# Там, где сходятся зеркала

Татьяна Захаренко

Вера, русская странница с душой, жаждущей настоящего чуда, и загадочный исследователь Прохор встречаются в венском кафе. Эта встреча становится началом пути, который превосходит все их ожидания. Прохор предлагает Вере не обычный тур по Европе, а путешествие сквозь время и пространство — путешествие сквозь Двенадцать Зеркал.

Вильнюс открывает им трагическую тайну любви Барбары Радзивилл, Паланга погружает в символические миры гения Чюрлёниса, где каждая нота и мазок кисти — зашифрованный космос. В Полоцке они проживут полный цикл монастырской жизни XII века рядом с легендарной Евфросинией Полоцкой, в Праге раскрывают тайну Скорины, путь по Крыму становится для них путём друг к другу.

Это умный и атмосферный микс из тайн истории, магии старинных артефактов и красоты загадочных мест и городов. Смогут ли Вера и Прохор найти то единственное зеркало, где сходятся все отражения, и разгадать главную загадку часов Аурума, прежде чем игра поглотит их самих?

Готовы ли вы шагнуть за эту грань?

## Глава

Книга первая

Вена. Начало скрытое в часах


Каменная карта под минским дождем


Моросил теплый летний дождь, омывая лицо города, придавая ему лоск и яркость. Зной в городе чувствовался особенно, и дождь после изнурительной жары был спасительным и желанным. Промокнуть под ним было не страшно – даже приятно. Тучи, которые подгонял легкий ветерок, постепенно убегали за горизонт, оставляя за собой прохладу и свежий воздух. Сквозь них полосками уже пробивалось солнце.

Вера, несмотря на дождливую погоду, решила прогуляться по парку, чтобы спрятаться в нем от городской суеты. Она в задумчивости медленно шла по дорожкам парка. Зонт она держала в руке, не раскрывая. По волосам струйками стекала вода. Остановилась возле большого цветущего куста шиповника. Легким шлейфом разливался от него щекочущий запах дикой розы. Куст облепили жужжащие пчелы, яркокрылые бабочки прятались от дождя под листьями. Но как пройти мимо и не сфотографировать большие алые цветы? Все скоротечно. Еще неделя-другая – цветы опадут, уступая «дорогу» созревающим плодам шиповника.

Парк был ее укрытием. Здесь она находила то, чего так не хватало в городе: тишину. Сейчас в парке царило полное умиротворение, вечером же он наполнится звенящими голосами детей и шумной молодежи. Вера любила этот парк, и иногда специально выбирала дорогу на работу через него – словно за пятнадцать минут проходила через всю Беларусь. Здесь, среди двух тысяч валунов, принесенных древним ледником, можно было положить ладонь на холодный гранит Придвинья, а через три шага – на теплый от солнца камень из-под Бреста. Еловые островки отмечали города, а синие озерца зеркалили небо там, где на карте страны плещется настоящая вода.

Вдоль тропинки расположились каменные жернова давно исчезнувших мельниц. Огромные тяжелые круги, хранившие печать своей эпохи, уже за ненадобностью стали придорожными украшениями.

В парке много уютных местечек, и у завсегдатаев здесь есть «свои» любимые камни-валуны. Есть такой и у Веры, сейчас она направлялась к нему. Это магический камень «Дед». Он был привезен сюда с древнего языческого капища, существовавшего на территории древнего Менска. Когда находишься рядом с таким исполином, начинает казаться, что он живой: с ним можно разговаривать, даже рассказать ему о своих проблемах и попросить помощи.

Она присела на скамейку, рядом с любимым камнем, раскрыла зонт и позвонила Прохору. Он умел слушать, и это было редким даром.

– Ты где? – удивленно и одновременно радостно спросил он.

– В парке валунов. Хочу показать тебе его, – ответила она и стала рассказывать о парке – необычной карте Беларуси, созданной из камней. Она рассказывала легко, увлеченно, словно боялась, что не успеет передать самое главное – ту скрытую магию, что чувствовала здесь.

– Представляешь, тут целая страна из камней! – ее голос звенел, как дождевые капли. – Вот этот привезли с севера, а вон тот – с полесских болот. И между ними – каменные реки.

– Очень интересно рассказываешь, уже захотелось там побывать.

– Знаешь, а мне сейчас ужасно хочется на каком-нибудь камне нацарапать Вера+ Прохор = Любовь. Но одной не справиться.

– Когда-нибудь мы это сделаем вместе!

– Хорошо, я для этого подберу камень. А сейчас, если хочешь, можешь загадать желание, а я буду твоим проводником. Я обращусь к камню «Дед» и попрошу, чтобы он исполнил его для тебя.

– Хочу!

– Загадал? – улыбалась она ему через видеокамеру телефона.

Вера три раза обошла камень, прикасаясь к нему рукой. Потом положила наверх монетку.

– Ну, вот и все. Магия произошла. Осталось только подождать. – Она верила в силу таких маленьких чудес, которые иногда происходят, стоит этого только сильно захотеть.

– Если исполнится, обязательно скажу, что загадал. Хотя не верю я во все это, но твое веселье и уверенность заразили меня.

– Иногда для счастья так мало надо, достаточно просто поделиться каким-то особенным моментом своей жизни, – рассуждала она, о чем-то задумавшись.

– Верочка, ты такая красивая в своей задумчивости, а мокрые волосы делают тебя очень привлекательной.

– Приходи ко мне, пока не закончился дождь, – уже смеясь, дразнила она его.

– Я хочу, чтоб этот дождь шел вечно!

– Но дождь делает меня такой сентиментальной. В детстве мне всегда казалось, что до неба рукой подать. Вот почему мне так нравятся дожди, они пахнут небом.

– Завидую дождю. Ему можно касаться твоих волос, а мне пока нет.

Вера рассмеялась. Ее мокрые волосы блестели, и дождь делал лицо задумчивым, почти сказочным. Прохор что-то хотел сказать, но вдруг к ногам Веры подкатился желтый воздушный шарик с привязанной к нему детской соской.

– Посмотри, – показала она его Прохору, – видимо какой-то ребенок так распрощался со своей соской, подарив ее небу. А она вместе с шариком прилетела ко мне. Что это может значить?

– Что тебе твое небо подарило детское счастье и солнце в придачу.

Вера присела на корточки и подобрала шарик. Соска была теплой на ее ладони и глупо-трогательной. И вдруг она почувствовала необычную, почти физическую легкость – будто с плеч сняли невидимый, но отягощающий плащ. Плащ взрослой, которая должна все анализировать, искать скрытые смыслы, нести ответственность за каждую свою мысль. Этот кусочек резины на веревочке не имел никакого смысла. Он был просто фактом или случайностью. И этот абсурдный дар стал разрешением. Разрешением – не думать. Просто чувствовать.

Дождь вдруг запах не сыростью и асфальтом, а озоном, мокрой листвой и той самой безмятежностью, которую она помнит с детских лет. Мир на мгновение стал проще, яснее и добрее.

– Знаешь, – сказала она, и ее голос прозвучал иначе – без привычной задумчивой глубины, а звонко и легко, – мне кажется, я только что получила официальное позволение вести себя глупо. Жалко, что тебя нет рядом!

– Зависть меня гложет, – в голосе Прохора слышалась улыбка. – У тебя дождь уже закончился?

– Да, выглянуло солнце. А у тебя что нового? – спросила Вера, стряхивая капли с рукава.

– Новое? Кажется, я почти разгадал одну старую загадку.

– Неужели? – оживилась она. – Рассказывай! Нас ждут новые зеркала?

– Не зеркала, а горы, – он сделал паузу для эффекта. – Лучше гор, как известно, могут быть только горы, на которых еще не бывал. Потерпи до вечера, все расскажу.

– Я тоже все думаю про эту нашу загадку, – призналась Вера, – но пока все мои догадки похожи на туман в тех самых горах…


Вера отряхнула зонт от капель дождя и, напевая песенку, пошла на работу. Прохладный воздух наполнил ее легкие, а встречный ветерок игриво трепал пряди волос.

Рядом по дорожке шла мама с двумя маленькими детьми-двойняшками – мальчиком и девочкой. Показывая на лужу, женщина сказала, что ее нужно обойти, иначе можно испачкаться. Дети послушно кивнули и побежали вперед. Первую лужу они благополучно оббежали, но следующую, взявшись для уверенности за руки, смело шлепнули прямо в воду. Мальчик заливисто смеялся, а обрызганная водой девочка вот-вот готова была расплакаться. Мама лишь развела руками.

Верочка улыбнулась детской непосредственности и протянула девочке желтый воздушный шарик. Малышка тут же перестала хныкать.

«Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной! Тра-ля-ля-ля-ля-ля…» – пропела Верочка и, глядя на детей, поддавшись их веселому настроению, сделала три разбежных шага и шлепнула прямо в воду. Брызги, как хрустальные бусы, рассыпались в воздухе. Холодок через тонкую подошву босоножек пробежал приятным электрическим разрядом. Она рассмеялась громко и заразительно так, как только что смеялся малыш на дорожке.

Легкость была не просто в душе. Она была в каждом мускуле, в каждом вздохе. Все сложное, неразрешимое отступило, уступив место простому и яркому чувству.

– Ты только сделала что-то важное? – спросил Прохор, услышавший всплеск и этот смех.

– Да, – отдышалась Вера, смотря на круги по воде. – Капитулировала перед своей взрослостью.

– Беги на работу, Солнышко. Обсыхай и выпей чего-нибудь горячего, обязательно.

– До вечера!


Верин день начинался как обычно, но сегодня ощущался совершенно по-новому – как будто камни, дождь и случайный шарик открыли в ней какую-то важную дверь.

Рабочий день прошел в обычном ритме: звонки, встречи, деловые переговоры. Но в ее сердце оставалось теплое местечко для воспоминаний об этом маленьком утреннем приключении. Она с нетерпением ждала вечера, чтобы позвонить Прохору.

После работы Вера снова зашла в Парк валунов. Она улыбнулась камню «Дед», мысленно поблагодарив его за утреннее настроение и ту тихую надежду, что он ей подарил. А рядом с ее оставленной монеткой лежала чья-то новая.

Город вокруг парка постепенно погружался в вечернюю суету. Люди спешили по домам, поток машин стал гуще, а из уютного кафе за углом потянулся знакомый, дразнящий аромат – свежезаваренного кофе и сдобной выпечки. Вера часто заходила сюда после прогулок; здесь готовили отличный кофе и замечательные пироги, напоминавшие чем-то венский штрудель.

Горьковатый кофе, смешанный с теплым духом корицы и яблок, стал тем мостиком, который в одно мгновение перенес ее из дождливого Минска прямиком в воспоминание. В тот жаркий август в Вене, где все и началось.

Она даже не заметила, как закрыла глаза. А когда открыла их снова, вокруг уже не было уютного минского кафе с его привычными лицами и размеренным гулом. Исчез дождь за окном, исчезла знакомая скамейка у камня «Дед». Вместо этого – тяжелый бархат, мерцание хрустальных подвесок люстры, вишнево-смородиновые занавески и мраморная столешница под пальцами.


Венское кафе и нежданный попутчик


Вена. Год назад

Тогда, нагулявшись по историческому центру до приятной усталости, Вера свернула в знаменитое кафе «Захер». Ей нужно было передохнуть, а лучшим лекарством казались чашечка крепкого эспрессо и легендарный шоколадный торт.

