Оливия Кросс
Алкоголь не задает вопросов

Глава 1. «Первый бокал»

Я не помню, чтобы кто-то в тот вечер специально подталкивал меня к бокалу, не помню настойчивых уговариваний или чужой руки, насильно подносящей стекло к моим губам. Всё произошло почти незаметно, как будто я просто сделала ещё один шаг в длинной цепочке привычек, которые казались безобидными. Это был обычный семейный праздник, где на столе стояли салаты, селёдка под шубой, горячее, и между тарелками – бутылка вина, которая выглядела так же естественно, как хлеб или соль. Я была в подростковом возрасте, когда казалось, что мир всё время требует от тебя быть кем-то – старше, умнее, спокойнее, но при этом не забывать, что ты всё ещё ребёнок, которому «рано» решать что-то по-настоящему важное.

Мама налила себе, подруге, и, не спрашивая, плеснула немного и в мой бокал. Я знала, что вино взрослое, что оно горькое, что в фильмах от него улыбаются и становятся красивыми, но я не понимала, зачем это нужно мне. Я сделала глоток, и язык обожгло непривычное тепло. Мне не понравился вкус, но что-то в том, как все вокруг засмеялись и как мама сказала: «Ну, вот и ты уже взрослая», зацепило сильнее, чем сама жидкость. Я поймала этот взгляд – не просто одобрение, а признание: теперь ты часть их стола, их разговоров, их круга.

Тогда я ещё не знала, что этот первый бокал станет началом длинной истории. Мне казалось, что я контролирую ситуацию, что могу выпить глоток, поставить бокал и забыть. Но я запомнила не вкус, а то, как стало легче сидеть за столом. До этого я всё время чувствовала себя лишней – не знала, что сказать, как реагировать на взрослые шутки, куда девать руки. А после вина шум в голове стал тише. Я уже не так отчётливо слышала свой внутренний голос, который твердил: «Ты не такая, ты мешаешь, ты смешная».

Через несколько лет я поняла, что именно это чувство – тишина внутри – стало для меня самым сильным аргументом в пользу алкоголя. Не веселье, не вкус, не расслабление, а именно исчезновение тревожного фона. Когда ты живёшь в постоянном внутреннем шуме, любое средство, которое хоть на пару часов выключает его, кажется спасением.

В следующий раз бокал оказался в моей руке уже без праздника. Мы с подругой сидели у неё дома, болтали, и она достала из шкафа бутылку белого вина, которое, по её словам, «освежает». Я сделала глоток, и мы обе начали смеяться громче, слова текли быстрее, и я вдруг заметила, что меня больше не тянет проверять каждое своё предложение на «уместность». Алкоголь стал как ключ, который открывает дверь в ту часть меня, которую я сама себе запрещала – свободную, раскованную, громкую.

Я не заметила, как он стал возвращаться всё чаще. Сначала только в компании, потом дома, «чтобы расслабиться после работы». Я долго говорила себе, что это всего лишь способ снять напряжение, как чашка чая или тёплая ванна. Но разница была в том, что чай не заставлял меня забывать, кто я и где нахожусь.

Первое по-настоящему тревожное утро я помню до деталей. Голова раскалывалась, губы были сухими, как будто я проглотила песок, а в груди жило смутное чувство стыда. Я пыталась вспомнить, о чём мы говорили вчера, что я сказала, как я ушла, но в памяти были дыры. И в этих дырах я почувствовала что-то холодное, почти паническое. Но вместо того, чтобы сделать паузу, я сказала себе: «Ну, бывает. Главное – не перебарщивать».

Я ещё не знала, что эта фраза станет моим оправданием на годы вперёд.

С каждым новым бокалом я училась обходить собственные эмоции. Не проживать их, не смотреть им в глаза, а просто выключать. Плохой день? Вино. Конфликт с близким? Пиво. Чувство одиночества вечером? Коньяк. И ведь алкоголь не спорил со мной, не задавал вопросов: «А что ты сделаешь завтра?», «Почему ты чувствуешь себя так?». Он просто молча делал своё дело.

