежду неспроста. Может, это символическое напоминание о его шраме, о происхождении которого ни одна живая душа в поместье не знает?

– Этот, как ты выразился, тип, – нарочито подчеркивает Личи, – Верховный страж. Присматривать за нами – можно сказать, его прямая обязанность. Ты бы последил за языком, если тебе дорога твоя жизнь.

Ноиз раздраженно фыркает. Возможно, он прав, и Скретч действительно коллекционирует не только роскошные наряды, но и тайны, но, честно говоря, сейчас это последняя из тем, которые мне бы хотелось обсуждать. Уильям замечает мое кислое выражение и решает вмешаться.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом?

– Да, – киваю я, прожевывая перепелиное яйцо. – Как насчет падших?

– Падших? – переспрашивает Личи, словно впервые услышал подобный термин. – А что с ними?

– Только не говори, что ты и их планируешь воскресить, – язвительно спрашивает Пейшенс, закидывая в рот виноградину.

– В этом нет необходимости, потому что они живы.

– Что?!

Секунда тишины накрывает наш стол, словно невидимым покрывалом. Все переглядываются, будто пытаются найти подтверждение моих слов в глазах собратьев. Убрав со лба каштановые пряди, Ламия первой нарушает молчание.

– Извини, я иногда плохо соображаю по утрам. Ты только что сказала, что сиринити, которые оказались взаперти за Стеной… не погибли?

– Но как? – вскрикивает Ноиз. – Ведь с той поры прошел почти век. Чем они питались? И как вообще смогли так долго…

Его пылкую речь прерывает голос Мирилин.

– Этого не может быть. Старейшина сообщил бы нам. Почему он об этом умолчал?

– Потому что до недавнего времени он сам об этом не знал. А когда я раскрыла ему правду, попросив отправить людей для их спасения, он отказался рисковать стражами. Сказал, что падшие этого не заслуживают, что их судьба давно предрешена и спасать их – вовсе не прерогатива коммуны.

Ноиз от неожиданности опрокидывает стакан с соком, и его содержимое разливается по столу. Ламия сразу же спешит вытереть его салфеткой. Уилл закрывает рот рукой, пытаясь утаить внезапно нахлынувшие эмоции. Даже Пейшенс со всем своим ядом растерянно отводит взгляд. Наконец, собравшись с мыслями, Личи уверенно расправляет спину.

– А ведь он прав.

– Что? – не верю я своим ушам.

– Сильвер, не сочти за вольность, но он не просто так является Старейшиной. Он многое в своей жизни повидал и, возможно, замечает то, на что ты смотреть отказываешься.

– Но я…

– Эти стражи провели сотню лет бок о бок с дикими. Какое-то время они боролись, но что было после – остается загадкой. Возможно, они давно переметнулись на сторону врага. Что, если при попытке спасения они обрушат на нас ораву моровов, а то и вовсе убьют, посчитав предателями? Вполне вероятно, что это уже не те сиринити, которых мы когда-то знали.

Ноиз утвердительно кивает. К нему сразу же присоединяются Пейшенс и Ламия. Поверить не могу!

– Если бы ты видел то же, что и я, ты бы так не говорил. Падшие, – обращаюсь я ко всем за столом, – долгие годы живут в подземных гротах, но они не утратили человечность. Они борются по сей день. И мы просто обязаны…

– Личи дело говорит, – перебивает меня Ноиз. – Риск слишком высок. Нет никакой гарантии, что они захотят по доброй воле отправиться с нами в поместье. Может, для них мы теперь все изменники касты? Лично я не хочу сгинуть на диких землях из-за заскока свихнувшегося стражника.

– Вот-вот, – поддакивает Ламия. – Я тоже.

– Да послушайте же!

– Если Старейшина посчитал эту затею бредовой, тогда, может, ты сама разработаешь план спасения? Однако без одобрения вышестоящих это будет граничить с изменой.

Пейшенс откидывается на спинку стула, наслаждаясь эффектом сказанного. Ноиз как-то странно на меня посмотрел, словно действительно предположил, что я могу пойти на подобное. Ламия с Мирилин тревожно зашептались, пока голос Уилла не перебил взволнованный гомон.

– Довольно! Ни о каком побеге, помощи давно потерянным собратьям и уж тем более о государственной измене речи не идет. Это не более чем утренний треп, и всерьез его воспринимать уж точно не стоит. Личи, – поворачивается он к соседу, – разве не ты вчера в комнате развлечений говорил об особом составе крови моровов, которую можно было бы использовать на благо коммуны?

Тот поправляет взъерошенную копну розовых волос и оседает.

– Ну а ты, Ноиз? Давно ли ты толкал напыщенные речи о Верхориате, который не справляется со своей работой?

Ноиз ловит мой оценивающий взгляд и поспешно отворачивается.

– Все мы иногда говорим лишнее. Но давайте не будем из-за этого портить себе утро. Согласны?

Выразив одобрение, все постепенно возвращаются к остывшему завтраку, а я бросаю на Уилла благодарный взгляд. Он лишь кивает в ответ, но напряжение в его чертах никуда не исчезает. Видимо, новость о падших все же выбила его из колеи, хоть внешне он и старается этого не показывать. Что ж, теперь я понимаю, что в обществе сиринити открытость – непозволительная роскошь. Свободное выражение своего мнения допустимо, но только если оно не перечит замыслам Старейшины. В противном случае, тебя ждет кое-что похуже изгнания. По-видимому, мне придется найти другой способ, как помочь падшим.

В то время как я не без опаски пробую кусочек топинамбура, который больше напоминает зажаренную ветку, чем еду, Мирилин старается воссоздать непринужденную атмосферу, подкидывая новую тему для разговоров.

– Ты видел, как Пейшенс вчера уделала Ноиза? – хихикая, выпаливает Ламия. – Буквально в два броска! Да от него и мокрого места бы не осталось, если бы Личи не вмешался.

– Эй, вот только не нужно говорить, что я порчу веселье. Если бы не правила, вы бы друг друга давно на части порвали.

Ноиз гордо задирает нос.

– Я бы справился с ней и сам, если бы вы не помешали.

– Вот только не нужно строить из себя героя, – надувает Пейшенс темно-алые губы. – Еще немного, и ты был бы готов умолять меня о пощаде.

– Я никогда бы так не поступил! Уж лучше смерть в бою!

– Это мы поглядим в следующий раз.

На ее лице застывает злорадная гримаса. Зеленые глаза округляются, но тут же превращаются в щелочки, заметив, что я за ними слежу. Она и раньше не выказывала по отношению ко мне радушия, но сейчас и вовсе смотрит, как на врага всех сангвинаров. Особенно после недавнего разговора. Хотя я как раз-таки спасти их всех пытаюсь. В этот момент мне становится интересно: откуда такая откровенная неприязнь? Связано ли это с путешествием за Стену, лекарством, или здесь скрыто что-то более личное?

– Ну, как завтрак? – спрашивает у меня сидящая рядом Ламия.

– Объедение.

Поспешно засовываю кусочек мяса в рот и жую, даже не чувствуя вкуса.

– Вкуснее всего с черничным соусом. Если хочешь, могу принести…

– Да брось, – закатывает глаза Пейшенс. – Не нужно ей кланяться только потому, что она якобы вернулась из мертвых.

– Не «якобы», а действительно вернулась!

– Может, просто наш старый добрый доктор Морган теряет хватку, раз он не в силах отличить труп от живого? Возможно, ему давным-давно пора на пенцию? Или… куда там отправляются люди, достигнув близкого к смерти возраста?

– Да? – резко опускает стакан Ноиз. – А может, это тебе пора научиться отвечать за свои слова?

– Какой ранимый. Повезло же тебе, Ламия. Искала парня, а получила мужчину и ребенка. Два в одном!

Ноиз резко поднимается, но Уилл кладет ладонь ему на грудь и опускает на место. В этот момент я замечаю странную отметину на его руке Уильяма: шрам в виде четырех точек под костяшками пальцев. Крошечные, ровные, словно от зубьев вилки. Интересно, это след пережитого боя, или стражи просто не поделили перепелиную тушку за завтраком?

– Была б моя воля, ты бы уже давно отсюда вылетела за наплевательское отношение к собратьям. Жаль, что не я отвечаю за порядок в коммуне.

– Может быть, – просияло лицо Ламии, – стоит доложить о ней Палачу? Он-то быстро обучит ее хорошим манерам в своей пыточной.

– Или в лаборатории для жутких опытов! – поспешно кивает Личи. Пейшенс смолкает, прикусив нижнюю губу. Замечаю, как Мирилин резко перестает пить. Ее пальцы сжимают чашку кофе до дрожи.

– Эм… Палач? – поднимаю брови я. – Это еще кто?

– Тот, благодаря чьей милости ты пережила путешествие на Другую сторону.

– Вы называете Верховного жреца Палачом? Это как-то…

– Грубовато? – откусывает кусочек хлеба Личи. – Поверь, его и похуже звали. С учетом того, что о нем говорят, это еще нежное прозвище.

Тон его голоса пробуждает во мне уснувшее любопытство.

– А что о нем рассказывают?

– О-о-о, – протягивает Ламия, допивая апельсиновый сок. – В поместье Ле Блана о нем разные слухи ходят, и чем старее, тем чудовищнее. Поговаривают, – наклоняется она ко мне, – что тех, кто провинился перед Старейшиной, он увозит в подземный чертог и пытает, пока тот не осознает своей ошибки. Однажды, он уехал на трое суток с молодым стражем, нарушившим приказ, но вернулся уже один. Куда подевался бедняга так и осталось загадкой.

Как мне помнится из рассказов Уилла, Верхориат – это высший управленческий орган сангвинаров, отвечающий за поддержание порядка. Он немного рассказывал мне об устоях сиринити, когда я только прибыла в поместье, но разве можно было усвоить весь нескончаемый поток информации, который тогда на меня свалился?

Как только тема касается Блэквуда, Мирилин стихает, словно воды в рот набрала, будто и вовсе желает оказаться подальше отсюда.

– А я вот слышал, – размахивает птичьей ножкой Ноиз, – что давным-давно Палач забил стража до смерти рукоятью кинжала лишь за то, что тот уснул на посту.

Ламия и Личи оживленно кивают головами, подтверждая, что тоже знакомы с подобным слухом. В отличие от удивленной Мирилин, от которой, судя по всему, этот любопытный факт ускользнул. Пейшенс, нервно ерзавшая на лавке, решает подкинуть дров в разгорающийся костер разговора.

– Интересно, почему он не расстается с перчатками-митенками?

– Думаю, – первым отвечает Уилл, – его ладони слишком часто были в крови моровов. Теперь она въелась в кожу настолько, что ее уже ничем не отмыть.

– Да нет, – вставляет свои пять центов Ламия. – Я как-то видела, что у него ладони все в ожогах. Наверняка серная кислота, с помощью которой он избавлялся от трупов, настолько выжгла ему руки, что на них нет живого места.

Чувствую, как напряжение сжимает пальцы до боли. Разговор принимает неожиданный оборот, и чем дальше он движется, тем сильнее мне кажется, что со вкусом правды в этой компании никто не знаком. Как можно судить о человеке по его внешности? Быть может, эти отметины достались ему в бою или, что еще хуже, в момент редчайшей слабости, оставшись вечным напоминанием о человеческом несовершенстве. Но у Пейшенс, похоже, более интересное мнение на этот счет.

– Бред это все. Я считаю, что ему настолько противны окружающие, что он не хочет к ним даже прикасаться. Абсолютный мизантроп.

– Да ну? – скалит зубы Ноиз. – А мне вот птичка на хвосте принесла, что пару веков назад он сбежал от святой инквизиции, которая в те времена вела охоту на ведьм и вампиров. Поговаривают, что у него вся спина в шрамах от плетей святых борцов с ересью.

– Он не просто сбежал, – тычет в Ноиза косточкой Ламия. – Он ведь убил самого папу римского! Бенедикта Пятнадцатого, кажется! То ли задушил, то ли столкнул с балкона.

В этот момент мне хочется ей вилкой ткнуть в ухо, но я сдерживаюсь, посчитав это слишком жестоким наказанием… для вилки. В конце концов, кроме остывшей перепелки она ни в чем передо мной не провинилась. Хотя вряд ли это можно назвать ее виной.

– Да нет же, – вклинивается Личи. – Загрыз насмерть.

– Ну все. Пожалуй, я сыта.

Я резко отодвигаю стул и направляюсь к выходу, провожаемая удивленными взглядами. Есть редкую птицу на завтрак – ладно. Вести светские беседы – хорошо. Но слушать, как стражи со всех сторон поливают Блэквуда грязью – это выше моих сил. Откуда они только берут все эти мысли? Да, он не самый радушный коннетабль.6[1] Его и просто хорошим назвать сложно, но поверить в то, что Блэквуд голыми зубами загрыз главу католической церкви… Это уже слишком. В конце концов, он ведь не дикий зверь и даже не моров! И уж точно не причастен ко всей той ахинее, которую стражи создают вокруг него. Если в этих рассказах и была частичка правды, то она давным-давно утонула в океанах лжи.

Выхожу на улицу, чтобы немного поубавить пыл. Втягиваю прохладный весенний воздух, словно он может потушить мое раздражение, и неспешно прогуливаюсь по подъездной площадке. Вдоль клумб и фонарей, мимо кустарников и вазонов. Прямиком к фонтану напротив центрального въезда. Вода в нем тихо журчит, словно своим шепотом пытается успокоить мою нервную систему. Я останавливаюсь, чувствуя, как напряжение в плечах немного ослабло, и смотрю на возвышающуюся над ним статую. Это девушка. Невысокая, изящная, с мягкими чертами лица и в простеньком платье с укороченной юбкой. Я уже видела ее, когда впервые прибыла в поместье.

В ее поднятой руке трепещет спичка, словно вот-вот вспыхнет. На табличке у подножия выбита надпись: «Мариэнн Стиль де Лир». Под ней золотая гравировка: «Affert Lux in tenebris». Несущая свет во тьме. Я не сильна в латыни, но, вроде, это так переводится. Судя по всему, эта юная незнакомка хранит в себе не только свет, но и темные секреты.

– Какое вдохновляющее послание. Интересно, что же за свет ты несла, Мариэнн? – спрашиваю я у статуи, но, в отличие от стражей, она хранит молчание – будто знает, что на некоторые вопросы ответов лучше не знать.

***

Кажется, этому коридору нет конца. Бесчисленные гобелены, полотна и окна с алыми портьерами уводят меня вглубь дома. Сиринити вообще любители красного, и это сложно не заметить с учетом того, что он практически везде: на перламутровой инкрустации плитки, на настенных панелях, на изрезанных узорами галтелях,7[1] часах, вазах и цветах в них. Словно зависимость от крови постепенно стала их гордостью, которую они не упускают возможности выставить на показ. Стены всего поместья украшают картины, что не может не радовать глаз: портреты, натюрморты, композиции с изображением зданий и городов, построенных много веков назад. Здесь есть даже старинные гравюры, подобные тем, что я видела в Денверском художественном музее. Это одновременно завораживает и будоражит: по всей видимости, Кристиан – человек не только состоятельный, но и довольно старый, раз он окружил себя богемно-декадентской атмосферой. Не говоря уже о его речи и манере одеваться, будто с обложки The People восемнадцатого века. Хотела бы я знать, сколько на самом деле ему лет.

Наконец бесконечная анфилада залов упирается в две деревянные плиты, которые и дверью-то назвать нельзя. Огромные, массивные… Они в несколько раз выше моего роста. Это, скорее, замковые врата или вход в другой мир, а вот в какой – это мне и предстоит узнать. Мне стоит немалых усилий открыть усыпанное витиеватым орнаментом дверное полотно, но, когда я вхожу внутрь, то теряю ход мыслей. Передо мной открывается просторное помещение в форме шестиугольника. Длинное, полутемное, сплошь заставленное книжными стеллажами. Так много дерева, так много книг, что я не могу поверить. Подхожу к мраморной балюстраде и едва перевожу дыхание, поражаясь охватам библиотеки. Да здесь же больше четырех этажей!

С правой стороны от меня тупик, а вот слева покрытая бордовым ковром дорожка, уводящая зигзагообразно вниз. Прямо передо мной висит невероятных размеров люстра с хрустальными подвесками. Длинная, вытянутая, словно капля, стекающая по запотевшему окну. Внизу виднеется круглая площадка с восьмиконечной звездой, инкрустированной блестящими нитями. Все настолько красивое! Это просто… поразительно! Поместье Ле Блана никогда не перестанет меня удивлять.

Спускаюсь на нижний этаж и только сейчас понимаю, что он… подвальный. Вполне логично, ведь само поместье трехэтажное. Это, пожалуй, лучшее применение для подвала из всех, что я видела. Издалека напольный рисунок казался перламутровым, но вблизи я понимаю, что звезда выполнена ничем иным, как золотом. Восемь лучей, восемь сторон горизонта. Похоже на розу ветров, которой пользовались мореплаватели для определения направления ветра. Книжные шкафы окружили площадку со всех сторон, уходя вглубь библиотечного зала. По всей его длине установлены письменные столы с позолоченными лампами. За некоторыми из них молча сидят читатели, сосредоточенно перелистывая страницы. Другие неспешно прогуливаются по помещению, выискивая занятное чтиво. В конце анфилады я замечаю смутную фигуру Скретча с ярко-белым томом в руках. Уловив мой взгляд, он кивает в знак приветствия и скрывается за поворотом. Не нравится мне, что он ошивается рядом. По всей видимости, Ноиз не просто так назвал его «подозрительным типом».

Я медленно двигаюсь вдоль книжных рядов, читая названия секций: «Медицина и физиология сангвинаров», «История зарождения кровавого рода», «Догмы крови от десятого до двадцать первого века». По всей видимости, здесь собраны узкопрофильные книги, призванные сохранить наследие сиринити… И моровов, конечно. Хочешь или нет, но из летописей прошлого их так просто не вычеркнешь. Прохожу мимо молодой пары, следящей за каждым моим движением, и сворачиваю в отдел истории. Думаю, именно с этого и следует начать: с истоков. Выбор настолько большой, что у меня разбегаются глаза. Есть здесь новые издания, корешки которых поблескивают в свете настенных ламп. Но встречаются и те, вид которых немало пугает. Старые, оборванные, с потертым тиснением, растрескавшимся бинтом на переплете и напрочь выцветшей обложкой. Такое ощущение, что они рассыплются от одного моего дыхания.

Беру несколько томов наугад и перелистываю страницы. В одном из них описана процедура проведения жизненно важной «кровавой дозы». В другом – механизм отравления «плохой» кровью, которую сиринити в трудные времена получали от больных чумой (причем во всех «приятных» подробностях). Третий тоже ничем примечательным не выделяется, но, перелистнув пожелтевшие страницы, я вдруг с удивлением понимаю, что весь текст в нем написан чернилами. Размашистый, но аккуратный почерк, идеально выдержанные интервалы между словами, отступы от края, абзацы… Все это говорит о том, что это писал не обычный человек, а летописец, работа которого, вероятно, и заключалась в записи хроник касты для будущего поколения. Одно слово, написанное крупнее остальных, вдруг привлекает мое внимание: Верхориат. О нем часто вспоминают стражи в разговоре. Посмотрим, о чем идет речь:

«Верхориат, или Верховный Совет, – главный руководящий орган сангвинаров. Созданный из Двенадцати Архонтов, он отвечает за создание и учреждение новых законов, а также контроль их беспрекословного соблюдения. Помимо этого, он выполняет функции по распределению полномочий между кастами, урегулированию споров между поместьями и обеспечению сохранения сущности сангвинаров в тайне от внешнего мира».

Интересно… То есть, по сути, это Палата представителей, Сенат и Верховный суд в одном флаконе. Исходя из этого документа, поместье Ле Блана не единственное в своем роде. Есть и другие. Хотела бы я знать, где и как этому управлению удается скрывать настоящую природу сиринити от человечества. Мирилин упоминала, что у сиринити везде есть свои люди: в фармацевтике, в здравоохранении, экономике, внутренней безопасности, и даже в политике. Видимо, именно эти «крупные рыбы» в течение долгих лет защищают касты от разоблачения. Наряду с кинематографом, превратившим вампиров в элемент развлекательной культуры, в реальность которого мало кто поверит. По крайней мере, пока не окажется в фамильной библиотеке особняка настолько древнего, что даже сами его обитатели уже не могут определить его возраст.

«Экклезиастическая юрисдикция, субординация по дипломатическим каналам, институты теневого управления», – я продолжаю чтение, но вскоре понимаю, что напичканный терминологией и архаизмами текст не усвоится без стороннего объяснения, поэтому решаю подыскать более «легкое» чтиво. Пробегаю взглядом по названиям на одной полке, другой, когда мое внимание привлекает корешок с витиеватой надписью: «Поместье Вильдмор. От постройки до наших дней». Странно. Именно так когда-то, обмолвившись, назвал поместье Ле Блана Уилл. Вот только почему? Думаю, об этом мне точно стоит узнать.

Поскольку мне не хочется, чтобы посетители зала пялились на меня, как на святую во плоти, я решаю спрятаться за шкафом, присев на приставной столик. Итак, что за тайны прошлого ты мне раскроешь, книга?

«Окрестные земли владения, нынче известного как поместье Ле Блан, изначально принадлежали главе фармацевтической династии сэру Огюсту де Вилю. В начале семнадцатого века он решил возвести роскошный родовой особняк, чтобы увековечить славу своего благородного рода. Изначально в нем проживала лишь семья сэра Огюста и его жены Марджери. Она насчитывала семеро сыновей и девятеро дочерей, одна из которых, Черити, после их смерти основала в нем приют сиринити, дав кров над головой многим нуждающимся. На то время в нем проживало порядка сорока переселенцев из Новой Франции,8[1] страдающих от «кровавой болезни», но из-за суровых условий жизни их численность стремительно увеличивалась, как и сам дом».

Перелистываю страницу и замечаю старый снимок людей в средневековых нарядах. Высокие мужчины, пышные, миловидные женщины. Все такие похожие и до жути бледные, словно в те времена солнце светило лишь по праздникам, которые благородное семейство де Виль проводило в тени винного погреба. Внешне они чем-то напоминают Кристиана: такой же крючковатый нос, высокие скулы и волевой подбородок – типичные французские черты.

«Постепенно родовое поместье разрослось до размеров полномасштабного жилого комплекса с собственным лазаретом, библиотекой, парком и часовней. К концу тысяча восемьсот тридцатых годов, помимо владелицы, в нем проживали двое Старейшин и их придворные слуги, а также преподобные, лекари, повара и прочие разнорабочие для поддержания общего благополучия. После Семилетней войны9[1] его приходилось отстраивать практически с нуля, но последовательница славного рода де Виль не опустила руки, продолжив свое благое дело. На протяжении многих лет архитектура особняка постоянно менялась. Что-то ветшало и рушилось, что-то – добавлялось для удобства проживающих. Поэтому сейчас практически невозможно определить, каким изначально было родовое поместье де Виля».

К описаниям прилагается несколько выцветших снимков, но все они такие разные! Сложно даже предположить, что речь идет об одном и том же строении. Тем более о величественном поместье ле Блана, окрестности которого я сейчас изучаю. Надо же. Не думала, что это место имеет такую историческую ценность для сиринити. Оказывается, это буквально их родовая обитель.

«Подобная перестройка имела место вплоть до конца тысяча восемьсот девяносто девятого года. Некоторые кварталы поместья долгое время пустовали по причине пандемии красной чумы, державшей мир сангвинаров в страхе вплоть до начала девятнадцатого века. Треть жителей комплекса погибала от болезни. Постепенно фамильная усыпальница де Виль расширилась, присоединяя усопших от безжалостной хвори. Вскоре окрестные земли оказались усеяны могилами, а родовые участки семьи постепенно проседали под землю из-за рекордного для тех лет количества осадков. Вместе с тем, наплыв больных сиринити в лазарете рос с каждым днем, что грозило перенаселением и нехваткой жилищных мест. Поэтому при поддержке Старейшин членами семейства де Виль было принято решение использовать переполненные земли для расширения поместья. Два новых жилых крыла были построены прямо на заброшенных захоронениях, отделенных от них бетонными плитами».

Чувствую, как волоски на руках становятся дыбом. Жутковато знать, что место, в котором ты живешь, построено на руинах старого кладбища, которое все еще покоится где-то в земных недрах. Я пытаюсь прогнать эту мысль, углубляясь в текст, но буквы постепенно начинают расплываться:

«Впоследствии семейное захоронение де Виль исчезло, и его следы так и не удалось обнаружить последователям. Однако эпидемия лишь набирала обороты, отнимая все больше жизней. Позже местные окрестили особняк Виль де Мор, или же «Город смерти». Спустя какое-то время лекари комплекса обнаружили закономерность последствий контактов здоровых сиринити с заболевшими красной чумой, и осознали все риски, хотя так и не смогли определить причину развития хвори. Поиски лекарства увенчались провалом. В результате погибла почти половина врачебного состава, вместе со Старейшиной третьей группы крови и последней представительницей рода де Виль. Вслед за этими трагическими событиями Верховным жрецом и заместителем Старейшины, Люком Лафонтеном, было принято мудрое, но тяжелое решение, чтобы защитить род сиринити от вымирания: возвести новый комплекс поверх старого, преднамеренно заперев в стенах последнего всех чумных. Сотни жителей были замурованы в палатах заживо и оставлены на верную гибель, если не от болезни, так от нехватки воздуха. Новое поместье, название которого для упрощения сократилось до Вильдмор, ныне принадлежит Старейшине Кристиану Баптисту Амадеусу Одажио Ле Блану. Поверх старого дома возвели восточное крыло современного здания, главный и тренировочный залы, обеденную, а также часть нынешней библиотеки. На сегодняшний день практически невозможно определить, сколько точно этажей скрыто под полом пом…»

Грохот выбивает у меня из головы все мысли. Звонкий, громкий. Он отдается в висках, расплываясь по помещению многократным эхом. Это книга выпала из моих рук и улетела на пол, вместе с моими лопнувшими нервными клетками. Читать об истории заболевших чумой – одно дело. Но знать, что эти больные покоятся под плиткой этой самой библиотеки… Это уже слишком. Поспешно ставлю том на место и иду в начало зала, избегая заинтересованных взглядов. Нужно срочно отвлечься на что-то нейтральное, пока меня окончательно не затянуло в водоворот беспокойства.

Захожу в третий ряд от входа и просматриваю собранную там на полках коллекцию, в надежде, что что-то из этого меня заинтересует. При виде надписи «Выдающиеся сангвинары» в голове появляется идея, за которую я хватаюсь, как за спасительную соломинку. Я тотчас нахожу раздел с пометкой «Б» и перебираю названия книг, но, к сожалению, ни одной, связанной с фамилией Блэквуд, не нахожу. Проходит немало времени, прежде чем мне удается отыскать небольшое примечание о семье Верховного жреца, но информации здесь крайне мало: только упоминание, что это один из древнейших аристократических родов сангвинаров, начавший существование еще в двенадцатом веке, а также перечисление всех его представителей с титулами и должностями. Большинство из них проживали в Англии, но были и те, кто эмигрировал в США после Первой мировой. Некоторые прославились благодаря рабовладельчеству. Другие – были выдающимися исследователями. Кто-то построил свою карьеру в качества мэра, кто-то – пропил свой бизнес или проиграл в карты, умерев в нищете. Когда дохожу до описания Мередит Блэквуд, останавливаюсь, заметив на семейном снимке знакомые черты.