Она сидела в зале на втором этаже на мягком красном диванчике, за небольшим мраморным столиком. Удобно устроившись у окна, заказала кофе, кусочек одноименного торта и, конечно же, традиционный венский яблочный штрудель. Огляделась: над столиком висит блестящая люстра, занавески вишнево-смородинового цвета, в помещении горит приглушенный свет, а за окном великолепный вид на Венскую оперу.

Место было выбрано удачно, ей полностью открывалась панорама зала, и она с интересом все разглядывала. Зал очень впечатлял: росписи и лепнина на стенах и потолке, красивая винтажная мебель. Официанты все в одинаковой форме: судя по старым фотографиям, стиль выдерживали точно такой же, как и много лет назад. Кафе хранит традиции, созданные ее первыми владельцами. Вера вспомнила, что читала где-то: это кафе основал в позапрошлом веке кондитер Захер, и с тех пор здесь мало что изменилось.

В ожидание заказа она сняла туфли, спрятала уставшие ноги под столом и наслаждалась атмосферой кафе. Ей вспомнилась сказанная кем-то фраза: «Кофейня – это место, где потребляют время и пространство, но в счет включают только кофе». Вообще венский «кофейный менталитет» с его богатыми традициями не приемлет культуру предприятий самообслуживания. Здесь, как и во всех настоящих венских кофейнях, не торопили – можно было растянуть один эспрессо на час, читая или мечтая. Эта культура неторопливого потребления времени ей очень импонировала. Вера продолжает оглядывать зал и посетителей. За соседним столиком она замечает мужчину с бородой и внимательным взглядом, который, как ей показалось, тоже наслаждался одиночеством.

В кафе «Захер» было несколько залов, и все они были по-разному оформлены, но везде придерживались стиля «историзма». На красных бархатных стенах много картин, фотографий из прошлого столетия, на которых изображения архитектурных объектов совпадают с тем, как они выглядят сейчас. На столах – в рамках вырезки из старых газет. Элегантное меню, под стиль газет с деревянной ручкой. Столики стоят убранные и готовы в любую минуту служить опорой для тарелок. Все эти условия невольно вынуждают посетителей взять именно тот самый сладкий десерт.

Принесли заказ. Большой шоколадный кусок с фирменной круглой печатью «Захер», вместе с ним на блюде красуется розочка из взбитых сливок, и еще подана отдельная тарелочка с небольшим кусочком штруделя. Десерт смачно пах темным горьким шоколадом и сладкой глазурью. Уже на вид сразу чувствовалась его «крадущаяся» тягучая сладость. Торт был насыщенно сладкого вкуса с тонкой прослойкой абрикосового джема. Говорят, что такой сладкий десерт не всем нравится, но Верочке, несомненно, он пришелся по вкусу. Она не торопясь ела тортик, медленно наслаждаясь его вкусом. Небольшую шоколадку с именной печатью завернула в фирменную салфетку и положила в сумочку как сувенир.

Вера пила горький-прегорький кофе, запивая водой, и просматривала свои сегодняшние фотографии в телефоне. Ей нравилось фотографировать, она всегда искала интересные и нестандартные виды, которые будоражили воображение. Путешествовать в одиночку она любила, так как все время можно было посвящать только себе и ни от кого не зависеть.

За окном шумела оживленная улица, но ей некуда было спешить, она упивалась каждым моментом своего пребывания в этом великом королевском городе: бог знает, когда еще сможет сюда вернуться.

Вечером запланировано посещение Венской оперы. Она заранее приобрела билет и прилетела специально на оперу Джакомо Пуччини «Турандот». Домой – завтра.

Расплатившись, встала из-за стола и поняла, что надеть обувь сейчас не сможет. Уставшие ноги так распухли, что не вмещались в узкие туфли на каблуках. Она в растерянности присела на стул: то ли сидеть в кафе и ждать, пока отдохнут ноги, то ли идти босиком, выдав себя за хиппи.

«Придется, наверное, вызвать такси», – решила Вера.

Ее смятение заметил мужчина за соседним столиком, который давно незаметно наблюдал за ней. Он заметил, как она с наслаждением ест торт, и улыбнулся. Ее непринужденность – снятые туфли, полное погружение в момент, ему понравилась. «Кольца на руке нет, мужчины, по всей видимости, тоже нет, сразу заметно, что она самостоятельная дама, любит себя. А тортик ест, облизывая губы, кайфуя от вкуса. Сладкоежка! Двойное эспрессо, первый раз вижу, чтобы так пила женщина», – подумал он, подошел к ней и поинтересовался:

– Good afternoon, mademoiselle. You need help? (Добрый день, мадемуазель. Вам нужна помощь?), – спросил он на ломаном английском.

– У меня проблем нет, просто я осталась без обуви и не знаю, как мне теперь быть, – ответила она ему на русском, прочитав в его английском явный русский акцент.

– О, вы из России?! Земляки? – обрадовался он.

– Я живу в Минске.

– Прямо как дома! – не задумываясь, ответил он, и его взгляд стал чуть живее. – А вечером у вас в Вене важные дела?

– Да, я иду в Венскую оперу на «Турандот». Музыка и Вена для меня почти синонимы.

– Вот это да! – он хлопнул себя по колену, как будто услышал самую приятную новость. – Я как раз размышлял, куда бы податься вечером. Теперь план ясен. Как говорится, лучшие планы рождаются спонтанно. У меня машина рядом – давайте вас подвезу до отеля, вы переоденетесь, а билет в оперу… билет найдется. Такая музыка не должна звучать в одиночестве, согласны?

– Я благодарна вам за помощь, но вызову такси, – Верочка внимательно посмотрела на незнакомца и опустила глаза: она поняла, что билета в Оперу у него нет.

Он ей с первого взгляда показался человеком увлекающимся, возможно, с «ломаной» линией жизни. Его острый взгляд говорил, что он давно ее разглядел и сделал свои выводы. Он так же, как и она, замечает мелочи, но делает все по-крупному. Борода с легкой проседью придавала его внешности мягкость, и ей это понравилось.

– Окей, тогда встретимся в Опере. Меня зовут Прохор, а вас?

– Вера, – коротко ответила она.

– Будем знакомы, Верочка!

Прохор поднял с пола и подал ей ее лакированные туфельки, успев вложить в них салфетку с номером своего телефона: на всякий случай, вдруг что-то изменится в ее планах.

– Не совсем удобную обувь выбрали для долгих прогулок, Верочка.

– Да, не подрассчитала, – обреченно произнесла она, не поднимая глаз.

Вера вызвала такси, извинилась, что ей нужно еще купить на память кружку с видом этого кафе и она босиком спустилась на первый этаж, где был небольшой магазинчик. Купила кружку с фото столика кафе, за которым только что сидела, и небольшую картину с яркими хризантемами. Эти цветы были распространены не только в Вене, но и во многих городах Европы. Хризантемы – королевы осенних парков. Веру привлекало разнообразие их оттенков.

Сложив в сумку кружку и картину, она наконец-то натянула туфли. Ноги, немного отдохнув, покорились, – и Вера вышла на улицу. Впереди был вечер, опера и смутное предчувствие, что этот день запомнится надолго.


Невыполнимая миссия в Венской опере


Естественно, у Прохора не было билета. Но мысль о том, что Вера будет в зале одна, казалась ему невыносимой. Он любил риск, и сейчас он был почти сладким.

Он подошел к кассам театра. «Какие билеты? – только развели руками кассиры. – Хорошие места разобраны еще полгода назад. Через полчаса начнется продажа стоячих мест у центрального входа».

«Стоячие места? Целый вечер на ногах после целого дня на ногах? Но провести этот вечер рядом с зеленоглазой Верочкой – это того стоит. Шанс дан свыше, и упускать его нельзя», – решил Прохор. Он не умел ждать – он действовал. Найдя табличку «Дирекция», он направился туда.

Через несколько минут, минуя секретаря, он уже стоял в просторном кабинете.

– Извините за беспокойство, – начал он без предисловий, – мне отчаянно нужны два билета на сегодняшний спектакль.

Директор, элегантный мужчина в очках, оторвался от бумаг и взглянул на него с вежливым недоумением.

– Вы, конечно, шутите, молодой человек. На «Турандот» билетов нет уже несколько месяцев. Я могу предложить вам ознакомиться с программой на следующий сезон.

– Я понимаю. Но мне нужно сегодня, – Прохор сделал шаг вперед и положил на край стола сверток из мягкой ткани. Развернув его, он открыл взгляду шкурку редкого, серебристо-черного соболя. Мех переливался в свете лампы, как ночное небо.

Директор замер, его профессиональное равнодушие дало трещину.

– Что это? – спросил он, хотя прекрасно понимал, что именно.

– Это шкурка баргузинского соболя. Редчайшая добыча. Я охотник, – сказал Прохор, глядя ему прямо в глаза. – Это все, что у меня сейчас есть ценного. И я очень хочу сегодня увидеть вашу оперу.

Директор откинулся на спинку кресла, пораженный такой наглостью. Он взял шкурку, ощутил в пальцах густой, холодный шелк меха.

– Вы предлагаете мне взятку? – спросил он почти беззвучно.

– Нет. Я предлагаю редкому артефакту – найти ценителя. А себе – шанс прикоснуться к искусству. Все честно.

Уголок рта директора дрогнул. Эта наглость была почти гениальна.

В кабинете повисла тишина. Наконец он вздохнул.

– Торгуетесь, как на восточном базаре… Ну, хорошо. Я, пожалуй, найду для вас два места.


…Прохор успел заехать в гостиницу и переодеться во фрак, будто ждавший этого случая. Теперь он стоял у входа в театр, любуясь великолепным зданием. Архитектура Венской оперы была подобна застывшей музыке: линии пилястров и арок стремились вверх, подобно нотам, способным поднять за собой и камень, и воздух.

Его опытный взгляд отметил благородную потертость фасада – здание, как старый аристократ, нуждалось в ремонте, но не теряло достоинства. Купленный в киоске буклет сообщал, что театр построен в XIX веке и что император Франц Иосиф язвительно сравнил его с вокзалом. «Судьба у него непростая, – пробежали мысли у Прохора. – Как и у его архитекторов, не переживших критики. А теперь – это визитная карточка города. Нужно было пережить неудачный дебют, чтобы потом стать классикой».

Вспомнив кадры из «Миссии невыполнима» с шампанским и бриллиантами в этих стенах, он задался вопросом: «Как же будет одета Верочка? Она любит красный. Наверняка будет какая-то изюминка…»

Такси притормозило у тротуара. И когда из него вышла Вера, Прохор на секунду потерял дар речи. Это была не изюминка – это был драгоценный клад.

Длинное бархатное платье цвета лесной глубины с открытыми плечами обволакивало ее фигуру. В ушах мерцали алмазные серьги, а лицо наполовину скрывала отчаянно элегантная шляпка с таинственной вуалькой. И только маленькая, дерзкая алая сумочка, брошенная через плечо, нарушала это царство сдержанной роскоши – единственная, но ослепительная капля страсти.

– Добрый вечер, Ваше Сиятельство! Вы так вошли, будто сейчас начнется не опера, а сказка, – Прохор слегка поклонился и преподнес букет разноцветных хризантем. – Успел заметить вашу любовь к этим цветам.

– Сказка – это там, где в нее верят, – парировала она, принимая цветы. – А здесь… посмотрим. Букет просто великолепен. Спасибо, Прохор.