Я часто думаю: а если бы в тот первый вечер мама не поставила бокал передо мной, всё было бы иначе? И понимаю – нет, не в этом дело. Алкоголь нашёл бы меня в другом месте, в другой компании, в другой ситуации, потому что я уже была готова принять любое средство, которое обещало мне хоть немного тишины.

Тот первый бокал был не просто напитком. Это был мой первый опыт того, что чувства можно заглушить, а реальность сделать мягче. И, как всё, что даёт быстрый результат, он оказался обманом. Я не знала, что за каждую такую «тишину» придётся платить – временем, памятью, здоровьем, а иногда и теми кусками себя, которые я уже не смогу вернуть.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что тот бокал был как первый шаг на длинной лестнице вниз. Но тогда мне казалось, что это всего лишь маленькое приключение. И, может быть, самое страшное в зависимости – это то, что она всегда начинается слишком тихо.

Глава 2. «Глоток тишины»

Я помню один вечер, который, наверное, и дал название этой главе. Я вернулась домой после длинного, изматывающего дня. Ничего особенного вроде бы не произошло – не было ссор, не было катастроф, просто эти мелкие раздражители, которые, как песчинки, набиваются в ботинки, и к концу пути ты чувствуешь, что идёшь по стеклу. Люди на работе, которые говорили слишком громко. Электричка, задержанная на сорок минут. Тяжёлые сумки в руках. И всё это на фоне того, что внутри меня был постоянный шум. Не внешний, а внутренний – как если бы в голове работало радио, которое никогда не выключается, и оно всё время о чём-то спорит, осуждает, напоминает.

Я поставила сумки на кухне, не раздеваясь, открыла шкаф, достала бутылку белого вина и налила полный бокал. Это было почти автоматически, как включить свет в темноте. Я не думала, не сомневалась, не взвешивала – просто знала, что сейчас нужно именно это. Я села на диван, сделала глоток, и в тот же момент мир вокруг стал мягче. Звуки – глуше, мысли – медленнее, тело – тяжелее и теплее. Я впервые за весь день почувствовала, что могу выдохнуть.

Это было похоже на то, как если бы кто-то закрыл окно, через которое в комнату весь день дул холодный ветер. И пусть воздух стал чуть душным, но я уже не дрожала. Этот глоток – не про вкус, он был про тишину, которую я давно искала.

Я поняла, что именно в эти моменты алкоголь становился для меня чем-то большим, чем просто напиток. Он был выключателем. Кнопкой «off» для тревог, воспоминаний, мыслей, которые я боялась разбирать по кускам. И мне не нужно было ничего объяснять – ни себе, ни другим. Не нужно было копаться в причинах плохого настроения или искать слова, чтобы рассказать кому-то, что внутри пусто и больно. Вино принимало меня молча.

Я пыталась представить, что было бы, если бы рядом оказался человек, который смог бы дать ту же тишину, но без бокала. Я понимала: это почти невозможно. Потому что любое общение, даже самое близкое, всё равно включает в себя ожидания, вопросы, реакции. А алкоголь не требовал ничего. Он не задавал: «Почему ты грустишь?», «Ты уверена, что всё в порядке?», «Ты ведь опять слишком замкнулась». Он просто был.

В тот вечер я выпила не один бокал. Я сама не заметила, как бутылка опустела наполовину. И каждый следующий глоток будто углублял тишину – сначала приятную, как одеяло, а потом уже глухую, как бетонная стена. Где-то за этой стеной шла моя жизнь, люди что-то делали, говорили, смеялись, а я сидела по эту сторону, и мне не хотелось туда выходить.