На нем молодая пара в окружении детей: девочки с милыми кудряшками и курносым носом и мальчика с копной черных, как печная сажа, волос. Уголки его губ растянуты в дружелюбной улыбке, от вида которой у меня засосало под ложечкой. Маленький Блэквуд. Настоящее чудо по сравнению с той карой божьей, с которой мне приходится иметь дело сейчас. Почему он так разительно изменился? Смерть родных, конечно, то еще испытание, но даже оно не способно изменить человека настолько (мне ли не знать). Нет, для этого нужно что-то более ужасное. Что-то глубокое и кошмарное, чудовищное и непоправимое. Что-то, способное стереть все чувства, переломить характер вместе с костями, перестроив их в совершенно другого человека. И что-то мне подсказывает, что это как-то связано с его «нелюбовью» к прикосновению. Хотя сам он не раз дотрагивался до меня, чтобы проверить пульс или осмотреть рану, но всегда делал это как-то поверхностно и отстраненно, никогда в действительности даже не касаясь моей кожи. Лишь однажды он прикоснулся ко мне по-настоящему: в пещере, но стоило только мне сделать ответный шаг, как он отпрянул от меня, словно от раскаленного клейма.

И дело вовсе не в отстаивании личного пространства. Это страх, настоящий, неподдельный. Настолько яркий, до того глубинный, что за столько лет въелся в его сознание пятном черной плесени, которое разрослось повсюду. И если я хочу помочь ему побороть эту боязнь, то должна докопаться до правды.

–…ше ты! Не дай бог кто-то услышит!

Напрягаю слух и улавливаю отрывки разговора возле первого ряда. В проеме между полками замечаю два силуэта, беспокойно мечущихся из стороны в сторону.

– Но что если он узнает? – топчется на месте шатенка. По татуировке бабочки на щеке я понимаю, что это Ламия. – Что если поймет, что нам известно о нем? Он же нас тогда уничтожит! У меня не получится. Я… Не могу делать вид, что ничего не произош…

– «Ордум ап Реднум» ни за что не догадается, если ты не сболтнешь лишнего. Поэтому держи свои эмоции при себе, – прерывает ее рыжеволосый парень, в котором я тут же узнаю Ноиза. Он бережно заключает ее лицо в ладонях и смотрит сверху вниз. – Все будет хорошо, Лами. Не переживай. Мы справимся, как и всегда.

Я беру с полки темно-синий том и делаю вид, что изучаю его, хотя на самом деле даже не различаю букв. Мне стоит огромных усилий не кинуться к ним с вопросами, которые теперь будут мучить меня днем и ночью, но я сдерживаюсь. Они и так напуганы. Едва ли они захотят сейчас вести задушевные беседы. Поэтому в мой мысленный список загадок добавляется еще один пункт, к которому я обязательно вернусь позже.

– Решила скоротать время за чтением?

Подпрыгиваю от неожиданности, чуть не выронив книгу, когда с облегчением понимаю, что это всего лишь Уилл.

– Извини, не хотел напугать.

Его взгляд метнулся к выглядывающим из-за шкафа Ламии и Ноизу, которых привлек шум. Их глаза расширились, а черты застыли в таком выражении, словно они призраков увидели.

– Привет, ребята. Не ожидал встретить вас здесь. Думал, библиотека для вас слишком тихое мес…

Не успевает Уилл закончить, как они тут же устремляются к главной лестнице, даже не поздоровавшись.

– Что ж. Видимо, у них есть дела поважнее, – улыбается, пожимая плечами, он. – А что насчет тебя? Ищешь что-то конкретное?

– Можно сказать и так.

– Правда? И что же?

Я топчусь на месте, но все же решаю спросить. В конце концов, если не доверять Уиллу, то кому еще?

– Тебе что-нибудь известно об «Ордум ап Реднум»?

То, как быстро сползает с его лица улыбка, является лучшим ответом на мой вопрос. Он опасливо косится на сидящую за столиком брюнетку, которая уставилась на меня так, словно я древесного удава из кармана брюк вытянула.

– Она имела в виду «ордиум апреонум» – лекарственное растение, очень редкое, – поспешно поясняет он незнакомке. Та захлопывает книгу и тотчас уносится прочь, будто забыла выключить утюг в комнате.

– Пойдем, я покажу тебе, где искать нужный справочник.

Уилл тащит меня по длинной анфиладе зала, подальше от этажерок и любопытных глаз, и только когда мы оказываемся в самом дальнем углу библиотеки, наконец, останавливается.

– Об этом не принято говорить, тем более так громко.

– Почему?

Он выглядывает из-за шкафа, окончательно убеждаясь, что мы одни, затем продолжает.

– Многим известно, что орден существует, но если он об этом узнает, стражам может не поздоровиться.

– А если никто не узнает? – ступаю на скользкую стезю. – Теоретически ведь все может обойтись.

– До поры до времени. А потом кто-то снова пропадет без вести.

– Снова? – подчеркиваю я. Уильям непроизвольно морщится и отводит взгляд.

– Откуда ты вообще об этом пронюхала?

– Ну, я… кое-что услышала из разговора стражей. Случайно.

По его скользнувшему в сторону лестницы взгляду становится ясно, что он прекрасно догадывается, кто был источником этой информации. Но предпочитает делать вид, что ничего не понимает. Вероятно, чтобы не подвергать опасности тех, кто, сам того не подозревая, проговорился.

– Пойми, я не собираюсь никого осуждать. Просто хочу знать больше о месте, в котором теперь вынуждена жить. Прошу, расскажи, что тебе известно. Иначе я буду вынуждена продолжить поиски.

Уилл прикусывает нижнюю губу. Смотрит на меня, на проход между стеллажами. Затем, очевидно осознав, что выбора у него нет, присаживается прямо на пол.

– «Ордум ап Реднум», или орден чистой крови, появился много веков назад, – начинает он полушепотом, побуждая меня присесть рядом. – Изначально не существовало разделения на моровов и сиринити. Все сангвинары были равными, но после образования каст появились новые проблемы, одной из которых стало кровосмешение. Многие сиринити были ярыми ненавистниками моровов и их образа жизни, но были и те, кто им сочувствовал – некие благожелатели, которые постепенно сблизились с ними. Правда, слишком.

По его многозначительному взгляду понимаю, насколько близкими стали эти «благодетели».

– Поначалу это были лишь единичные связи, но постепенно их становилось все больше, что подрывало авторитет сиринити и всего Верхориата. Так самые уважаемые Архонты решили собрать группу радикалов, которые стали частью тайного братства – ордена, возглавляемого избранным судьей и правителем, Дожем. Именно они, по мнению Совета, должны были наставить общину на путь истинный.

– Как именно?

– Думаю, ты уже и так догадалась, – тяжело вздыхает он, взъерошивая белесую шевелюру. – Ордум занялся выловом пар, которые нарушали священный закон братства: чистая кровь – чистое наследие. Те, кто были замечены в отношениях с иными родами, приговаривались к жестокой расправе. И речь идет о связях не только с моровами, но и с людьми.

Подумать только… До чего жесток мир, раз он может допустить подобные зверства. Я, конечно, понимаю, как это связано с моровами, но какое отношение к этому имеет человечество? Ведь оно не насыщает себя кровью убитых. Но, даже если бы это было так, сиринити не вправе решать, кому с кем быть.

– Наказание всегда было ужасающим, – продолжает без особого энтузиазма Уилл, – смерть от обескровливания, пытки, избиения. Иногда применялись жуткие обряды, призванные очистить загрязненную порочными связями кровь. Обычно использовалось выжигание, кровопускание и погружение повинного в емкость со ртутью, которая, согласно древним представлениям, могла впитать все токсины.

– Какой ужас… – чуть не вскрикиваю я, но тут же беру себя в руки. – Но ведь это хуже смерти!

– Фактически, это одно и то же, ведь процент выживших едва дотягивал до десяти. Но это еще цветочки по сравнению с ритуалом «реинкарна́ре».

Я инстинктивно пододвигаюсь ближе, с нетерпением ожидая продолжения рассказа.

– Этот обряд считался краеугольным принципом ордена, так как по старому верованию именно он позволял не только очистить оскверненную связями с другими видами кровь, но и трансформировать участника, максимально приблизив его к так называемому «идеалу» сангвинара. По сути, – он набирает полные легкие воздуха, словно каждое слово выкачивает у него силы по капле, – в случае успешного прохождения участник терял свой прежний облик и становился новым существом – гибридом, сочетающим в себе лучшие качества обеих каст. Но… в девяносто восьми процентах случаев повинный просто умирал.

– Как проводился этот ритуал?

Уилл удивленно раскрывает рот. Видимо, моя искренняя заинтересованность в пытках засекреченного братства застает его врасплох.

– Ну-у-у, – задумчиво потирает он лоб, – информации об этом крайне мало. Я знаю лишь основы: участника подвешивали за ноги и руки, затем делали продольные надрезы на артериях, давая его оскверненной крови свободно стекать в кольцо бесчестия. На ее место заливался «эликсир» – чудодейственное вещество, которое, по представлениям алхимиков, даровало перерождение и вечную жизнь. Если же ему удавалось выжить, он присоединялся к ордену, но терял себя, становясь кем-то большим, чем человек, моров или сиринити.

– И кем же?

– Тем, с кем лучше не сталкиваться лицом к лицу.

Я невольно оседаю, ощущая, как по позвоночнику пробежал холодок. Неужели подобная дикость действительно существовала? Сколько же беспомощных жертв лишились жизни из-за предвзятости ордена? Сколько невинной крови пролилось за чужие убеждения, лишь бы только искупить несуществующие грехи? Но если раньше братство вылавливало грешников, то чем оно занимается сейчас, когда связи с моровами и так разорваны?

– Ордум до сих пор существует? Ведь варварские времена прошли.

– Они никогда не завершатся, пока живы моровы. Вот только об их жизнях никто не беспокоится. Все, что нам нужно – это их истребить.

На лицо Уилла ложится грустная улыбка, от которой на душе становится тяжело. То, как близко он все принимает к сердцу, вызывает у меня одновременно сочувствие и симпатию. Все же таких ранимых людей в поместье можно по пальцам сосчитать. Представляю, как трудно ему бывает на дозоре, когда вместо того, чтобы спасти морова, приходится его беспощадно убить. И я отлично его понимаю. Уничтожать их благоразумно с точки зрения самозащиты, но бесчеловечно. Особенно когда у нас есть лекарство. Остается лишь выяснить, как извлечь его из моей крови, и тогда оно сможет исцелить не только сиринити, но и их заклятых врагов. Правда, не знаю, что на эту затею скажет Кристиан. Станет ли помогать одичалым собратьям? Захочет ли разделить с ними возможность избавиться от сангморы или предпочтет приберечь эту честь для собственной касты?

– А что насчет их предводителя?

– По этому поводу не могу ничего сказать, так как для непосвященных это истинная загадка.

– То есть?

– Никто никогда не видел Дожа «Ордум ап Реднум», – потирает переносицу Уильям. – Поговаривают, что даже члены братства не знают, как он на самом деле выглядит. Он может быть стариком, ребенком, молодой женщиной или юношей.

Или одним примечательным человеком с брошью в виде когтистой лапы.

– Лично у меня есть кое-кто на примете, но, думаю, тебе это не понравится.

Я вмиг улавливаю, к чему он клонит.

– Ты же не думаешь, что это Блэквуд?

– По-моему, лучшего кандидата на эту роль не найти.

– Это вряд ли. Он не настолько плох, как ты думаешь.

– Неужели?

Поднимаю голову и встречаюсь с его заинтересованным взглядом. Только сейчас понимаю, как близко мы находимся друг от друга. Один шаг, один вдох, расстояние вытянутой ладони. Кажется, между нами даже воздуху тесно. В такой непосредственной близости его голубые глаза кажутся бездонными, словно поверхность бескрайнего озера. Озера, в котором я рискую утонуть, но по какой-то причине вовсе не хочу спасаться. Но стоит ему несколько раз моргнуть, как я улавливаю в них странный отблеск, которого я раньше не замечала.

– Пообещай мне одну вещь, – говорит он неожиданно серьезным тоном. – Дай слово, что не будешь в это лезть.

– Я и не лезу. Просто читаю интересные книги. Так что формально…

– Сильвер, я серьезно! – повышает голос он и тут же стихает до шепота. – Орден очень могущественен. В отличие от Старейшины, он может делать все, что угодно, а я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Это признание вводит меня в недоумение.

– Правда?

– Конечно. С кем же тогда я буду прятаться в библиотеке?

Когда он замечает мою улыбку, уголки его губ приподнимаются, а на левой щеке образуется милая ямочка, в которую проваливаются все мои переживания.

– И все же ты не прекратишь поиски, не так ли?

– Да ладно тебе. Меня ведь даже из поместья не выпускают. Кроме своей комнаты, обеденной и сада я больше ничего не вижу. Неужели мне нельзя заняться хоть чем-то интересным?

– А как насчет того, чтобы поразвлечься за пределами этих мрачных стен?

Я удивленно моргаю. От его предложения веет легкой опасностью и обещанием грядущих приключений. Ну как здесь устоять?

– Я вся внимание.

## Глава 3. В объятиях несовершенства


Пока мы с Уиллом выскальзываем из поместья, моя совесть еще борется с жаждой приключений, но как только он заводит спрятанный на окраине розария мотоцикл, все сомнения летят в тартарары вместе с моим чувством моральной ответственности. Ветер приятно холодит кожу. Морозные порывы развевают волосы во все стороны, когда мы покидаем владения Ле Блана, мчась навстречу неизвестности. Во мне бурлит странная смесь страха, предвкушения и радости. Правда, непонятно от чего: от упоительного вкуса свободы или от непосредственной близости Уилла. Как ни странно, но он один из немногих, кто всегда меня поддерживает. Когда другие лишь кивают из уважения, он не только меня понимает, но и разделяет мои чувства. Мои переживания по поводу моровов, желание вернуть падших, опасения из-за состояния Эми. Иногда складывается ощущение, что он и вовсе знает меня лучше, чем я сама. И это чертовски приятное чувство.

Оказывается, обитель сиринити не так далеко от цивилизации, как я считала. Всего в десяти километрах находится небольшой живописный городок на берегу реки Делавэр. С высоты арочного моста видно, как она растянулась на сотни метров, извиваясь меж холмами подобно серебряной ленте. Перед глазами мелькают старинные особняки, новостройки, магазины и кофейни. Из-за угла показывается силуэт красно-оранжевой ратуши с белоснежной белфри.10[1] Этот город отличается от привычных мне горных пейзажей, но также сохраняет типичный для маленьких поселений колорит.

Рев мотора стихает. Металлический скрежет свидетельствует о том, что мы прибыли на место назначения, но я не вижу ничего, что Уилл мог бы включить в наши грандиозные планы. Кроме крафтовой кофейни через дорогу.

– Старый добрый Нью-Касл. Как же я люблю это место, – снимает шлем он, слезая с мотоцикла.

– Постой, разве твоя фамилия не Касл? Вот так совпадение.

– В жизни не бывает совпадений. Лишь явные, но хорошо завуалированные знаки.

– И о чем же говорит этот?

– О том, – направляется он к витрине, – что этот город полон сюрпризов, которые нам с тобой предстоит раскрыть. После вас.

Уильям галантно открывает передо мной дверь кофейни, склоняясь в полупоклоне, а я не могу скрыть ухмылки. Все-таки не каждый день можно встретить такие манеры. В последнее время мне приходится общаться только со стражами и Блэквудом, который уж точно на любезности не разменивается. Как и в целом на знаки внимания. Честно говоря, я не видела его с той поры, как вернулась к жизни, и у меня постепенно зарождается ощущение, что он специально меня избегает. Вот только причина подобного поведения остается загадкой.

Обстановка внутри заведения радует глаз. Столы из цельного куска древесины, кожаные сидения, кирпичные стены с трубами и декором в виде заводских ящиков: все для поддержания новомодного стиля лофт, который мне лично по душе. Не считая ржавых парапетов у стойки и старых ботинок, висящих на центральной люстре. Пока Уилл заказывает нам кофе со взбитыми сливками, я разглядываю диковинный настенный ковер, сшитый из холщовых мешков. Уже собираюсь сесть за столик с видом на набережную, когда Уилл тычет мне в плечо бумажным стаканом, кивая в сторону выхода. По всей видимости, он задумал что-то поинтереснее.

– Мы что же, здесь не останемся?

– Для этого дня у меня припасен козырь получше. Надеюсь, тебе нравится вкус адреналина?

– Только если он сочетается со сливочным латте.

Чем дальше мы идем по улице, тем сильнее до ушей доносятся возбужденные голоса, сливающиеся с шумом работающих механизмов. В вечернем воздухе возникает аромат жженого сахара и шоколада. Понимаю, что не ошиблась в догадках, когда за поворотом вырисовывается громадное колесо обозрения. Возле него в неистовом вихре закручивается чертова карусель, а рядом вздымается в небо аттракцион-катапульта. Судя по крикам посетителей, они уже жалеют, что решились на подобную авантюру. Парк аттракционов – так вот что он задумал! И как я сразу не догадалась по его наводящему вопросу!

Не успеваю и глазом моргнуть, как в руке Уилла оказывается билет на горки, вагончики которых уже открыли свои двери, подзывая новых любителей экстрима. Не нужно уговоров. Два слова, и я уже усаживаюсь в кресло, залпом допив остывший кофе. Уильям специально занял места впереди, чтобы до конца прочувствовать вкус мнимой смерти. И я безгранично ему за этой благодарна. Не за то, что переворачивает мою жизнь на сто восемьдесят градусов, подобно вагонетке в этой дьявольской петле. А за то, что пытается вдохнуть в нее хоть немного привычного.

После катания на маятнике и трех заездов на машинках, в которых Уилл не без труда одержал победу, мы отправляемся пощекотать нервы в комнату страха. Однако после всех приключений на Другой стороне местные манекены не вызывают у меня ничего, кроме хохота. Серьезно, фигура графа Дракулы в блестящем сатиновом плаще? Да вы бы попробовали бежать от диких сквозь вечную мглу мертвых земель. Вот где живет настоящий страх. А вот зал смеха с множеством кривых зеркал, наоборот, навевает мне не самые приятные чувства. Изуродованные формы, согнутые спины, перекошенные лица моих зеркальных близнецов… Такого не пожелаешь увидеть даже в самых страшных кошмарах. И кто решил, что это может быть смешным?

Заметив, как Уилл корчит рожицы своему двойнику, невольно ловлю себя на мысли о несуразности происходящего. С давних времен люди верили, что вампиры лишены души и, следовательно, не отражаются в зеркалах. Что они кровопийцы, нежить, живые мертвецы, покидающие свои могилы с наступлением темноты. Но они далеки от литературных канонов. Они не превращаются в летучих мышей, не вводят свою жертву в транс, не спят в каменных гробах и, как я прекрасно вижу, все же имеют собственное отражение. Они милые, смелые, добродушные. Готовые сражаться за свою коммуну, несмотря на тяготы болезни. Как бы ни была сложна эта борьба. Какой бы риск перед ними ни стоял. Подумать не могла, что когда-нибудь такое скажу, но некоторые «вампиры» лучше многих людей, с которыми я общалась. Интересно, что еще из древних предрассудков оказалось ложью?

– Что? – хмурится Уилл, заметив, что я не свожу с него глаз.

– Я думала, вампиры не ладят с зеркалами.

– Если бы у меня не было отражения, как бы появилась эта чудная прическа?

Улыбаюсь и направляюсь к выходу. Уильям следует за мной.

– Значит, это лишь выдумка, – продолжаю размышлять я. – Что насчет крестов?

– Ну, вообще-то раньше я был католиком, так что…

– Серебро?

Он мягко обхватывает висящий на моей шее медальон (помнится, на Другой стороне Блэквуд рассказывал мне, что он изготовлен из сплава серебра и ртути) и поглаживает лепестки геральдической лилии.

– Хм, вроде бы ожога нет.

– Полагаю, – аккуратно опускаю его ладонь я, – как и от дневного света.

Кивок в знак подтверждения.

– Тогда почему люди верили, что кровопийцы сгорают на солнце?

– О, это… довольно печальная история, – выдыхает он, выводя меня в зеленеющий сквер. – Об одной мужественной девушке по имени Мариэнн Стиль де Лир. В конце шестнадцатого века она была схвачена Святой инквизицией по обвинению в богохульстве и вампиризме. Они пытали ее несколько недель, намереваясь выяснить, где прячутся остальные сиринити, но она не предала свою общину. И тогда они решили устроить ловушку.

Перед глазами тут же возникает образ мраморной фигуры у въезда в поместье – девочка со спичкой в руке. Я так и знала, что с ней связано что-то важное.

– На рассвете, – продолжает Уилл, – они признали девушку невиновной и отпустили, зная, что она все равно выведет их на след остальных еретиков. Однако Мариэнн заметила слежку и тотчас поняла: Инквизиция не оставит ей шанса на спасение. Как только она приведет их к убежищу сиринити, погибнет не только она сама, но и вся коммуна. Избитая, голодная и совершенно обессиленная, она знала, что должна сделать выбор, от которого зависели жизни ее братьев и сестер. И она его сделала, решив сотрудничать с врагами.

– Что? Как так?

– Мариэнн знала, что Инквизиция не остановится, даже если она исчезнет. Поэтому, притворившись, будто ведет их к другим, она завела преследователей в старый погреб под домом отца. Там, среди деревянных перекрытий и бочек с легковоспламеняющимся льняным маслом, она подожгла единственную спичку, которая у нее осталась после холодных ночей.

Я затаила дыхание, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

– К сожалению, это не осталось незамеченным: яркий свет и крики привлекли жителей деревни. Был ранний рассвет, и солнечные лучи уже начинали пробиваться над горизонтом. Мариэнн чудом выбралась, не заметив тлеющий рукав. Когда она добежала до площади, ветер раздул возникшие искры, перекинув их на пропитанное маслом платье. В лучах поднимающегося солнца девушка сгорела заживо на глазах у потрясенного поселения, – Уилл останавливается напротив памятника неизвестному солдату, который склонил голову на колени. – Инквизиция поняла, что не сможет скрыть пожар, – но зато смогла использовать его. Они сочинили легенду о том, что так на темную силу влияет солнце. Что Бог поразил еретичку своим святым светом и выжег из ее грязного тела все грехи.

Чувствую, как в горле образуется ком. В воображении яркими пятнами расплывается картина: молодая девушка с пылающими волосами и в чернеющем фартуке, который постепенно пожирает пламя. Это история не просто о жертве, а о том, что даже в самых отчаянных обстоятельствах человек способен выбрать путь чести.

– Ее история передавалась из поколения в поколение. Каждая новая община сиринити клялась помнить подвиг Мариэнн и защищать своих до последнего. Вот почему ее статуя со спичкой стоит у каждого из убежищ. Она напоминает: одна жизнь может спасти сотни. И что огонь – не всегда разрушение. Иногда это – свобода, – в его голосе слышится странный металлический оттенок, словно он сам не до конца верит в свои слова, всего лишь повторяет строчки, написанные в летописях сиринити. Как будто за этой историей скрывается нечто более личное.

– Извини, – выдыхаю я, заметив потухший взгляд Уилла, – не хотела тебя расстраивать. Это правда неподходящая тема для развлекательного вечера.

– Все нормально. Таковы правила жизни. Каждый разрушает себя как может. Просто, в отличие от остальных, Мариэнн избрала более самоотверженный путь.

Чтобы развеять ореол угнетения, Уилл ведет меня в бар, и я понимаю, что зря отнекивалась, когда Изи пыталась вытащить меня в свет. Мраморная барная стойка, три ряда деревянных столов, зеленая ковровая дорожка, выцветший бильярдный стол с двумя рядами киев: что ж, здесь не так плохо, как я представляла. По крайней мере пока что. Так мы и проводим остаток вечера, забивая шары в лузы и бросая дротики в и без того исколотую иголками мишень. Удивительно, но я даже не устала. Уильям подкидывает шуточки насчет прически Личи и поведения Пейшенс, пародирует Ноиза, вечно разговаривающего с набитым ртом, а я все это время не перестаю смеяться. Не помню, когда я в последний раз так веселилась. И дело вовсе не в алкоголе (я даже первый бокал дайкири не допила).

И все было прекрасно, пока в один момент ко мне не подошел байкер, от которого резко несло спиртным.

– Смотри, как бьет! Видимо, и шары гонять умеет? – кивает он в мою сторону, словно меня здесь нет. Улыбка Уилла гаснет, как пламя потушенной наспех свечи.

– Умеет.

Мужчина почесывает ржаво-рыжий затылок, поглядывая на меня одним глазом, словно второй ему уже кто-то выбил (неудивительно, почему).

– Небось и верхом скачет неплохо. Хотел бы я такую прокатить.

Скулы Уильяма резко заостряются.

– Может, найдешь кого-то себе под стать?

– Да ладно! Ты чего? Не жадничай. Здесь все свои, – разводит он руки в стороны, где с разных углов стягиваются такие же замызганные разгильдяи. Один сжимает толстую цепь, второй —поглаживает бейсбольную биту, которой явно не место в цивилизованном заведении. Чувствую, как сердце в груди замирает, словно кто-то резко сжал его рукой. Да их здесь больше двух десятков, это точно. Лучше с ними не шутить. Уилл, конечно, страж, но он все же смертный. Бросаю обеспокоенный взгляд на бармена в надежде, что тот поймет, что в зале запахло паленым, но он даже не смотрит в нашу сторону.

– Мы всегда всем делимся, да, ребята?

Уильям выступает вперед, закрыв меня плечом.

– Что ж, в этот раз придется вам довольствоваться собственной компанией.

– Ну-ну, – цокает языком байкер, – как невоспитанно. Разве можно так обращаться со взрослыми?

– Катись отсюда, сопляк! – прыскает здоровила в красной бандане.

– Рот еще смеет открывать!

Чувствую, как рука Уилла тянется к ножнам, и спешу предостеречь его от верного самоубийства.

– Стой, все нормально. Давай просто уйдем отсюда.

Но Уильям, похоже, не имеет привычки пасовать перед трудностями, даже если они могут стоить ему жизни. Он отодвигает меня в сторону и достает оружие.

– Ого! – прыскает со смеху рыжеволосый здоровяк. – Вот это смельчак. Один на целую шайку! Да мы тебя по стенке размажем!

– Я готов рискнуть.

Не успеваю и моргнуть, как Уилл хватает со стола бутылку и со всей силы бьет рыжеволосого по голове. Тот валится на землю без единого писка, но его верные соратники уже рвутся в бой. Стальная цепь налетает на лезвие клинка. Кончик деревянной биты рассекает воздух, пролетая в нескольких сантиметрах от плеча Уилла, но он тут же выбивает ее из рук головореза и врезает ему по челюсти. Трое здоровяков бросаются вперед, но Уильям запускает в них барным стулом. Одного бьет по горлу. Второму – оставляет глубокий порез на предплечье. Верзиле, который подкрадывается к нему сзади, он врезает ногой по почкам и укладывает на лопатки, когда еще один подступает к нему сбоку.

– Справа!

Он успевает отразить удар нападающего, но это был лишь отвлекающий маневр, чтобы второй мог его обезоружить. Уильям высвобождается из захвата как раз в тот момент, когда бритоголовый качок разбивает о его спину табурет.

– Уилл!

Четверо здоровил набрасываются на него одновременно, как гиены, окружая со всех сторон. Хук в лицо, пинок в грудь, бок, ребра. Уильям падает на землю, извиваясь от ударов шести пар ног, пока я лихорадочно пытаюсь придумать, что делать. Удар, хруст, скрип. Протыкают мое сердце, словно невидимыми шпильками. Мне кажется, что это мое тело сейчас дрожит от боли. Что это мои кости трещат, а легкие наполняются кровью. Чувствую, как меня захлестывает волна ярости. Я хватаю со стола пивную кружку и бью по голове одного из нападающих, который тут же падает на землю.

– Хватит! Отвали от него! – поднимаю клинок Уилла с пола и всаживаю его в ногу второму, затем – в предплечье третьему. Один из них бросается на меня, но я врезаю ему ногой в пах, заставив согнуться пополам. Размахивая лезвием, я отгоняю еще двоих верзил, когда кто-то резко хватает меня и поднимает в воздух.