Она неожиданно встретила его взгляд открыто.

– Но вы удивлены?

– Немного, – честно призналась она. – Сразу не узнала вас. А фрак вам идет.

– Спасибо! Тогда, может, сменим декорации? – Прохор достал два билета. – У меня есть два места в директорской ложе. Ваш билет мы легко сбудем тут же, желающих куча. Соглашайтесь!

– Вы всегда так? Увидели женщину – и уже решаете за нее, куда ей идти?

– Я лишь открываю дверь, – он улыбнулся. – Но вы ведь всегда выберете ту, которую я не заметил. Так что решение за вами.

– Что ж… Соглашусь, что лучше мест, чем в ложе, не будет.

– Можно ваш билет, я сейчас мигом решу этот вопрос.

Прохор убежал, оставив Веру одну. Не успела она задуматься о происходящем, как он вручил ей деньги за проданный билет.

– Ну, вот и все дела. А пока мы еще не в зале, Верочка, может, перейдем на «ты». В ложе как-то слишком официально звучать будет.

– Хорошо, Прохор, – согласно кивнула она.

– Тогда пойдем. Но прежде чем погрузиться в высокое, нужно создать правильный настрой. По бокалу вина? Вы, ты – как? Не против?

– Не против.

– Я «Турандот» в последний раз слышал в Большом, еще подростком. Отец привез меня на гастроли итальянской труппы. А ты?

– Я в первый раз, – ответила Вера, и в ее голосе послышалось легкое волнение, которое она тщательно скрывала за элегантностью шляпки и бархата.

– Значит, сегодня все будет впервые, – тихо сказал Прохор. Его взгляд говорил, что речь идет не только об опере.

Буфет на пороге сказки


В театре оказалось несколько буфетов. Они выбрали тот, где у стойки теснилась небольшая, неторопливая очередь – верный знак хорошего места.

Интерьер буфета был достойной прелюдией к самому спектаклю: высокие потолки с лепниной, хрустальные люстры, отражающиеся в золоченых зеркалах. На стенах среди портретов Бетховена, Моцарта и Штрауса, застыли аллегорические фрески. Воздух пах вперемешку кофе, дорогими духами и сладкой выпечкой.

Здесь предлагались изысканные закуски и напитки, которые соответствовали духу вечера. Ассортимент поражал своим разнообразием: тут были нарядные пирожные, шоколад ручной работы, аппетитные небольшие бутерброды, всевозможные соки, кофе, спиртное в малюсеньких бутылочках (вино, бренди, коньяк, даже русская водка по 50 гр.) шампанское и, конечно, австрийское фирменное вино Grüner Veltliner и Riesling.

Прохор заказал легкие канапе с икрой, копченым лососем, мини-сэндвичи с ветчиной и огурцами. Они сели за столик у окна, где для них зажгли свечу в хрустальном подсвечнике. На подносе принесли канапе, рядом лежали изящные именные салфетки с надписью: «Wiener Staatsoper». Вера изумленно разглядывала то столик, то окружающую публику в буфете. Дамы были в вечерних платьях, кавалеры в смокингах, пожилые леди в мехах и драгоценностях. Ее взгляд был не изумленным, а жадным до деталей: вот пожилая дама в соболиной палантине поправляет жемчужное колье, а тот мужчина в смокинге о чем-то горячо шепчется с соседом, жестикулируя бокалом. Легкая фоновая музыка, тонула в гуле приглушенных голосов.

Гости обсуждали будущую оперу, делились впечатлениями, но было очевидно, что все наслаждались моментом ожидания предстоящего спектакля.

– Верочка, о чем ты задумалась? Сейчас надо хорошо подкрепиться, так как вечер обещает быть долгим.

– Заслушалась этой мелодией. Вроде, какая-то знакомая, но звучит в современной аранжировке, и я не узнаю ее.

– Это мелодия песни «The World We Knew».

– Но было бы еще лучше, если звучал чарующий голос Франка Синатры.

Принесли заказанный Riesling и две чашечки ароматного кофе по-венски со взбитыми сливками.

– За наше знакомство, – Прохор приподнял бокал. – Пусть этот вечер запомнится!

– За наше знакомство и за то, чтобы таких вечеров было больше! – добавила Вера, слегка приподняв бокал с вином. Бокалы звякнули, и звук ушел вверх, растворяясь в сводах театра.

Вера сделала глоток. Золотистый напиток взорвался во рту искристой прохладой, оттенками зеленого яблока и меда. Этот вкус – прохладный, сладкий и пьянящий был точным отражением самого вечера: таким же ослепительным и многообещающим. Ее глаза блестели от восторга.

– Знаешь, Верочка, – Прохор отодвинул пустой бокал, – я объездил полмира. Но такая вещь, как «ожидание», редко бывает столь… сладкой. Обычно это просто пауза. А сегодня – нет. Ты сегодня это ожидание превратила в событие.

Она слегка покраснела, но не отвела взгляд.

– Ты умеешь говорить так, что я начинаю верить в эту сказку. Это магия Вены или твоя?

– После сегодняшнего вечера я склоняюсь ко второму варианту, – улыбнулся он. – Давай пообещаем, что это – только первый акт. Куда бы меня ни занесло, я найду способ прислать тебе билет. Или привезти его лично.

– Я боюсь обещаний, – спокойно сказала Вера, вращая ножку бокала. – Они похожи на выбор. А ты веришь в судьбу?

– Верю в цепь совпадений, которую при желании можно принять за судьбу, – парировал он. – Сегодняшнее звено в этой цепи – особенное.

Они, смеясь, продолжали разговор, глядя друг другу в глаза. Разрезая гул голосов, прозвенел первый звонок. Вечер только начинался... Возможно, их случайная встреча в Вене – это не простое совпадение, а начало чего-то большего.


Под звуки «Турандот». Испытание зеркалами


В зрительном зале свет медленно угас, и наступила тишина, плотная, как бархат занавеса. Воздух пах ожиданием.

Вера села в кресло, и оно приняло ее, как родное. Она незаметно скинула туфли, ощутив через ковер прохладный пол партера. Прохор заметил это движение краем глаза и улыбнулся: «Видимо, для нее комфорт был там, где она сама, а не где это принято».

Вера скользнула взглядом по залу в последние секунды перед тем, как погрузиться во тьму. Ее ум, привыкший к классификациям, автоматически распределил публику: справа – «сливки» венского общества. Мужчины с седыми висками и идеальными узелками галстуков, дамы в сдержанных, но бесценных платьях «от кутюр», их позы говорили о чувстве принадлежности. Слева – пилигримы, случайная публика. Яркие кроссовки, выглядывающие из-под брюк, недоумение на лицах, смартфоны в руках, готовые запечатлеть святыню. Но вот гаснет свет, и граница стерлась. Воцарилась единая, дышащая масса, затаившаяся перед таинством.

Вера открыла программку и быстро начала читать вслух:

«Действие оперы происходит в древнем Китае. Принцесса Турандот, прекрасная, но холодная, мстит всем мужчинам за страдания своей бабушки. К принцессе сватаются женихи, и она им всем загадывает три загадки. Если они не смогут разгадать, их ждет казнь. Многие принцы уже сложили головы, но появляется ранее никому не известный принц Калаф, который решает рискнуть.

Гордая и неприступная принцесса Турандот, чье сердце сковано льдом, в арии «In questa reggia» раскрывает личную трагическую историю. Никто не сможет стать ее мужем: загадок будет три – смерть одна.

Смелый и романтичный принц Калаф влюбляется в Турандот с первого взгляда. Он гордо отвечает принцессе: загадок будет три – жизнь одна. Его известная ария «Nessun dorma» стала символом надежды и решимости, которая звучит как гимн любви и победы.

Верная рабыня отца Калафа – Лиу влюблена в принца. В ее трогательной арии «Signore, ascolta», полной нежности и печали, звучат слова преданности и жертвенности».

Сюжет Вере был знаком, но сегодня он читался не как сказка, а как шифр к ее собственному состоянию. История о Турандот, прячущей сердце за неразрешимыми задачами, и история другой женщины – рабыни Лиу, чья любовь обречена на безответность и гибель.

Музыка началась не внезапно – она будто появилась из воздуха, как дождь, который сперва не замечаешь, а потом он уже повсюду. Вера слушала так, словно слышала не оперу, а собственную историю. Она не обращала внимания на экран с переводом либретто на русский язык. Ей слова не нужны были. Язык этой музыки был тоньше и прямее любого языка – он обращался к нервам, к мускулам, к сжавшемуся комку где-то под ребрами.

Прохор искоса наблюдал за ней. Вера откинулась в кресло, подергивая пальцами ног в такт оперы. Директорская ложа, расположенная в самом центре театра, привлекала внимание зрителей. Ее роскошное убранство выделялось на фоне общего интерьера. Время от времени взгляды зрителей устремлялись туда, ведь в таких ложах часто можно было увидеть известных личностей или важных гостей. Но Вера была неуязвима. Она жила в звуке. Ее глаза сияли от восторга, легкая улыбка играла на губах. В своей непринужденности она была поистине прекрасна. Ее элегантное платье подчеркивало естественную красоту, а легкий белый шарф, небрежно наброшенный на плечи, добавлял образу легкость и изящество.


И вот на сцену вышла Турандот. Ее голос – это не пение, а высеченная из льда архитектура звука, взметнулся под самые своды: холодный, совершенный, смертоносный. Вера замерла. Она не видела принцессу. Она сейчас вдруг увидела зеркало, поставленное перед ее душой. В этом неприступном совершенстве она узнавала свой собственный, годами отлаженный механизм защиты: загадай загадку, поставь условие, проверь на прочность – и останься в одиночестве, но в безопасности.

Внезапно, под аккомпанемент гневных виолончелей, перед ее взором всплыла картинка из прошлой жизни. …На столе его записка, написанная изящным почерком: «Вер, не усложняй. Ты же умная девочка. Любовь – это не цепь. Это легкость». Из рук выпала и разбилась ее собственная чашка, та, с совой, которую он когда-то подарил ей со словами «для мудрости». Разбитую чашку не склеить. Она собрала осколки, выбросила их вместе с запиской и в тот же день купила себе новую кружку с цветами.

Быть «умной девочкой» – это значит не показывать, как тебе может быть больно. Это значит всегда быть на два шага вперед, всегда быть загадкой, которую слишком сложно разгадать. Механизм был перезапущен. Она на самом деле стала твердой в своих решениях. Голос Турандот звенел в унисон с этим ее закаленным характером.

А потом запела Лиу. И все перевернулось. Этот голос – теплый, надтреснутый, обнаженный до дрожи, был полной противоположностью. Он не требовал, не проверял. Он отдавал. Любовь как дар, как жертва, как последняя искренняя вещь в жестоком мире. И этот звук обоюдоострым лезвием прошелся по душе Веры. Он не «ударил в стену», он нашел щель в этой стене, проник внутрь и коснулся той боли, что жила в ней тихо и незаметно. Пальцы ее судорожно вцепились в подлокотник, ногти впились в ладонь. Она даже не заметила, как перестала дышать.

