Валерия Сосновская
Тело текста

…и пускай как человеку мне знакома история

всё что пишу – начиналось с мгновения той пустоты

пустота всё вместит

могу вложить в неё сорванный лист и ядерный взрыв

истощенье и радость

у меня нет цели сгладить конфликт между смыслами

но как долго они смогут уживаться враждуя

Таникава Сюнтаро

Д. / НЕ-Д.

Д. часто ездил в поездах. К «поездной романтике» он привык куда быстрее, чем к самолётам, которые всегда вызывали у него временную диссоциацию. Во время взлёта, когда Д. не по-детски вдавливало в сиденье, он терял контакт с телом: пальцы рук и ног превращались в беснующихся, покрытых шерстью зверьков – он был готов вот-вот потерять сознание. К счастью, это состояние стало временным и больше не вызывало у него неподдельного страха о том, что его бессилие будет замечено окружающими.

В такие моменты Д., как принято у мужчин, изо всех сил пытался «держаться молодцом»: прилагал нечеловеческие усилия, чтобы сохранить невозмутимое выражение и серьёзный взгляд. Когда поблизости дама подглядывала украдкой, он выдавливал вымученную полуулыбку, приветствуя заинтересовавшуюся соседку. Иссиня-чёрные волосы Д., похожие на торчащие пружинки, казалось, ловили тревожный сигнал внутренней радиостанции.

С поездами было всё иначе. Там Д. часто читал политические журналы – вроде Foreign Affairs, New Statesman, 世界 (Сэкай), которые друзья привозили ему из-за рубежа. В дорогу он покупал несколько пачек lebkuchen – немецких имбирных пряников – и уплетал их почти сразу и запивая горячим чёрным чаем, который обжигал и без того болезненные губы, давно забывшие, каково это – быть мягкими от заботы, а не потрескавшимися от равнодушия.

Д. любил путешествовать на верхней полке в купе. Он был высокого роста и, живя в одиночестве, выработал привычку раскидывать во сне руки и ноги, стараясь полностью охватить доступное пространство. Верхняя полка внушала ему чувство безопасности, оберегая Д. от внешнего мира: назойливых попутчиков, резких звуков и запахов. Пребывая в Нирване, он получал особое наслаждение от неспешной ночной тряски, которая навевала сон.

Д. засыпал только тогда, когда забывал, что он – человеческое существо. Лёжа в своём укромном уголке, путешественник представлял себя поездом: чудесным образом руки превращались в массивные рельсы, позвоночник – в стальной каркас, изнутри обитый бархатом, череп – в кабину машиниста.

«Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук», – скрежетали зубы-колёса. Мысли исчезали – их глушили поездные вибрации и ночной, мягко кондиционируемый воздух. «Я – металл, звук, скорость и чётко заданное направление». В этом моменте для Д. сходилось всё: одиночество, страхи, непризнанность, подавленность, которая вводила его в состояние эмоционально-чувственного отупения. Он считал, что именно сейчас, став поездом (или поезд стал Д.?), ощущает себя неотъемлемой частью Вселенной: «Я не просто шестерёнка огромного, вечного механизма – я его пульс. Я – неустанно качающая кровь сердечная мышца».

Д. больше не различал, является ли он человеком, которому снится поезд, или поезд, которому снится человек. На одной из станций, взглянув вниз в окно, случайно оставленное приоткрытым, он увидел белого, почти прозрачного мотылька – или это был луч солнца, приветствующий всех существ?

КТО СМОТРИТ, КОГДА СМОТРЮ Я?

Вместо крови – изменения. Вместо спазмов – мучительное обрастание мужественностью. Вместо трёх дней боли – тридцать становления. Это инициация, которую никто не ожидал. Это не обряд – а полное разложение.