Проблема в том, что я начала искать эту тишину всё чаще. Сначала по пятницам, потом и в середине недели, потом и в те дни, когда, казалось бы, не было причин. Оказалось, что причины можно придумать. Усталость. Дождь за окном. Раздражающий звонок от знакомого. Скука. Одиночество. Даже радость – потому что её тоже можно «отметить».

И чем больше я пила, тем меньше мне хотелось искать другие способы остановить этот внутренний шум. Книги, прогулки, разговоры – всё казалось слишком медленным, слишком сложным. Глоток – и тишина. Быстро, просто, надёжно.

Но вместе с тишиной приходила и другая сторона – та, о которой я старалась не думать. После третьего бокала я становилась не только спокойнее, но и медленнее во всём. Слова путались, движения становились тяжёлыми. А утром эта тишина превращалась в гулкий, липкий стыд. Но я научилась от него прятаться, как и от всего остального.

Я помню, как однажды подруга спросила меня: «Ты не боишься, что привыкнешь?» Я отмахнулась: «Да ладно тебе, это просто бокал вина вечером». Я говорила это легко, но внутри на секунду что-то дрогнуло. Потому что я уже знала – это не «просто бокал». Это мой способ выключить мир.

И, может быть, самое страшное – я не хотела искать другой способ. Потому что в этой тишине, какой бы искусственной она ни была, мне было легче, чем в правде о себе.

Глава 3. «Пьяная искренность»

Есть особый вид правды, который просачивается сквозь алкоголь, как вода через трещину в стене: она не всегда чистая, не всегда нужная, не всегда твоя, но в момент, когда она льётся, кажется единственно возможной. Я много раз ловила себя на том, что именно после двух-трёх бокалов становлюсь человеком, у которого наконец «не держится язык за зубами», и какое-то время считала это освобождением: будто бы я вырываюсь из клетки вежливости и осторожности, набираю воздуха и говорю всё, что копилось – только теперь я понимаю, что это был не воздух, а сладковатый пар, от которого быстро кружится голова и расползаются границы реального и нужного.

Пьяная искренность похожа на свет, который бьёт в глаза в темноте: он ослепляет и на секунду кажется спасением, но в эту секунду ты видишь не больше, а меньше. В моём случае всё начиналось даже красиво: ладони теплеют, голос становится мягче, слова текут без заиканий, как будто я вдруг нашла идеальный темп своей речи, – тот, в котором меня слышат, улыбаются, кивают, делятся в ответ чем-то личным. Я любила эти первые полчаса: они были похожи на долгожданное разрешение быть собой без цензуры. Но потом искренность распухала, становилась бесформенной, начинала разливаться, и в этой разлившейся правде растворялось различие между тем, что надо бы сказать, и тем, что лучше навсегда оставить внутри.

Я звонила людям поздно ночью и говорила им то, что днём не решилась бы ни за что: признавалась в любви тем, к кому не хотела возвращаться; просила прощения у тех, кому должна была сказать «прощай»; объяснялась в бесконечной обиде с теми, кто уже давно перестал быть частью моей жизни. Иногда это выглядело трогательно – короткие сообщения из двух слов, в которых было больше нежности, чем за годы трезвого общения. А иногда – как неуклюжая атака: длинные голосовые, где мой голос плясал на грани плача и смеха, и я сама себя не слышала. Утром меня накрывало стыдом, как одеялом не в сезон, – тяжёлым, душным, в котором хочется задыхаться молча, лишь бы никто не увидел твоих попыток вылезти.

Пьяная искренность ломает двери, а не открывает их. Она не входит, а врывается – с ходу, плечом, с громким «наконец-то», – и в этом грохоте теряется хрупкость, ради которой вообще стоило говорить. В трезвой правде есть паузы, взгляд в глаза, даже право на молчание, когда слова ранят; в пьяной – только поток, притом односторонний: ты говоришь не человеку, ты говоришь в пустоту, в туда, где хочешь наконец услышать эхо, и каждый раз удивляешься, почему это эхо наутро так похожо на собственный хрип.