И от этого в горле у Веры встал горький, знакомый ком. Тот же вкус беспомощной нежности, что был у нее во рту год назад, когда она ждала его звонка, оправдывала его холодность – усталостью, верила в «трудный болезненный период». Она отдавала тогда ему все: свое время, свои планы, свою энергию, свое спокойствие. Жертвовала собой на алтарь его амбиций, веря, что это и есть любовь – стойкая, терпеливая, без условий. «Ты такая умная, сильная, ты все понимаешь», – звучал в ее памяти убаюкивающий голос, которым он прикрывал равнодушие.

И когда Лиу запела о своей верности, готовой на смерть, Вера вдруг с чудовищной ясностью увидела разницу. Лиу пела о чистом чувстве. А она, тогда, отдавала ему контроль над собой, право на свои обиды, достоинство в обмен на иллюзию близости. Жертва была не добровольным даром, а платой, которую с нее исправно взимали, даже предварительно сообщив, что ничего не могут дать взамен. Но она и не хотела ничего взамен. Она отчаянно искала «берег» – спокойный и надежный. Вера не сразу поняла, что ее использовали. Использовали ее веру в любовь как топливо для своего комфорта. Но эта ария Лиу, стала зеркалом, в котором ее благородная жертва предстала горьким самообманом.

Прохор, время от времени поглядывал на Веру, его тревожил ее взгляд и уход из реальности глубоко в себя. Ее способность полностью отдаваться моменту, не обращая внимания на окружающую суету, поражала. Но сейчас она не наслаждалась музыкой и пением, она проживала что-то внутри себя.

– Верочка, ты слышишь? – его шепот коснулся ее уха, нарушая трансовую связь.

Она медленно, словно сквозь воду, повернула голову. Глаза ее были влажными. Их взгляды встретились в полумраке ложи. В ее взоре промелькнула паника – ее только что разоблачили без единого слова. Она резко отвернулась, но теперь ее поза была не расслабленной, а собранной, как струна. Музыка лилась дальше, но внутренний спектакль, ее личная драма, вышла на первый план и она замерла в ожидании развязки.

Роскошные и очень детализированные декорации передавали дух древнего Китая. Дворец, украшенный огромными драконами и иероглифами, он являл собой символ власти и некой тайны. Все это давило своей монументальностью. Оркестр то взрывался медью, то стихал до шепота одинокой флейты. Но для Веры все это слилось в один вихрь, где голос Турандот спорил с голосом Лиу прямо у нее внутри. Кем она была? Той, что строит крепости, или той, что способна на саморазрушительную, но живую нежность? Она больше не слушала оперу. Она проходила в ней тест на человечность.

Когда зажегся свет, ознаменовав антракт, Вера несколько секунд сидела неподвижно, слепящая ясность происшедшего еще пульсировала в висках. Зал ожил, загудел, началось движение к выходам. Она механически надела туфли, чувствуя, как реальность с ее правилами, условностями налипает на нее обратно.

– Пойдем прогуляемся? – голос Прохора вернул ее в фойе, в запах духов и звон бокалов.

Она кивнула, но была не в силах говорить. Ей нужен был воздух. Нужно было осмыслить эту внутреннюю встряску, которую устроила ей музыка. Они вышли в роскошное фойе, но взгляд искал не архитектурных красот, а точки опоры.


Выбор без отражения


Вера и Прохор остались в фойе. Воздух вокруг гудел, как растревоженный улей, но ее сознание было еще там, в сказочном и жестоком Пекине.

– Это было… grandioso! – вырвалось у нее, когда она наконец нашла слова. – Я не просто смотрела, я там жила. Этот мир, хоть и придуманный, оказался живее иного реального.

– А тебе не показалось странным, – пытаясь ее отвлечь от личных мыслей, спросил Прохор, – что вокруг нет ни одного китайского лица? Их на улицах Вены полно, а в зале – ни одного. Будто они что-то знают, чего не знаем мы.

– Ничего странного, эта опера в Китае долгое время была запрещена.

– Почему?

– Ведь опера написана европейским композитором в начале XX века, и ее восприятие Китая кажется китайским зрителям упрощенным. Они считают, что она не отражает реальную китайскую культуру, а использует ее как декорацию. Главная героиня, принцесса Турандот, изображена как жестокая и мстительная, что не соответствует традиционным представлениям о женских образах в китайской культуре.

– То есть, это национальная гордость? – уточнил Прохор.

– Не только. Чувство, что твою душу использовали как декорацию. Представь, если бы русский композитор написал оперу про ковбоев Техаса, полную стереотипов. Но искусство на то и искусство, чтобы находить мосты, – ее лицо озарила улыбка. – В девяностых годах китайский режиссер поставил свою «Турандот» прямо в Запретном городе. И это сработало. Он смог сделать ее своей.

– Значит, все дело в точке зрения, – заключил Прохор. – В том, кто держит зеркало и под каким углом его повернул.

Их разговор растворился в пространстве вокруг. Фойе оперы не просто поражало роскошью – оно подавляло временем. Высокие, уходящие в сумрак потолки с позолоченной лепниной, арки, взмывавшие, как застывшие музыкальные фразы, тяжелый бархат драпировок цвета старого вина и ночного неба. Они медленно шли, и Вера чувствовала себя соискательницей, допущенной в святилище.

– Смотри, – она остановилась, запрокинув голову. – Театр сам – величайшая из постановок. Каждая деталь здесь играет свою партию.

– А мы в ней статисты или внезапно пробравшиеся на сцену актеры? – поинтересовался Прохор.

– Мы гости, – уверенно ответила она. – Со своим билетом и своей историей.

– Да, атмосфера здесь особенная, – невольно поддаваясь ее восторгу, подтвердил Прохор. – И опера, и театр все вместе создают какой-то неповторимый эффект. Ты права, это действительно grandioso.

Они поднимались по парадной мраморной лестнице, обрамленной кованой позолотой перил. Вера, обернулась на полпути и увидела расстилающуюся внизу перспективу света и движущихся силуэтов.

– Чувствую себя героиней, которая вот-вот должна сделать выбор, определяющий ее жизнь, – сказала она, скорее всего себе, чем ему.

Прохор не ответил. Он смотрел на нее, и в его взгляде было то самое понимание, которого она одновременно и боялась, и жаждала.

Они шли медленно, и Вера читала золотые таблички: «Зал на 1700 мест… Более 300 спектаклей в год… Первой прозвучала опера Моцарта…». Цифры и даты складывались в гимн человеческому гению, в храм, переживший империи. В этих интерьерах были короли, императоры, президенты, все выдающиеся композиторы и знаменитые исполнители. Величественный театр не зря имеет статус одного из первых оперных домов в мире и входит в тройку лучших оперных театров мира наряду с итальянским Ла Скала и английским Ковент-Гарден.

– Ты представляешь, сколько людей здесь бывало за все эти годы? – задумчиво сказала Вера. – Сколько аплодисментов, сколько слез, сколько вдохновения...

– Да, – ответил Прохор, – и мы сегодня стали частью этой истории.

Их путь невольно пресекся у огромного, в полстены, зеркала в золоченой раме. Хрустальная люстра напротив рисовала на его поверхности не просто блики, а целые звездные россыпи и призрачные трещины, будто стекло было тонкой границей между мирами.

Вера подошла вплотную. В холодной глубине отразилась она в бархатном платье, с горящими глазами. Но чуть сбоку, там где в реальности стоял Прохор, в зеркале была пустота. Лишь размытый фон драпировок.

Она замерла. Гул фойе, смех, звон бокалов все отступило и превратилось в немой фон. Перед ней был вопрос, воплощенный в стекле и серебре. Опера перестала быть красивой историей. Она стала прямолинейной метафорой. Турандот, загадывающая загадки. Калаф, рискующий всем. Лиу, умирающая от любви без права на ответ. И она, Вера, которая до сих пор только наблюдала. За жизнью. За собой.

– Прохор, – ее голос прозвучал тихо, но с той твердостью, что рождается на краю пропасти. – Я вдруг поняла, что всю жизнь искала разгадки. Себя. Людей. Смысл. Но я… я никогда не решалась дать свой собственный ответ.

– И что теперь? – спросил он.

Она кончиками пальцев коснулась холодной поверхности зеркала. Граница была осязаема.

– Теперь я не хочу разгадывать. Я хочу выбирать. Не прятаться за ширмой загадок. Не ждать, что кто-то скажет за меня.

Прохор сделал шаг ближе. Его отражение так и не появилось в зеркале, но его присутствие чувствовалось кожей – теплое, незримое.

– Ты уже сделала выбор?

Улыбка, медленно тронувшая ее губы, была новой. В ней не было прежней задумчивой грусти или деланного восторга. Там была легкость. Свобода.

– Да. Я слагаю с себя полномочия стороннего наблюдателя.

Она резко, почти порывисто отвернулась от зеркала. В движении не было ни капли сомнения.

Антракт пролетел незаметно. Музыка уже ждала их.

– Пойдем, Верочка. Второе действие впереди.

– И я хочу слушать его, не как эхо, а как соучастница происходящего.

Она протянула руку Прохору. Это был не просительный жест и не кокетливое приглашение. Это был выбор. Он взял ее руку. И в этот миг зеркало, оставшееся за их спинами, явило картину, которую они не увидели: в его призрачной глубине были две фигуры – ее в бархате, и его во фраке. Они слились в одно целое, соединившись так тесно, как еще не соединялись в реальном мире.


Доказательство для будущего себя


Когда они вернулись в ложу, Вера почувствовала, как изменилась тишина. Она снова скинула туфли. Ворс ковра под босыми ступнями сейчас казался теплым и живым – еще одна точка контакта с этим миром, помимо слуха и зрения.

Она знала, что этот вечер станет для нее особенным не только из-за музыки, но и из-за человека, сидящего рядом. «Такое впечатление, что мы знакомы с ним давно», – подумала она и посмотрела на Прохора. Он поправлял лацкан фрака, и этот простой жест, вдруг показался ей до боли знакомым.

Он почувствовал ее взгляд и повернулся. Его глаза встретились с ее, как бы спрашивая: «Ты все еще здесь? Вместе со мной?» Она не отвела взгляда, но позволила легкой улыбке тронуть уголки губ. Он, глядя на сцену, думал, что самая сложная и прекрасная загадка не на подмостках, а здесь, рядом, и разгадывать ее хочется не умом, а всей жизнью.

Второе действие поглотило Веру целиком. Она уже не отделяла музыку от собственного дыхания. Голос Лиу был ее внутренним плачем, который она себе не разрешала. Она не следила за сюжетом – она проживала его изнутри, как будто опера была саундтреком к ее сегодняшнему внутреннему диалогу.


Во время антракта Вера вдруг оживилась, словно ее осенило.

– Давай сделаем фотографию. Для доказательства, что это действительно было.

Она хотела зафиксировать себя в правде момента. Прохор, готовый поддержать ее энтузиазм, взял телефон:

– Конечно, Верочка. Только надо найти хороший ракурс.

Они подошли к одной из арок, украшенной золотыми орнаментами, где мягкий свет люстр создавал идеальное освещение.

Вера не стала принимать изящные позы. Она просто встала, откинув плечи, подняв подбородок. Ее поза говорила не «я красива», а «я есть». Она попросила захватить в кадр не себя одну, но и колонны, позолоту, и даже сумрак за аркой. Ей нужен был не портрет, а документ эпохи ее собственной жизни.

– Теперь повернись. Пусть свет ляжет на лицо. И улыбнись, как будто только что услышала то, что меняет все, – предложил Прохор, становясь режиссером ее откровения.

– А я ведь и правда только что услышала, – рассмеялась она.