08.10

Ещё до пробуждения, в расщелине между сном и реальностью, снилось: тело больше не подчиняется. Оно росло, скелет удлинялся, рёбра выталкивались наружу. Голос, глухой и чуждый, ворочался где-то в горле – он говорил её мыслями, но это была не она.

Комната со светло-зелёными обоями, как чашка матча-латте. Подушка пахнет волосами, простыня – детским мылом. «С добрым утром, М.», – она всегда так приветствует себя после пробуждения. Сегодня – странное дело – её голос осип и стал грубым, гортанным. «Не заболела ли я?».

Лёжа в постели, М. нервно бегает глазами по потолку. Рука касается шеи – и натыкается на твёрдое, чужое: адамово яблоко. «Это что-то такое, что никогда не встречается у шестнадцатилетних девушек, да и вообще у женщин», – думается М.

Робко, словно за М. ведут тайное наблюдение, она поднимается с постели, откидывает одеяло, мягкое, как хлебный мякиш, и глядит в зеркало. Видит: лицо приобрело острые углы, шея стала шире, массивнее, взгляд твёрже, в нём появилась незнакомая прежде сосредоточенность. «Опоздаю в школу, если продолжу дальше пялиться. Для начала нужно сделать макияж, чтобы не испугать однокашников и учителей своим призрачным видом».

Девушка машинально открывает выдвижной ящик туалетного столика, отдающего пудрой и спиртом – как мамина косметика. Достаёт кисти и тени. Этот женский скарб кажется ей чужим: помнит, как в детстве наблюдала за мамой, а теперь не знает, как подступиться к нему.

Внутри смесь любопытства и лёгкого страха – а что если она сделает неосторожное прикосновение и её заметят? Берёт тюбик туши в руки, осторожно проводит щёточкой по ресницам – и вдруг понимает, что это не просто косметика, а способ спрятаться и одновременно заявить о себе. На губах помада оттенка пыльной розы. «Что за инфантильная маска?!», – тихо вскрикивает М. «Я бросаю это предприятие – наверное, даже вовсе перестану краситься». Резким движением девушка сваливает палетку и баночки в ящик, плотно его захлопнув.

М. приступает к выбору наряда. Она натягивает рубашку, брюки, чулки, хватает жакет и сумку-сэтчел. Выбегает из квартиры, не попрощавшись с домашними.

«Что-то странное происходит сегодня: я напялила помятую одежду и вышла из дома; забыла, как наносить макияж. Наверное, тело сбилось со своего женского ритма, и теперь шепчет мужским голосом».

На улице зябко, как у М. внутри. Она чувствует дрожь то ли из-за того, что опаздывает на занятия, то ли от неожиданных метаморфоз с телом и психикой, которые, кажется, не остановить. Поднимает воротник жакета, чтобы никто не смог увидеть чужеродный выступ.

Она забегает в школу, бодро приветствуя встречающихся ей преподавателей и знакомых учеников. Здесь всё, как всегда, но иначе. Пахнет пылью и старым линолеумом. Рядом с классом математики пустынно: «Вокруг меня никого нет – какое счастье! Одноклассники не улучили момента, чтобы подразнить меня».

Под лучами утреннего солнца, украдкой пробивающегося сквозь осеннее небо, девушка замечает, что её пальцы выглядят длиннее, благороднее. Горло давит смертельная хватка: «Я становлюсь мужчиной. Я. Становлюсь. Мужчиной».

Ещё немного – и лицо М. превратится в уродливую, вытянутую, застывшую в беззвучном крике маску, как на картине Мунка.

Звенит первый звонок. Всё начинается.

15.10

В эти месяцы М. можно часто застать в полумраке крошечного кинозала «для избранных». Словно на впаянном в стену экране молчаливые герои бродят по пустынным улицам, задумчиво разглядывают своё отражение в воде или лежат, не двигаясь, под монотонный голос закадрового рассказчика.