Я помню вечер у знакомых: нас было шестеро, музыка тихая, бокалы на столе, лёгкий смех, разговоры о работе, о книгах. И вдруг кто-то спрашивает: «А ты отчего пьёшь? Ты же психолог». На трезвую голову я бы отшутилась или перевела тему – не потому, что пряталась, а потому, что такая сцена не про глубину, не про близость, – но я уже была во втором бокале и почувствовала, как во мне что-то распахнулось с нелепой щедростью; я начала рассказывать почти всё: про тревогу, про пустоту, про то, как вино выключает внутренний упрямый шум. Люди слушали, кивали, кто-то даже сказал: «Как честно», – и я словила мгновенную тёплую волну принятия, после которой неизбежно приходит следующая – холодная, отрезвляющая: чьи-то глаза стали слишком внимательными, чьи-то – скользкими, кто-то наутро напишет «береги себя» так, будто держит над тобой моральную опеку, а кто-то аккуратно вынесет этот разговор в чужие уши. Пьяная искренность делает тебя объектом, а не субъектом собственной истории: ты думаешь, что владеешь сюжетом, но на самом деле крошишь его на куски, раздаёшь в руки тем, кто не собирался быть твоей аудиторией.

Самое тонкое предательство пьяной правды в том, что она обессиливает трезвую. Когда приходит время поговорить по-настоящему – без торопливого тепла и липкой смелости – тебе уже не верят, потому что «ты же вчера всё сказала», «ты же уже признавалась», «ты же объясняла».

Но то, сказанное вчера, не было правдой, пригодной для жизни, – оно было испарением боли, паром, который обжигает, если наклониться слишком близко. В трезвой беседе нужна опора, нужен контур: «я чувствую так», «мне важно вот это», «вот моя граница». Пьяная искренность не рисует контуры – она расползается пятном.

Иногда мне казалось, что алкоголь – единственный способ дать голос той части меня, которую я сама же заглушала годами. И в этом была своя изнаночная честность: я действительно не умела говорить о главном трезво; язык деревенел, губы слипались, я словно застревала на первом слоге, и любое «мне страшно», «мне больно», «мне нужно» казалось неприличным, детским, опасным. Бокал давал смелость обойти стыд, но обходя, я теряла дорогу домой: после трёх бокалов «мне страшно» превращалось в «ты меня не любишь», «мне больно» – в «всё из-за тебя», «мне нужно» – в «сделай немедленно», и каждый раз я просыпалась рядом с руинами того, что ещё вчера хотела беречь.

Пьяная искренность притворяется интимностью. Но интимность – это когда ты бережно несёшь свои слова и так же бережно принимаешь чужие, не стараясь победить, не торопясь свернуть разговор к удобному финалу. Алкоголь ускоряет: он требует немедленного результата – слёз, объятий, секса, примирения, взрыва, чего угодно, лишь бы стало громко и ясно. А настоящая близость часто тихая, неровная, в ней много «давай подумаем», «мне нужно время», «я пока не готова». Алкоголь не выносит пауз, и, не вынося, убивает в разговоре возможность остаться живым.

Самым страшным для меня были те ночи, когда я звонила маме. Взрослая женщина, поздний час, я с вином, она с усталостью в голосе – и вдруг из меня льётся всё: детские претензии, обиды, вопросы, которые днём кажутся слишком сложными. В эти разговоры я вкладывала надежду на чудо: что именно сегодня случится то самое «понимание», которого я жду с детства. Но чудо не любит, когда на него кричат. Наутро она делала вид, что ничего не было, или холодно говорила: «Ты опять была не в себе», и в обоих случаях моя «искренность» обрушивалась на меня: я снова была «слишком», «неудобной», «странной». Так я училась не просто стыдиться – я училась сомневаться в праве на своё чувство: раз я произнесла его пьяной, значит, оно не считается.