Прохор сделал еще несколько кадров и показал ей результаты.

– Ну как?

Вера долго молча смотрела на снимки, будто разгадывала свои изображения.

– Я никогда так на себя не смотрела, – наконец выдохнула она.

– Может, дело не в фотографии? – медленно проговорил Прохор, убирая телефон. – Может, ты просто впервые позволила себе быть иной?

Она не ответила. Она подняла на него глаза, и в них не было прежней загадки. Он попал в самую точку.

Перед тем как пойти в зал, она вдруг взяла у него телефон.

– А теперь моя очередь, – сказала она и, почти не целясь, сделала снимок. Прохор не успел ни приготовиться, ни улыбнуться. На экране остался его мгновенный, слегка удивленный, но такой живой взгляд.

Третий звонок прозвенел, призывая вернуться обратно, в завершающий акт.

– Пойдем, – сказала Вера, возвращая телефон. – Нас ждет финал. И я теперь точно знаю, каким бы он ни был, он будет правильным.

Она взяла его под руку. Ее пальцы уверенно лежали на его рукаве.


Выход из театра навязанных ролей


Опера перестала быть представлением. Она стала внутренним пейзажем, по которому Вера путешествовала с закрытыми глазами. Ария Лиу «Signore, ascolta» разворачивала что-то внутри, как осторожная рука разворачивает свернутый в комок шелк. В этой жертвенной любви не было требования, только просьба быть услышанной. И от этого было невыносимо больно, потому что Вера вдруг осознала, что сама никогда не решилась бы на такую просьбу.

— Я больше не Лиу.

Она говорила это, глядя куда-то поверх голов толпы, но видела не их. Она видела ту самую, прошлую себя – ту, что верила, что можно заслужить любовь жертвой, терпением, безупречностью. Ту, что разбилась о его каменное «ты сама виновата». Этот опыт не сделал ее Турандот – он сделал ее пленницей, живущей в тени двух страшных сказок: либо сгори, как Лиу, либо замерзни, как принцесса.

Опера совершила чудо. Она показала обе эти сказки со стороны, как пьесу. И Вера наконец увидела: она не обязана быть героиней ни одной из них. Нужно просто выйти из этого театра навязанных ролей.

А когда оркестр извлек первые аккорды «Nessun dorma», она почувствовала, как воздух в зале застыл от всеобщего ожидания. И тут голос Калафа, непреклонный, как удар сердца – раскатился под сводами. «All’alba vincerò!» («На рассвете я победитель!»). Это была формула веры в невозможное. Музыка не растопляла лед, она брала его штурмом, превращая в сияющие осколки, которые резали и одновременно освещали все внутри. Победа Калафа была не над загадками, а над страхом возможности поражения. И этот удар пришелся точно в ту тихую, законсервированную часть ее души, где годами хранились ее собственные, неозвученные «на рассвете я…».

Когда финальные аккорды арии растворились в громе оваций, Вера выдохнула слово, которое родилось само собой где-то в глубине горла:

– Почему… почему нужно умереть, чтобы тебя наконец увидели? Это ведь не любовь. Это капитуляция.

«Любовь – это не жертва, – думала она. – И не крепость. Любовь, наверное, – это когда не надо ломать себя, чтобы быть вместе. Или чтобы быть без него. Это свобода быть собой, а не ролью». И сегодня, впервые за много лет, она выбрала себя. Не как жертву, не как стражу, а просто как Веру, которая имеет право хотеть, бояться и выбирать, не оправдываясь больше ни перед кем.

Прохор обернулся. Он понял, что эти слова – не об опере. Это был диагноз, который она только что поставила целой части своей прошлой жизни.

И вот кульминация. Ледяная крепость Турандот дала трещину. Ее признание в любви прозвучало не как поражение, а как величайшая победа над собой. Зал содрогнувшись, взорвался овациями. Эта сцена была не просто музыкой, а отражением их собственной зарождающейся истории.

Публика, стоя, вызывала артистов на поклоны.

– Браво! – крикнул Прохор.

Верочка, все еще находясь во власти спектакля, коснулась его руки.

– Прохор, ты не будешь против, если я подарю мой букет Лиу? Не за ее страдание. А за то, что она показала тупик, в который я больше не вернусь.

Прохор, тронутый до глубины души этим жестом, лишь кивнул.

Она легко взбежала по ступенькам к рампе. Яркие хризантемы, как капли крови, легли в руки хрупкой солистки.

– Спасибо, – сказала Вера. – За то, что помогли мне увидеть разницу между жертвой и выбором. За то, что показали путь.

Актриса, удивленная и растроганная, прижала цветы к груди. Их взгляды встретились всего на секунду – взгляды двух незнакомых женщин, которых на этом вечере искусство сделало сообщницами в одном открытии.

Вернувшись в ложу, Вера улыбнулась, и это была совершенно новая улыбка, без тени прежней задумчивой грусти.

– Я всегда думала, что настоящая любовь – это готовность умереть за другого, – сказала она. – Но это неправда. Настоящая любовь – это готовность жить. Жить смело, открыто, не прячась.

Прохор смотрел на нее, не скрывая восхищения, в котором уже не было простого удивления, а было признание равной.

– Тогда кто ты сейчас? – спросил он тихо, будто боясь спугнуть.

Она покачала головой, и в ее глазах мелькнула тень старой неуверенности, но голос оставался твердым:

– Не знаю. Но я уже не та. Этого достаточно.

Даже когда занавес окончательно закрылся, ее глаза по-прежнему блестели. Она ясно чувствовала ту незримую черту, которую только что переступила.

– Я всегда мечтала услышать «Турандот» именно здесь, – сказала она, когда они вышли в уже пустеющее фойе. – Но я не думала, что опера может так… пересобрать меня изнутри.

– Это было сложно? – спросил он, подавая ей шарфик.

– Музыка просто сняла все лишние слои.

– Верочка, я рад за тебя, но так не хочется сейчас расставаться. Может, прогуляемся по городу?

– С удовольствием! Жаль, но я завтра возвращаюсь в Минск.

– Тогда не уезжай завтра, – попросил Прохор. – Отмени билет. Хотя бы на пару дней.

– Нет, не могу, – ответила она спокойно. Мне нужно проверить сейчас – моя ли еще та жизнь, что ждет меня в Минске.

Ее отказ не был стеной, а был дверью. Она возвращается, чтобы проверить свою почву на прочность, держа в руках только что обретенный бесценный компас – свое собственное «я». И этот компас уже показывал, что путь к другому человеку должен начинаться не со сломанных границ, а с уважения к своим собственным.

– Ну, хотя бы еще один день, – настаивал он. – Не прощайся с Веной сегодня.

Она посмотрела на него долгим, проницательным взглядом, словно читая карту их возможного будущего. И впервые не стала объяснять свои причины.

– Мой самолет завтра вечером, – добавила она, и в ее голосе прозвучала легкость. – Значит, у нас будет целый день.

Они пошли по темной опустевшей улице, и их тени под фонарями сплетались в одну. Вечер, полный музыки и откровений, завершился не точкой. Он завершился многоточием…


Город-хрусталь


Ночная Вена приглашала продолжить знакомство. Атмосфера праздника, захватившая их полностью, не отпускала. Из распахнутых дверей кафе выплескивалась увертюра Штрауса, где-то на площади уличный скрипач наигрывал мелодию Шуберта, и даже стук их каблуков по брусчатке казался Верочке отбивающим какой-то сложный, забытый ритм. Город не просто был пропитан музыкой – он сам был партитурой

– Пройдемся сначала по центру города, – предложил Прохор.

– Конечно! Впечатления от оперы еще не отпускают меня, может прогулка снимет это напряжение. Знаешь, ведь у Венской оперы есть еще отдельная история – это ежегодные Венские балы. Тогда, говорят, весь театр превращается в огромный танцевальный зал, куда могут прийти все желающие, если, конечно, смогут приобрести счастливый билет.

– Ну, за билетом дело не станет. Пара соболей – и мы опять в театре. Было бы желание, – сказал Прохор, глядя куда-то мимо нее, на мерцающие огни Рингштрассе.

Она остановилась и прищурилась:

– Соболи? Это ты сейчас пытался произвести впечатление или угрожаешь меховой мафией?

– Ладно, возможно, я переиграл, – Прохор слегка смутился и внимательно посмотрел на нее. В нем шевельнулось смутное чувство, будто между ними уже звучала та же незримая, связующая мелодия, что и в опере.

Вера ответила не сразу. Она поправила шляпку, чувствуя, как холодеют на вуали три гладких аквамарина.

– Знаешь, Прохор, – начала она тихо, но твердо. – Мой отец был геологом. Он говорил, что самое дорогое – это не самородок, а карта, которая ведет к нему. Потому что карта – это знание. А знание, в отличие от соболя, нельзя купить. Его можно только заработать.

Он обернулся, удивленный не столько словами, сколько тоном. В его глазах мелькнуло холодноватое любопытство.

– Ты хочешь сказать, что мои соболи – фальшивая валюта?

– Я говорю, что они – лишь один из инструментов. Как молоток геолога. Им можно аккуратно отколоть образец, а можно – грубо расколоть всю породу, уничтожив кристаллы внутри.

Прохор наконец перевел взгляд с огней города на ее лицо. Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но без тепла.

– Интересная аналогия. Значит, по-твоему, я разрушаю то, что пытаюсь получить?

– Я не знаю, что ты пытаешься получить, – честно сказала Вера. – Только то, что можно положить в карман?

Он задумался, его взгляд снова стал отсутствующим, будто он проводил внутренние расчеты.

– Возможно в кармане надежнее. Там вещи не теряются. Не утекают сквозь пальцы, как время. Прости, я, кажется, слишком философствую. Пойдем дальше?

Они молча двигались в сторону величественного собора Святого Стефана, особенного и священного места не только для горожан Вены, но и для всей Австрии.

– Знаешь, вот города, в которых я бываю, люблю сравнивать с минералами, – неожиданно произнесла Вера. – Вот с каким бы драгоценным камнем ты сравнил Вену? Мне очень интересно услышать твое сравнение.

– Дай подумать, вот так с ходу сразу и не скажешь. Да я и не очень разбираюсь в минералах. Наверное, Вена похоже на мрамор с прожилками. Мрамор – это ведь величественность, а в городе легко совмещаются власть и буржуазная изысканность.

– Мрамор?! Очень даже неплохо подходит.

– А ты, с каким камнем сравнишь?

– Я могу сравнить имперскую и роскошную Вену только с горным хрусталем. Город холодный и чистый как хрусталь. Вена сочетает в себе ясность форм – это строгий классицизм Хофбурга, геометрия дворцов и внутренние блики с намеками на барокко, позолоту, скрытую чувственность. В музыке Моцарта и Штрауса есть та же кристальная чистота и сложность преломлений. Хрусталь не стареет – как и Вена, сохранившая габсбургский лоск.

Прохор смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло неподдельное удивление. Так о его любимом городе еще никто не говорил.

– Да, хрусталь холодноват на ощупь, – продолжил Прохор. – В венском кафе, в улыбках аристократов, или даже когда я еду по Рингштрассе чувствуется эта холодная отстраненность.

– А еще к хрусталю добавлю серебро и жемчуг. Серебряные инкрустации, это как налет декаданса: кабаре 1900-х, кокетливые витражи Отто Вагнера, блеск сецессиона. Жемчужные включения – это слезы: память о павшей империи, еврейской Вене Шницеля и Фрейда, ностальгия по «прекрасной эпохе».