– Эй, крошка, полегче! – рычит в ухо здоровяк с густой щетиной. Я бьюсь, пинаюсь, извиваюсь, но это словно бороться с бетонной стеной. Он сжимает меня крепче, лишая возможности двигаться, когда звуки избиения прерывает грохот. Такой резкий, оглушительный, словно молния ударила в крышу бара, стремясь остановить творящееся в нем безумство.

– Пошли прочь от них, варвары, не то я вызову шерифа! – направляет на них ружье бармен. – Первый был предупредительный, второй раз я не промахнусь.

Байкеры отступили в сторону и переглянулись, взвешивая, смогут ли их цепи тягаться с огнестрельным оружием, и, очевидно, решив, что ответ отрицательный, медленно пошли к выходу. Недолго думая, я тут же бросаюсь к Уиллу и едва не вскрикиваю от ужаса: висок разбит, глаз залит кровью, на щеке темнеет свежая вмятина. Господи… Что же они с тобой сделали?!

– Ты как? Ничего не сломано?

– Нет… не считая надломленной гордости.

Презрительно фыркаю и помогаю ему подняться, подхватив под руку. Из-за своей гордыни ты чуть не лишился жизни. Тоже мне повод нашел. Бармен подзывает нас к себе, затем вручает набор первой помощи и ключ.

– На втором этаже есть комната отдыха. Приведи его в порядок, а я сейчас вызову скорую.

Киваю и тут же веду раненого к лестнице. Только на ступеньках понимаю, что забыла его даже поблагодарить, потому что все, о чем я сейчас могу думать – это Уилл и его израненное лицо. В помещении наверху едва хватает места для односпальной кровати, пустого шкафа и стула, на котором кто-то забыл свой твидовый пиджак. Завожу Уильяма внутрь и осторожно усаживаю на постель, придерживая спину. Замечаю его содранные костяшки, из которых сочится кровь, и тут же отворачиваюсь, пытаясь совладать с собой. Хотя дается мне это не легче, чем сражаться с дикими на Другой стороне. Достаю из аптечки антисептик, стараясь подавить дрожь в руках. Сейчас она нам обоим ни к чему.

– Ты идиот, – выпаливаю я, присаживаясь рядом с рулоном стерильной ткани. – Один против двух дюжин. О чем ты только думал?

– Что «Чикаго Беарз»11[1] – худшие нападающие в истории американского футбола?

Чувствую, как на смену жалости приходит злость, и едва сдерживаюсь, чтоб не дать ему оплеуху. Пожалуй, на сегодня с него и так достаточно.

– У тебя, должно быть, сотрясение, не говоря уже о переломе ребер. Они могли тебя убить.

– Но… как видишь, я жив.

– С этим можно поспорить, – фыркаю я, обрабатывая рану на его виске. Уилл болезненно морщится, но положительного настроя, судя по всему, не теряет. Говорят, оптимизм – первый симптом идиотизма. Интересно, где я это слышала?

– Тебе нужно в больницу.

– Я и сам там работаю, забыла? Так что я и так туда вернусь.

Поднимаю на него тяжелый взгляд и выдыхаю, решив не поощрять его стремление к самоубийству.

– Зачем ты это сделал? – выдыхаю спустя несколько минут, стараясь не смотреть на стекающие по его щеке капли крови. – Подумаешь, какие-то тупые байкеры начали метить территорию. Это не стоит твоего времени и уж тем более жизни. А если бы у одного из этих тупоголовых оказался пистолет? Тебя могли серьезно покалечить или еще хуж…

Поднимаю голову и тотчас смолкаю, но не от недовольства или злости, а из-за поцелуя, в котором утопают все мои тревоги. Мягком, как шелковое покрывало. Нежном, как касание перышка. Трепетном, подобно первому лучу весеннего солнца, пробуждающему землю от зимней спячки. Он оказывается таким неожиданным, что я не сразу понимаю, что происходит, а осознав, тотчас отодвигаюсь в сторону.

– Что ты делаешь?

– Я… – неловко сглатывает он, – просто ты была так заботлива весь вечер. Я подумал… Прости. Должно быть, меня хорошенько огрели по голове.

– Уилл, ты… – судорожно ищу, что сказать, но он тут же прерывает меня взмахом руки.

– Нет-нет, ничего не говори. Я сам виноват. Очевидно, меня травмировали серьезнее, чем я полежал. То есть… полагал. Видишь? Даже слова не могу правильно сочетать. Это явно сотрясение.

Откладываю в сторону бинт и поднимаюсь.

– Я вызову такси.

Мне стоит немалых усилий покинуть комнату. Чувствую себя при этом последней сволочью. А как иначе, когда втаптываешь в грязь чувства хорошего человека? Подобного я никак не ожидала. Хотя на что, собственно, я рассчитывала, гуляя с ним по городу и распивая коктейли в баре? Ведь очевидно же, что он проникся ко мне симпатией, и я к нему, к слову, тоже, но не в этом смысле. Уилл милый, добрый и забавный парень, но он нравится мне только потому, что он такой. Блэквуд же нравится мне безо всякой причины и логики. Это глубокое, темное, непреодолимое влечение, которое я никак не могу обуздать. Что бы с собой ни делала, как бы ни старалась. Словно сама судьба подталкивает меня к нему, связывая наши руки незримой лентой. Но свои чувства к Уиллу я также отрицать не могу. И что же мне теперь делать?

***

На часах одиннадцать тридцать – самое время для встречи с Блэквудом в заброшенной части лазарета. О том, что это место является заброшенным, я узнала от Уилла. Оказывается, лечебница сиринити включает в себя два крыла: западное, в котором располагаются кабинеты врачей, морг и общая палата пациентов, и восточное, которое пришло в упадок много лет назад после ужасного пожара. Сиринити так и не удосужились отстроить его заново. Кто знает почему. И в этом «прекрасном» месте Блэквуд назначил нам встречу. После полуночи. Не знаю, чего он этим пытается добиться, помимо моего сердечного приступа, но, надеюсь, что это того стоит.

Перешагнув порог обветшалого коридора, понимаю, что могу с уверенностью добавить восточное крыло в список самых жутких мест, в которых я когда-либо бывала. Когда находишься в больничном отделении, сложно вообразить, что где-то неподалеку, через три лестничных пролета, четыре зала и несколько коридоров притаилось настолько темное место, что даже намек на свет здесь был бы блаженством. Хотя нет. Вряд ли бы я хотела разглядеть все, что здесь находится. Моего барахлящего через каждые два шага фонарика и без того много. Стены настолько отсырели, что кажется, будто здание пустеет не одно столетие. Плесень пожирает камушек за камушком, щедро покрывая все черной росписью. Мох каскадами свисает с потолка. По полу разбросаны какие-то вещи, двери выпали, в перегородках зияют дыры, а с люстр капает непонятная темная жижа. И это только то, что я смогла разглядеть.

Когда я смотрю на эту едва сохранившуюся часть лазарета, мысль о тайной встрече с Верховным жрецом приходит в голову в последнюю очередь. Может, он просто решил поиздеваться? Или у него юмор такой. Темный, сырой, расползающийся холодными мурашками по коже. Юмор. Надеюсь, он все же придет. А может, он уже здесь?

– Блэквуд? – яростно шепчу в темноту.

Знаю, так себе идея, но лучше пока что я не нашла. Поэтому продолжаю бродить по темным проходам, пока наконец в отклик на свой зов не слышу шум. Точнее, шорох. Едва уловимый, призрачный шепот чьего-то дыхания. Чувствую, как волосы встают дыбом. Не нравится мне этот звук, как, впрочем, и само восточное крыло. Неужели во всем поместье не нашлось места поуютнее? Найду Блэквуда и убью. Если найду, конечно. Снова этот шелест. Кажется, он доносится оттуда. Дохожу до конца коридора и сворачиваю за угол в надежде встретить там виновника моих страхов, но вместо него вдруг натыкаюсь на худощавую женщину.

– Мадмуазель Блум! Что вы здесь делаете? – вскрикивает блондинка в белой медицинской форме. – Эта часть лечебницы закрыта для посещения.

От неожиданности я роняю фонарик, а пока поднимаю, лихорадочно подбираю слова. Тут нужно оправдание посерьезнее. Сказать, что я случайно сюда зашла? Нет, вряд ли она в это поверит. Выполняла приказ Старейшины? Осматривала окрестности? Бродила во сне? Нет, это все не то. А что, если сказать ей правду? Хотя Блэквуд вряд ли назначал бы встречу в месте, где не бывает ни души, если бы хотел, чтобы нас видели. Ну же, Блум, думай!

– Я просто… – мямлю заплетающимся языком, – искала перевязочную. Доктор Морган хотел еще раз меня осмотреть, но, кажется, я где-то свернула не туда. Я первый раз в лазарете.

Да ладно? Случайно забрела? Сотни вариантов в голове, а ты выбрала самый неправдоподобный! Неудивительно, что Изи всегда чувствует твою ложь за версту. Не удивляйся, если медсестра тебя сейчас в шею выгонит.

– Ах, осмотр. Да, это не помешает. Особенно… в вашем… положении. Но сейчас так поздно.

– Доктор Морган все равно собирался задержаться допоздна, к тому же ночью другие пациенты нас не потревожат.

Не могу в это поверить, но, кажется, она купилась. Даже в такт моим словам закивала, словно соглашаясь.

– Ясно. Что ж, – бросает она взгляд на часы на запястье, – вы зашли слишком далеко. Это восточное крыло, а вам нужно в западное. Идите вон по этому коридору. Поверните налево, пройдите прямо, затем выйдите в последнюю дверь справа и окажитесь в лекарской. Запомните?

– Лево, прямо, последняя дверь справа. Вы меня просто спасли.

– И смотрите не сворачивайте. В этом крыле легко потеряться.

– Я буду внимательна.

Женщина кивает и поспешно скрывается в другой стороне прохода, явно куда-то спеша, а я могу наконец вздохнуть с облегчением. Что ж, видимо, в дальнейшем мне придется отточить навыки вранья, если я и дальше собираюсь жить в полном тайн поместье Ле Блана. Мне показалось или я только что слышала крик? Не может быть. Это же все-таки часть особняка, а не…Точно! Это действительно был вопль. Такой звонкий, пронзительный. Словно кого-то пытают. Что творится в этих жутких стенах?! От напряжения фонарик в руках задребезжал, выхватывая из темноты и без того пугающие силуэты. А это еще что?

В конце прохода помещение, а в нем – стул. Вернее, мне так кажется. Но чем ближе я приближаюсь, тем больше различаю деталей, от которых кровь в жилах стынет: ремни для запястий, ног, шеи, затяжки по всему корпусу кресла. Господи! Для кого оно предназначалось и что здесь творилось, в конце концов?

– Ты слишком рано.

Сказать, что я испугалась, – ничего не сказать. Ком, застрявший у меня в горле, вдруг провалился куда-то в живот, а оттуда – прямиком на пол. Мне даже показалось, будто я услышала, как в напольной плите образовалась трещина от падения чего-то тяжелого. Но Блэквуда это, конечно же, не смущает.

– Боже! – пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. – Получше места для тайных ночных встреч не нашлось?!

– «Тайный» подразумевает «скрытый от стороннего вмешательства». Восточное крыло идеально подходит для этой цели.

– Но зачем нам прятаться? Я думала, здесь безопасно.

– Было, до не которых пор.

Его тон меня настораживает.

– Что ты имеешь в виду?

Вместо ответа – кивок в сторону. Честно говоря, после увиденного желание идти с Блэквудом куда бы то ни было уменьшилось до размеров тусклого пятна света от моего фонарика, но раз уж я пришла, выбора не остается. К тому же, Блэквуд меня в обиду не даст. В этом я точно уверена. А вот напугать может запросто, что, впрочем, он и делает, отводя меня в комнату, больше напоминающую средневековую пыточную, чем помещение для сдачи анализов. Книжные шкафы, сосуды, перегонные устройства, колбы и множество других медицинских аппаратов, о назначении которых я могу только догадываться. Вроде вот этого странного прибора с вытянутым носиком со спиральной проволокой внутри. Судя по всему, эта штука работает за счет электричества. Что ж, по крайней мере, оно здесь есть.

– Это что, твое рабочее место?

– Предпочитаю называть это мастерской.

Комната в башне, кабинет в заброшенном крыле лазарета. Этот парень явно не любит простые решения.

– А почему в восточном крыле? – просматриваю содержимое бутылки с плавающим внутри куском… чего-то. – Не любишь тесного соседства?

– Ценю возможность работать наедине.

Значит, здесь и вправду никого не бывает. Ну, кроме медсестер, сокращающих дорогу с ночной смены в свои покои. Наедине… И почему только это слово звучит так сладко?

– А я выступаю в роли подопытного кролика?

– Скорее, вольного испытуемого.

– Для запрещенных оккультных экспериментов?

Разворачиваюсь и вдруг оказываюсь с ним лицом к лицу. Сердце молотом бьется о ребра. Когда он успел подойти так близко? Или он уже здесь стоял?

– Всего лишь для анализа крови.

Он наклоняется вперед, и я забываю, что человеку для жизни нужен воздух. Но когда его пальцы тянут за ручку выдвижного ящика за моей спиной, понимаю, что веду себя глупо. Он всего лишь потянулся к тумбе за стеклянным сосудом, а у тебя уже колени дрожат. Спокойно, Блум. Держи себя в руках.

– Что случилось с Даниилом? – напряженно осматриваюсь я. – Ты его убил?

– Да, но на этом война не закончится. Поведение моровов в последние месяцы доказывает, что у них есть другой предводитель.

И тут до меня доходит: я ведь так и не успела поделиться с Блэквудом самым важным!

– Ну конечно! Как я могла забыть…

– О чем?

– Вейн, – выпаливаю я, поворачиваясь. – Это все он. Даниил говорил о нем! И дядя Ник тоже.

С усилием отгоняю воспоминания о деталях смерти последнего и продолжаю:

– Тогда в машине, когда дядя хотел увезти меня, он сказал, что Вейн придет за мной. Что он уже здесь, но я об этом не знаю. И когда это произойдет, Стена падет.

– Хм…

И это все? Я тут выдаю ему последние сокровенные слова дяди, которого, к слову, он же и убил, а он только… хмыкает? Видит бог, мои нервы не настолько крепки.

– Необходимо собрать сведения о нем, но одно становится очевидным: у него есть сообщник в поместье. Очевидно, кто-то систематически снабжает его сведениями.

Черт возьми, а ведь он прав: в обитель сиринити проник шпион, который сливает моровам информацию и поставляет сувениры. Иначе как Даниил мог заполучить лекарство, которое хранилось под надзором стражей? И, кажется, я знаю, кто отлично подходит для этой роли.

– Несложно догадаться, кто это может быть.

– Полагаешь, – натягивает стерильные перчатки он, – это Скретч?

И да, и нет. И вообще, как он догадался, о чем я думаю? Неужели я настолько предсказуема?

– Это бы объяснило, почему он подставил меня на Демонстрации.

– Он просто стремится пробиться в круги Верховного Совета.

– По головам других? – скрещиваю руки на груди. – Хороши методы.

Хотя, думаю, Блэквуда его подход не смущает. Вполне возможно, он сам не раз прокладывал себе дорогу подобным путем.

– Кстати говоря, он извинился. И даже предложил закурить трубку мира, вот только я ему не верю.

– Вряд ли табак способствует примирению. Скорее, развитию легочной недостаточности.

– Ну, не буквально же, – недоуменно моргаю я. – Это лишь фигура речи.

Он бросает на меня взгляд искоса и надевает иголку на пластиковую пробирку, вроде той, которую используют в клинической лаборатории. Мне кажется, или сегодня он ведет себя еще более странно, чем обычно?

– Что еще говорил твой дядя?

Воздух вдруг встает поперек горла, но я нахожу в себе силы продолжить.

– Только это и то, что я ключ.

– Ключ к чему?

– Если бы я знала.

Блэквуд неожиданно подступает ко мне. Его непосредственная близость и прямой взгляд заставляют меня занервничать еще больше. Стараюсь сгладить неловкость, переведя тему в иное русло.

– Медсестра сказала, что здесь находиться рискованно.

– Скорее, неприятно.

– Почему? – перебираю лежащие на столе рисунки. Большая их часть посвящена анатомии: органы, части человека, схемы костей и нервов. Весьма искусно, кстати.

– Восточное крыло расположено рядом с лепрозорием – местом, где держат моровов.

– Вы держите в поместье моровов?! Но зачем?

– Для испытаний. Важно разобраться в особенностях работы их организма, чтобы предвидеть воздействие лекарства, – Блэквуд открывает дверцу шкафа и достает флакончик со спиртом.

– По этой причине здесь нередко слышны посторонние звуки.

Крик. Значит, он был реальным. И принадлежал он не простому человеку, а морову, запертому в камере за решеткой. И как, ради всего святого, этот парень может здесь работать?!

– Значит, – присаживаюсь на край стола я, – тебя эти звуки не тревожат?

Он поднимает мою руку и неспешно закатывает рукав. По телу пробегает приятная дрожь. И снова это поверхностное, практические неощутимое прикосновение. Касание без касания. Его пальцы совершают необходимые движения, но при этом к моей коже даже на миг не притрагиваются. Нужно признать: чтобы овладеть таким уровнем мастерства избегания, требуются многие годы.

– Они напоминают мне о том, кто я есть.

– И кто же ты?

– Убийца.

Секунда боли, и алая струйка из моей вены наполняет пробирку. Вид крови вызывает у меня воспоминания о Другой стороне. Эти ужасающие дни еще надолго останутся в моей памяти.

– Но ведь это не вся правда.

Брови Блэквуда сходятся на переносице.

– Ты убиваешь сотни монстров, чтобы спасти тысячи людей. Можно сказать, что ты делаешь это ради спасения.

По телу медленно разливается тепло. Его дыхание едва уловимо касается моих щек, но я всеми силами стараюсь это игнорировать. Я не знаю, как теперь к нему относиться. С одной стороны, он спас мне жизнь. Снова. Второй раз за последнюю пару недель, и бог знает который за месяц. Но с другой – он убил моего дядю, единственного близкого родственника после сестры. Но даже это не меняет того, что я к нему чувствую. И от этого мне становится только хуже.

– Убийство во благо, – хмыкает он, – спорная концепция.

Мне показалось или он только что хмыкнул? Не припомню, чтобы раньше Блэквуд делал нечто подобное. Неужели это еще одно новое проявление эмоций?

– Зато реальная.

Он поднимает глаза, а я отвожу свои. Задерживаю дыхание, теряю самообладание, а то, что остается, собрать воедино не могу. И так каждый раз, когда он оказывается рядом. Какая-то неведомая сила притягивает меня к нему, лишая воли, здравомыслия, логики. Всего, что, так или иначе, должно удерживать меня на плаву. Неожиданно замечаю, как его взгляд задерживается на моей шее, на которой висит металлический локет со спрятанным внутри фото. Его медальон. Как-то нехорошо, что я его отняла, ведь это, возможно, его единственное напоминание о Вирджинии.

– Хочешь вернуть его? Он ведь принадлежит тебе.

Но на мое удивление Блэквуд лишь качает головой и со словами «Оставь себе» убирает наполненный сосуд в сторону, когда внезапно замечает что-то на моем локте.

– Откуда это? – кивает он на красную вмятину на коже.

– Не знаю. Наверное, ушиблась, когда упала со стола.

Он бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается. По всей видимости, от понимания того, о каком именно столе идет речь. Бледная ладонь ныряет внутрь комода, доставая аптечку, а из нее – бинт. Смочив ткань в спиртовом растворе, он прикладывает ее к ссадине, и я тут же стискиваю зубы, чтобы не вскрикнуть. Ты как-никак страж, Блум. Терпи.

– Можешь отрицать, – продолжаю тему я, – но это не меняет сути вещей: тобой двигают благие помыслы.

– И что подтолкнуло тебя к такому умозаключению?

– Внутренний голос, шестое чувство, интуиция. Называй как хочешь, но я знаю, что права: ты не тот человек, которого стоит бояться.

Мои слова заставляют черты его лица заостриться. Он склоняет голову и придвигается ко мне, застыв всего в нескольких сантиметрах.

– То, что тебе нечего опасаться, не означает, что и другим тоже.

– Звучит… очень… зловеще, – судорожно втягиваю воздух я, но не от его слов, а от неожиданной боли в груди, сжавшей легкие.

– Что такое?

– Ничего. Просто… сложно дышать. Наверное, нервы сказываются.

Блэквуд осматривает мою шею и тут же направляется к лабораторному шкафу. Так резко, будто обнаружил прямую угрозу моей жизни.

– Расстегни рубашку.

Я оторопело замираю. Неплохой скачок от «не совсем милых разговоров» до «снимай с себя одежду».

– Что, прости?

– Яремная вена вздулась. Это может указывать на сердечную недостаточность или аритмию, – он вытягивает из деревянного футляра стетоскоп и поворачивается ко мне. – Нужно проверить частоту сердцебиения.

Все, вроде бы, обоснованно, но неловкость от этого не уменьшается. Лишь растет с каждым его шагом по направлению ко мне.

– Что… полностью? – едва проговариваю я, имея в виду блузку.

– Трех верхних пуговиц будет достаточно.

Медленно тянусь к воротнику. Обнажаю область ключицы, чувствуя, как кожи касается диск медицинского инструмента. По велению Блэквуда стараюсь вдыхать как можно глубже и не думать о том, насколько близко его рука сейчас находится к моей груди. Не знаю, что он сейчас хочет там услышать, когда мое сердце мечется внутри, подобно перепуганной птице в клетке. Еще, чего доброго, подумает, что у меня инфаркт.

– Когда ждать результатов? – решаю переключить внимание на разговор я.

– Через половину суток, если все пойдет по плану.

Половину суток? Почему просто не сказать «через день»?

– А если нет?

– В случае непредвиденных трудностей или если потребуются дополнительные пробы, анализ может затянуться до недели, а в редких случаях – и дольше.

Я рассеянно киваю, уступив место тишине. Давящей, неловкой, угнетающей… Кажется, эта пауза тянется целую вечность. Если кто-то из нас сейчас не произнесет хоть слово, я просто взорвусь.

– Не знала, что ты работаешь доктором, – наконец, не выдерживаю я.

– Работал, раньше.

– Но ты это бросил. Как так? Это ведь такое благородное дело.

Блэквуд опускает стетоскоп на пару сантиметров ниже, прислушиваясь к мелодии моего внутреннего механизма.

– Врачи служат одной цели – спасать людей. Я утратил желание это делать.

– Почему?

– Потому что большинство людей не заслуживает спасения.

Я удивленно отшатываюсь.

– Ты ведь в это не веришь? Иначе не стал бы помогать сиринити.

– Едва ли можно это назвать «помощью», – металлическая головка скользит к области солнечного сплетения. – Я лишь выполняю долг перед коммуной, возложенный на меня Старейшиной. Личных побуждений в этом нет.

Он велит мне задержать дыхание, но оно остановилось и без его команды. Не думаю, что он действительно считает весь человеческий род жалким сбродом, заслуживающим гибели, но доля правды в сказанном определенно есть. По крайней мере, Блэквуд в это верит. Он вынимает оливы12[1] из ушей и продолжает ровным бесстрастным голосом.

– Сердечный ритм в норме. Шумов и мерцания нет. Должно быть, это и вправду последствия перенапряжен…

– А как же я? – возвращаю разговор в былое русло. – Я тоже не заслуживаю спасения?

Он откладывает диагностический прибор в сторону и неспешно снимает перчатки. Оценивающий взгляд скользит по моим щекам, скулам, плечам, пока не фокусируется на моих ладонях, нервно сжимающих край рубашки.

– Если бы я действительно верил, что твоя жизнь не стоит усилий, то не рисковал бы ради нее своей.

– То есть, – улыбаюсь, – я исключение из правил?

– По всей видимости.

Опускаю свою ладонь на его, сжав ее в знак благодарности, но он отдергивается от нее, как от пылающего огня. Отодвигается, замирает. Смотрит на меня так, будто это не мимолетное проявление близости, а вторжение в самую уязвимую часть его души, к которой я пока не имею доступа. Я буквально ощущаю исходящие от него флюиды растерянности, но, несмотря на это, он не прогоняет меня и не уходит сам, а лишь неуверенно тянется к моей руке. Словно хочет убедиться, что она не опасна. Что этот неловкий жест не причинит ему вреда. И в тот момент, когда он коснулся моей кожи, из коридора донесся сквозняк, перебросив прядь волос с его виска на лоб. Несмотря на закрытые окна, воздух наполнился холодом – намекая на приближение чего-то недопустимого. Но Блэквуда это не тревожит. Он мягко скользит по моей ладони, не отводя от меня взгляда, будто прислушивается к собственным ощущениям. А я, в свою очередь, не отрываясь гляжу на него. Глаза в глаза. Кожа к коже. Неловкость и любопытство – робкая идиллия, которую ничто не может нарушить… Кроме незапланированного звонка.

Ритмичная мелодия врывается в пространство между нами, заставив Блэквуда отдернуться в сторону: саундтрек из «Огги и кукарачи»,13[1] доносящийся прямо из кармана моих джинсов. Черт бы его побрал. В этот момент я готова разбить мобильный о стену, лишь бы вернуть все как было. Увы, слишком поздно.

– Ответь, – отступает к стеллажам он. – Это раздражает.

Испортить такой момент… Клянусь господом, если это Изи, это будет ее последний звонок. Смотрю на экран телефона и тяжело вздыхаю, подтверждая свою догадку. И как только один человек может привносить столько хаоса в мою и без того трещащую по швам жизнь?

– Да, Изи?

– И тебе приветик, пропажа! Это так ты отвечаешь старым друзьям, которые себе места от волнения не находят? Я к тебе уже второй день не могу дозвониться! У вас что там, в коттедже, со связью беда?

– Нет, – отворачиваюсь я к стене. Все же неудобно вот так болтать по душам, когда Блэквуд топчется в стороне, – у меня просто не было возможности перезвонить.

– Ах, да что ты! Это ведь так сложно нажать на кнопку быстрого вызова на смартфоне, чтобы бедняжка Изи тут себе волосы не выдергивала от бушующих нервов! Прямо сил на это не хватит, да?

Прикрываю глаза, ощутив укол совести. И правда, нужно было хотя бы послать СМС. Не то чтобы я об этом не думала. Просто за всем этим возвращением к жизни я вовсе забыла о тех, кто наделяет ее смыслом.

– Ты… права. Прости. Я просто замоталась, вот и все. Последние дни были сущим адом, из которого я до сих пор пытаюсь выбраться.

– Что ж, я тоже! – недовольно фыркает она, после чего невольно успокаивается. – В академии до сих пор творится какая-то дичь. Директриса на нервах. Многие ученики лежат в больнице, но, слава богу, хоть никто не умер. Полиция докапывается до всех подряд, пытаясь понять, что произошло, но после рассказов про каких-то кровожадных монстров, они, похоже, решили, что это просто чья-то жестокая шуточка. А как ты там вообще? В порядке, или уже пора собирать спасательный отряд и выезжать с сиренами?

– Я… не знаю, если честно.

Бросаю взгляд на Блэквуда, который перелистывает старинный журнал, то ли действительно интересуясь его содержимым, то ли просто делая вид. Решаю не медлить и поскорее закончить беседу, которую, в принципе, можно перенести на любое другое время, когда мы с ним не будем находится в одном помещении.

– Пока все странно, но, думаю, со временем наладится. В конце концов, я уже давно должна была привыкнуть к странностям.

– Это уж точно! С учетом того, что ты сама – одна из них, – выпаливает она и тут же осекается. – Ой… извини. Я не хотела, оно само как-то вырвалось…

– Ничего. Ты права – я сплошная загадка в квадрате, и с этим ничего не поделать.

Внезапно ее слова заставляют меня напрячь память.

– Постой, ты сказала, что на Дне памяти никто не пострадал? А как насчет Стейси, с ней все в порядке?

– К сожалению, – фыркает в трубку Изи. – Она попала в госпиталь с ушибом головы, но ничего серьезного. Эту стерву ничего не берет.