Со временем я поняла, что пьяная искренность – это обмен: ты платишь завтраком за сегодняшний крик, репутацией – за минутную нежность, памятью – за разговор, которого никак не получалось начать в дневном свете. И ещё ты платишь способностью доверять собственным словам: когда слишком часто говоришь «навзрыд», начинаешь бояться говорить вообще.

Как я училась вытаскивать правду из-под бокала? Сначала – смешно и неловко. Я записывала то, что обычно говорила пьяной, в заметки телефона: коротко, косо, как детские подписи под рисунками – «злюсь на…», «хочу, чтобы…», «больно из-за…». Потом пыталась произнести это вслух утром – пусть даже в пустой комнате, пусть голос дрожит. Потом – тренировалась с теми, кто выдерживал: «Мне важно сказать это сейчас трезво». И каждый раз ощущала, как рвутся невидимые нити, которыми алкоголь привязал мою правду к себе.

Мне по-прежнему нравится слово «искренность». В нём есть прямота и тепло, то, чего мне всегда хотелось. Но теперь я знаю, что искренность – не состояние опьянения, а дисциплина присутствия. Это когда ты не ускоряешься, не уклоняешься, не подменяешь просьбу обвинением и признание ультиматумом. Это когда ты можешь сказать «я» и не раствориться в «ты». Это когда ты выдерживаешь паузу, в которой другой человек имеет право не ответить сразу.

Алкоголь действительно не задаёт вопросов – и это его проклятие. Настоящая искренность их задаёт: «Зачем я говорю это сейчас? Кому я говорю – ему или своей ране? Смогла бы я повторить это завтра, смотря в глаза?» Если ответы – «не знаю», «ране», «нет», – значит, лучше подождать, дышать, писать, молчать, но оставаться в контакте с собой, а не с бутылкой.

Иногда меня всё ещё тянет к пьяной правде – особенно в одиночные вечера, когда слова липнут к горлу, а память приносит старые сюжеты, в которых я не успела сказать ничего. В такие вечера я зажигаю свет, наливаю воду, кладу ладонь на стол и слушаю пульс: он стучит медленно, упрямо, как будто напоминает, что правда живёт здесь, в этом ритме, а не в шуме, который обещает лёгкость. Я учусь верить этому стуку больше, чем бокалу, и это, возможно, единственная искренность, которая действительно спасает.

Глава 4. «Вечера, которые я стирала из памяти»

Есть даты, которые невозможно вспомнить, сколько бы ты ни старалась: они как фотографии, залитые водой, где лица расплываются, предметы превращаются в тени, а между пятнами угадывается что-то слишком важное, но уже недоступное. И я знаю, что часть этих пустот я создала сама – точнее, создал алкоголь, а я ему только помогла. Эти вечера были особенными: в них я как будто жила в двух измерениях сразу – одно здесь, за столом, с музыкой, смехом, чоканьем бокалов, другое – где-то в тумане, куда постепенно утекала я сама, пока от меня не оставалось ничего, кроме тела, которое ещё может смеяться и поднимать бокал, но уже не принадлежит себе.

Вначале я думала, что это и есть настоящая свобода – умение так расслабиться, чтобы наутро не помнить ни деталей разговора, ни того, сколько выпила, ни того, как вернулась домой. Мне нравилось представлять, что это способ отпустить контроль, который я держала весь день, все недели, все годы. В трезвости я всегда была собранной, отвечающей за каждое слово, за каждое движение – и вот, наконец, я могла позволить себе исчезнуть. Но правда в том, что я не отпускала контроль – я теряла себя, а разница между этим огромная.

Я просыпалась с головной болью, сухостью во рту, липким телом, в котором всё отзывалось чужим, и первым делом проверяла телефон. Иногда там были переписки, которых я не помнила, – длинные, эмоциональные, местами нежные, местами злые, и я не могла понять, какая из этих версий меня была «настоящей». Иногда – фотографии, где я улыбаюсь, но в улыбке уже нет фокуса, глаза как будто смотрят мимо. Иногда – пустота, и именно она была страшнее всего, потому что пустота означала, что я вообще не знаю, что делала и говорила.