В нос ударил привычный запах – попкорн, бумажные билеты, чужая одежда. М. рада, что в моду вернулись мешковатые кожаные куртки: в свою она прячет стыд и неловкость; в ней она укрывается от не прошеных взглядов. Руки по-мальчишески засунуты в карманы. Ладони влажные. Ноги согнуты в коленях.

Зал полупустой, но всё равно кто-то шелестит голосом то тут, то там. Она предчувствует: фильм будет неспешный, вязкий, как сырая верёвка. От его названия вибрирует жаром.

Когда свет постепенно гаснет, и первые кадры заполняют экран, М. скользит по спинке кресла и выдыхает. Внутри неё шевелится не тревога, а ожидание. Грядёт что-то важное. Как будто она сама фильм, сюжет которого переписывается.

«Женщина в песках».

Песок повсюду: в волосах, на коже, во рту. Самое страшное – его нельзя полностью стряхнуть. Чтобы не засыпало, песок нужно каждую ночь сгребать лопатой и погружать в ведро – снова и снова, так как от этого зависит сама жизнь.

В прошлом «заслуженный учитель» – теперь копатель. Бывшая жена и мать – угрюмое тело в песочной яме. Здесь у них нет ни имён, ни профессий. Они едва говорят между собой. Вряд ли любят друг друга. Их прошлое и будущее навечно развеяно пустынным ветром.

«Что остаётся, когда исчезает личность?».

Плоть. Поры, из которых медленно сочится пот. Животное ненасытное тело.

Кожа героини липкая – отчасти отталкивающая, отчасти притягательная, особенно когда та спит нагишом или когда герой омывает её. В один момент она наклоняется к мужчине, по случайности судьбы попавшему в ловушку её мира, – и касается его руки. Песок становится сцеплением между героями. Уже не разобрать – что насилие, что близость, а что выживание.

М. ощущает резкий толчок внутри себя – и замирает. «Нет, это не страх. И не жалость. Это осторожное, отдалённое – но желание».

Она не может отвести взгляда от женщины. Как та передвигается. Как поднимает взгляд, в котором – нет, не пустота, – а принятие и горечь.

«Что вызвало во мне это чувство? Неужели их грязный, тревожный акт?».

Во тьме душного зала девушка нащупывает маленький мешочек с мятными леденцами, и один из них закидывает в рот. Приятная свежесть обволакивает её горло, пересушенное кинолентой.

М. встаёт с кресла и проникает в узкий проход между рядами. Её ноги – ватные. Тело, как у сомнамбулы. В фойе почти никого. Едва ощущается запах выпечки и зернового кофе. В уборной М. задерживается у раковины. Ладони мокрые, но не от воды, а от волнения. В зеркале другой человек, у которого смещается центр тяжести и угол зрения. Не мужчина, но уже и не прежняя М.

Во рту тает мятный леденец, но сладость уже не спасает.

На выходе из кинотеатра М. вдруг ловит себя на желании: возвратиться, утонуть в кресле ближе к экрану и ещё раз увидеть эту женщину. Она впервые осознаёт: влечение человека может быть направлено не только наружу, но и вовнутрь, к своему Я.

Ледяной ветер заворачивает людей в шерстяные кардиганы и демисезонные куртки. М. стоит против ветра и своего естества. Она делает шаг – не в сторону дома или метро, а в сторону неприметного кинотеатра, чтобы увидеть не женщину – а себя.

22.10

В комнате темно. Везде разбросаны стопки тетрадей и разнообразных книг – учебников и художественной литературы. За столом виднеется крупный силуэт – неужели спина М. настолько расширилась? Постель не убрана, да и в последние дни девушка чувствует себя настолько подавленно, что едва находит силы перемещаться из дома в школу и обратно. От подобной хандры её раньше спасали J-pop и indie. Сейчас они не помогают: их светлая грусть кажется слишком поверхностной, слишком человеческой. Мелкие, звонкие голоса, пузырящиеся, как лимонад, раздражают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.