Прохор помолчал, глядя на темный силуэт собора.

– Мы с тобой чем-то похожи, оба любим Вену, но по-своему. Ты разбираешь города, как геолог – породу. По слоям. А я... я чувствую кожей. Мне не нужна карта Вены. Я помню каждый ее изгиб, где можно спрятаться, где переждать, где найти то, что нужно. Я люблю ее не за историю, а за ее безупречную, отполированную веками систему. В ней есть ясные правила, и если ты их знаешь, ты король. А если нет – просто турист. Я знаю правила. Поэтому здесь я дома.

– И в этой системе есть своя мудрость. Ты прав. Люди везде либо строят, либо ломают. Суетятся. А Вена... она уже все построила и все пережила. Империи, войны, славу. Теперь она просто есть. И в этом ее величие. Она ничего от тебя не хочет. Ни преданности, ни восторгов. Плати за кофе, соблюдай приличия – и будь свободен.

– Да, этот город для тех, кто устал что-то доказывать миру. Для меня он – как тихая комната после долгой дороги. Люблю его за эту несуетную прочность.


Тем временем они вышли на просторную площадь, где перед ними во всей своей величественной красоте возвышался собор Святого Стефана. Его остроконечный шпиль, украшенный узорами, устремлялся в небо, разноцветная черепица крыши создавала неповторимый узор.

Вера завороженно остановилась:

– Ты только посмотри! Это же собор Святого Стефана! Он такой... грандиозный! Здесь время остановилось. Сколько веков он стоит здесь, сколько историй разных видел...

– Да, это действительно впечатляет. Его начали строить еще в XII веке, представляешь? И он до сих пор остается символом Вены. Хочешь подойти ближе?

– Конечно, давай рассмотрим его. Мне кажется, здесь каждый камень дышит вековой историей.

Взявшись за руки, они подошли к собору. Вера подняла голову вверх, чтобы рассмотреть подсвеченные детали фасада. Резные фигуры святых, готические арки и витражи, которые едва угадывались за толстыми стенами – все это вызывало восхищение.

Наблюдая за ее реакцией, Прохор добавил:

– Странно думать, что эти камни помнят и свадебный марш Моцарта, и его погребальную мессу, – тихо сказал Прохор. – Для собора это всего лишь миг. А для людей – вся жизнь.

Вера вздохнула:

– Это так вдохновляет. Я чувствую, будто прикоснулась к чему-то вечному. Спасибо, что привел меня сюда.

Они еще немного постояли в тишине, наслаждаясь величием собора. Вера с сожалением сказала:

– Жаль, что сейчас не зайти внутрь. Но я очень хочу увидеть, как выглядит собор изнутри. Наверняка, там не менее потрясающе.

– Я сегодня днем уже был в соборе, но с тобой готов посетить его снова.

– Значит, завтра надо постараться попасть в него.


Часы алхимика Аурума


Вечерняя Вена обволакивала их мягким сумраком. Свежесть, пахнущая рекой, заставляла идти медленнее, невольно прислушиваясь к тишине, что таилась за гулом трамваев. Узкая улица вывела их на небольшую площадь, где свет единственного фонаря выхватывал из темноты витрину небольшого антикварного магазина. За стеклом, в бархатных ложбинках, лежали всевозможные часы.

Прохор замедлил шаг и остановился, будто встретив старого знакомого. Взгляд его, рассеянный за секунду до этого, стал острым и сконцентрированным.

– Посмотри, какие это изящные механизмы, каждое из них, словно маленькое произведение искусства, – сказал он, указывая на часы. А видишь эти карманные, с открытым циферблатом? Обрати внимание на царапину.

Вера наклонилась, следуя за движением его пальца.

– Она похожа на случайную.

– А я знаю, что она от осколка камня в Альпах. Эти часы носил геолог. Лавина накрыла его палатку, и когда он выбирался, гранитный кусок сорвалась сверху. Часы на его груди приняли удар, треснули, но смягчили его. Геолог выжил, а часы остановились. Навсегда зафиксировав тот миг. Это не царапина – это шрам, который спас жизнь.

Вера выпрямилась и посмотрела не на часы, а на него. На его профиль, освещенный желтым светом из окна. Он говорил о металле и стекле с такой тихой, сдержанной страстью, будто перед ним были не вещи, а живые, замершие судьбы.

– Ты видишь гораздо больше, чем просто механизмы, – сказала она тихо.

Он наконец перевел на нее взгляд, и в его глазах все еще горел тот же странный огонь – смесь азарта охотника и почти мистического трепета.

– Я их коллекционирую. Часы – это единственный способ хоть как-то... договориться со временем, – он помолчал и впервые за вечер подбирая не парадные, а по-настоящему точные слова. – Каждая из этих вещей – капсула. В ней заперт не просто ход шестеренок, а момент. Чей-то вздох, чье-то решение, чья-то катастрофа. Вот эти, – он снова указал на витрину, но уже не фокусируясь, – могли бы принадлежать врачу, спешившему на сложные роды, или влюбленному, опаздывающему на свидание. Моя коллекция – это попытка собрать эти моменты воедино. Систематизировать хаос.

— И что же в твоей коллекции самое ценное? — спросила Вера, чувствуя, как ее затягивает в эту странную логику. – Какой самый необычный экспонат?

Прохор на секунду задумался, и его лицо стало сосредоточенным, внутренним.

– Ценность, она ведь не в цене. Она в плотности истории. У меня есть в коллекции карманные часы Павла Буре, подаренные императору. Безупречная работа, но… слишком официальная. Или часы сибирского купца, с гравировкой медведя на крышке – в них чувствуется характер, упрямство, вызов дикой природе. Или хронометр с подводной лодки – он отмерял секунды в кромешной темноте, под давлением тонн воды. В нем – абсолютная, бездушная точность, которая была залогом выживания для десятков людей.

Он помолчал, и его голос стал тише, почти доверительным.

– Но есть одни… особенные. Я приобрел их недавно, в Гродно. Они принадлежали аптекарю и алхимику, некому Ауруму. На циферблате – не цифры, а знаки Зодиака и алхимические символы. Они не столько время показывают, сколько задают вопросы.

Вера замерла. Ее пальцы невольно потянулись к талисманам – к трем камушкам аквамарина.

– Знаки Зодиака? – повторила она за ним. — Это же не просто украшение. Это карта. Язык, который говорит не о минутах, а о циклах, о влияниях, о связях между вещами, которые кажутся несвязанными. Алхимик не украшал циферблат. Он шифровал путь. А зачем? Что он пытался уловить или… синхронизировать?

Прохор смотрел на нее, и в его глазах происходила странная перемена. Исчезала привычная отстраненность, легкая ирония.

– Ты первая, — сказал он с легким изумлением в голосе, – кто сразу перешел от мысли о «редкой вещи» к мысли о «шифре». Обычно люди восхищаются древностью или спрашивают о стоимости. Ты же… ты смотришь в глубину.

– Может быть, потому что я тоже коллекционер. Коллекционирую минералы и черепашек, – улыбнулась Вера. – Только я собираю не время, а его отражения. Минералы – это время, обретшее форму. И черепашки, которые сопротивляются времени, они медлительные рептилии.

Он коротко рассмеялся, и это был искренний, теплый звук.

— Мне нравится твоя логика. И нравится твоя коллекция. Но давай вернемся к моему алхимику. Ты говоришь – «шифровал путь». Какой путь, ты имеешь в виду?

– Тот, что не пройдешь за соболей, Прохор, – твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Ты говоришь о времени как о валюте, которую нельзя подделать. Но ты пытаешься ее… приручить. Запереть в золотых корпусах. Разобрать на шестеренки, чтобы перестать бояться. Эти часы с Зодиаком – они не для контроля. Они для понимания. А понять можно только изнутри, проживая время, а не коллекционируя его осколки.

Прохор замер. Казалось, он даже перестал дышать. Свет фонаря падал на его лицо, и Вера увидела, как дрогнула маленькая мышца у скулы. Все его самоуверенное, слегка игровое обаяние растворилось, обнажив усталого, одержимого человека, который действительно чего-то боится.

– Ты считаешь меня… испуганным? – спросил он, и его голос звучал глухо, без прежних обертонов.

– Да. Но не в смысле трусости. А в смысле… той самой потери, которую нельзя компенсировать никакой коллекцией. Ты ищешь именно те часы, которые эту потерю остановили. Или которые могли бы ее предотвратить.

Он отвел взгляд, уставившись в темное стекло витрины, где их смутные отражения смешивались с силуэтами старинных циферблатов.

– Ты замечаешь слишком много, Верочка, – прошептал он.

– Может быть, именно это и нужно, чтобы разгадать часы Аурума? – так же тихо сказала она. – Тут не чековая книжка и не охотничья сноровка нужна, а умение смотреть и… чувствовать.

Он медленно повернул к ней голову. В его взгляде уже не было той ледяной защитной пленки. Была трещина, и сквозь нее пробивалось что-то живое, сложное и очень заинтересованное в ней, в Вере.

– Ты предлагаешь себя в качестве переводчика? С языка камней и звезд на язык шестеренок?

– Я предлагаю посмотреть на эти часы вместе, – просто сказала Вера. – Не как коллекционер на трофей. А как… два человека на одну загадку.

Прохор ответил не сразу. Он взял ее руку, и его пальцы были прохладными, но держали ее крепко и уверенно – не как драгоценность, а как точку опоры.

– Хорошо, – сказал он наконец. И в этом слове была целая вселенная смыслов: риск, доверие и начало чего-то нового. – Тогда завтра. После утреннего кофе. Я покажу тебе часы Аурума. Боюсь, ты права. Их тайна – явно не только моя.

Они обменялись взглядами – не только с теплом, но и с новым, острым взаимопониманием, и медленно двинулись дальше. В этот миг Вена казалась не просто романтичной, а их личной, укрывшей их тайной.

– Знаешь, а твое имя… почти как Вена. Отличается одной буквой, – сказал Прохор, и это прозвучало как смущенное признание.

– Может, это и не случайность, – улыбнулась Вера, глядя на их сплетенные тени, бегущие впереди по старой брусчатке. – Может, в этом и есть мой путь. От одной буквы – к целому городу.


Призрак из прошлого


Резкий свет фар внезапно разорвал уютный сумрак, и на мгновение тротуар стал сценой. В зоне света, у стены соседнего дома, четко обозначилась фигура. Мужчина. Он шел не спеша и смотрел прямо на нее.

Тьма сомкнулась вновь, но Вера успела все зафиксировать: темная одежда, резкие черты лица, пристальный взгляд. Отчего-то его походка показалась ей до боли знакомой. Этот легкий наклон корпуса вперед, едва заметное подволакивание правой ноги, особый ритм шагов… От этой узнаваемости сердце мгновенно сжалось в ледяной комок.

«Неужели, – подумала она, – мне теперь будет мерещиться он, призрак из прошлой жизни? Фигура и осанка те же… но лицо, кажется, другое».

– Прохор, – громко произнесла Вера.

Этого было достаточно, чтобы фигура вздрогнула. Незнакомец совершил одно резкое движение – натянул капюшон на голову и растворился в темноте бокового переулка. Быстро, бесшумно, как фантом.