Значит, Блэквуд лишь оглушил ее, чтобы та не путалась под ногами? А ведь я была уверена, что она… Что он ее… Как я вообще могла такое подумать? Несмотря на то, что наши отношения с Барби не назовешь радужными, я все же рада, что она задержится в этом мире.

– Как там Майкл?

– Ха, – в трубке слышится нервное цоканье языком, – этот стендапер14[1] из меня всю душу вытянет. Постоянно отмачивает дурацкие шуточки насчет моих парней, как будто нарывается на неприятности. Знаешь, может, это не заметно, но мои нервы не из стали. Еще немного, и я включу режим атаки, так что, если услышишь, что неподалеку от Уинтер Парка нашли еще один труп, знай, что это Майкл!

Закатываю глаза, едва подавив смешок. Эти двое похожи на смесь серной кислоты и перекиси водорода, которые никак не могут ужиться друг с другом. Только кажется, что реакция пошла на спад, как стоит готовиться к очередному кипению или даже к взрыву.

– Рада, что у вас все хорошо. Надеюсь, так и дальше будет. Ты уж там позаботься о нем, ладно? И… – бросаю взгляд через плечо, когда замечаю лишь пустую комнату позади. Черт! Нужно было поменьше болтать и побольше действовать. – Слушай, извини, но мне пора бежать. Я тебе завтра позвоню.

– Очень на это надеюсь. Правда, зная тебя, это волшебное «завтра» хоть бы наступило до конца года. Ладно, на связи. Чмок!

Опускаю смартфон и огорченно выдыхаю. Блэквуд исчез так же, как и появился: неожиданно, бесшумно и без предупреждения (должно быть, когда речь зашла о Стейси). Он – сама загадка во плоти. Всегда действует скрытно, предусмотрительно, вечно на шаг впереди, будто ведет видимую лишь ему одному игру, прямо как… Неожиданно в моей голове проскальзывает мысль, от которой по спине пробегают мурашки: а что если Блэквуд… и есть Вейн? На первый взгляд это кажется бредом, но все же не лишено смысла с учетом всех его странностей. Ведь обычно предателями оказываются люди, которым больше всего доверяешь. От кого меньше всего ожидаешь и… Нет, Блум, спустись на землю и встряхни свой мозг, в котором произошел явный сбой. Блэквуд не может быть предводителем моровов. Он ведь сиринити, а еще Верховный жрец и правая рука самого Старейшины. Даже он со всем его мастерством не смог бы так долго прятаться у Верхориата под носом. Ты просто головой ударилась, когда упала со стола морга. Слишком сильно или недостаточно, но этого определенно хватило, чтобы начать сомневаться в реальности.

Поправляю блузку и направляюсь к двери. Пора бы и мне вернуться к привычной роскоши поместья, пока я случайно не наткнулась на кого-то пострашнее молодой ассистентки доктора Моргана.

## Глава 4. Между светом и тьмой: картина в полутоне


Звенящий сюрикэн врезается в стену позади, пролетев в сантиметре от моей головы.

– Эй, осторожнее! Я же только проснулась!

– Жаль, что моровы не учтут твоих замечаний при встрече, – отвечает Личи, пожимая плечами.

Потираю вспотевший лоб и киваю. Тренировка длится четверть часа, а я уже едва не лишилась уха. Вот тебе и «гостеприимство» сиринити, а ведь сейчас только полдевятого. Понимаю, Личи хочет как лучше, но мне нужно время, чтобы выпитый на завтрак кофеин успел всосаться в кровь, дав моему телу необходимый заряд бодрости. Потому как пока что ее отметка близится к нулю.

– Ладно, – тренер выдергивает метательную звездочку из стены и прячет ее в карман тактического костюма. – Начнем с простого: сорок минут на беговой дорожке, тридцать отжиманий и четыре подъема на канате. Надеюсь, это поможет тебе проснуться.

И это он называет «простым»? Да это вся моя программа тренировки в старших классах. А ведь впереди еще восхождение на скалодроме,15[1] прыжки в длину и борьба. По крайней мере, именно этому Личи учит меня несколько недель, надеясь сотворить первоклассного воина. Сказать по правде, у меня действительно неплохо получается. Даже Скретч, при всей своей придирчивости к обучающимся, отметил мои успехи в искусстве стража. Этому я, по всей видимости, обязана своей крови, наделяющей мой организм завидной выдержкой и скоростью обучения. Я не знаю, как по-другому объяснить то, что без базовой подготовки мне удается осваивать навыки боя в несколько раз быстрее среднестатистического сиринити. Иногда во время тренировки у меня словно открывается второе дыхание: все чувства заостряются, тело движется само, будто ведомое какими-то врожденными инстинктами. В некотором роде мне это даже нравится. Однако… далеко не все грани обучения Личи приносят такое удовольствие.

Измученно вздыхаю и иду к беговой дорожке, на которой уже тренируется парень с взъерошенными белыми волосами (кажется, Личи звал его Айризом). После пробежки и мучений, которые мой тренер называет «отжиманиями», мы наконец-то переходим к боевой тактике. Последние недели мы изучали технику нападения. Сегодня речь пойдет об обороне.

– Итак, – заправляет он за уши пряди розовых волос, – ты уже знаешь некоторые приемы атаки. Однако бывают случаи, когда единственное спасение – это защита. В таких случаях всегда вспоминай первое правило сиринити.

– При нападении морова всегда защищай шею, – тут же отчеканиваю я заученные наизусть слова. Личи одобрительно кивает.

– Именно, так как твари всегда стремятся впиться именно в нее. На шее находятся три жизненно важные вены, поставляющие кровь от мозга к сердцу. Повреждение любой из них чревато попаданием воздуха в кровеносные сосуды и незамедлительной смертью. Поэтому, если в бою ты лишилась оружия, постарайся уберечь эту область любой ценой. Самый простой способ – это использовать локти, – он скрещивает руки и выставляет их вперед. – Такая поза защитит лицо и горло, приняв укусы на себя. Будет больно, но это может спасти тебе жизнь.

Я повторяю за ним, стараясь запомнить движение.

– Второй прием – уклонение и перемещение, – тренер ставит ноги на ширине плеч, а руки выпрямляет вдоль туловища. – Если цель находится на расстоянии от тебя, двигайся. Постоянное движение и уклоны в сторону не дадут морову добраться до тебя. Для этого используй боковые шаги и повороты тела. Давай, нападай.

Я делаю выпад вперед, но в ту же секунду Личи разворачивает туловище, увильнув от меня вбок. Бросаюсь в атаку снова, но он тут же наклоняется, отступая влево. Никакого напряжения. Ни единого промедления. Движения легкие, бесшумные, словно это не требует от него никаких усилий. Мне до такого уровня ловкости еще долго расти.

– Попробуй.

Теперь атакует он, а я уклоняюсь. Точнее, пытаюсь, так как рефлексы у меня не так остро развиты. Тем не менее, пару раз мне все же удается увернуться, избежав его удара, что сам Личи посчитал хорошим началом.

– Молодец. Схватываешь на лету. За недели тренировок ты неплохо продвинулась, как для новичка. Видимо, борьба у тебя в крови. С такими темпами, думаю, вскоре тебе уже позволят использовать у́льтимы.

– Что это?

– Миниатюрная взрывчатка, созданная после вашего возвращения с Другой стороны, – одно из многих изобретений отдела боевых технологий.

– Не знала, что среди вас есть изобретатели.

– А то. Наши ученые – не только оружейные гении. Они создают сложные аналитические и оптические системы, и нередко прячут их в самых обычных на вид вещицах. Ты все узнаешь, когда достигнешь нужного уровня.

Вернувшись к теме тренировки, Личи начинает объяснять мне, как сделать движения ловкими и плавными, когда я внезапно замечаю странную деталь, заставившую меня заволноваться. Речь о пустующем месте в секции фехтования. Обычно в ней тренировались Ноиз с Ламией, но я не могу припомнить, когда их в последний раз видела. Дурное предчувствие раскаленным лезвием впивается в бок, но я пытаюсь не делать поспешных выводов.

– Где это Ламия и Ноиз?

– Кто знает, – пожимает плечами тренер. – Наверное, решили где-нибудь уединиться, как всегда. Честно говоря, я их давненько не видел.

А вот сейчас моя интуиция вспыхивает, выжигая все внутри невидимым пламенем. Не так давно они метались из угла в угол, боясь наказания ордена, а теперь… их и след простыл. Могли ли они сбежать, чтобы спасти свои шкуры? Нет. Это уж больно радикально. Да и куда? Ведь поместье Ле Блана – их дом. Что, если «Ордум ап Реднум» наказал их за то, что они узнали? И что еще важнее: вдруг он также доберется и до нас с Уиллом? Ведь мы оказались не в то время не в том месте. Даже если Уильям ничего не подозревает, это не мешает братству убрать его, чтобы обезопасить себя. Господи… А если с ним уже что-нибудь случилось? Я не общалась с ним с того самого происшествия в баре. Честно говоря, я намеренно избегала его, потому что не знаю, как теперь себя вести. Но если из-за меня он подвергнется опасности, я никогда себе этого не прощу.

– Не думаю, что стоит переживать. У этих двоих привычка исчезать, когда им вздумается. Через пару дней вернутся как ни в чем не быва…

Личи бросает взгляд через мое плечо и вдруг смолкает. Потирает руки, смахивает капельку пота со лба, словно специально тянет время перед тем, как продолжить. Прослеживаю за его взглядом и тут же понимаю причину его колебаний. Вот и она, в черных брюках и таком же угольно-темном сюртуке с высоким воротом. Блэквуд, собственной персоной. Заполняет собой дверной проем. Опирается о стену, внимательно за нами следя.

– Что, – решаю подколоть Личи, – боишься критики со стороны начальства?

– Ха-ха. Тебе-то дурачиться можно. Это ведь не твою голову снесут с плеч в случае оплошности. Давай лучше сделаем перерыв. Ладно? Продолжим после обеда, и учти, – он хватает полотенце со стойки и бросает его мне, – за каждую шутку два дополнительных круга. Так что побольше уважения.

– Есть, тренер! – приставляю ладонь ко лбу на военный манер, но он только машет на меня рукой и уходит, очевидно, думая, что я несерьезно отношусь к занятиям. Но это не так. Я выкладываюсь на сто десять процентов. Исполняю все его указания, даже те, к которым меня физически не готовила природа. Просто иногда в напряженные моменты юмор – единственное, что помогает не сойти с ума. Этому меня научил Майкл. Эх, был бы он сейчас здесь…

– Старейшина желает тебя видеть.

Разворачиваюсь и чуть не врезаюсь Блэквуду в грудь. Я даже не видела, как он подошел. Хоть бы предупреждал перед тем, как вот так материализоваться из ничего.

– И он послал самого Верховного жреца, чтобы передать мне это?

– В поместье все служат Старейшине и обязаны выполнять его приказы, независимо от их значимости или целесообразности.

По остроте его скул понимаю, что разговор предстоит не из легких. В голове тут же мелькает догадка, которую я спешу облечь в слова.

– Это насчет Эми? Вы наконец выследили ее?

– Ты все узнаешь от него.

Он молча отступает, освобождая мне дорогу, а я пытаюсь совладать с внезапно нахлынувшими эмоциями. Его избегающий взгляд заставляет меня ощутить давно забытый вкус волнения, и переживать действительно есть о чем. Эмили в стае моровов. Лазейка между Нашей стороной и Другой. Лекарство в моей крови. Вывелось оно из организма или нет? Почему я умерла и, что еще важнее, как смогла вернуться к жизни? Не меньшее беспокойство читается и на лице Кристиана, который встречает меня в кабинете с распростертыми объятиями – такими пламенными, словно я и не испортила единственную возможность сиринити на излечение, приняв лекарство. Если бы я знала, что придется обниматься, приняла бы хотя бы душ.

– Сильвер, ma petite cerise! – похлопывает он меня по спине. – Как поживаешь? Надеюсь, ты в добром здравии?

Ну вот, он снова назвал меня «вишенкой». Видимо, странные клички – фишка сиринити.

– Нет, все нормально.

– Славно-славно. А как проходит твоя адаптация? Все ли тебя устраивает?

Неуверенно киваю. Краем глаза замечаю сутулую фигуру Скретча у камина. Стоит спиной к огню, на лице все та же приторно-доброжелательная улыбка, как будто он действительно рад меня видеть. С ним я меньше всего хотела бы пересекаться, но он Верховный страж – Главный Советник и левая рука Старейшины. Если Блэквуд руководит армией сиринити, то Скретч заведует дозорной стражей и отвечает за безопасность поместья. Вряд ли хоть одно сколько-нибудь значимое событие обойдется без него.

Со всеми этими светскими беседами Кристиан слишком далеко отошел от сути, поэтому спустя пару минут мое терпение дает трещину.

– Так, о чем вы хотели мне сказать? Это связано с Эми?

– Боюсь тебя огорчить, но нет. Мы вышли на след группы моровов, средь которых, возможно, пребывает твоя сестра, но покуда не имеем достоверного знания.

– Так выследите их и узнайте точно!

– Да, мы… – мнется на месте он, – так и поступим, но на это потребуется время. Поимка Эмили может быть затруднительной.

– Почему?

Они со Скретчем молча переглядываются. Не нравится мне эта напряженная тишина, повисшая невидимой пеленой между ними.

– Покуда еще рано о чем-либо судить. Как только будут новости, уверяю, ты прознаешь об этом первая.

Я удовлетворенно киваю.

– Тогда речь идет о бреши в Стене? Вам удалось ее обнаружить?

– C'est à dire?16[1] Разве Верховный жрец не довел до твоего сведения? – удивленно приподнял брови он. – Проблема устранена. Стражи отыскали местонахождение пролома и успешно заделали его, обезопасив человеческие земли от одичалых.

Чувствую, как один из камней падает с плеч. Но на них осталось еще несколько обломков, и пока они здесь, я не смогу вздохнуть спокойно.

– Верховный жрец, – решает Кристиан наконец перейти к делу, – любезно согласился провести анализ твоей крови, дабы увериться в крепости твоего здравия, но не обнаружил клеточных аномалий.

Стоящий рядом Блэквуд утвердительно кивает. Только этот жест показался мне каким-то неестественным, словно сделанный под давлением необходимости.

– Он также выяснил судьбу лекарства, которое, по чудовищному стечению обстоятельств, было внедрено в твое юное тело, которое, к довершению, оказалось не таким уж хрупким.

– В каком смысле?

– В таком, милая моя, – присаживается на край столешницы Старейшина, – что твой организм не только сумел одолеть губительное действие снадобья, но и полностью к нему приспособиться. Лишь благодаря твоей уникальной способности к самоисцелению ты до сих пор жива.

– Но как быть дальше? Его можно как-то извлечь?

– В этом нет необходимости, – вклинивается в разговор Скретч. – Теперь у нас есть все, что нужно, чтобы помочь коммуне.

Непонимающе смотрю то на одного, то на другого, пока Кристиан не решает внести ясность в сказанное.

– Лекарство не в твоей крови, Сильвер. Твоя кровь и есть лечение.

Что? Но… как такое возможно? Я же видела, как оно убило Лили. Оно должно было оказать хоть какое-то влияние и на мой организм. Поворачиваюсь к Скретчу, который не сводит с меня глаз, будто ждет моей реакции, и невольно вспоминаю его слова, оброненные в обеденной: «Нам несказанно повезло, что наша целительница излучает доброту и великодушие». Неужели он знал об этом? Но откуда? Ведь тогда Блэквуд еще даже не взял у меня кровь для анализа.

Старейшина вопросительно поворачивается к Блэквуду, и тот наконец подает голос:

– Жидкость во флаконе вмещала сильнейший яд из вымерших растений Другой стороны, состав которого не удалось определить. Благодаря способности к самоисцелению твой организм не просто впитал токсин, а переработал, сделав его безопасным для остальных сангвинаров.

– То есть, – присаживаюсь в кресло я, – лекарство было создано специально… для двенадцатой группы?

– Именно. Для всех остальных оно смертельно.

– И нам очень повезло, что ее последний представитель остался жив, – продолжает скрипучим, словно трущиеся камни, голосом Скретч. – Благодаря тебе сиринити получат второй шанс. Достаточно одной инъекции твоей крови, чтобы больной мог наконец победить сангмору.

Кристиан довольно кивает.

– Так скажи же, дитя, готова ли ты послужить своему народу и поспособствовать его очищению от скверны?

– Конечно, – твердо выпрямляюсь я. – Можете взять мою кровь хоть сейчас.

– Отрадно это слышать. Я попрошу стражников подготовить оборудование для тестов. Oh, mon Dieu.17[1] Ты… ты даже не представляешь, сколь долго мы этого ждали. Событие столь великой важности не может миновать без должного торжества! Празднество это должно быть поистине грандиозным, чтобы навеки утвердиться в истории сиринити…

– Что скажет Ваша Светлость насчет «Бала Тотемов»? – вскидывает каштановую бровь Скретч.

– Oh, mais bien sûr!18[1] И как только эта мысль обошла меня стороной! О, – проводит рукой по воздуху Кристиан, словно рисует картины грядущих событий. – В алых одеждах, дитя, ты будешь смотреться замечательно. Я уже это вижу!

Пытаюсь выдавить улыбку, но получается больше похоже на вымученную гримасу. Впрочем, в этой комнате я не одна стою с таким кислым лицом. Мне кажется, или Блэквуд ведет себя странно? Обычно он более уверен в себе и даже в некотором роде напорист, но сейчас уж больно притих, словно опасается или же… нервничает. Интересно, связано ли это с присутствием Старейшины, уважение к которому сдавливает его голосовые связки, или же Скретча, который то и дело вплетается в канву разговора? Или же здесь замешано что-то еще?

Скретч замечает мое смятение и решительно подходит.

– Достопочтенная Двенадцатая, обычно так не полагается, но, думаю, Старейшина не будет против, если я вызовусь сопроводить вас на бал, – он бросает вопросительный взгляд на Кристиана, и тот одобрительно кивает. – Для меня будет высшей привилегией стать вашим сопровождающим на этом утонченном мероприятии. Если вы, конечно, окажете мне милость своего согласия.

Я испуганно поднимаюсь и смотрю на Блэквуда. Несмотря на застывшее на его лице недоумение, он не спешит мне на помощь. А мог бы и выручить, сгладив края неловкой ситуации, сказать, что Верховный жрец лучше годится для роли моего сопровождающего. Но его, судя по всему, это вообще не волнует.

– Э-э-э-м… я… подумаю.

– Буду с нетерпением ждать ответа.

Он тянется к моей руке, но я аккуратно прячу ее в карман брюк (чего-чего, но его льстивых поцелуев мне хватило). Пока Кристиан с преувеличенной пылкостью продолжает восхвалять мою жертву во благо сиринити, я незаметно пячусь к двери. Уж лучше мне отсюда уйти, пока он не успел развить свою идею о банкете, сделав меня его главным экспонатом. Сейчас у меня есть дела поважнее, и, пока я с ними не разберусь, танцы и костюмы придется отложить на некоторое время. А еще лучше – насовсем. Хотя вряд ли мой голос в этом деле сыграет ключевую роль. Как ни крути, сиринити обожают лоск и помпезность, поэтому не упустят ни единой возможности это продемонстрировать. Истинный бомонд среди сангвинаров, не иначе.

***

Несколько дней ожидания, неделя тестов на добровольцах – и вот, свершилось: первый сиринити наконец-то вылечился! Я глазам своим не поверила, когда увидела его (это был Айриз – светловолосый страж, с которым я пару раз пересекалась на тренировках) после недельного пребывания в лазарете. Посвежевший, бодрый, с живым румянцем на щеках вместо былого бледно-серого оттенка: он будто наполнился красками. После введения моей крови страж претерпевает не самые приятные изменения: изнеможение, жар, горячечный бред, боль в суставах, ломка, делирий. Тело ослабевает, рассудок затуманивается, его начинают преследовать навязчивые мысли, вызывающие паранойю и агрессию. Выглядит это, скажу честно, ужасно. Требуется время, чтобы побороть это состояние. Но, несмотря на всю тяжесть, ни одного из тестируемых не настиг плачевный конец. А значит, Кристиан был прав: в чистом виде лекарство отравляет, но моя кровь – исцеляет. Она и есть спасение.

Первым после успешного тестирования излечивается сам Старейшина, а также дюжина желающих, которые выстроились у входа в лазарет. Как ни странно, Мирилин в этой очереди я не заметила. Как, собственно, и Блэквуда, что меня немало удивило. Неужели никто из них не желает вернуть себе прежнюю жизнь? И если Блэквуд тут же ответил бы, что это невозможно, то насчет Мирилин я не уверена. Ведь она сама говорила, что мечтает вырваться из этого места и создать семью, но пока не может осуществить эти планы (из-за сангморы или иной неведомой мне причины). А когда возможность сама стучит в дверь, она даже не соизволит открыть? Это как минимум странно. Хотя что с нее взять. Она сестра своего брата.

После двух десятков инъекций лекарь сиринити угощает меня печеньем с шоколадом и отправляет в мои покои. Мне понадобится полдня, чтобы восстановить силы. Обычному человеку требуется от восьми до двенадцати недель, чтобы вновь приступить к донорству, однако для меня этот срок сокращается до семи дней. Неплохо, да? Знала бы об уникальных свойствах своего организма раньше, быть может, вступила бы в Красный Крест.19[1] Спешу уйти из лазарета побыстрее, чтобы не попадаться на глаза Старейшине. Благодаря своему солидному возрасту он гораздо быстрее других преодолел мучительные симптомы и теперь стремится запечатлеть этот «знаменательный день» в истории с помощью «Бала Тотемов». Хочу ли я на него пойти? Нет. Спрашивает ли кто-либо меня об этом? Ответ вам известен. Но пока есть возможность, я буду прятаться, цепляясь за мнимую надежду.

Нужно еще придумать, как быть с навязчивым предложением Скретча. Я не могу просто отказать ему, ссылаясь на мою к нему неприязнь. Он все же Верховный страж. К тому же, я вроде как приняла протянутый им белый флаг. Если я открыто ему откажу, он может воспринять это как оскорбление или что-то заподозрить. А значит, нужно придумать, как вежливо, но твердо избежать его компании. Все было бы намного проще, если бы кое-кто другой из числа Верховных сопроводил меня на бал, но, по всей видимости, я вряд ли дождусь от него первого шага. Не могу понять, чего добивается Скретч, но что-то в его поведении не так. Быть может, к такому выводу меня подталкивает его лесть и резко изменившееся отношение ко мне. Возможно, это лишь смена тактики, чтобы расположить к себе человека, способного спасти все их угасающее общество. А может, он просто выполняет приказ Старейшины. Кто знает. Но это точно стоит добавить в мой список «выяснить при удобном случае».

После завтрака стражи отправляются в тренировочный зал, а значит, минимум до обеда я смогу побродить по окрестностям подальше от любопытных глаз. Что ж, меня такой расклад устраивает. Иду вверх по лестнице, миную лестничные проемы, поднимаясь на последний и наименее изученный мною этаж. Владения Ле Блана не сосчитать квадратными метрами. Лишь жизнями людей, обитающих в этих стенах. Перед отъездом к границе у меня было мало времени на исследование всех его богатств, но сейчас меня ничто не торопит. Поэтому я с интересом рассматриваю все, что вижу. Правая часть этажа считается жилой. В ней располагаются лишь спальные покои и несколько отдельных ванных. Левое же крыло встречает меня анфиладой залов, идентичных, как два пера из крыла одной и той же птицы. Длинные, полутемные, они тянутся вдоль всего этажа серой лентой, омрачая собой атмосферу этого солнечного утра.

В бесчисленных арочных проемах то и дело мелькают силуэты предметов, будто дети, играющие с тобой в прятки. С одной стороны виднеются форменные софы, резные столики и бюро. С другой вырисовываются шкафы и каменные лавки с тяжелыми резными подлокотниками. Я присаживаюсь на одну из них, чтобы дать ногам отдых, когда вдруг на мраморной поверхности замечаю потрепанный коричневый том. Подняв его, я понимаю, что это не просто блокнот в кожаной обложке, а книга сказок. Черно-белые рисунки, аккуратно выведенные строки, витиеватые узоры на полях… Эти тексты написаны вручную. Судя по изображениям, скорее всего, ребенком. Переплет потрепан, уголки листов заломаны, словно их перечитывали множество раз. Бегло пролистываю страницы, пока мой взгляд не цепляется за последний рассказ. «Оковы двух сердец» – какое поэтичное название. Интересно, что тут у нас…

«В древние времена, когда мир был молод и полон чудес, жил-был юноша с чистым и добрым сердцем. В один из дней судьба привела его к селению, окутанному мраком, которого люди избегали, словно тени ночи. Поговаривали, что темное заклинание исказило обитателей того места, превратив их в чудовищ. Ведомый не страхом, а любопытством, юноша не побоялся ступить на овеянные тьмой земли, где и повстречал принцессу. Когда-то она была славной девушкой, но в ее тело проникло проклятие. Оно изуродовало, изувечило, сделало монстром ее, а потом и все ее поселение. С тех самых пор все сторонились ее народа, боясь даже посмотреть в лица тем, кого объял кошмар. Все, кроме доброго юноши. Он единственный, кто сумел разглядеть за ужасной наружностью хрупкую девушку, чья красота была скрыта под покровом заклятия. Он один смог увидеть в обличие ее собратьев обреченных на ужасную участь людей. Влюбившись в принцессу до беспамятства, он решил остаться с ней, позабыв главное правило, которому учили вожди его племени: каждое создание должно жить среди тех, кто ему подобен. Таков закон природы.

Прознав о проступке юноши, вожди пришли в ярость от того, что житель их славного города предал свою коммуну. Но еще больше из-за того, что принцесса носила под сердцем его дитя – первого наследника двух кровей в истории. И тогда вожди решили положить этому конец. Прибегнув к темнейшей из магий, они изъяли свой гнев и сотворили сильнейшее из кровных заклинаний, на которое был способен древний мир: отныне потомкам рода юноши и принцессы было запрещено соединяться узами любви. Ибо если кто-либо из их крови осмелится полюбить друг друга, древнее проклятие пробудится и обрушит на мир невообразимые бедствия. Так свершилось предначертанное, и тень несчастья легла на все их поколения, напоминая о цене, которую приходится платить за любовь, идущую против законов общества».

Какая странная сказка. И довольно грустная. Влюбиться в человека, с которым тебе не суждено быть. Что может быть хуже? И такая судьба настигнет не только добродушного парня и зачарованную девушку, но и весь их род. Хотя что-то мне подсказывает, что это далеко не самое жестокое наказание, на которое был способен древний мир. Хотела бы я знать, что творится в голове у ребенка, написавшего столь красивую, но жестокую историю. Возможно, она хранит в себе скрытый смысл, недоступный для поверхностного взгляда? Думаю, об этом мне лучше спросить владельца этой книги. Если мне когда-либо посчастливится его повстречать.

Зажав находку под рукой, я продолжаю блуждать вокруг, поражаясь то изразцовым каминам, в которых бы я поместилась в полный рост, то золотым карнизам под потолком. Богатство во всей его вычурности. Но кое-что все-таки выделяется на фоне общей дороговизны: это портреты. Проходя по бесконечному коридору, я рассматриваю лица, глядящие на меня из бесконечного ряда холстов. Их черты мне абсолютно незнакомы, как и имена на выгравированных табличках. «Маурелиус Вальде Мир, – читаю надпись под одним из портретов, – правитель Верраты, первый Старейшина сангвинаров». Неужели этот тощий, бородатый мужчина, больше похожий на бездомного пьяницу, действительно был правителем всех сангвинаров? Интересно знать, где находится Веррата и существует ли она до сих пор?