Бывали вечера, которые начинались с лёгкой компании, с разговора «о жизни», и всё было тепло, даже немного уютно, пока не приходил момент, когда кто-то говорил: «Давай ещё по одной». И я не умела сказать «нет», потому что внутри у меня жило убеждение, что отказываться – значит портить вечер. Что моя задача – быть удобной, весёлой, поддерживать ритм. И я подстраивалась. А потом – как будто провал, и я уже не за столом, а в чьей-то кухне, в чужом такси, на лестничной клетке своего дома, пытаюсь попасть ключом в замок и тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить соседей, ругаю саму себя.

Память этих вечеров похожа на лоскутное одеяло, в котором половина лоскутков вырвана. И чем больше я пила, тем больше рвалась ткань. Я могла забыть не только слова, но и выражения лиц, реакцию на мои реплики, детали, из которых складывается понимание того, что между людьми произошло на самом деле. И в этом было что-то особенно болезненное: я теряла не только моменты, я теряла смысл. Я могла выйти из разговора, не зная, чем он закончился, и утром уже не имела права спросить, потому что для этого нужно признать, что я была не в себе.

Поначалу мне казалось, что это «стереть из памяти» – преимущество. Что это возможность жить без тяжёлого груза, который обычно тянется за каждым вечером, за каждой встречей. Что если я не помню – значит, ничего плохого не было. Но потом я заметила, что стёртое возвращается. Оно возвращается обрывками: чужие слова, сказанные в полголоса; взгляд, полный усталости или разочарования; странная пауза в переписке на следующий день; интонация, в которой я слышу недосказанное. Алкоголь мог вычеркнуть картинку, но не мог стереть последствия.

Был один вечер, который я старалась забыть, но он всё равно возвращался. Мы сидели у друзей, я уже была в том тёплом, бесформенном состоянии, когда всё кажется чуть размытым и безопасным. Кто-то сказал что-то про меня, вроде шутки, и все засмеялись. Я тоже засмеялась, но внутри что-то дрогнуло – и вместо того, чтобы просто проглотить, я ответила. Долго, громко, с примерами, с обвинениями, которые копились годами. Я видела, как меняется лицо того, кому я говорила, видела, как смех гаснет, и понимала, что перехожу грань, но уже не могла остановиться. Наутро мы сделали вид, что ничего не было. Но с тех пор между нами поселилось молчание, и никакое «я была пьяна» его не убрало.

Алкоголь давал мне иллюзию, что я управляю этим «стиранием»: что я сама решаю, что помнить, а что нет. Но в реальности он забирал то, что хотел, не спрашивая. Забирал хорошие моменты вместе с плохими, важные слова вместе с обидными, живое тепло вместе с горечью. И самое страшное – я привыкала к этому. Привыкала к дырявой памяти, к тому, что мне придётся догадываться о собственных поступках, к тому, что мои вечера будут наполовину чужими.

Сегодня, вспоминая те времена, я думаю, что стирать из памяти – это всё равно что вырезать страницы из книги: сюжет становится неполным, а иногда и вовсе перестаёт складываться. И когда ты наконец пытаешься понять, кто ты и как сюда пришла, обнаруживаешь, что целые главы твоей жизни просто отсутствуют.

А ведь, может быть, именно в них были ответы на вопросы, которые я до сих пор задаю себе.

Глава 5. «Порог, который я переступила слишком рано»

Есть такие пороги, которые в момент, когда ты их пересекаешь, кажутся всего лишь линией на полу – можно вернуться, если передумаешь, можно остаться, если понравится, можно просто постоять на границе, разглядывая, что там, по ту сторону. Но алкоголь делает так, что эта линия становится скользкой, и стоит ступить на неё хоть одной ногой, как назад уже не пойдёшь, потому что баланс потерян, и тебя тянет вперёд – даже если впереди темно, холодно и пахнет чем-то опасным.