И тогда настоящий холод, внутренний, тоскливый, пополз мурашками по ее коже, заставив похолодеть пальцы и сжаться сердце.

– Я его видела, – выдохнула она, цепляясь за рукав Прохора. Голос звучал ровно, но все внутри дрожало. – Сегодня в фойе Оперы. Когда ты меня фотографировал, мне показалось, что он тоже снимал.

Прохор не ответил сразу. Его лицо в полумраке стало напряженным, собранным. Он не выглядел испуганным – скорее включившимся, как хищник, учуявший другого.

– Странно, – проговорил он наконец, всматриваясь в темноту переулка. – Я его не видел там. Но я его видел сегодня днем в соборе Святого Стефана. Мы столкнулись в дверях.

– Значит, он шел за нами все это время? – Вера пыталась сохранить рассудочность. – Что ему нужно?

Прохор медленно повернулся к ней. В его глазах шла борьба: желание оградить ее и понимание, что скрывать теперь бесполезно.

– Я предположу, что это все из-за часов Аурума. Тогда в Гродно продавец часов поставил мне условие. Сделка эта была… не совсем обычной.

– Какое условие? – ее вопрос прозвучал резко, как удар.

– Разгадать их тайну. Если не смогу в течение года, то нужно вернуть. Еще сказал, что они приносят только неприятности своим владельцам.

Вера замерла, осмысливая. Ее первым порывом было воскликнуть что-то вроде «как в кино», но она остановила себя – это было не кино. Человек в капюшоне был реален.

– И что, ты думаешь, он из-за них? – она кивнула в сторону пустого переулка.

– Пока это единственное, что приходит в голову, – сухо констатировал Прохор. Его взгляд стал тяжелым, виноватым. – Верочка, я не хочу, чтобы ты была втянута в эту историю. Это может быть грязно и очень опасно.

– Но как видишь, я уже втянута, – отрезала она. В ее голосе опять появилась сталь, которую он слышал раньше, когда она говорила о камнях и картах. – Он видел меня с тобой. Он снял меня на телефон. Теперь это касается и меня. И если в этих часах есть тайна, связанная со знаками Зодиака, – она сделала паузу, давая ему понять, что помнит их разговор. – То я, возможно, единственный человек в твоем окружении, кто имеет хоть какие-то шансы ее понять. Или ты предпочтешь в одиночку разгадать загадку?

Прохор сжал челюсти. Его отстраненность, его привычка все решать самому вступали в жестокий конфликт с очевидной логикой ее слов и… с внезапным, животным страхом за нее.

– Я не смогу себя простить, если с тобой что-то случится, – тихо вырвалось у него, но с такой интенсивностью, что слова прозвучали почти как клятва.

– Со мной ничего не случится, если мы будем действовать не как охотник и трофей, а как… партнеры, – сказала Вера, впервые произнося это слово вслух.

– Сейчас давай я провожу тебя до гостиницы. А завтра… завтра утром, при свете дня, мы все обсудим. И решим. Вместе. Но если я вдруг скажу «беги» – ты должна будешь слушаться. Без споров. Договорились?

Вера посмотрела на него – на этого неожиданного, сложного человека, в чью жизнь она ворвалась вместе с тайной и опасностью. Она кивнула.

– Договорились.

Это не было полной капитуляцией. Это было перемирие на ее условиях, но с его единственным и самым важным правилом.


Тишина не пахнет


Они пошли дальше, но теперь их шаги были быстрее, а плечи напряжены. Романтический флер вечера испарился, сменившись другим, более острым чувством – соучастия.

Вена больше не улыбалась им огнями – она наблюдала за ними молчаливыми окнами, темными арками, безлюдными перекрестками. И в этой новой, настороженной тишине их связующим звеном становилась уже не музыка прошлого, а общая, еще не познанная угроза будущего.

Воздух после полуночи стал кристально-холодным, и паутина переулков вокруг Собора Святого Стефана уже не казалась романтичной, а напоминала лабиринт с тупиками. Прохор узнал знакомое состояние – не страх, а холодный расчет. Он легким движением направил Веру под арку, его опытный взгляд скользил по отражениям в ночных витринах, по теням на брусчатке.

Вера была смертельно уставшей. Тяжелое бальное платье висело на ней свинцовой гирей, а каблуки то и дело застревали в стыках древней мостовой. Она вздохнула, играя роль утомленной светской дамы.

– Какой длинный день! Хочется только тишины и тепла. Я, кажется, начинаю завидовать этим каменным святым на соборе – они стоят и молчат веками.

Они свернули на Грабен, где еще светились витрины дорогих магазинов. Прохор замедлил шаг, делая вид, что рассматривает ювелирные изделия. В отражении стекла он увидел то, что искал: в тридцати метрах позади тень отделилась от портала и замерла, притворившись зевакой.

– Знаешь, я всегда думал, – сказал Прохор, беря Веру под руку и снова трогаясь с места, но уже в сторону темного переулка Доротеергассе, что главный парадокс Вены не в ее сочетании модерна и барокко, а в ее запахах.

– В запахах? – Вера искренне удивилась.

– Абсолютно. Идешь по Рингштрассе – пахнет сигарами, дорогим парфюмом и жареными каштанами. Свернешь в переулок за собором – и попадешь в облако книжного переплета, влажного камня или миндаля от старых кондитерских.

Город одновременно пахнет роскошью, знанием и сладостью. Как будто он сам не может решить, кто он: банкир, профессор или кондитер.

Они миновали переулок, и Прохор, не останавливаясь, резко развернулся, повлек ее за собой в низкую, неприметную арку, ведущую в крошечный внутренний дворик – «штальхоф». Он был погружен во тьму, лишь из одного окна третьего этажа падал свет. Прохор прижал палец к губам и отступил с Верой в глубокую тень, под свод старинного колодца.

Снаружи, на Доротеергассе, послышались быстрые, но осторожные шаги. Они прошли мимо арки, замедлились… и продолжили путь. Через десять секунд стало тихо.

Прохор не шевелился еще минуту. Вера, прижавшись спиной к холодной стене, слышала только бешеный стук своего сердца и его ровное, контролируемое дыхание рядом. В свете из того единственного окна она видела профиль его лица – не испуганный, а предельно сосредоточенный, как у шахматиста в решающей партии.

– Кажется, кондитер нас не оценил, – наконец прошептал он, и в его голосе прозвучала легкая, почти невесомая усталость.

– Почему ты назвал его кондитер?

– Потому что у него слишком сладкие методы, – так же тихо ответил Прохор. – А сладкое прилипает к рукам и оставляет след. Слишком заметно.

– А кто мы, по-твоему, в этой метафоре? – так же тихо спросила она, чтобы заглушить дрожь в коленях. – Банкиры, профессора или… сладкоежки?

– Сейчас мы – тишина, – он ответил, и впервые за весь вечер коснулся ее лица, коротко, почти по-братски проведя тыльной стороной пальцев по ее щеке, смахивая несуществующую пылинку. – А тишина не пахнет. Ее не отследить. Держись, Верочка, осталось немного. Мы пойдем через дворы. Да, туфельки не совсем подходят для нашей пробежки. Твои ноги выдержат?

Она посмотрела на свои изящные, совершенно непрактичные туфли, потом на его уверенное, твердое лицо в полутьме.

– Постараются, – выдохнула она, глядя на туфли с видом обреченности.

Он снова взял ее за руку, и его ладонь, уже не холодная, а теплая и живая, была теперь не просто жестом галантности. Они двигались через цепь внутренних дворов, как две тени в бальных нарядах, нелепые в этой каменной глуши. Вера спотыкалась о неровную брусчатку, подол платья постоянно цеплялся за выбоины. Прохор шел безошибочно, будто читал невидимую карту. В одном из дворов их путь преградила запертая кованая решетка. Он беззвучно выдохнул, огляделся, и его взгляд упал на винтовую чугунную лестницу, ведущую на галерею второго этажа.

– Кажется, наш путь лежит наверх, мадемуазель, – прошептал он, делая реверанс. – Придется сыграть роль беглых оперных певцов, которым срочно нужно на галерку.

– Если я сейчас поднимусь по этой лестнице, это будет не пение, а чистейшей воды стон, – пробормотала Вера, с тоской глядя на крутые ступени.

Но делать было нечего. Прохор пошел первым, подавая ей руку. Каждый шаг отдавался в ее ногах тупой болью. На середине лестницы он внезапно остановился.

– Ты знаешь, в чем главный секрет венской архитектуры? – спросил он почти лекторским тоном, как будто они не бежали от преследователя, а гуляли днем.

– В роскоши фасадов? – выдавила Вера, цепляясь за перила.

– Нет. В том, что все эти дворы-колодцы спроектированы так, чтобы в них идеально разносился запах готовящегося штруделя. Прямо к окнам квартир. Это была форма социального контроля в имперские времена: недовольный жилец, учуяв аромат яблок и корицы, немедленно вспоминал о прекрасных сторонах жизни и шел в ближайшую кондитерскую, а не на баррикады. Гениальная инженерия, не находишь?

Вера фыркнула, и этот смешок в тишине двора раздался неожиданно громко. Она тут же прикрыла рот ладонью, но в ее глазах появилась смешинка.

– Ты это сейчас придумал?

– Клянусь коллекцией Павла Буре – нет. Это исторический факт. Документально не подтвержденный, но от этого не менее истинный.

С галереи открылся проход в соседний двор через узкий переход, почти щель в стене. Прохор пропустил Веру вперед. Пространство было настолько тесным, что

края ее кринолина цеплялись за обе стены.

– Прекрасно, – выдохнула она. – Я застряла. Как пробка в бутылке редкого вина.

– Сейчас, – Прохор осторожно, со знанием дела, слегка наклонил ее, сложил складки платья. – Представь, что ты складная линейка. Или очень модный перочинный нож. Венские архитекторы были экономны. Они считали: если человек в кринолине протиснулся, значит, проход оптимален.

Наконец они выбрались на тихую, плохо освещенную улочку. Знакомый фасад ее гостиницы виднелся в конце. Последний рывок. Прохор резко остановился у глубокого портала чужого дома.

– Последняя проверка, – бросил он, затягивая ее в полумрак.

Они затаились, наблюдая. Улица была пуста. Ни шагов, ни скользящих теней. Только одинокий уличный фонарь, вокруг которого беспорядочно кружилась мошкара.

– Кажется, наш друг-кондитер потерял наш сладкий след, – тихо сказал Прохор, и в его голосе впервые за этот вечер появилось неприкрытое облегчение.


Якорь


Они быстрым шагом, уже не скрываясь, преодолели последние метры до освещенного подъезда гостиницы. Швейцар в ливрее сонно кивнул.

Под сенью маркизы, в безопасности, ноги Веры вдруг окончательно подкосились. Она с трудом удержалась, облокотившись о стойку с цветами.

– Все. Я – официально разряженная батарейка. Спасибо, что не нес на руках. Хотя, учитывая мое платье, это был бы единственный цивилизованный способ.

– Прости за ночной квест, – ответил он, стоя напротив. При свете фонаря она поймала легкую улыбку на его усталом лице. – Но, видишь, иногда полезно знать, что помимо соболей в арсенале есть… винтовые лестницы и опасные знания о штруделе.

– О да, этот арсенал бесценен, – она рассмеялась, и этот чистый звук действительно смывал последние остатки страха. – Завтра, кстати, я требую этот самый штрудель. В качестве компенсации за моральный ущерб и убитые каблуки

– Считай, что заказано, – он сделал шаг ближе, и его взгляд стал серьезным. – Ты была великолепна, Верочка! Большинство людей на твоем месте давно бы сели на землю и отказались идти.