Картины вытягиваются в длинную цепочку вдоль стены, прерываясь лишь мраморными колоннами. Так много, что, кажется, им не видно конца. Такие разные, но одновременно почти идентичные, ведь всех их объединяет единый художественный стиль. Я такого раньше не встречала. Если обычные художники используют краски для передачи сути изображаемого, то этот живописец акцентирует внимание на тенях, считая их главными составляющими произведения. Его полотна словно черно-белые и цветные одновременно. Мрачные, но в то же время пестрящие жизнью. Очень необычный подход к рисованию.

В конце анфилады меня ждет живописный апогей всего ряда – пейзаж города на пике своего расцвета. Узкие улочки, площади с трехъярусными фонтанами, рынок, бесчисленные одноэтажные дома, по форме напоминающие грибную шляпку: все вырисовано до мельчайших деталей, которые невозможно уловить. Чтобы их изучить, понадобятся дни, если не недели. Движения кисти плавные, переходы незаметные, словно и нет разделения между бликами и тенью, между светом и мраком.

Это одновременно воодушевляет и угнетает, поднимая внутри странное чувство. Что-то в картине кажется мне знакомым и одновременно чужим – может, цветовая гамма или манера написания. Все эти отражения навевают воспоминания о дне, когда я в первый и последний раз проскользнула в кабинет отца. Слева между книжными шкафами висела картина в подобном стиле: тоже черно-белая, живописная и детализированная, но лишь смутно похожая на эту. Я не помню, что было на ней изображено, какой она была высоты или длины, но в моей памяти осталось отчетливое ощущение тревоги, которое она вызывала. Мазки на ней были резкие, почти агрессивные. Тени – мрачные, гротескные и угрожающие, как и само полотно. Тогда как это произведение навевает лишь приятные чувства.

Я глубоко вдохнула и задумалась: могла ли я действительно видеть такую картину в детстве, или мое воображение подсказывает ложные образы, стремясь найти связь с прошлым? Уцепиться за воспоминания о папе, которые так дороги моему сердцу… Сомневаюсь. В те времена люди нередко приносили ему старые вещи на оценку, а после забирали их. К тому же, что я могу помнить о том, что промелькнуло перед глазами раз, да еще и целое десятилетие назад? Я испытала похожее ощущение дежавю, когда впервые заметила Блэквуда в амфитеатре, но оно оказалось обманчивым, ведь это была наша первая встреча. Человеческая память – очень ненадежная вещь, на которую вряд ли можно положиться.

– Ты поклонница Ван дель Соля?

Оборачиваюсь и замечаю рядом девочку с длинной черной косой. Небесно-голубые глаза заинтересованно всматриваются в нарисованные контуры. Ее вытянутое личико в виде тыквенного семечка кажется мне смутно знакомым.

– Это его творение, – кивает она в сторону. – И это, и вон то. Они здесь повсюду.

– Кто он?

– Одиннадцатый из Старейшин Верхориата. Архонт «Цвета и Формы». Именно он является основоположником живописи и скульптуры нашей касты. Он был гениальным живописцем своего времени, наполнявшим каждое изображение строгим смыслом: порядок, величие, иерархия. Его работы украшают дворцы Старейшин во всех пристанищах сиринити, включая Веррату – первый город сангвинаров. Это его ты так внимательно рассматриваешь.

Перевожу взгляд на силуэты улиц и беззвучно выдыхаю. Так вот, что это за сказочное место. Сложно представить, настолько масштабным было его строительство, не говоря уже о создании самого пейзажа размером со всю стену.

– До одиннадцатого века, – продолжает малышка поучительным, но абсолютно не соответствующим ее юному возрасту тоном, – сангвинары не имели собственных поселений и были вынуждены держаться вдали от людей, скрывая свою сущность. Однако в тысяча двадцать первом году, после строительства Верраты, наши предки наконец-то обрели собственный дом. В те времена еще не существовало разделения. Все сангвинары жили в мире, деля между собой кровь. Но некоторым этого стало мало. Они выступили против верхушки правления, утверждая, что те забирают себе более «чистых» доноров, а им, простым сельчанам, отдают лишь калек и больных.

– И что произошло?

Девочка переводит на меня взгляд и тяжело вздыхает.

– Начался бунт. Простолюдье восстало против элиты, заполучило все запасы крови в городе, тем самым обрекая себя на ужасную жизнь в обличье чудищ. В свою очередь, знать образовала собственную касту, нарекая себя «serenitus» – в переводе с латинского «безмятежные», а предателей окрестила «mors owis» или «несущие смерть». Веррату поглотил хаос. Он же его и разрушил, а время похоронило его жалкие остатки в глубинах Атлантического океана, упокоив так глубоко, что ни один человек не сможет его потревожить.

– Что произошло с Ван дель Солем?

– То же, что с большинством знатных сиринити, – пожимает она плечами. – Во время облавы на Веррату он пропал бесследно. Спустя десятилетие его признали погибшим, но преемника великому мастеру так и не нашли. Образ этого человека окутан тайной. До сих пор никому не удалось раскрыть секрет его художественного стиля или восстановить его облик.

– Как так? – не понимающе поворачиваюсь я. – Он же был художником. Неужели у вас не осталось ни одного его портрета?

Малышка медленно моргает и качает головой. Странно, но, несмотря на ее юный вид, в ее речи и повадках ощущается неестественная зрелость.

– Ван дель Соль никогда не изображал себя – он верил, что истинный живописец должен растворяться в своих произведениях, а не оставлять след собственного величия. Поэтому он уничтожал каждое изображение себя. В конце концов, он так и поступил: растворился, оставив после себя лишь свои произведения – бесценные реликвии сангвинаров и вечное напоминание о том, на какие гнусности способны братья и сестры.

Брат и… Точно! Вот почему она показалась мне знакомой! Это ведь младшая сестра Марены и Лима!

– Ты Кити, верно?

– Китана, – резко поправляет она. – Так меня называла только сестра.

– Да, прости…

В голове проскальзывают обрывки воспоминаний, которые я долгое время пыталась стереть из сознания: лесная чаща, заточенное острие дротика и Марена, корчащаяся от боли на промерзлой земле. Я так и не смогла ее спасти. Более того, я умолчала, что в ее смерти виноват Блэквуд. Правда, непонятно, зачем он так поступил: из жестокости, здравого смысла или же невидимого мне с первого взгляда… милосердия? Истерика, кашель, паранойя, темные круги под глазами: тогда я посчитала это лишь последствиями пережитого горя, но что если это было чем-то большим? Что если Марена, сама того не заметив, чем-то заразилась на Другой стороне? Возможно, яд, нанесенный на дротик, проник в ее тело значительно раньше и постепенно разрушал его изнутри. Как я раньше об этом не подумала! Но, если это так… значит, Блэквуд вовсе не убивал ее, а избавил от страданий. Вот только Китане от этого, думаю, не легче.

– Кхе-кхе, – наконец разрушаю я воцарившуюся тишину, – думаю, это твое.

Кити смотрит на протянутую мною книжку и взмахивает рукой, будто это сущий пустяк.

– Можешь оставить себе. У меня таких много.

– Ты сама придумываешь эти сказки?

– Сказки? – приподнимает она угольно-темные брови, словно впервые услышала это слово. – Да. Это помогает мне отвлечься.

– От чего?

– От ужасающего прошлого и бесперспективного будущего. Поверь, со временем ты сама все поймешь.

Звучит немного странно. Впрочем, я уже привыкла, что сиринити – народ довольно экстраординарный. В этой девочке есть что-то завораживающее и отталкивающее одновременно, словно она что-то скрывает. Похожие чувства я порой испытывала к Марене, которая, в отличие от Лима, не стремилась делиться своими знаниями с другими. Неудивительно, что Кити растет с похожими чертами – все-таки кровная связь дает о себе знать.

– Ты была с ней и все видела, – неожиданно поворачивается она ко мне. – Как она умерла, в бою? Она сражалась с дикими?

Острое жало, сдавленный писк, иссушенная кожа… Нет, ты не можешь ей это рассказать. Это не то, что она хочет услышать.

– До последнего вздоха, – вру я.

– Видимо, ее клинок встретил не ту цель. Никогда не знаешь, кому можно доверять, а кого следует заколоть при первой же встрече. Внешний облик обманчив.

Ее слова заставляют меня напрячься. Такое ощущение, что она знает, о чем говорит, а точнее – о ком. Но… Нет, это лишь твое бурное воображение, Сильвер.

– Она была самой смелой из всех, кого я знаю, и очень тебя любила. Этого не должно было произойти. Она обязана была вернуться, но…

– Знаю-знаю, – качает головой Китана. – Жизнь непредсказуема. Все не всегда получается так, как планируешь. Иногда приходится чем-то поступаться, и ее жертва была благородной. Отдать жизнь ради лекарства для всей коммуны… На ее месте я поступила бы так же, вот только не уверена, что мне хватило бы смелости.

Еще раз пробегаю по ней взглядом, не в силах поверить своим глазам и ушам. Что-то из них меня явно подводит. Иначе как объяснить, что эта девочка, которой с виду не дашь больше десяти, размышляет, как психически и эмоционально зрелый человек? Должно быть, это и имел в виду Кристиан, говоря о «медленном старении». Сложно представить, сколько на самом деле лет Блэквуду, раз он ведет себя как сварливый, уставший от самого факта существования всего вокруг старик.

– Знаешь, один человек как-то сказал мне, что пожертвовать частью лучше, чем потерять все. И это действительно так, но бывают случаи, когда эта крошечная крупица ценнее всего, что есть в мире. Поверь, я понимаю, каково тебе. Если я чем-то могу помочь, ты только… Китана?

Поворачиваюсь и понимаю, что разговариваю сама с собой. Кити испарилась так же неожиданно, как и появилась. Словно растворилась в сгущающейся темноте или рассыпалась на мириады песчинок, пылью осевших на полотнах. Я опускаю взгляд на прижатую к боку книгу. Странно, что она не захотела ее забрать, ведь эти истории кажутся чем-то довольно личным. Может быть, сказка – это исповедь, завуалированная под вымысел, или же метафора жестокой реальности. Возможно, она написана не для других, а для себя – чтобы не забыть. Однако не одной ей приходится тяжело.

Утаивать правду о смерти ее сестры – невыносимо, но открыть ее – еще хуже. В конечном итоге, Китана все равно не сможет доказать вину Блэквуда, а выступление против Верховного жреца может дорого ей обойтись. К тому же, если уж быть до конца честной, я не хочу подставлять Блэквуда. Да, это глупо. А еще неоправданно и безрассудно – защищать того, кто причастен к гибели моего близкого… Дядя Ник, должно быть, в гробу перевернулся. Но я ничего не могу с собой поделать. Желание защитить Блэквуда крепче логики, чести и здравого смысла вместе взятых и умноженных на бесконечность. Оно, словно тяжелый якорь, то держит меня на месте, не давая совершить необдуманный поступок, то утаскивает на самое дно, откуда я рискую никогда не выплыть. Оно – мое спасение, но также и моя погибель. И я понятия не имею, что оно мне принесет.

Шагая по украшенному картинами проходу, я выхожу на освещенную солнцем лестничную площадку. Осторожно, стараясь не попадаться на глаза Кристиану и его свите. До сих пор мне это удавалось, пока по дороге на верхний этаж я не терплю фиаско: один из охранников, завидев меня издалека, немедля направляется ко мне. Он тут же сообщает, что завтра утром с меня снимут мерки для пошива бального наряда. И займется этим никто иная, как Мирилин, которая, в лучших традициях обители Ле Блана, выступает моим персональным костюмером. Любопытно, чем это сиринити не устраивают покупные платья? Похоже, событие такого уровня требует не только особого дресс-кода, но и тщательного подхода к его выбору. Что ж, кажется, избежать участия в этом нашумевшем балу мне все-таки не удастся, а жаль.

Я нехотя соглашаюсь и поспешно сворачиваю за угол, пока он еще какие-либо «приятные» новости не успел поведать, когда неожиданно сталкиваюсь с проходящим мимо человеком. Подтянутым, широкоплечим – тем, встречи с кем я избегала уже не одну неделю.

– Сильвер, не уходи, – тут же перекрывает мне проход Уилл. – Я хотел поговорить насчет нашей поездки в Нью-Касл. Пожалуйста, выслушай меня…

Я неловко застываю на месте, не зная, что сказать.

– Извини, – выдыхает он тяжело, – я все испортил. Не стоило этого делать, но я думал, что это взаимно. Если бы ты дала понять, что все не так, я бы никогда…

– Все в порядке, Уилл. Я на тебя не сержусь.

– Правда?

– Отчасти я сама виновата. Просто все случилось так внезапно, что теперь я не знаю, как себя вести.

– Не стоит об этом так волноваться… – откашливается он, видимо, набираясь смелости. – Я не собираюсь на тебя давить… Если хочешь, можем сделать вид, что ничего не было, и остаться друзьями. Решать только тебе.

Я смотрю в его глаза, в которых не читается ни капли упрека, и решаю поведать ему правду. В конце концов, что еще мне ему сказать, если я до сих пор не определилась со своими чувствами к нему?

– Знаешь, я… Я не знаю, что я чувствую. Мне сейчас сложно даже с самой собой разобраться. Столько всего вокруг происходит: лекарство, моровы, Эми… Я просто не уверена, что смогу потянуть еще что-то.

– Понимаю. Значит, друзья? – улыбается он, протягивая мне ладонь для рукопожатия, на которое я тотчас отвечаю. И снова эта улыбка, которой можно перекрыть все дыры в пространстве и загладить все ошибки. Разве на него вообще можно злиться?

– Раз я прощен, быть может, я составлю тебе компанию на «Балу Тотемов»? Как друг, конечно. О нем уже все поместье болтает.

– Не сомневаюсь. Что это вообще за праздник такой? И почему на него съезжаются сиринити со всего света?

Уильям вдумчиво хмурится.

– Ну, у него богатая история. Когда сиринити жили рассеянными семьями вне коммуны, между ними нередко вспыхивали споры, которые разрешались кровопролитием. У каждого рода был свой тотем – животное-хранитель, отражавшее характер семейства. Красный лебедь, белый ягуар, дымчатый волк, синий ворон, золотой лис… – он поднимает взгляд, следя за моей реакцией, но я слушаю, не пропуская ни единого слова. – Говорят, первому балу предшествовало кровавое лето, когда три сильных рода почти уничтожили друг друга. Тогда первый Старейшина собрал все семьи и призвал к перемирию. Он напомнил им, что, ослепленные гордыней и жаждой власти, они утратили самих себя, став дикими животными. Но истинный зверь благороден, и сила его – не в когтях, а в преданности.

Я беззвучно выдыхаю. Какие сильные слова. Наверняка этот человек был отличным лидером, раз смог привести свой народ к миру.

– Так родилась идея первого бала, – продолжает Уилл, убирая непослушные пряди со лба. – Каждый род должен был явиться в наряде своего тотема: не только в цветах герба, но и в полном костюме, изображающем зверя-хранителя. Все участники носили маски, скрывающие лица, чтобы ни титулы, ни внешность не могли повлиять на течение празднества. И даже приглашать спутника с собой долгое время было запрещено, так как это считалось нарушением священного равенства. Пары формировались в «Танце Приветствия» – первом танце бала, во время которого двое людей, отдавшись воле судьбы, становились партнерами на весь вечер…, а иногда и ночь.

На последних словах он бросает на меня мимолетный взгляд и тут же отворачивается, но я успеваю заметить проступивший на его щеках румянец.

– Считалось, – откашливается он, – что сама магия рода, воплощенная в тотемах, выбирает, кому с кем предстоит встретиться. Иногда это были будущие союзники, иногда – влюбленные, а порой – враги, обреченные узнать друг друга ближе. С тех пор «Бал Тотемов» стал неотъемлемой традицией сангвинаров, символом мира и уважения к крови.

– Я… не уверена, что у моей семьи есть родовой тотем.

– Конечно есть. Блумы – один из старейших родов сангвинаров, избравший себе в покровители красного лебедя – древний символ силы и возрождения.

– Интересно, – неловко киваю я, – но, раз это событие не приемлет заблаговременного выбора спутника, разве не рискованно приглашать меня?

– Формально запрет на приглашение пары до сих пор существует, но с течением веков его почти не соблюдают. Никто не накажет тебя за то, что ты пришел в сопровождении другого человека в маске, ведь по логике, вы можете даже не быть знакомы. В этом и заключается прелесть анонимности.

Задумчиво потираю подбородок. Уилл молча наблюдает за мной, и по его неловкому выражению лица я понимаю, что он ждет ответа. По сути, у меня не так много вариантов. Либо пойти с ним, либо со Скретчем. Мне бы хотелось, чтобы моим спутником стал другой, более загадочный и мрачный персонаж, но, судя по всему, он не сильно горит желанием составлять мне компанию. Честно говоря, мне кажется, что в последнее время он вообще меня избегает. К тому же, у него был шанс пригласить меня, когда это сделал Скретч, но он никак не отреагировал. Совсем. И, честно говоря, это немало меня задело. Если я действительно ему нравлюсь, почему он никак это не проявляет? Почему не сделает хоть какой-то шаг, чтобы показать, что ему не плевать? Я вернулась с того света, а он попытался меня убить, решив, что я моров. Я спасла ему жизнь на вылове Эми, а он оттолкнул меня. Что ж, если он действительно ко мне что-либо испытывает, то крайне странно это проявляет. А мне начинает надоедать биться о закрытую дверь.

– Я… не против пойти с тобой.

– Замечательно! – подхватывает Уилл, но тут же сбавляет пыл, уловив, что это прозвучало слишком эмоционально. – То есть, хорошо.

– Уверена, мы отлично повеселимся.

– О, не спеши ликовать. Когда увидишь, как я танцую, может, еще и пожалеешь. Я просто надеюсь, что произошедшее в Нью-Касле не помешает нам проводить время вместе. Иначе кто еще будет пить со мной дайкири и жульничать в дартс?

– Я не жульничала!

– Ну, конечно. Тридцать очков за попадание во внешнее кольцо «бычьего глаза»?20[1] За это обычно двадцать пять дают. Или ты думала, я не замечу?

– Я просто перепутала.

– Конечно, – кивает он саркастично, прищурив глаза. Глядя на него невозможно не улыбаться. И как ему только это удается?

– Я не заметила тебя сегодня в очереди на лекарство, – решаю изменить тему я.

– Это потому, что меня там не было.

– Можно узнать причину?

На его лицо опускается тень, размывающая контуры былой ухмылки.

– Разве ты не хочешь снова стать человеком?

– Проблема не в этом.

– А в чем?

– Я просто… боюсь, – выдыхает он так тяжело, словно использовал для этого протяжного вздоха весь свой воздух. – Одно дело – мечтать о будущем, и совершенно другое – стоять на пороге этого. Что, если я не смогу снова быть обычным? Что, если мир за пределами поместья мне не подойдет? Быть может, полужизнь все же лучше жизни, полной боли. Ведь излечившись, я избавлюсь не только от болезни, но и от силы, выдержки, долгой молодости, быстрого заживления ран после инъекции. И пути назад уже не будет. Я должен все тщательно обдумать.

– Конечно, я понимаю, – опускаю руку ему на плечо, но после долгой паузы все же решаю уточнить. – Мирилин тоже не решается?

– С ней все гораздо сложнее.

– Почему?

Уильям смятенно отводит взгляд.

– Видишь ли, меня в прошлом ничего не держит, в то время как Мирилин увязла в воспоминаниях. Она всю жизнь мечтала создать собственную семью, но… из-за некоторых трагических событий она давно утратила эту возможность и не может иметь детей. Если она откажется от молодости и своих способностей, у нее больше ничего не останется. Для нее – это фатальный выбор, не стоит на нее давить.

Надо же, я даже не думала, что ее жизнь была настолько тяжелой. Впрочем, как и у многих в стенах поместья. По слепой наивности, я полагала, что все стражи с радостью воспримут новость о готовности лекарства, но даже подумать не могла, что для кого-то это станет тяжелым решением.

– Извини, – отступает в сторону он. – Тебе, должно быть, нужно отдохнуть после сдачи крови. Не буду задерживать. Значит, увидимся на балу?

– Конечно.

Ах, Уильям. Где же ты только был до моего знакомства с Блэквудом? После подобной речи я чувствую себя еще большей лицемеркой, чем когда позволила себя поцеловать. Понимаю, что пользоваться его добротой, давая ложные надежды – неправильно, но погасить проблески чувств, которые только успели пробиться, – еще более жестоко. Конечно, мы можем остаться друзьями, но мы оба понимаем, что рано или поздно он снова захочет большего. А вот я… Хочу ли я строить с ним отношения, обнимать, поддерживать, быть рядом? Этого я еще не поняла, но знаю одно: я желаю ему помочь. Возможно, решение принять лекарство дастся ему нелегко, но я должна сделать так, чтобы оно у него было. Независимо от обстоятельств, обязанностей и очереди стражей, край которой скоро дотянется до самого Уинтер Парка.

Поэтому, вернувшись в комнату, я достаю из ящика стерильный шприц – тот самый, что остался после инъекции седьмой группы, которая, по мнению Кристиана, могла помочь мне избежать смерти, – и наполняю его своей кровью. Головокружение заметно усиливается, намекая на то, что ресурсы моего организма не бесконечны. Но я заканчиваю начатое, после чего прячу шприц под подушку. Отдам его Уиллу после бала, но до тех пор пускай пока побудет здесь. А сейчас… Мне нужно… немного полежать. Всего чуть-чуть. Пару минут и…

## Глава 5. Искусство скрываться в тени


Открываю глаза и с удивлением понимаю, что уже вечер. Я проспала не меньше четырех часов, хотя просто легла передохнуть, в надежде, что злополучное головокружение пройдет. Это и правда сработало. После сна я чувствую себя гораздо лучше. У меня даже проснулся аппетит. Жаль, что обед я уже проспала. Быть может, шеф-повар сиринити приготовит для меня что-то в качестве исключения? Я как никак всю коммуну спасаю.

Приглаживаю руками выбившиеся из общей копны пряди и выхожу в коридор. Кухня находится на первом этаже. Не знаю, какое рабочее расписание у поваров, но надеюсь, что они все еще там. А если нет, мне придется самой что-нибудь организовать (надеюсь, до этого не дойдет, так как готовка и я – весьма опасное сочетание). Солнце за окном только начало клониться к горизонту, но коридоры уже опустели, будто все сиринити с наступлением сумерек прячутся по норам, опасаясь темноты.

Иду на второй этаж. По пути встречаю молодую пару, неспешно идущую под ручку. Завидев меня, они тут же почтенно склоняют головы, словно я особа королевских кровей. На самом деле, жители поместья не раз меняли свое отношение ко мне: после моего первого приезда, случая на Демонстрации и феноменального возвращения к жизни. Их восприятие колебалось из крайности в крайность, как пики на графике сердечного ритма: от удивления до расположения, от дружелюбия до восторга, от опасения до откровенной боязни. Некоторые до сих пор тайком побаиваются меня. Но после того, как моя кровь исцелила десятки стражей, мнение большинства переменилось. Теперь я стала чем-то вроде народной героини, которая вернулась с того света, чтобы всех спасти. Сказать по правде, мне это поклонение не нравится. Но уж лучше так, чем быть изгнанной и нареченной «предательницей».

Спускаюсь по лестнице, сворачиваю в восточный коридор и уже вижу дверь на кухню, когда дверной проем заслоняет угловатая фигура.

– Сильвер! Какая неожиданная встреча!

Скретч. Все в том же коричнево-золотом костюме. От одного только вида этой добродетельной мины у меня пропадает аппетит.

– Это уж точно. Что ты здесь делаешь?

– Любопытный вопрос, учитывая, что мы в главной кухне.

Это так, но шестое чувство подсказывает мне, что он сюда не ради дегустации свежих булочек явился.

– Ты не ответил.

– А разве я должен? Помнится мне, в поместье Ле Блана царит свобода слова и равноправие, – говорит он слегка холодно, словно сам в это не верит. – Ну, а ты? Должно быть, ты изрядно вымоталась после сдачи крови? Я не имел удовольствия видеть тебя за ужином в обеденном зале. Увы, главный повар уже завершил свою вечернюю службу, однако я распоряжусь, чтобы шеф-де-парти21[1] доставил ужин в твои покои. Надеюсь, ты не против сырного суфле.

Я благодарно киваю. Надо же, какая забота. Скоро и вовсе на руках меня носить будет, чтобы я не оттоптала ног о жесткий паркет поместья. Есть какое-то едва уловимое двуличие в его словах. Какой-то смутный отблеск в его карих глазах и надменная отстраненность в улыбке, столь неживой и натянутой, словно тщательно отрепетированной перед зеркалом. И от этого мне становится не по себе.

– Какая занятная вещица, – выдыхает Скретч, переводя взгляд на мой медальон. – В нем чувствуется дыхание древности. Позволишь взглянуть поближе?

Он протягивает ко мне руку, но я тут же закрываю украшение ладонью.

– Мне больше нравится, как он смотрится на моей шее. Думаю, мне лучше вернуться в свою комнату. Голова до сих пор немного идет кругом.

Я разворачиваюсь, желая оказаться как можно дальше отсюда, когда надтреснутый голос за спиной меня останавливает.

– Ты приняла решение по поводу моего предложения?

Ах да, «Бал Тотемов». Скретч ведь не знает, что я согласилась пойти с Уиллом. Осталось лишь придумать, как это все красиво преподнести Верховному стражу.

– Да, я… подумала, что это было бы бестактно с моей стороны – нарушать традиции коммуны, которая так радушно меня приняла. Не хочу, чтобы жители поместья посчитали меня заносчивой или своенравной. Поэтому я предпочитаю поддержать обычай анонимности и оставить выбор спутника на волю случая.

Скретч неспешно опускает глаза, но спустя недолгую паузу, все же решает добавить:

– Конечно, я понимаю. Ты в этом месте недолго. Тебе пока сложно разглядеть, как все здесь устроено. Но поверь, у нас не принято отходить от прежних устоев не потому, что мы их уважаем, а потому, что боимся перемен. А зря, ведь некоторые обычаи, равно как и людей, их устанавливающих, давно пора менять. Но ничего. Ты вскоре к этому привыкнешь, а пока предоставлю тебе пространство для размышлений.

В то время, как Скретч вежливо раскланивается, я спешу убраться отсюда поскорее, пока он не нашел еще одну тему для занимательной беседы. В его присутствии я чувствую себя так, будто нахожусь рядом с гигантской ядовитой змеей. Впрочем, в компании Блэквуда я тоже частенько себя так ощущаю, но на этот раз все по-другому. Как хорошо, что Уильям вызвался сопроводить меня на бал. Иначе я бы, наверное, сошла с ума от такой «приятной» компании. Конечно, мне бы хотелось, чтобы на его месте был Блэквуд, но будем откровенны: вряд ли он соизволит снизойти до уровня среднестатистического стража, чтобы пригласить меня. По правде, я вообще сомневаюсь, что он посетит это мероприятие. Зачем? Там ведь будут музыка и танцы, а он ясно дал понять, что от веселья Верховного жреца отделяет непреодолимая пропасть.

Взбегаю по главной лестнице, прохожу по площадке второго этажа и только в холле могу, наконец, расслабиться. Восстановив дыхание, я прохожу вдоль бесчисленных дубовых дверей, из-за одной из которых доносятся знакомые голоса. Это кабинет Старейшины.

–…искованно брать с соб… Ты сильно риск… подобное… ение.

–…пасы кров… особ…случа… Это был… опасн… оправданно.

Убеждаюсь, что рядом никого нет, и подхожу ближе. В крошечной щели, размером с ноготь, вижу силуэты Блэквуда и Кристиана.

–…лько она смог… бы…угов… дать… во.

–…елый шаг.

Так, нет. Тебе не стоит этого делать. Каждый раз, когда ты нарушаешь нормы поведения, тебе достается. Но что-то меня неожиданно останавливает, приковывая к дверному полотну. Всего одно слово, которое гулко стучит в моих висках: Эмили.

–…выследили ее в Нью-Касле со стаей других, – придвигаюсь к деревянной панели впритык, чтобы лучше слышать. – Прикажите Пендлтону повести отряд?