Я помню этот вечер почти физически: запах дешёвого вина, тяжёлые, липкие стены кухни, над столом – лампа с жёлтым светом, который всегда делал кожу серее, чем она есть на самом деле. Я пришла туда «ненадолго», выпить бокал за компанию, но уже через час чувствовала, что отступать некуда. Я смеялась громче, чем обычно, делала вид, что мне уютно, хотя внутри было странное, неустойчивое ощущение: будто бы я стою на мосту, под которым бурная река, и вода уже облизывает подошвы.

В ту ночь я впервые позволила себе то, чего в трезвом состоянии никогда бы не сделала. Не потому, что я святая или чрезмерно осторожная, а потому, что есть внутренние замки, которые держат тебя даже в самые слабые моменты. Алкоголь взял эти замки и провернул ключи так быстро, что я даже не заметила, как оказалась по ту сторону. Слова, которые я говорила, не проходили через фильтр «нужно ли?», прикосновения казались естественными, хотя в них уже было что-то настойчивое, чужое, и я сама себе казалась другой женщиной – более лёгкой, более смелой, более доступной.

Я знала, что переступаю порог. Знала и всё равно шла дальше, потому что в ту минуту казалось, что там, за этой чертой, мне будет проще дышать. Там не надо будет объяснять, почему я устала, почему мне одиноко, почему меня раздражает тишина в собственной квартире. Там всё можно будет утопить в одном длинном глотке, в одном прикосновении, в одном слове «да», которое утром превратится в «зачем».

Я много раз пыталась убедить себя, что это случайность. Что я просто перебрала, что «так бывает с каждым». Но правда в том, что я шла к этому моменту долго, шаг за шагом, каждым новым «ну ладно, ещё по одной», каждым «ничего страшного», каждым «раз уж начала, то продолжу». Алкоголь не просто притупляет – он учит тебя нарушать собственные границы и переставать их замечать. И однажды ты оказываешься там, где уже не знаешь, где эта граница была изначально.

Самое трудное – это утро после. Я проснулась в чужой квартире, в одежде, которая пахла и мною, и не мною, с головой, наполненной ватой. На кухне кто-то шумел, что-то готовил, и я знала, что должна встать, пойти, сказать хоть что-то. Но я лежала и чувствовала, что внутри меня что-то сломалось. Не трагично, не с грохотом, а тихо, как трещина в стекле, которая ещё не добралась до края, но уже ясно – вернуть её назад нельзя.

Я тогда поняла одну вещь: порог – это не про место и не про людей, это про тебя. Про то, что внутри тебя что-то говорит «стоп», а ты делаешь вид, что не слышишь. Про то, что ты чувствуешь опасность, но называешь её «приключением». Про то, что тебе больно, но ты выбираешь глоток, который на минуту притупит эту боль, а потом усилит её в десять раз.

Я пыталась забыть эту ночь, как забывают неловкие разговоры или проваленные экзамены. Но она возвращалась – не как картинка, а как ощущение: липкие ладони, тяжёлое дыхание, слабость в коленях, пустота, которая на утро стала ощутимее, чем когда-либо. Возвращалась, когда я видела, как кто-то другой идёт по этому же мосту, медленно, не спеша, ещё можно крикнуть «остановись», но я молчала, потому что знала – сама не остановилась бы.

Я переступила этот порог слишком рано. Я могла бы ещё постоять на той стороне, где было безопасно, могла бы ещё поискать способы справиться без бокала, могла бы спросить у себя, чего на самом деле хочу. Но я выбрала не слышать и не спрашивать. И, может быть, именно поэтому потом мне пришлось учиться возвращаться к себе гораздо дольше, чем тем, кто вовремя остановился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.