– Нет, – сцепляет руки за спиной Кристиан. – На сей раз сам возглавишь этот поход и выступишь в путь с дозорными стражами. Твоя задача: поймать и привести зараженную в поместье.

– Мессир, осмелюсь заметить, что охота на новообращенных – задача повышенной сложности.

Нью-Касл? Это же город, в котором мы не так давно были с Уиллом. В дверном просвете вижу лицо Старейшины, на лбу которого пролегает глубокая морщина.

– К чему ты клонишь?

– К тому, – почтительно склоняет голову Блэквуд, – что членовредительства узника при захвате не избежать.

Я чуть не захлебываюсь отголоском его слов. Они отыскали Эми! Ради этого я терпела боль, голод и мрак Другой стороны, безостановочно распадаясь на части и вновь склеивая себя по кусочкам. Я так долго этого ждала, что уже и не рассчитывала на благоприятный исход. Но новообращенный моров – существо непредсказуемое. В панике они бросаются на все, что движется. Стражи не станут ждать, пока Эми успокоится. Если она нападет, они не станут ждать. Стражи будут защищаться – независимо от обстоятельств. А я должна сидеть здесь и ждать новостей, в надежде, что моя сестра выстоит этот раунд? Ну уж нет!

– Я пойду с вами.

Взгляды обоих устремляются на меня, когда я буквально врываюсь в темноту кабинета. Кристиан теряет дар речи от подобной наглости, а вот у Верховного жреца на лице еще меньше удивления, чем света в этой комнате. Похоже, он привык, что я везде сую свой нос.

– Мадемуазель Блум, это даже обсуждению не подлежит!

– Но ведь речь идет о моей сестре!

– Вот именно! – скрещивает руки на груди Старейшина. – И поэтому я пошлю своих лучших воинов на ее поимку, но вам в отряде делать нечего.

Смотрю на него, затем на Блэквуда, который наблюдает за происходящим через призму отрешенности. Ну, конечно. Это ведь не его сестры жизнь стоит на кону.

– Я могу быть полезна, – обращаюсь я к Блэквуду. – Только я в силах достучаться до нее, избежав угрозы нападения. Меня она точно послушает, а увидев вас с клинками, она запаникует и начнет отбиваться, и тогда… Тогда многие могут пострадать.

– По опыту стражей, дискуссия – наименее эффективный способ приручения моровов. Это лишь трата времени и напрасный риск.

– Можно подумать, ты пробовал их уразуметь.

– Новообращенный моров не слушает голос разума. Он слушает кровь.

– Но попробовать-то стоит!

– Ты уже пыталась. Забыла, что было в прошлый раз? – отрезает он так яро, словно речь идет не о моем единственном уцелевшем родственнике, а об очередном морове, с которым предстоит сразиться. Это пробуждает во мне такую злость! Пальцы сжимаются в кулак так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Делаю шаг вперед, не сводя с него глаз.

– Ты должен взять меня с собой.

– Ты смеешь приказывать Верховному жрецу? – приближается он, не уступая.

– Мне плевать на твой титул. Она моя сестра. Я должна быть там.

Чувствую, как его дыхание обжигает мою кожу. Боковым зрением замечаю, как Кристиан с интересом наблюдает за этой сценой, но позиций не сдаю. Если покажу хоть малейшую слабину, Блэквуд растопчет меня, не оставив и следа.

– Я смогу о ней позаботиться, – отрезает он.

– Неужели? Может, для начала о собственной позаботишься?

– Довольно! – обрезает нить напряжения крик Кристиана. – Раз такова воля мадмуазель Блум, я не вправе ей перечить. А посему будь усерден и приложи все старания, дабы свести к минимуму всякий риск, угрожающий жизни ее сестры.

– Но это практически невозможно. Вероятность поимки молодого морова без увечий меньше пятнадцати процент…

– Меня не интересует статистика вероятности! – прерывает тот его, даже не дослушав. – Твоя задача – следовать моему велению, и вот оно: Эмили Блум должна быть доставлена сюда в целости и сохранности, чего бы это ни стоило!

Блэквуд бросает на меня уничтожающий взгляд, поджимает губы, но, в конце концов, покорно склоняет голову.

– Да… мессир.

Судя по затянувшейся паузе, последнее слово дается ему с огромным трудом, как и повиновение в целом. Но выбора не остается: раз Старейшина отдал приказ, ты обязан его выполнить. Если, конечно, не хочешь в ближайшее время лишиться головы. Думаю, для стража – это то еще унижение, но для Верховного жреца, который буквально является преемником и правой рукой Старейшины, это настоящий позор. Блэквуд растворяется в тени дверного проема так быстро, что я даже не успеваю заметить, но неприятное напряжение остается висеть в воздухе.

– Простите мне мою неучтивость, – поправляет Кристиан рукава своего фиолетового пиджака, – но я не мог не заметить некую напряженность в ваших отношениях.

О, да неужели? Кажется, дрожь от разрастающейся между нами бури ощутило все поместье.

– Никакого напряжения. Я просто волнуюсь за сестру.

– Et c’est tout?22[1] Мне показалось, я ощутил что-то большее, чем просто желание обезопасить родственника.

Он приподнимает изогнутую бровь, на которой, как мне кажется, раньше не блестела седина.

– Какая разница, – опускаю глаза я. – Ему плевать на всех, кроме себя. Так было, есть и всегда будет.

– А вот здесь, мадмуазель Блум, я вынужден с вами разойтись во мнениях. Как по мне, вы недооцениваете его человечность.

Последнее слово костью встает у меня поперек горла. О какой гуманности может идти речь, когда она касается Блэквуда? Кристиан чует пропитавшее меня непонимание и вальяжно умащивается в кресле, словно готовясь к рассказу.

– Как вы думаете, почему я поручил ваш осмотр не врачевателям лазарета, а лично Верховному жрецу?

Я пожимаю плечами.

– Потому что он тоже врач. Точнее, был им когда-то.

– Oui,23[1] – одобрительно кивает он. – Но он был не простым лекарем, а лучшим в свое время. Он проводил операции, коих страшились другие. Дерзал ставить испытания на крови столь рискованные, что его считали безумцем, но, несмотря на это, он сумел снискать успех. Именно месье Блэквуд ввел в обиход привычные ныне сиринити инъекции, сохранив при этом множество жизней.

Подобное заявление опускает меня на край тумбы. Я, конечно, подозревала, что Блэквуд был талантливым доктором. Это видно по его рефлексам и познаниям в области медицины. Но чтобы так…

– Ведомо ли вам, как жили сангвинары до подобной находки? – продолжает он, отвернувшись к окну. – Дабы отсрочить приступ, они вынуждены были насыщаться кровью усопших. Иначе откуда взяла начало красная чума? Oh, pardon.24[1] Вы же не в курсе…

– Я читала о этом в библиотеке.

Мое заявление вызывает у него чувство удовлетворения, которое выливается в потоке новых слов:

– Тогда вы осведомлены об этом ужасном недуге, постигшем наш и без того страдающий род. Красная чума или «кровавая вдова», как ее тогда именовали, истребила десятки славных родов нашей касты. Она приходила без приглашения, ломая судьбы всех, кого касалась. В книгах вы не сыщете подробностей о тех зловещих днях и течении хвори, потому что об этой части истории сиринити желают стереть всяческие воспоминания.

– Но я никогда не слышала, чтобы эта болезнь поражала человечество.

– Неудивительно, ведь она коснулась лишь сангвинаров, – взмахивает морщинистой рукой он. – Сей недуг разит кровеносную систему, разлагая оболочку красных телец. Простые люди, чей иммунитет наделен крепостью, могли быстро восстановить нарушенный баланс, тогда как ослабленный организм сангвинаров разрушался из-за нехватки иммуномодулирующего фермента. И гибель их была быстра и страшна. Лихорадка, дрожь, кровотечения, паралич – чума высасывала жизнь из больного за считанные часы.

Сердце невольно замирает от ужаса. Сложно представить, что переживали эти люди перед неминуемой гибелью. Мало им сангморы, так еще и эпидемия. История сиринити и правда написана в темнейших красках. Однако кое-что в его словах заставляет меня задуматься.

– Если эта болезнь такая загадочная, откуда вам известно о ней в таких подробностях?

– Потому что я был там, – поднимается резко он, – обитал в первом поместье де Виль, прежде чем оно обрело зловещую славу.

– Но… это было четыре века назад. В книге сказано, что тогда правил другой Старейшина, Люк Лефон… Лафен…

– Лафонтен, – поправляет Кристиан с присущим ему французским акцентом. – C’est vrai.25[1] В ту пору я еще не занимал этот пост. Лишь те, чьи годы перевалили за пять сотен, удостаиваются сей чести. В противном случае именовать себя «старейшим» было бы дерзостью.

Я выдыхаю, пытаясь осмыслить информацию, которая кажется удивительнее предыдущей. В голове мелькает черно-белое фото, которое я рассматривала в библиотеке. Теперь понятно, почему черты людей на нем показались мне знакомыми: это была семья Кристиана. Интересно, много ли у него еще козырей в рукаве припрятано?

– Мою мать звали Черити Мадлен де Виль. Она была последней из рода основателей поместья. Mon père26[1] пал, трудясь над созданием сыворотки, что унесла душ больше, нежели красная вдова. Поэтому я не позволяю подданным нарекать эту обитель Вильдмор – имя это хранит горечь судьбы моего рода и память кровавой поры, коей я не желаю вспоминать.

– Да, я… понимаю…

– Но ваших знаний недостаточно, дабы постичь истинный масштаб погибели, сокрушившей поместье Вильдмор. Трупы, которых не сосчитать. Тысячи невинных душ, изъеденных беспощадной хворью. Пока месье Блэквуд не определил, что причиной недуга было не питание, не близкий контакт, а кровь усопших, которой насыщали себя сиринити. Он предложил использовать впрыскивания от живого донора, и это остановило эпидемию.

Старейшина отходит к шкафу, затем все же добавляет после паузы:

– Те, кто действительно нуждается в спасении, редко умеют его просить. Но месье Блэквуд услышал нашу боль и ответил. Его появление в этих стенах – дар свыше, за который мы будем извечно благодарны. Думаю, вам следует разузнать о нем больше перед тем как делать поспешные выводы.

– Но я уже искала и не нашла ничего стоящего.

Кристиан загадочно улыбается и, прихрамывая, направляется к столу. Странно: не припоминаю, чтобы он раньше хромал.

– Peut-être,27[1] вы искали в ложном направлении? Не стоит забывать, что у человека может быть двойственной не только натура, но и происхождение.

Он кивает в сторону двери, очевидно, желая уединиться, а я еще долго перевариваю услышанное. Подобная информация слишком неожиданная и до того невероятная, что я не знаю, как поместить ее в своей голове. Каким образом, куда, на какую полку, чтобы она прижилась, постепенно вплетаясь в картину моих реалий. Блэквуд – врач, изменивший всю судьбу сиринити? Звучит как глава из фантастической книги. Возможно, Кристиан прав, и я действительно все воспринимаю через призму предвзятости. Ведь истина редко бывает однозначной, а кажущееся понятным на первый взгляд может оказаться куда сложнее.

Но что мне делать с Эми? Доверить ее судьбу стражам и надеяться, что все пройдет без крови? Если Эми испугается или бросится на них, никто не станет разбираться, что она моя сестра, ведь в такие моменты действуют быстрее, чем думают. Однако, что еще мне остается? Я могла бы пробраться в автомобиль и тайком отправиться на поимку вместе со стражами. Но не стоит забывать, что теперь я не простой член коммуны, а носительница лекарства. В моих руках судьбы тысяч сиринити, и я не вправе так бездумно рисковать. Но, с другой стороны… я также единственный человек, который может остановить Эми. Тот, кого она узнает. Я могу остаться здесь и ждать новостей. Но если с ней что-то случится, я никогда себе этого не прощу. Что же мне делать? Чувствую, что окончательно запуталась, но, кажется, я знаю, кто может помочь.

Второй этаж, проход на третьем, лестница. Я взлетаю по ступенькам и направляюсь к жилому крылу, а точнее, к одной конкретной комнате – спальне единственного в поместье человека, которому я безоговорочно доверяю.

– Уилл? – стучусь я в дверное полотно цвета высохших листьев. – Открой, пожалуйста. Ну же!

Стараюсь не шуметь, чтобы не разбудить остальных, но через некоторое время начинаю терять терпение. Наконец, дверь отворяется и на пороге застывает Уильям в пижамных штанах и с растрепанной шевелюрой.

– Сильвер? Что ты…

Не дожидаясь приглашения, я тут же вхожу в комнату, в которой когда-то планировала побег.

– Да, конечно, входи, располагайся… – мямлит он сонно, несмотря на то, что я уже стою у письменного стола. Стараясь не обращать внимания на его голый торс, я поспешно осматриваюсь. Внутри ничего не изменилось, не считая стопки раскиданных на столешнице книг и вазы с белоснежными цветами. Кажется, это камелии.

– Извини, что вот так врываюсь, но это вопрос жизни и смерти.

– Это я уже понял, – откашливается он, накидывая висящую на стуле рубашку, но пуговицы застегивать не спешит. – Так, в чем дело? Умер кто?

– Пока нет, но все может быть.

Моя фраза тут же заставляет его проснуться.

– Это как-то связано с Эмили? Они ее нашли?

Ухватившись за его догадку, я тут же излагаю услышанное в кабинете Кристиана во всех подробностях, надеясь, что он поспеет за стремительным потоком информации.

– Я совершенно запуталась, – наконец, подытоживаю, – и не знаю, как поступить. Понимаю, что это рискованно, но боюсь, как бы не случилось худшего. Стоит ли мне отправиться со стражами и проследить, чтобы Эми не пострадала?

Уильям выслушивает мой рассказ, не выражая ни единой эмоции. Мне уже даже кажется, что он вовсе не пытается осмыслить всю сложность ситуации, когда, наконец, его голос нарушает затянувшуюся паузу.

– Как член коммуны я считаю это безумной затеей, несущей неоправданный риск…

Мой взгляд опускается к полу, когда он неожиданно добавляет:

– Но как человек, лишившийся всех, кто был мне дорог, могу сказать лишь: «Действуй».

Я удивленно поднимаю голову. Что? Мне не послышалось?

– Бери в руки кинжал и отправляйся. Защищай то, что тебе дорого. Борись за то, что по-настоящему важно для тебя, даже если весь мир против. Ведь кроме тебя этого никто не сделает. Но береги себя и не рвись в бой без крайней необходимости. Постарайся держаться в стороне и действовать скрытно. Я же попробую пробиться в отряд, чтобы контролировать ситуацию изнутри.

– Ах, Уилл! – сама не замечаю, как оказываюсь у него на шее. – Спасибо тебе! Я…

– Успеешь еще воздвигнуть мне статую почета, – с улыбкой отстраняется он. – Лучше поспеши, тебе еще нужно подготовиться. Нельзя отправляться на поимку новообращенного без должного оснащения, даже если ты не планируешь его использовать.

Я еще раз обнимаю его и выбегаю в коридор, направляясь в тренировочный зал. Уилл прав: даже если я не собираюсь вредить Эми, не стоит забывать, что она все же моров. А поэтому мне потребуется полное боевое снаряжение сиринити, чтобы быть готовой к любым неожиданностям. Мы с Уиллом немало времени провели в Нью-Касле, поэтому я неплохо ориентируюсь в этом городке. Но в целях безопасности загружаю карту района на телефон. Кто знает, вдруг придется отправиться на поиски в незнакомые кварталы. Также беру с собой электрошокер и один из наиболее быстрых кинжалов сиринити – жаловидный клинок, который стражи между собой называют «жалом». Высокий ворот тактического костюма из дайнема28[1] защитит меня от укусов, но на всякий случай накидываю капюшон-хомут из наноткани, адаптирующейся к окружающему освещению. Он убережет голову от повреждений и позволит незаметно скользить по вечерним улицам. Фонарик решаю не брать. Его луч будет привлекать лишнее внимание. Уж лучше буду ориентироваться на уличное освещение.

Когда часы на башне отбивают одиннадцать, я выхожу на подъездную площадку. Тихонько проскользнув между двумя внедорожниками, залезаю в багажник одного из них и сворачиваюсь клубочком рядом с сумками со снаряжением. Я иду к тебе, Эми. С тобой все будет хорошо.

***

Машина застывает на окраине города. Не успевает заглохнуть мотор, как я уже вылезаю из багажника и ныряю во мрак мощеного переулка. Наблюдаю, как стражи неспешно выбираются наружу. Как открывают багажную дверь. Как оснащаются электрошокерами и разными типами клинков. То, что они у них есть, не внушает доверия по поводу выполнения приказа Старейшины. Однако предполагаю, что это лишь меры защиты. Не от Эми, а ее от чего бы то ни было. Ведь, судя по всему, она здесь не одна. Как сказал в разговоре Блэквуд, ее заметили в окружении стаи. А вот, собственно говоря, великий и могучий Верховный жрец. Выбирается из автомобиля. Засовывает кинжал с двойным лезвием (сиринити называют его «зеркальным») в ножны на бедрах. Отдает неслышимые мне приказы и направляется к зданию мэрии, не подозревая, что я следую за отрядом тенью. К счастью, в угольно-черном костюме с воротом практически до скул это оказывается не так уж сложно.

Достигнув городской площади, стражи резко останавливаются, прислушиваясь. Я замираю.

– Они где-то поблизости. Нужно разделиться для повышения шансов поимки.

По указаниям коннетабля команда распадается на три ветви: Личи и Пейшенс выдвигаются в западном направлении, грузный блондин и миниатюрная рыженькая (кажется, это Айриз и Дриель) – в восточном. Незнакомая мне брюнетка с шатеном присоединяются к Блэквуду и Уиллу, который, к слову, сумел пробиться в отряд. Их группа направляется к северному скверу возле магистрата. На улицах тихо и пустынно. Нет ни ветра, ни стрекотания сверчков, ни шепота листьев, указывающих на присутствие жизни. Кажется, даже мое прерывистое дыхание утопает в сплошном вакууме. Словно сама природа предостерегает о приближении чего-то опасного или же… сама пребывает в страхе. А значит, Блэквуд прав: моровы совсем рядом.

Решаю пойти следом за Уиллом, когда замечаю силуэт на балюстраде бакалейной лавки. Он перепрыгивает на крышу близстоящей мэрии, съезжает по куполообразному своду, приземлившись прямиком на смотровую площадку. После чего спокойно распрямляет плечи, осматриваясь вокруг. Эту безупречную осанку я узнаю везде, ведь именно ее обладатель в детстве приучал меня держать спину прямо: Эми.

– Вижу цель, на три часа.

Уильям поворачивает голову вправо, но Эмили тут же ускользает из поля зрения. Где она? Она ведь только что стояла на крыше.

– Куда она подевалась? – оглядывается брюнетка.

– Перекрыть все спуски. Виллин – на главный вход, Билстоун – на западный. Касл – за мной.

Стражи тут же расходятся по сторонам. Уилл послушно следует за коннетаблем, держа наготове волнистый клинок. При виде него в темном переулке у меня колет в груди. Благодаря инъекции он быстро восстановился после инцидента в баре, но воспоминания о его залитом кровью лице все еще свежи в моей памяти. Надеюсь, с ним ничего не случится. Ну и с Блэквудом, конечно. Хотя за него я переживаю меньше. Кто-кто, а он точно может за себя постоять.

Стараюсь держаться на приличном расстоянии, но когда до меня доносятся звуки борьбы, я проскальзываю вперед, притихнув за углом. За поворотом вижу три силуэта, выходящие из темноты. Они набрасываются на Уилла и Блэквуда со скоростью гиен, пытаясь выбить из рук оружие. Среди них и Эми. Я узнаю ее фигуру и пышную копну золотистых волос, которые она редко распускала. Высокая девушка с налитыми кровью глазами набрасывается на Блэквуда, но тот ловко уворачивается. Моров с серыми волосами подкрадывается к нему сзади, но он тут же дает ему разряд тока и откидывает к мусорным бакам возле меня. Тяжело приземлившись, мужчина падает на землю, разбив голову. Из раны на затылке вытекает кровь. Не красная, как у людей, а молочно-розовая, густая, будто разведенная акриловая краска. От этого зрелища на меня накатывает тошнота.

Повернувшись, я замечаю подступающую к Уиллу Эми. Похоже, она выбрала свою цель.

– Этот мой, – шипит она длинноволосому парню-морову, и тот сразу направляется к Блэквуду, который и так отбивается от двоих. Трудно поверить, что это моя сестра: на лице оскал, глаза сверкают дикой яростью, как у зверя. Уилл же, напротив, сохраняет спокойствие. В правой руке электрошокер, левая чуть приподнята, готовая к блокировке. Он двигается по дуге, не отводя взгляда от противника. Классическая техника ближнего боя стражей – минимум движений, максимум контроля.

Подойдя достаточно близко, Эмили тут же накидывается на него, но он ловко блокирует атаку. Она движется с хищной пластичностью, инстинктивно, без стратегии, будто леопард, готовящийся разорвать добычу. Движения резкие, агрессивные. В них нет ни намека на прежнюю мягкость. Она потеряла половину своей человечности, но я все еще верю, что смогу спасти то, что осталось. Ведь не может быть потеряно то, что не уничтожено окончательно.

Очередной бросок. Уильям делает подбив ногой и скользит вбок, используя инерцию ее атаки. Хоть она и не обучена бою, ее звериные инстинкты делают ее опаснее любого стража. Она набрасывается слева, наносит несколько быстрых ударов. Уилл успевает блокировать два из них, но третий задевает его по ребрам, заставив согнуться. Эми тут же валит его на землю, но он ловко перекатывается и поднимается на ноги.

Я затаилась в тени, наблюдая за схваткой. Внутри все сжимается от страха за сестру и друга. Знаю, что не должна вмешиваться, ведь в противном случае я нарушу приказ Кристиана. Но, черт возьми, как больно на это смотреть. Каждый прыжок, подсечка, рывок Эми заставляют меня стискивать кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Теперь она атакует без остановки. Целая серия хаотичных ударов – в корпус, в голову, по ногам. Нет, она слишком быстра и сильна. Уилл не справится. Его грудь уже тяжело вздымается. Мышцы напряжены. Он пытается обездвижить ее электрошокером, но она выворачивается и бьет его по голени. Уильям едва не падает, чем моя сестра мгновенно пользуется, выбивая из его ладони оружие. То падает на асфальт неподалеку, оставив стража безоружным перед обнаженными в оскале клыками.

Я едва сдерживаю крик от ужаса. Нужно ему помочь, сейчас же! Подняв с земли камушек, я со всей силы бросаю его в сторону переулка. Он попадает в мусорный бак с глухим, далеко разносящимся грохотом, который тотчас привлекает внимание Эми. Маленькое, секундное отвлечение, которого оказывается достаточно, чтобы Уилл схватил шокер и ударил ее током. Но от этого ее ярость вспыхивает лишь сильнее. Один ловкий рывок, и она тотчас вонзается зубами в его плечо. Я инстинктивно подаюсь вперед, но останавливаюсь, заприметив Блэквуда у стены. Оглушив длинноволосого морова, он достает из кармана укороченный шприц и направляется к Эмили.

«Транквилизатор» – вдруг понимаю я. Личи показывал мне такой на вводном курсе сиринити. Но Эми слишком умна, чтобы позволить себя вырубить. Почуяв угрозу, она тут же бросает Уилла и принимает оборонительную стойку. Блэквуд не дожидается атаки, а нападает первым. Он дважды уходит из-под ее когтей, скользит между ударами, будто чувствует их заранее. Одним резким движением он скручивает ей запястье за спиной, но Эмили быстро освобождается из его хватки, сделав стремительный разворот. Чувствую, как все мое тело напрягается вместе с каждым ударом. Блэквуд ставит блок коленом, целит в ее плечо транквилизатором, но Эми выбивает устройство с нечеловеческой силой. Шприц отлетает куда-то в темноту. Одно мгновение, и она уже сжимает Блэквуду горло, вдавливая в стену.

В этот момент длинноволосый моров приходит в себя и тотчас набрасывается на едва обретшего равновесие Уилла. Блэквуд яростно пытается разорвать хватку. Он хрипит, брыкается, делает рывок корпусом, но Эми лишь глубже загоняет когти в его кожу. Вижу, как напрягаются мышцы, как он судорожно сжимает зубы. Он даже не думает сдаваться, но от его рвения кровавые потеки на шее только увеличиваются.

Господи! Я больше не могу на это смотреть!

– Хватит! – не выдерживаю я, выбежав из укрытия. – Эми, прошу, прекрати!

Мой крик заставляет ее повернуться, не разрывая хватку. В ее глазах промелькнула тень узнавания, и на мгновение ярость отступила. Но лишь на секунду.

– Как? И ты здесь? Займи очередь, я немного занята.

Она поворачивается к Блэквуду, но я тут же подступаю ближе.

– На самом деле ты не хочешь этого делать. Это не ты.

– Правда? А вот я в этом сомневаюсь.

– Это так, – осторожно подхожу я, всем видом пытаясь показать, что не представляю угрозы. – Ведь ты всегда была добра к ближним и страдала, когда кому-то было плохо. Ты помогаешь людям, а не причиняешь вред. Ты не убийца. Прошу, отпусти его.

Ее плечи опускаются. Пальцы медленно разжимаются, соскальзывая с кожи Блэквуда. Он бросает взгляд на лежащий рядом шприц с транквилизатором, и я без слов улавливаю ход его мыслей: «Нужно продолжать».

– Помнишь, что говорил о тебе дядя Ник? – голос предательски дрожит, но я стараюсь не показывать этого. – Твое сострадание к другим – это дар, которым Бог одаривает только самых любимых своих служителей. Ты ведь не хочешь дать ему угаснуть, не так ли?

– Ты… не должна была быть здесь.

– А ты не должна была быть такой. Ты – не чудовище, Эми.

– Я больше не знаю, кто я. Они сделали со мной… что-то… И теперь я не могу остановиться. Все мышцы напряжены, эмоции зашкаливают. Боль, страх, голод: я не могу их контролировать. И не знаю, хочу ли…

– Но ты все еще борешься, – шагаю вперед я, заметив боковым зрением, как Блэквуд тянется к шприцу. Но она не смотрит на него, лишь на меня. – Я вижу это. Ты все еще моя сестра. Пока ты помнишь, кто ты, – ничего не потеряно. И я помогу тебе!

Эмили опускает голову. Дыхание становится прерывистым. Она с ужасом смотрит на свои окровавленные руки и на бедного Уилла, который, отбившись от морова, тяжело прислонился к стене.

– Что я наделала? – содрогаясь, отшатывается она. – Я… не хотела. Прошу, Сильвер, поверь!

– Я тебе верю. Все будет хорошо, обещаю.

И в тот момент, когда я протягиваю раскрытую ладонь, почти коснувшись ее щеки, из-за угла доносится крик, который вдребезги разбивает все мои усилия:

– Они здесь! Все сюда!

Завидев приближающихся стражей, Эмили вмиг отскакивает, готовясь к нападению, когда Блэквуд вгоняет ей в плечо иглу транквилизатора. Одно мгновение, и она падает на землю без сознания, а я все еще стою, прикованная к месту. Адреналин бурлит в венах, разливаясь жаром по всему телу. Ещё секунду назад мне казалось, что я почти вернула Эми, а теперь она лежит у моих ног без сознания.

– Сильвер? – непонимающе смотрит на меня Личи.

– А она что здесь забыла? – фыркает поспевшая за остальными Пейшенс. – Разве ее не должны держать в башне, охраняя как зачарованную принцес…

Не успевает она закончить, как Блэквуд вжимает меня в кирпичную стену.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Хотела удостовериться, что никто не пострадает.

– Неужели? – буквально шипит он сквозь зубы. – Ты вообще понимаешь, что в следующую секунду она могла броситься на тебя?

Не успеваю и рта открыть, как он резко отступает, указывая пальцем на истекающего кровью Уилла.

– Вот что бывает, когда охотишься на новообращенного без клинка! Достаточно показательное выступление?

Бросаю взгляд на кровавое месиво, которое еще пару минут назад было предплечьем, и тут же опускаю глаза. Пусть ранила и не я, мне не хотелось, чтобы кто-либо из стражей пострадал.

– Я не собиралась вмешиваться. Просто хотела убедиться, что Эми…

– Ты ослушалась! – переходит на крик он и тут же приближается ко мне, понизив тон до шепота. – Подвергла себя опасности, несмотря на лекарство в твоей крови. Ты нарушила приказ Старейшины. Представляешь, что будет, если он об этом узнает?

– Извини, – вяло мямлю я. – Я не хотела никого подставлять. Я приняла всевозможные меры предосторожности, чтобы со мной ничего не…

– Я не могу постоянно тебя защищать. Не могу следить за каждым твоим шагом. Пора уже научиться следовать логике, а не глупым чувственным порывам. Они лишь вредят и отвлекают.

– Так вот как?

Вот чем он меня считает: отвлекающим обстоятельством, которое мешает ему достигать целей? Что ж, полезно иногда расставить точки над «и», узнав, где тебе на самом деле место.

– Если бы я не вышла, она бы тебя не отпустила.

Блэквуд смолкает, плотно сжав губы. На мгновение в его взгляде мелькает что-то острое – будто он собирается возразить, но так и не находит слов. Он холодно оглядывает меня с головы до ног, слишком долго и чересчур близко. Затем, очевидно, вспомнив, что шестеро стражей в это время неотрывно за нами следят, тут же отступает в сторону.

– Легранж, – обращается он к Пейшенс, – проводи Двенадцатую к машине и убедись, чтобы по пути она не наделала еще больше глупостей.

Пейшенс кладет руку мне на локоть, но я вырываюсь, давая ей понять, что сама в состоянии идти. Чувствую себя пойманной на шалости школьницей, которую ведут в кабинет директора для воспитательной беседы. Знаю, мой поступок был рискованным, но ведь я не собиралась вступать в бой, а просто проследить, чтобы никто не пострадал. Если бы я не вышла из укрытия, Эми, возможно, бы убила Уилла и не отпустила бы Блэквуда. Он может сколько угодно обвинять меня, но я видела то же, что и он: на одно короткое мгновение Эми меня узнала. И этого мгновения оказалось достаточно, чтобы они остались живы. Но… несмотря на все противоречия, я понимаю, что он прав: охота на молодого морова – самоубийственная миссия. Если бы не удачно сложившиеся обстоятельства, Уильям мог бы оказаться в куда худшем положении или и вовсе… Нет. Не могу даже думать об этом. А если бы что-либо произошло со мной, тысячи сиринити лишились бы единственного шанса на лучшую жизнь.

– Знаешь, – начинает Пейшенс, когда мы подходим к внедорожнику, – мне казалось, явиться на встречу с якобы опомнившейся сестрой-моровом в Уинтер Парке было глупо, но приехать на вылов новообращенного, когда в твоих венах течет лекарство… Это уже высший уровень безрассудства. Ты вообще хоть иногда думаешь перед тем, как что-либо делать, или так и плывешь все время на автопилоте?

– По крайней мере, я хоть кем-то дорожу, помимо себя.

Судя по резко изменившемуся выражению, мои слова задели ее за живое.

– У меня были дорогие люди, но они все умерли от сангморы. Прямо как сиринити, которых ты чуть не обрекла на подобную участь.

– Слушай, – тяжело выдыхаю, – я понимаю, какую глупость совершила. Давай оставим наши «милые» перепалки на потом, ладно? Мне сейчас и без того достаточно плохо.

Открываю дверцу пассажирского места, но Пейшенс тут же ее захлопывает.

– Не играй с огнем. Может, ты мне и не нравишься, но твоя жизнь имеет исключительную ценность. Ты нужна сиринити и этому обществу. Будь добра, постарайся не умереть раньше времени, потому как высока вероятность, что больше ты не воскреснешь.

Чувствую, как внутри просыпается дремлющее любопытство. Сколько я знаю Пейшенс, она переживает лишь о себе и о том, как пробраться на вершину по головам, плечам и прочим частям тел других. Что могло ее так сильно обеспокоить: я или судьба коммуны? Если бы я не знала ее достаточно долго, могла бы решить, что моя жизнь для нее действительно чего-то стоит. К счастью, я не настолько наивна.

Пейшенс буквально запихивает меня внутрь автомобиля, после чего устраивается поудобнее на капоте. В боковое окно наблюдаю, как стражи тащат тело моей сестры по улице, а после загружают в багажник. Добравшись до машины, Уилл получает укол крови и тут же присаживается рядом со мной, желая успокоить. Однако мое внимание приковано к Блэквуду, связывающему руки Эми веревкой и запихивающему ей в рот кляп. Не сильно это похоже на «помощь», но я прекрасно понимаю, что меры предосторожности важны как никогда. На меня при этом он даже не смотрит. Будто меня и вовсе здесь нет. Впрочем, бесцеремонность Верховного жреца меня не обижает. Я привыкла, что грубость и холод – его родной язык. Но это заставляет задуматься о причинах его поведения. Ведь когда-то он был добрым и самоотверженным доктором, стремящимся спасти жизни. Но те времена канули в Лету вместе с остатками его былого характера. Сейчас же я имею дело с хладнокровной, свирепой коброй, жаждущей укусить тебя при малейшем неповиновении. И… это еще одна причина, подталкивающая меня к его прошлому.

После всех слухов, которые я собрала за последние недели, я просто обязана узнать о нем больше. Хотя бы для того, чтобы определить, какие из них достоверные, а какие – нет.

***

Полвторого ночи. Я не сплю. Хотя и пытаюсь не один час. Беспокойно верчусь на кровати, переворачиваюсь на один бок, на другой, на спину, пока наконец не отбрасываю в сторону одеяло. В конце концов, разве это возможно, когда твою голову населяют сотни вопросов, каждый из которых жалит сильнее предыдущего? Сразу после возвращения из Нью-Касла я обращалась к Кристиану с просьбой увидеться с Эми, но он отказал без раздумий. Сейчас она представляет для меня крайнюю угрозу. Вместе с тем, он отметил, что Эмили поместят в комнату, отдаленную от лепрозория, где держат других моровов. Она будет пребывать под охраной, пока ученые сиринити не проведут испытания лекарства на ее собратьях, изучив его влияние на их организм.

Оспорить его решение я никак не осмелилась. К тому же после того, что я выкинула на ее вылове, мне вообще лучше держаться тише воды. Мне повезло, что Кристиан питает ко мне особую симпатию, иначе бы он уже давно запер меня в башне, приставив ко входу весь караульный взвод поместья. Остается лишь надеяться, что в скором времени этот кошмар с обращением Эмили закончится и мы снова будем вместе.

Блэквуд после случившегося на меня даже не смотрит. Быть может, мой поступок стал последним толчком, который разорвал тонкую нить, связавшую нас на Другой стороне, – но если это так, я сама во всем виновата. Как бы больно ни ударили его слова на дозоре, но в них есть доля правды: я поступила глупо и опрометчиво, рискнув лекарством ради своей прихоти, даже если этот риск был оправдан. Сомневаюсь, что в ближайшее время он со мной заговорит, и, честно говоря, я это заслужила.

Как главному донору сиринити мне полагается много отдыхать, но это у меня никак не получается. Еще и слова Кристиана насчет медицинских достижений Блэквуда беспокойно крутятся в голове, подкидывая дров в и без того пылающий костер моего любопытства. Чем он занимался до того, как стал Верховным жрецом? Какие грязные секреты скрывает? И на что намекал Старейшина, говоря про «двойственную природу»? Тайны за десятью замками, и кажется, я знаю, где искать от них ключи: в библиотеке сиринити.

Наконец, окончательно похоронив надежду на отдых, я накидываю пеньюар и, вооружившись подсвечником, выхожу из комнаты. Но в коридоре меня ожидает новый сюрприз:

– Мисс Блум, – тотчас спешит ко мне рыжеволосая стражница, – простите, но вам запрещено покидать свои покои после наступления темноты.

– Что? Но я только хотела…

– Сожалею, – выдыхает Айриз, – но это приказ Старейшины. Полагаю, вы понимаете, что мы обязаны проследить за его исполнением независимо от своей воли.

Теперь Кристиан ввел для меня комендантский час? Отлично, доигралась. Но я знала, на какие риски шла, отправляясь на вылов Эми, и ни о чем не жалею. Коротко кивнув, я выдыхаю тихое, обреченное «конечно» и возвращаюсь в спальню, уже мысленно продумывая обходные пути. Конечно, можно было бы подождать до утра, но вряд ли бдительность стражи ослабнет с восходом солнца. Подозреваю, что теперь они будут вокруг меня круглосуточно ошиваться, а мне крайне нужно попасть в библиотеку. И, кажется, я знаю, как это организовать.

Я не раз замечала, как Айриз и Дриель оживленно болтают в обеденной. Сомневаюсь, что они могут долго удержаться на посту без единого слова. Поэтому решаю набраться терпения и просто подождать, пока эти двое не увлекутся разговором. К счастью, ждать приходится недолго, и уже спустя полчаса они начинают обсуждать новобранца, присоединившегося к дежурной страже. Выглянув в щель двери, вижу их стройные силуэты, застывшие спиной ко мне в метре от спальни. Воспользовавшись моментом, беру с комода помаду Мирилин и бросаю ее в противоположную сторону коридора так далеко, как только могу. Ее позолоченный футляр приземляется на мраморный пол с характерным звоном, который привлекает внимание стражей. Пока они отправляются проверить территорию, я незаметно выскальзываю из помещения и иду в противоположную сторону.

После наступления темноты коридоры поместья Ле Блана становятся похожими на пустыню: такие же тихие и лишенные всякого намека на жизнь. Только тени дежурных изредка проскальзывают в ореоле лунного света, заставляя меня то и дело прятаться в темных углах. Приглушенный свет главного холла лишь подпитывает мое беспокойство. Хотя отчего мне, собственно, волноваться? Я ведь не шпионю, не ворую и не подслушиваю, а всего лишь иду в библиотеку в поисках информации. Ночью. В ночной рубашке. С горящей свечой в руке. Ладно, это и правда может показаться подозрительным, но когда, к слову, я в последний раз вела себя нормально? Взрастая в атмосфере странности, не замечаешь, как и сама пересекаешь грань между вычурностью и нормой.

Сворачиваю за угол, подхожу к громадной двустворчатой двери и тихонько проскальзываю в щелочку. В библиотечном зале еще темнее, чем в катакомбах падших. По всей видимости, это место не пользуется большим спросом в ночное время суток, а зря: ведь именно после захода солнца пробуждаются истории, спрятанные в шелесте страниц. Спускаюсь на нижнюю площадку, прохожу мимо бесчисленных книжных рядов, проводя рукой по запыленным томам. С чего же мне начать? Кристиан намекнул на двойственность Блэквуда. Скорее всего, он имел в виду фамилию, ведь как у женщины, так и у мужчины, их может быть две: по матери и по отцу. Верховный жрец рассказывал мне на Другой стороне (не без давления, конечно), что Блэквуд – это фамилия его матери. Но какая же тогда у второго родителя? Ведь я уже слышала ее во сне о прошлом его семьи. Тогда Вирджиния называла его не мистером Блэквудом, а… Буллером? Беллером? Нет, что-то более складное, связанное с розами. Ну же, Блум. Пора включать мозги. А то за время пребывания в поместье они совсем застоялись. Ах, черт. Не могу вспомнить. Но первая буква «Б» – в этом я уверена. Может, если я пролистну картотеку знатных родов сиринити, это стимулирует память?

Открываю ящик и тут же пробегаюсь пальцами по бланкам. В современных книгохранилищах Фрейзера давно введен электронный каталог, где можно найти нужный том по ключевым словам или имени автора. Но в обители сиринити почитают старину. К счастью, я с детства любила библиотеки и знаю, как пользоваться старой картотечной системой. Итак, посмотрим, что тут у нас: «Восхождение Верхориата», «Расцвет и упадок Верраты» … Ага! «История рода Сангвинус арус». Думаю, это оно. Найти нужный том не составляет труда, ведь это самая толстая книга на полке. Широкая, массивная, в бордовом переплете. По правде, она больше напоминает гримуар29[1] средневековых алхимиков, чем родословную сангвинаров, но я давно поняла, что книгу не стоит судить по обложке. Возможно, что за этим куском облинялой кожи скрывается не одна тайна. Прямо как за тем, информацию о ком я пытаюсь отыскать.

Открыв первую страницу, понимаю, что застряну здесь надолго. Все потому, что в этом сборнике сотни схожих фамилий: Белиоз, Берлиоз, Беллров, Беллролл, Беллроуз… «Постойте-ка» – мой палец вдруг застывает на странице. Ну конечно! Вот как называла Блэквуда Вирджиния в моем воспоминании: мистер Беллроуз-младший. И именно его мне и следует искать. Быстро пробегаюсь взглядом по картотеке и нахожу не одну, а целых пять книг. Ну что ж, посмотрим, кем ты был в прошлом, Дориан Беллроуз.

Благодаря золотым гравюрам на колоннах я быстро нахожу нужный шкаф, а вместе с ним и первую книгу. Пурпурная обложка «Технологий врачевания и кровосмешения» бросается в глаза не только благодаря характерному окрасу, но и зарисовке с изображением змеи, опутывающей металлический кубок. Бумага потемнела от времени, шрифт местами выцвел, однако текст остается читабельным. Опустив свечу, усаживаюсь прямо на пол и начинаю листать страницы.

Первые попытки переливания крови, способы гемотрансфузии… Здесь больше говорится о теории, чем о практических методах, но в некоторых местах упоминается некий доктор Беллроуз, который добился значительных результатов в этой области. Процент выживания его доноров был наивысшим в Англии, а его методы комбинирования одиннадцати групп крови сангвинаров с четырьмя человеческими позволили внедрить впрыскивания в обиход. Значит, Кристиан говорил правду. Блэквуд не только был успешным врачом, но и тем, кто сделал инъекции частью повседневной жизни сиринити. Это… невероятно. Стоит лишь представить, сколько жизней он спас. Внедрение уколов донорской крови позволило справляться с приступами, тогда как смертность от них в средние века была невероятно высокой. Практически у каждого третьего сиринити приступ сангморы имел фатальные последствия.

Доктор Беллроуз… Интересно, зачем он позже взял фамилию матери? Было ли это добровольно или в попытках скрыться от недругов? Кто мог желать ему зла? И самое главное – что это было за зло, изменившее его характер до неузнаваемости? Пролистываю второй том и третий, но не нахожу ничего интересного, лишь медицинские статьи. В одном объясняется действие крови человека на сангвинара. Во втором – сочетаемость человеческих групп с сиринити. Оказывается, частота впрыскиваний зависит от силы организма и возраста больного. Чем сильнее иммунная и кровеносная системы, тем реже требуется человеческая кровь. Старейшинам, как самым старым представителям касты, нужна лишь одна инъекция в несколько месяцев, тогда как детям до десяти лет процедуру необходимо проводить каждые один-два часа. Хм… интересно. Блэквуд говорил, что ему нужно делать укол каждые три дня. Если это так, значит, он куда старше, чем я предполагала.

В четвертой книге наконец нахожу информацию о самом докторе Д. Р. Беллроузе, а также о его череде удачных переливаний от человека сангвинару. Однако не уверена, что речь идет о Блэквуде, так как везде, где он упоминается, написано Дриан, а не Дориан. Дриан Рэдманд Беллроуз. Быть может, опечатка? Вполне вероятно, будь она на двух страницах из десятка, но не на каждой же. Неужели он изменил и имя? Что же с ним такого страшного произошло? От чего он так отчаянно бежал?

На сто сорок девятой странице неожиданно натыкаюсь на фото и беззвучно выдыхаю, распознав практически неузнаваемые черты того вечно хмурого человека, который сегодня возглавляет воинство сиринити. Со стетоскопом на шее и самодовольной ухмылкой на губах доктор Блэквуд-Беллроуз смотрит на меня с другой стороны снимка. Как будто дразня меня тем, что я не могу оказаться в том зале госпиталя в окружении медсестер, которым повезло видеть его улыбку. Это лицо не Верховного жреца, с которым я нынче знакома. Это обличие светлого прошлого, утерянного настоящего и несостоявшегося будущего, за которое я вынуждена бороться, чтобы отвоевать свое место в его жизни. Вот только не уверена, что его демоны мне это позволят.

Шум в дальнем конце зала резко выбивает меня из раздумий. Захлопнув книгу, я задуваю свечу и прячусь за край шкафа, завидев приближающийся силуэт. В целом я ничего плохого не делаю, однако можно ли сказать то же о другом посетителе полуночной читальни? Фигура проплывает мимо ряда медицинских трактатов. Высокая, худая, сутулая. В блеклом свете ее карманного фонарика я замечаю коричнево-золотой пиджак с узорами и тотчас понимаю, кому он принадлежит: Скретч. Он-то что здесь забыл, да еще и так поздно? Неужели пособие по вольной борьбе решил поискать? Не нравится мне, как настороженно он оглядывается вокруг. Люди так себя не ведут, если им нечего скрывать.

Прослеживаю за ним до угловой ниши, но затем неожиданно теряю. Призрачный свет погас, отзвук шагов утонул в давящей тишине, будто он и вовсе растворился во тьме. Застываю за книжной полкой. Отмеряю время от растерянности до замешательства, когда силуэт Скретча снова появляется в поле зрения, буквально вынырнув из темноты угла. Лицо хмурое, под мышкой зажат потертый том, содержание которого остается для меня загадкой. Как и то, где Верховный страж его взял. Ведь в том крошечном ответвлении библиотеки нет книг. Лишь потушенные канделябры и статуи.

Когда он поднимается по лестнице, я тут же проскальзываю вперед, прихватив с собой вновь зажженную свечу (как хорошо, что я додумалась взять с собой спички). Но, свернув за угол, застываю, наткнувшись лишь на голую стену. По обе стороны возвышаются скульптуры стражей. Один с вознесенным над головой клинком, второй – с тонким вытянутым мечом, по внешнему виду напоминающим копье. Ни намека на тайник. Тогда что Скретч здесь делал? Рассматриваю фигуры с разных сторон, когда замечаю странный символ, высеченный на внутренней поверхности щита: два круга и длинная вертикальная линия, разделяющая их посредине. Напоминает перечеркнутый символ бесконечности. У второй скульптуры такая же метка. Хм…

А что если здесь есть потайная дверь? Звучит глупо, но не лишено смысла, особенно когда речь идет о старинном поместье, чья история древнее родословной всех сиринити, вместе взятых. Провожу рукой по древней метке и отступаю. И что я должна сказать? Алохомора30[1]? Сим-сим, откройся?31[2] Может, еще взмахнуть волшебной палочкой? Ладно, соберись. Сейчас не время для шуток. Думай как Блэквуд. Что бы сделал на твоем месте бесстрастный и рассудительный Верховный жрец? На какие незаметные твоему взгляду мелочи обратил бы внимание? Прежде всего, знак. Он высечен в камне, не нажимается и не задействуется. Значит, он вряд ли служит какой-то практической цели. Скорее, лишь указывает путь. А что насчет статуй? Осматриваю острие каменного клинка, голову и грудь каждого из хранителей, но не нахожу ничего интересного. Пока не замечаю царапины на плитках пола прямо под опорами. Одна влево, вторая – вправо. Словно скульптуры двигали по направлению друг к другу.

Наваливаюсь на мраморное тело и сдвигаю в сторону, пока кончик копья не касается стены. Проделываю то же самое и с другим стражем, когда резкий щелчок извещает о том, что я на верном пути. В кладке прорисовывается прямоугольник, который я с легкостью отодвигаю внутрь. Помещение, в котором я оказываюсь, не больше кладовки. Даже мой чердак в Уинтер Парке куда просторнее. Большой шкаф, два письменных стола, шесть библиотечных стеллажей – по два у каждой стены. Похоже на небольшое книжное хранилище. Зачем же понадобилось скрывать его от любопытных глаз? По всей видимости, из-за информации, которая здесь хранится.

Убедившись, что в библиотеке больше никого нет, прикрываю за собой каменную дверь и, вооружившись свечой, подхожу к громоздкому комоду. Что ж, посмотрим, что сиринити скрывают от мира. Во всех ящиках оказываются не старинные фолианты, а статьи и рукописи. Некоторые слегка помяты, другие – и вовсе покрыты ржаво-темными пятнами неизвестного происхождения. Будем надеяться, что это вино. Просматриваю несколько газетных вырезок, чей шрифт и стиль печати выдают их давность:

«Обнаружена неизвестная группа крови».

«Женщина с тяжелой колотой раной выжила после переливания».

«Найден человек, исцелившийся после инъекции донорской крови».

«Незнакомец с ликом зверя напал на бездомного, вцепившись в горло».

Да это же о сиринити и моровах – во всех статьях, собранных здесь, говорится о разоблачении сангвинаров среди людей. Неужели человечество догадывается об их существовании? Это неудивительно, ведь за столько веков у них должны были закрасться подозрения. Даже если замеченное казалось им невообразимым, невозможно все время откидывать правду. Рано или поздно она настигнет тебя и вцепится острыми клыками в горло, прямо как моров в этого уличного бедолагу. Но что это? Достаю из-под стопки синюю записную книжку, напоминающую больничный журнал посещений. На обложке пометка «Лайтхаус, Пенсильвания». В нем какие-то странные пометки: о жизнедеятельности подопытного, о свертываемости крови, быстроте заживления… Испытуемый номер один, два, десять, сорок пять. Что это? Неужели люди проводили эксперименты на сиринити? Скорость излечения… Наверняка они хотели выяснить, каким образом сангвинары исцеляются. Возможно, даже использовать это в своих целях. Господи… Раз Скретч явился сюда, быть может, он каким-то образом причастен к этому? Что если он сотрудничал с людьми, чтобы защитить свою шкуру? Или, что еще хуже, – сдавал собственных братьев в обмен на защиту и неприкосновенность? Это было просто ужасно, но вполне в его духе.

Такое ощущение, что Скретч преследует меня везде, куда бы я ни пошла. Даже когда я его не вижу, я чувствую, что он рядом. Он словно нигде и одновременно повсюду. Следует за мной незримой тенью, проникает в сердце, в мысли. Являясь для меня никем, он постепенно занимает все большую часть моей жизни. Даже сейчас, вместо того, чтобы окунуться в мистерии этой загадочной комнаты, я думаю лишь о том, что он скрывает. И как мне только вывести его на чистую воду?

Тишину разорвал внезапный грохот. В этот момент мое сердце ударилось о грудь с такой силой, что, кажется, на ней останется синяк. Я подбегаю к двери и слышу, как кто-то, чертыхаясь, поднимает упавший стул, на который, очевидно, наткнулся во мраке. Засовываю документы в ящик и выскальзываю в дверной проем, вернув скульптуры на место. Только успеваю спрятаться за стеллажом, как мимо танцующим шагом проходят парень с девушкой.

– Ты уверен, что здесь никого нет?

– Не будь трусишкой, крошка. Какой идиот пойдет ночью в библиотеку? Лучше вернемся к тому, на чем мы остановились.

– Ну-ка, напомни мне, а то я уже забыла.

Юноша притягивает худощавую фигурку к себе, исчезая в затемненном углу, а я раздраженно закатываю глаза. В самом деле, нашли место. Люди тут пытаются пролить свет на темное прошлое всей коммуны, а вы… Проскользнув мимо, я тихонько прокрадываюсь к лестнице, пытаясь переварить полученную информацию. Только получается это у меня с трудом. Эксперименты, другое имя Блэквуда, потайная комната в недрах библиотеки и Скретч, крадущийся в ночи, подобно призраку. Не знаю, что здесь происходит, но теперь я отчетливо понимаю, что сиринити были не до конца честны со мной. Какие-то страшные тайны похоронены в этих мраморных стенах. Тайны, о которых никто не говорит. Секреты, о которых боятся упоминать. Загадки, о которых знают все и одновременно никто. И я обязательно выясню, в чем здесь дело.

## Глава 6. Под покровом масок и вуалей


Пару месяцев размеренной жизни стража-новобранца, и вот, наконец, настал день фамильного «Бала Тотемов» – события, которого все ждали со жгучим нетерпением. Все, кроме меня. Сшитый на заказ костюм красного лебедя уже ждет в комнате вместе с моей, так сказать, модисткой.32[1] Мирилин с радостью достает кроваво-красное платье из защитного чехла и разглаживает складочки на юбке. Пышное, элегантное, из нежнейшей атласной ткани с декором из алых перьев, оно выглядит словно его перенесли прямо из сказочного мира. Традиционные длинные рукава призваны скрыть отметины сиринити (которых у меня, кстати, нет), а тяжелый бархатный капюшон, выполненный в виде лебединой головы, – лицо. По всей видимости, он и будет играть роль маски. Судя по пышному подъюбнику, который Мирилин достает из упаковочной коробки, этот вечер будет не из легких. Но когда дело доходит до затягивания корсета, я уже не рада, что вообще в это ввязалась.

– Господи… – втягиваю воздух, словно в последний раз, – ты точно помочь хочешь? Потому как это больше похоже на убийство.

– Не преувеличивай. Смертность от корсетов была высокой в конце девятнадцатого века. В наше время лишь сотня дам из миллиона может умереть от этого предмета гардероба.

Учитывая спазм в животе и затрудненное дыхание, чувствую, я буду в числе этих «победительниц».

– Мне даже на Другой стороне дышалось легче.

Мирилин неожиданно стихает и, затянув последний узел шнуровки, отходит к зеркалу. Я стискиваю челюсть, чувствуя, что сейчас поднимется не самая приятная тема.

– Каково было там, за Стеной?

– Одиноко, холодно, темно и до жути пугающе. Честно говоря, мне никогда не было так страшно. Если бы не Блэквуд, я бы уже давно свихнулась. Не то чтобы он сильно этому препятствовал, но, по крайней мере, все время был рядом.

Говорю это и наблюдаю, как с нарумяненного лица Мирилин постепенно стекает цвет, словно его стирают невидимым ластиком.

– Если ты знаешь, что он не виновен в гибели вашей семьи, почему ты его так ненавидишь? – решаюсь спросить я, но Мирилин лишь молча поправляет заколку с вьющейся розой в волосах, словно меня и не слышала.

– Мирилин, я серьезно, – беру ее за руку. – Что бы между вами ни случилось, это не повод отворачиваться от родных, ведь у вас нет никого, кроме друг друга. В конце концов, сложно представить, что он мог совершить что-то настолько ужасное, чтобы твоя неприязнь длилась вечно. Ведь, если присмотреться, он далеко не так плох, каким пытается казаться.

Она резко вырывает ладонь, будто мои слова обожгли ее кожу.

– Неужели? А может, это ты смотришь на ситуацию сквозь призму иллюзий? Хочешь знать причину моей ненависти? Спроси его о Гаспаре. Уверена, ты будешь неприятно удивлена.

Мои губы уже приоткрываются для нового вопроса, когда стук в дверь обрывает нить напряжения. Мирилин тут же отворачивается, давая понять, что момент упущен, и я нехотя направляюсь к выходу. А мысли в голове так и закручиваются неистовым вихрем: что она имела в виду? Исходя из уровня презрения к брату, Гаспар был кем-то важным для нее, возможно, даже близким. Друг? Напарник? Возлюбленный? Неужели есть еще более темная часть прошлого Блэквуда, о которой мне неизвестно?

На пороге спальни меня встречает Уилл в бледно-розовом костюме. На шее галстук-бабочка. На лице светлая маска с узкими прорезями и золотистым клювом. Остроконечные перья в волосах делают его похожим на зимнюю птицу, потерявшуюся по пути на Северный полюс.

– А-м-м, цапля? Альбатрос? – предполагаю я, но он лишь качает головой, самодовольно ухмыляясь.

– Всего лишь полярная сова – одна из самых грациозных и таинственных птиц на планете. Благодаря белоснежному окрасу ее невозможно заметить, даже когда она сидит на самом видном месте, – поясняет он и тут же добавляет, словно в свою защиту. – Это тотем моего родственника из знатного рода. Моя же семья простого происхождения, без герба или титула. А ты… – он вдруг осекается, оглядывая меня сверху вниз, – … выглядишь… просто восхитительно.

Я неловко опускаю взгляд. Это он еще не знает, что под тремя слоями ткани этого тяжелого, как грехи всех не покаявшихся, подъюбника прячутся не туфли-шпильки Мирилин, а мои старенькие кеды, надетые в ее отсутствие. Ну а что? Мне во всем этом облачении еще не один час ходить.

– Как твоя рука? – неловко мнусь на месте я.

– О, как видишь, все еще на месте и готова сопроводить тебя на маскарад. К слову, – кивает он на лебединую голову на моем капюшоне, – на «Балу тотемов» партнеры не должны видеть лица друг друга. Но раз уж мы изначально нарушили это святое правило, я никому ничего не скажу.

Уильям прижимает палец к губам, демонстрируя готовность к молчанию, а я не могу перестать улыбаться. Есть что-то особенное в этом парне, который заряжает позитивом всех вокруг. Что-то чистое и яркое, мягкое и светлое, как ободок его идеально отутюженного пиджака, который так ему идет. Я поправляю висящий на шее медальон с лилией и подаю ему руку. Пусть это украшение и уступает в роскоши рубиновым ожерельям Мирилин, но этим мне оно и нравится: простотой своего изящества. Ну и драматичной историей, которая за ним скрывается.

Когда мы спускаемся в главный зал, мое едва ощутимое волнение превращается во вполне осязаемую тревогу, ведь в нем больше народа, чем я когда-либо видела в поместье. Несколько сотен, а то и больше. Улыбаются, шутят, вливаются в атмосферу праздничной суеты, но выглядит это довольно пугающе. Все из-за их нарядов. Бабочки, рыбы, львы, другие хищники, северные олени и козлы: так много причудливых костюмов, что глаза разбегаются, но в каждом из них вылавливаются детали, от которых кровь в венах стынет. У лисиц длинные хищные зубы. У девушек-мотыльков на голове остроконечные рога. У кого-то вместо корсета – бюстье из серебряных ребер, а у другого на лице витиеватая лоза, опутывающая щеки подобно двум земляным червям. Это не костюмированная вечеринка из модных журналов. Это больше похоже на маскарад всех твоих кошмаров, собравшихся в одном месте. И везде пестрят оттенки алого – праздничного цвета сиринити. Меня невольно передергивает, но не из-за облачения других, а из-за общей странности этого мероприятия, уровень которой растет с каждым вдохом душистого воздуха, разделенного между тысячами гостей.

Когда мимо проплывает девушка-химера в стальной маске без вырезов для глаз, я невольно придвигаюсь к Уиллу. Он это замечает и крепче сжимает мою ладонь на своем предплечье.

– Знаю, в первый раз это выглядит страшновато, как, впрочем, и во-второй. Но со временем ты привыкнешь не замечать пугающей до жути вычурности, к которой тянется общество сангвинаров.

– А ты привык?

– Да не особо.

Бросаю на него саркастичный взгляд и ухмыляюсь. А ведь это я считала себя «мастером» по утешению. Проходя по залу, мы неспешно ныряем в толпу. Такого роскошного декора в поместье я нигде не видела, а ведь в нем даже самая захудалая коморка выглядит как произведение искусства. Но этот зал превзошел все ожидания: мраморная плитка с инкрустацией золотой нитью, панели из красного дерева с изображениями средневековых банкетов, огромные хрустальные люстры, расшитые серебром портьеры: так много всего, что невольно теряешься. Так и хочется все потрогать, чтобы удостовериться, что оно настоящее.

Уилл ведет меня мимо золоченых статуй и скрытого за колоннами оркестра, но у банкетного стола его перехватывает мужчина в маске соловья, чьи раскрытые крылья касаются его щек. Они обмениваются рукопожатиями, бросают пару колких фраз насчет внешнего вида каждого. Не желая мешать, я незаметно отхожу, оставляя им возможность наговориться. Не успеваю дойти до стола, как передо мной застывает официант с подносом фужеров, оплетенных позолоченной лозой.

– Виниум?

Я одобрительно киваю. Не смотреть же на безобразные маски сиринити трезвой. На вид этот напиток похож на красное вино, но его вкус ни с чем не сравнится. Такой яркий, насыщенный, сладкий, но в то же время кислый, словно пьешь мерло, закусывая долькой манго с сиропом. Когда Уилл снова появляется в поле зрения, я уже успеваю осушить половину бокала, но по его неоднозначному взгляду понимаю, что лучше попридержать коней до разгара бала.

– Понравилось?

– Еще бы! – делаю еще один глоток. – Никогда не пробовала ничего вкуснее! Что это?

– Это традиционный напиток сиринити, очень дорогой и крайне редкий. Готовится из коллекционного вина «Шато Петрюс»,33[1] сока купуасу,34[2] корицы и крови самой редкой человеческой группы – четвертой отрицательной.

Последние слова заставляют меня выплюнуть все обратно в стакан, мысленно радуясь, что я не успела взять второй. Инъекции, боевые искусства, непонятные традиции, а теперь еще и человеческая кровь в вине? Сангвинары явно любят выделяться из толпы. И для этого не брезгуют ресурсами, – а ведь достать четвертую отрицательную, ровным счетом как и сок самого редкого фрукта Америки, не так просто. Возвращая бокал официанту, я замечаю в углу фигуру, неотрывно следящую за происходящим в зале. Высокая, сутулая, в строгом костюме темно-терракотового цвета. Судя по силуэту, мужская. В то время, как остальные вальяжно шествуют от стола к столу, истощая запасы виниума, он просто стоит, будто вырезан из той же темной древесины, что и его маска с торчащими шипами. Словно происходящее вокруг ему и вовсе безразлично. Незнакомец замечает мой интерес и кивает в знак приветствия, но от этого жеста мне еще сильнее становится не по себе.

Решаю откинуть размышления о бале и его загадочных гостях – для этого у меня еще будет достаточно времени. А пока… Нужно расслабиться. Ну, насколько это вообще возможно. Вместе с Уиллом миную одетую в алые доспехи девушку. Окидываю взглядом пару со шкурами красно-серебряных леопардов. Прохожу возле Пейшенс в фиолетовом платье. С пышными перьями на плечах и хвостом павлина на лице, она похожа на экзотическую птицу, стремящуюся приковать к себе внимание всего зала. Заметив меня, она лишь приветственно склоняет голову. Не толкает, не обливает меня напитком и даже не ставит подножку, чтобы опозорить перед гостями. Это на нее не похоже. Уж не похитили ли ее пришельцы, подменив своим «агентом»? То, каким взглядом она нас провожает, намекает, что в ее жесте скрыто что-то большее, чем простая учтивость. Быть может, она заметила, что мы с Уиллом пришли вместе? Не донесет ли она на нас Старейшине, в лучших традициях своего «добросердечного» характера?

Уловив ход моих мыслей, Уилл относит свой бокал к столу, затем задевает меня плечом, делая вид, что мы как бы невзначай натыкаемся друг на друга в толпе.

– Ох, прошу прощения, прекрасная незнакомка. Мы с вами еще не встречались, но позвольте пригласить вас на танец.

– Вы очень милы, юноша, – склоняюсь я в реверансе и добавляю громче, – кем бы вы ни были!

Протягиваю ему руку, позволяя закружить меня в плавном повороте. Его шарму невозможно не поддаться. Он не тот человек, который будет действовать за спиной, надавливая на нужные точки. Он не прогоняет меня, не игнорирует и не боится показывать свои раны. В этом он сильно отличается от кое-кого, не будем указывать пальцем. Хотя я, собственно говоря, и не могу. Ведь Блэквуда на балу нет. По крайней мере, я его не видела. И это неудивительно. Пышные празднества не в его вкусе. Как и яркие цвета, веселье и бурные проявления чувств. Или… хотя бы какие-то.

Конечно, он буквально вырвал меня из рук Даниила и в кои-то веки назвал по имени, но было ли это показателем зарождающегося влечения или лишь мимолетным порывом? Наверное, этого мне не узнать, так как после моего возвращения он ни словом о случившемся не обмолвился. Даже после того, как я буквально вернулась с того света. А с момента, когда я появилась на поимке Эми, он вообще держится от меня на расстоянии. Похоже, мой поступок задел его за живое. Или же его просто раздражает моя безрассудность. Хотя… Быть может, проблема как раз в нем? Что, если он не может со мной сблизиться, потому что… не знает, как? Что, если после предательства Вирджинии он настолько закрылся в себе, что не может найти путь наружу? А я понятия не имею, как ему помочь.

– Можно задать нескромный вопрос? – неожиданно наклоняется ко мне Уильям.

Только помирились – и уже нескромные вопросы? А он не промах.

– Что происходит между вами с Верховным жрецом?

У меня упало сердце. На секунду мне даже показалось, будто на пол свалилось что-то тяжелое, но это был всего лишь звон разбитого фужера, выскользнувшего из руки официанта.

– Ты о чем?

– Он иногда на тебя так поглядывает. Никогда не видел, чтобы Верховный жрец на кого-то так смотрел. А на поимке Эмили вы будто два волка сцепились. Это наталкивает на некоторые мысли…

– Твои мысли неверные, – говорю жестче, чем хотела. – Он лишь исполняет приказ Старейшины, а я пытаюсь спасти сестру.

Он кивает, но глаз не опускает, будто пытается проникнуть ко мне в голову и узнать, что на самом деле там творится. Прошу, Уилл, не нужно. Мне и одного несносного защитника хватает.

В зале приглушают свет, чему я несказанно рада. Чем меньше нарядов гостей я рассмотрю, тем крепче буду ночью спать.

– Благодарю всех за присутствие, – вижу, как фигура Кристиана в бордовой мантии отделяется от толпы, и, хоть его лицо прикрыто позолоченной маской, я узнаю его по тембру голоса и легкому французскому акценту. Его спина непривычно сгорблена для человека, который еще пару недель назад обладал идеальной осанкой. Это кажется мне странным, как и трость с гротескным наконечником в его руке, без которой он прекрасно обходился.

– Я счастлив приветствовать вас на фамильном Le bal des Totems!35[1] Как вам ведомо, это событие организовано во славу нового века – эпохи исцеления от сангморы, чему мы бесконечно обязаны нашей прекрасной Сильвер – бесценной жемчужине и спасительнице всех сангвинаров. Воздадим же ей почести вновь, за жертву, принесенную во имя коммуны!

Шквал аплодисментов, и головы всех присутствующих поворачиваются ко мне, заставляя мои щеки вспыхнуть в тон моему платью. В этот миг мне действительно хотелось бы оказаться лебедем, чтобы взмахнуть крыльями и улететь отсюда куда подальше. Но, судя по всему, Кристиан только начал.

– От моего взгляда не ускользнуло, что многие из вас, вопреки этикету празднества, пришли с парой, – он поворачивается к нам с Уиллом, заставив меня невольно отвернуться. – Я многие годы закрывал на это глаза, но хочу, чтобы этот вечер прошел в соблюдении вековых традиций. Круг Медианы определит вашего партнера, как и в прежние времена, когда дамы главенствовали над представителями сильной половины сангвинаров, стремительно погибающей от хворей и сражений. Поэтому прошу вас, les belles créatures,36[1] выйдите вперед.

Бросаю встревоженный взгляд на Уилла, но тот лишь пожимает плечами, мол «выбирать не приходится». Поэтому я нехотя выхожу в центр зала к другим девушкам, выстроившимся огромным кольцом.

– Молодые люди, станьте вокруг них кругом, – продолжает Старейшина, беря меня за руку и соединяя с ладонью рядом стоящей женщины. – Как только заиграют музыканты, леди в танце скользнут по залу, следуя ритму благозвучной мелодии. Однако когда музыка смолкнет, вы обязаны застыть на месте. Месье, напротив которого вы остановитесь, и станет вашим спутником на сей чудесный вечер. Ну что ж, allons-y!37[1]

Плач скрипки сливается с боем аккордов, подхватывающих меня, словно на крыльях, вместе с другими гостьями. Замечаю на противоположной стороне силуэт Мирилин, которая уже закручивается в вихре танца. От моего испуганного взгляда ее улыбка под красно-медной лисьей маской становится только шире. Она шепчет что-то беззвучно, и я не без усилий читаю по губам слово: «подыгрывай». Собственно, что мне еще остается, когда две сотни стражей окружили нас, словно барьером, который даже при желании не прорвать.

Ряд постепенно движется. Девичий круг то распадается, то вновь смыкается, подобно рою снежинок, разметаемых порывами ветра, но неизменно возвращающихся, складываясь в изящный узор. Я спотыкаюсь, выпрямляю спину, снова оступаюсь, пока наконец не вхожу в ритм. Чем сильнее фортиссимо струнных, тем плавнее мои движения. Чем громче вибрато, тем тверже шаг. Темп быстрее, чувства ярче, ноты выше, гармоничнее, чище. Пока мелодия не сплетается в унисон с биением моего сердца. Мысли успокаиваются, острые углы тревоги сглаживаются, и я даже не замечаю, как начинаю смеяться вместе со всеми. Мне становится так хорошо и спокойно, как не было уже очень давно. Танцовщицы уводят меня в сторону, вздымают над головой скрещенные руки, закручиваясь в грациозных пируэтах. Все быстрее, энергичнее, ритмичнее, вместе с боем финальных аккордов, которые вмиг стихают как один.

Ладони разжимаются, и я резко застываю напротив мужской фигуры. В голове мутно, перед глазами мелькают светлые пятна. Мне требуется пара секунд, чтобы вращающийся мир наконец-то встал на место, обнажив облик моего нового избранника. Но чем больше деталей я улавливаю, тем сильнее растет волнение: темный костюм с сине-фиолетовым отливом, черная рубашка с высоким воротом, маска с вороньим клювом, за которой виднеются золотистые глаза. Этот проницательный взгляд я узнаю среди миллионов людей и тысяч незнакомых лиц. Взгляд единственного человека на балу, которого я так желала увидеть: Блэквуда.

Я замираю, выдыхаю. Несколько секунд мне вообще кажется, что я перестаю дышать. Все вокруг будто останавливается, пока я не запускаю его ход, опустившись в глубоком реверансе. Это было необдуманным, но таким естественным жестом, как протянуть руку к лучу света после трех суток в темноте. Боковым зрением замечаю, как дамы по обе стороны делают то же самое, а мужчины вслед за Блэквудом склоняются в поклоне: минута робкого приветствия перед несколькими часами утомительного торжества. Не успеваю произнести и слова, как из-за плеча выныривает Кристиан, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности.

– Très bien! Bravo!38[1] О, какое услаждение для взора моего видеть ваши радостные лица, кружащиеся в ритме танца. А теперь, – он берет меня и Блэквуда за руки, соединяя их вместе, – когда избранник ваш определен, настало время предстать пред взорами Верхориата в торжественном танце благопожелания.

Чувствую, как ладонь Блэквуда сжимает меня крепче, уводя в центр мраморно-золотого холла. Бархат его перчаток-митенок ласкает кожу: они разительно отличаются от его повседневных кожаных изделий. Судя по всему, это праздничный вариант.

– Думала, тебя не интересуют подобные мероприятия.

– Пропустить «Бал Тотемов» – верх неуважения. Равно как и прийти в стандартном черном облачении, – добавляет он, замечая, как я с нескрываемым любопытством разглядываю его костюм. Ну простите. Видеть его в цвете – то же, что впервые увидеть радугу после жизни в монохромном мире. Изящные лацканы, синий узор на краях пиджака, старинный шейный платок с брошью в виде граненного оникса: он выглядит словно прямиком с банкета девятнадцатого века. Вытянутый клюв его маски и черное оперение с сапфировым отливом намекает на благородного ворона. Видимо, именно его семейство Блэквудов выбрало для украшения герба.

– Красивая маска, – шепчу ему на ходу. – Не знала, что вороны являются вашими фамильными покровителями.

– Это гракл.

Мой непонимающий взгляд подталкивает его уточнить сказанное.

– Гра́кула квиску́ла, – досадливо вздыхает он, – представитель вида Квиска́лус, семейства трупиаловых. Встречается в Северной и Южной Америке. Отличается от воронов характерным синим и фиолетовым отливом оперения, – его указательный палец скользит по перьям маски, которые при смене освещения переливаются указанными цветами.

Я понимающе киваю, на самом деле слабо улавливая «существенные отличия». Гракл? Точно. И как я сразу не догадалась. В поле моей видимости появляется Кристиан, радушно приглашая пары подойти ближе.

– «Танец Приветствия» – многовековая традиция сангвинаров, позволяющая отдать дань уважения тем, кто вознесся на вершину общества. Тем, в чьих руках справедливость и судьбы всего нашего рода. Eh bien,39[1] попрошу наших замечательных музыкантов поднять свои инструменты, а танцоров – приготовиться.

А вот теперь мое волнение прямо-таки рвется наружу.

– Блэквуд, – наклоняюсь я к нему, – я не умею танцевать подобные танцы.

– Не волнуйся. Просто повторяй за мной.

Гобои исполняют торжественное вступление, виолончели затягивают старинный напев, и мужчины в зале, все как один, делают шаг вперед, выставляя перед собой раскрытые ладони. Я тянусь к Блэквуду, но он тут же отодвигает руки, держа их на расстоянии от моих.

– Нет. Касания излишни. Это лишь приветствие, а не полноценная встреча.

– Приветствие кого?

– Верхориата.

Прослеживаю за его взглядом к смотровой галерее, на которой восседают шесть колоритных фигур. Изящные, вытянутые, рослые… Они словно восковые капли от одной и той же свечи, небрежно застывшие на краю подсвечника. Их лица покрывают блестящие маски, которые, учитывая статус незнакомцев, вполне могут быть вылиты из золота. Бордово-пунцовое облачение придает их силуэтам некую бесформенность. По всей видимости, чтобы скрыть пол и телосложение своего обладателя. В такой же костюм облачен и Кристиан. Я читала о них в библиотеке: Дюжина Архонтов, управляющих симфонией мира сангвинаров, будто невидимые дирижеры.

– Почему они в масках?

– Чтобы скрыть свою личность, – отвечает Блэквуд, бросив взгляд на медальон на моей шее. – Все они являются высокопоставленными представителями в разных отраслях деятельности, включая экономику, политику, медицину. По этой причине они стремятся оставаться неузнанными даже среди представителей своей касты.

Двенадцать групп, столько же представителей Верхориата… В этом числе определенно есть что-то магическое.

– Но их всего шестеро, – подчеркиваю я. – Семь вместе с Кристианом.

– Остальные обрели свою гибель либо во время падения первого города сангвинаров, либо при облаве моровов на Стену.

Верховный жрец медленно шагает вправо, застывает перед моим лицом, а я стараюсь копировать его движения. Такие плавные, мягкие, будто касание перышка к оголенной коже. Никогда бы не подумала, что тот, кто так искусно танцует, способен пробить тебе голову кинжалом с расстояния двести метров. Я разворачиваюсь и прислоняюсь к его спине своей, ощущая, как по ней спускается волна неловкости. Он так мучительно близко и так далеко. Одновременно рядом, но словно в другом помещении. Тепло его тела обволакивает меня незримой вуалью, растекаясь сладостной дрожью по коже. Как такое возможно без единого прикосновения? Как один человек может дарить столько ощущений без единой эмоции на лице?

– Почему они тогда не назначили новых членов вместо погибших? – стараюсь увести свое волнение в другом направлении.

– Большинство представителей сиринити слишком молодо для столь важной должности. Действующий Старейшина обладает возможностью делегирования своего титула доверенному лицу, но процедура требует одобрения со стороны Верховного совета, – он затихает, разворачивается, и после долгой паузы – вызванной главным образом крещендо струнных, заглушившим всякий разговор – вновь продолжает: – Лишь один из Двенадцати успел воспользоваться этой привилегией. Остальные же скончались, не успев назначить преемников, в особенности Двенадцатый Архонт, место которого пустует уже более пяти веков.

В том, что в Верхориат принимают лишь старейших, прослеживается своя логика. Если бы каждый из подрастающего поколения сиринити стал биться за этот титул, внутри каст возникла бы распря. К тому же, вряд ли молодой человек смог бы удержать в своих руках такую власть.

– Значит, – по наставлению Блэквуда делаю поворот вокруг своей оси, – есть и другие общины сиринити?

– Да. Две в округе Калифорния, одна во Флориде, три в Нью-Йорке, и полдесятка в Европе и Средней Азии.

– И какую позицию в этом органе занимает Кристиан?

Плечи Блэквуда напрягаются. Видимо, из-за непривычки слышать имя своего наставника в таком открытом и непринужденном тоне.

– Седьмую: Архонт Исцеления. В его обязанности входит поиск лекарства от сангморы, разработка облегчающих медикаментов, улучшение качества крови и систем для ее долгосрочного хранения.

Хм, так вот какая у него группа крови. Нужно занести это в свой журнал фактов о сиринити, чтобы не потерять из памяти. В ходе продолжающегося танца я также узнаю от Блэквуда об отраслях, за которые ответственны Архонты. Первый удерживает право решающего голоса на Совете. Второй – отвечает за закон и порядок. Третий – руководит следствием и наказанием. Четвертый – координирует тайные контакты с человеческим миром. Верхориат охватывает все сферы, необходимые для полноценного развития «вампирского» общества: искусство, память, наука, этика, охрана крови, демография, культурное единство. Неудивительно, что им столько веков удавалось хранить свое существование в тайне.

– А какая у тебя группа? – неожиданно становится интересно мне.

Он резко поднимает на меня глаза, которые до этого были потуплены в пол. Смотрит так, словно я спросила что-то личное, даже в некотором роде неприличное.

– Девятая.

– Красивое число.

– Такое же, как и остальные.

Блэквуд отступает назад и склоняется в полупоклоне, в то время как я, подобно кривому зеркалу, копирую его движение. Он ведет себя зажато, хоть и идет на контакт, и я отлично помню, что стало причиной подобного поведения. Хоть я совершенно не умею извиняться, мне нужно сделать что-то, чтобы разорвать это напряжение между нами. В противном случае оно станет стеной, которую потом уже не сломать.

– Извини меня за Нью-Касл, – шепчу ему, когда наши лица застывают друг напротив друга. – Я поступила легкомысленно. Я не должна была рисковать… тем, что во мне.

Блэквуд смотрит на меня пристально, словно оценивая искренность, затем отворачивается.

– Ты поступила как считала правильным. Ты всегда так делаешь, и мое мнение вряд ли изменит твою натуру. Далеко не каждый страж может похвастаться подобным качеством.

Я склоняю голову, пытаясь понять, что именно прозвучало в этих словах – упрек или одобрение, когда замечаю фигуру в алом, неотрывно следящую за мной с балкона. Кажется, она смотрит на меня так пристально и долго, что знает точное количество моих вдохов и выдохов от начала бала.

– Один из Архонтов не сводит с меня глаз.

Взгляд Блэквуда скользит к верхней площадке, затем вновь возвращается ко мне.

– Должно быть, его заинтересовала твоя персона. Ты единственный живой носитель Двенадцатой группы и вполне можешь претендовать на место в Верхориате.

Только этого мне не хватало!

– Это вряд ли, – выпрямляю спину я. – Узнав меня поближе, он поймет, что я последний в мире человек, который годится для этой роли.

– Не будь так самокритична. Уверен, его ждет много сюрпризов.

Чувствую, как на моем лице расцветает улыбка. Мне показалось, или мистер «неприступный» только что намекнул, что я не такая уж и несносная особа? Может, это танец размягчил его окаменелый характер? Или кому-то просто претит мысль, что мной может заинтересоваться другой.

– Думаешь, он появится здесь? Тот, кого упоминал Даниил, – спрашиваю Блэквуда, когда наши плечи застывают рядом в невыносимой близости. Судя по нахмуренным бровям, он даже не допускал мысли о таком.

– Правитель моровов на званом балу, охраняемом вооруженными стражами? Это предположение априори представляется маловероятным. Разве что он обладает чем-то, что нивелирует враждебную атмосферу. Однако его шпион вполне может быть в эпицентре торжества.

Я тяжело вздыхаю. Господи, когда же ты только научишься выражаться по-человечески без всех этих «нивелировать» и «априори»?

– Твое мнение о Скретче изменилось? – спрашивает он, заметив мою реакцию.

# Примечания

0

С фр. «Какой ужас».

1

С фр. «очевидно».

2

С фр. «пограничная стена».

3

Декоративный сосуд, в который помещается цветочный горшок.

4

Персонаж романа «Франкенштейн, или Современный Прометей» английской писательницы Мэри Шелли.

5

Исторический титул, обозначающий высшую военную должность в ряде средневековых государств.

6

Декоративные элементы, потолочные плинтусы, закрывающие стыки между стеной и потолком.

7

Бывшая французская колония в Северной Америке, существовавшая с 1534 по 1763 год.

8

Семилетняя война (1756-1763) была глобальным конфликтом, охватившим Европу, Северную Америку, Карибы, Африку и Азию. В Северной Америке она известна как Война с французами и индейцами (French and Indian War).

9

Небольшая башня с колоколом, в прошлые века служившим для оповещения о начале собрания, праздничном событии, или для подачи сигнала тревоги.

10

Чикаго Беарз (Chicago Bears) – профессиональный клуб по американскому футболу, выступающий в Национальной футбольной лиге (NFL).

11

Наконечники на концах металлических дуг стетоскопа, которые вставляются в уши врача.

12

Название французского мультсериала о коте Огги и троих тараканах.

13

Комик, который выступает в жанре стендап-комедии. Он выходит на сцену и рассказывает шутки, истории или наблюдения, общаясь напрямую со зрителями.

14

Это искусственная стена с зацепами, предназначенная для тренировок по скалолазанию, которая помогает развивать силу, выносливость, координацию и гибкость.

15

С фр. «то есть».

16

С фр. «О мой Господь».

17

С фр. «Ох, ну конечно».

18

Гуманитарная организация, которая занимается поддержкой медицинских служб, сбором донорской крови и обучением первой помощи.

19

Центральная часть мишени, самая маленькая и ценная зона.

20

Младший повар, который отвечает за определенный участок кухни (например, горячий, холодный, кондитерский).

21

С фр. «И это все»?

22

С фр. «Да».

23

С фр. «Ох, простите».

24

С фр. «Это правда».

25

С фр. «Отец».

26

С фр. «Возможно».

27

Плотное волокно из сверхвысокомолекулярного полиэтилена (UHMWPE / HMPE), чья прочность до 15 раз выше, чем у стали.

28

Магическая книга, своего рода учебник по оккультным практикам. В ней содержатся заклинания, ритуалы, описания духов, инструкции по созданию амулетов и талисманов, а также способы гадания и вызова сверхъестественных существ.

29

Магическое заклинание из вселенной Гарри Поттера, используется для открытия запертых дверей, окон и других объектов.

30

Знаменитая волшебная фраза из сказки «Али-Баба и сорок разбойников», входящей в сборник «Тысяча и одна ночь», используется для открытия входа в пещеру, где хранятся несметные сокровища.

31

Мастерица, занимающаяся изготовлением женских шляп, платьев и белья.

32

Château Pétrus – одно из самых дорогих и престижных вин Бордо, отличается исключительным качеством, из-за своей редкости и высокого спроса зачастую продается на аукционах.

33

Экзотический фрукт, родственник какао, известный своим необычным ароматом. Считается одним из самых редких фруктов, растущих в Южной Америке.

34

С фр. «Бал Тотемов».

35

С фр. «Прекрасные создания».

36

С фр. «Вперед, поехали».

37

С фр. «Очень хорошо, браво!»

38

С фр. «Итак».