Он заметил, как она непроизвольно ежится от ночной сырости, и тут же, не говоря ни слова, снял свой фрак, накинул ей на плечи.

– Чтобы не замерзла по пути до номера.

Они стояли под крышей отеля в неловкой, щедрой паузе, и вечер, будто следуя их примеру, остановил свое дыхание. Вера, чувствуя, как тепло от его фрака обволакивает ее, сняла миниатюрную шляпку, чтобы поправить волосы. В этот момент Прохор, словно не думая, взял ее из ее рук.

– Ну вот. Теперь у меня есть трофей. Как охотник, я должен что-то оставить себе на память, верно?

– Ты уверен, что справишься с такой ответственностью? Эта шляпка может быть опасной – вдруг она тебя околдует?

– Тогда пусть будет так, – ответил Прохор, держа шляпку в руках. – Я готов рискнуть. К тому же, теперь у меня всегда будет повод увидеть тебя снова – чтобы вернуть ее.

– Возвращать не надо. Мне больше нечего подарить тебе в знак нашей встречи. Но ты не заметил на вуали три камушка аквамарина – это мои талисманы. Они не повредят тебе, а будут иногда о чем-то предупреждать.

Он внимательно посмотрел на маленькие голубые камни, потом на нее.

– Хорошо. Буду ждать знаков. А сейчас – тебе пора внутрь. Завтра, ровно в десять, в кофейне, с заказанным штруделем и… планом жду тебя.

Он слегка подтолкнул ее к дверям.

– Спокойной ночи, Верочка.

– До завтра. Спокойной ночи, Прохор, – тихо ответила она, кутаясь в его фрак, и шагнула в ярко освещенное лобби, не оборачиваясь.


Вера закрыла дверь номера, прислонилась к ней спиной и зажмурилась. Абсолютная тишина, обрушившаяся после гулких улиц, была оглушительной. В ушах по-прежнему стоял навязчивый стук сердца – то в такт вальсу из оперы, то в ритм их беготни по темным «штальхофам».

Она медленно стянула с плеч фрак, будто снимала с себя последний слой шумного, тревожного вечера. Ткань, прохладная на поверхности, в глубине все еще отдавала теплом его плеч и пахла… не им, а их вечером: ночным ветром с Дуная, пылью старинных переулков, сухим бархатом театральных кресел. Вера не стала убирать его. Она перекинула фрак через спинку кресла так, чтобы рукав свисал почти до пола, и отступила на шаг. Теперь в комнате был не просто предмет чужого гардероба – это был якорь, брошенный в бурное море сегодняшнего дня. Пока он здесь, все происшедшее – опера, разговоры у витрины, бегство по дворам – оставалось реальным, осязаемым. Не сном, который унесет утро.

Раздевшись, она упала в постель, уставившись в потолок. Мысли уносились далеко за пределы уютного номера. «Какой странный день», – подумала она. Не чудесный, а именно странный. Как кристалл с трещиной, в который ударила молния: он засветился изнутри, грозя расколоться. В голове, вопреки усталости, кружился калейдоскоп не общих картин, а острых, режущих осколков.

Между ними и правда возникла связь. Но не «невидимая» и не «словно давно знакомы». Это была связь соучастников. Как у двух альпинистов на одной веревке: ты можешь не знать биографию напарника, но доверяешь ему свою жизнь, потому что он здесь, и его хватка надежна.

Мысль о часах и слежке больше не вызывала детского восторга, лишь жгучее любопытство – такое же, как когда-то при виде двойного преломления в кристалле исландского шпата. Эта загадка алхимика. Ее ум, уже отключивший болевые рецепторы в ногах, снова запустился, пытаясь выстроить цепочку: «А что, если знаки расположены не в порядке зодиакального круга, а согласно этапам трансформации вещества?»

Она укуталась в плед и повернулась к окну, где сквозь начавшийся дождь мерцали огни ночной Вены – уже не романтичные, а словно сигнальные. Город притих, затаился, наблюдал.

«Слежка… Пока все непонятно, но это захватывающе. Знаки Зодиака… Надо будет серьезно окунуться в астрологию, ведь уже многое подзабыла», – думала она, засыпая.

Все, что ей хотелось сейчас – сохранить это новое чувство, смесь радости и трепета. Вера глубоко вздохнула, улыбнулась в темноте и наконец погрузилась в сон, где стрелки загадочных часов показывали не время, а направление. Это уже не пугало. Это манило вперед – в самый центр той самой загадки, от которой он тщетно пытался ее оградить.


Три глаза в темноте


Оставшись один, Прохор покрутил Верину шляпку в руках. Она была легкой и изящной. Едва он только дотронулся до аквамариновых камушков, как они в ответ сверкнули голубым светом, словно три глаза враз посмотрели на него. Он удивленно повел плечами. И решил, что шляпка станет частью его коллекции – не как охотничий трофей, а как напоминание об этом удивительном вечере.

Он подождал, пока она скроется за дверьми, повернулся и зашагал прочь, растворившись в тени соседнего переулка – последняя предосторожность, чтобы не привести возможный «хвост» прямо к порогу.

Возвращаясь, в свою гостиницу, он шел по узким улочкам Вены, стараясь держаться в тени. Ночь была тихой, но в спину ему сверлило ощущение чужих глаз. Тот человек из собора... а потом из театра... Призрак в капюшоне. Все началось после Гродно. Мысль ударила с холодной ясностью. Значит часы Аурума.

Эти часы с первого взгляда заворожили Прохора своим загадочным секретом, и ему сразу не захотелось расставаться с ними. Возможно, они хранили в себе некую тайну, о которой знали лишь немногие. Прохор слышал легенды о том, что некоторые часы обладали мистической силой, способной изменить ход времени, но верил в это с трудом. Однако теперь, когда за ним явно кто-то следил, он начал сомневаться. Может, легенды были правдой? Или, может, кто-то просто хочет заполучить часы ради их исторической ценности?

Он свернул в переулок, стараясь запутать возможного преследователя. В голове всплыли воспоминания о сегодняшнем дне. Вера… Она была такой искренней, словно луч света в этой странной ситуации. Он даже не хотел думать о том, что ее могли втянуть в эту историю.

Прохор остановился у входа в гостиницу, еще раз огляделся. Никого. Но это не успокаивало. Он быстро поднялся в номер, закрыл дверь на ключ и подошел к окну. Улица внизу была пуста. Он вздохнул, но напряжение не отпускало.

В номере он сначала проверил, не тронута ли незаметная метка на ручке сейфа. Все было цело. Только тогда позволил плечам опуститься. Усталость била тяжелыми волнами, но сон был невозможен. Он достал часы из сейфа, положил на стол, но не стал их рассматривать. Сначала открыл ноутбук, выгрузил фотографии, сделанные днем в соборе Святого Стефана. Каменная змея, пожирающая хвост, на капители колонны. Дракон – такой же символ был выгравирован на оборотной стороне часов. Уроборос. Вечный цикл. Он увеличил изображение, вглядываясь в мельчайшие детали резьбы. И замер.

На краю кадра, смазанный, почти призрачный, был он. Человек в темной куртке. Лица не разобрать. Но поза... Поза была не случайной. Он не молился и не смотрел на витражи. Он смотрел на Прохора. Или на то, что тот фотографировал.

Лед пробежал по спине. Значит, слежка началась не вечером. Она началась сразу. С момента, когда он переступил порог собора по подсказке гродненского антиквара.

Прохор взял часы, они были холодными и неживыми. Он водил пальцем над символами, не касаясь, пытаясь уловить закономерность, а не значение. И в этот момент, в гробовой тишине комнаты, он услышал мелодию.

Прохор замер, не дыша. Взгляд прилип к циферблату часов Аурума. Стрелки были неподвижны, механизм не работал. Наверное, показалось.

Прохор взял лупу. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, сами потянулись к циферблату. Солнце. Луна. Пять планет древности. Он знал эти символы – видел их в трактатах, на старых гравюрах. Соединение противоположностей. Великое делание. Но здесь они были расположены не по астрологическим домам, а словно по точкам невидимого луча, расходящегося от центра, где должен быть механизм боя, но его не было.

«Алхимики не дают подсказок... Они дают испытания», – прошептал он слова гродненского старика.

Мысль работала туго, увязая в вязкой массе усталости. Он отложил лупу, потер переносицу.

Решил взять в руки шляпку. В тусклом свете настольной лампы аквамарины были просто темно-синими стекляшками. Он положил шляпку рядом с часами. Контраст был абсурдным и отчего-то щемящим: холодная тайна металла и теплая, живая безделица. И тут он заметил.

Пока он смотрел на часы, пытаясь силой воли вырвать у них секрет, камни на шляпке были глухими, матовыми. Но стоило его взгляду, сам того не желая, перевестись на шляпку и вспомнить, как она изящно сидела у Веры на волосах, – аквамарины слегка ожили. В их глубине пробежал слабый, теплый блик, будто от далекой молнии.

Прохор нахмурился. Совпадение или игра света.

Он закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Перед внутренним взором немедленно встал силуэт в капюшоне у стены собора. Четкий, недобрый. Он открыл глаза и резко посмотрел на камни.

Они потемнели. Цвет стал густым, непрозрачным, как вода в глубоком омуте.

Сердце пропустило удар, потом застучало громко и неровно. Усталость как рукой сняло. Он проделал это снова. Мысленно вызвал ее улыбку, ее смех в темном дворе – мягкий голубой отсвет. Переключился на тени переулков, на ощущение чужих глаз в спину – густая, тревожная синева.

Это не было игрой света. Свет от лампы не менялся.

Это было предупреждение. Не абстрактное. Конкретное. Камни реагировали на направление его мыслей, на эмоциональный заряд. Они были компасом, стрелка которого колебалась между безопасностью и угрозой. И безопасность почему-то имела одно-единственное имя.

Камни читали то, о чем он боялся даже подумать вслух. Вера назвала их талисманами. Она слукавила. Это были детекторы. Детекторы его собственного страха. И в этом открытии было что-то куда более пугающее, чем любая слежка.

Прохор медленно поднял голову и посмотрел на часы. На загадочный круг планет, на дракона, кусающего свой хвост. Раньше он видел в них сложную головоломку, шифр. Теперь он видел нечто иное. Приманку. Или детонатор.

Он бережно, почти с суеверным трепетом, убрал шляпку в сторону, подальше от часов. Два артефакта. Две тайны. Одна – холодная и мертвая, влекущая в неизвестность. Другая – теплая и живая, связывающая его с единственным человеком в этом городе, который уже стал соучастником.

Завтра нужно было все рассказать Вере. Но сначала – услышать, что скажут ее камни, когда она возьмет их в руки.


Язык кристаллографии чувств


Вена наутро была другой. Не холодной и наблюдающей, а умытой ночным дождем и щедро залитой солнцем. Свет, игравший в стеклах кофейни на углу, казался насмешкой над их ночными страхами. Прохор, уже сидевший за столиком, видел, как Вера шла по улице, – легкой, почти танцующей походкой, в светлом платье, которое словно стряхнуло с себя вчерашнюю тяжесть бархата и кринолина.

Он успел заметить, как ее взгляд, скользнув по витринам, на секунду стал оценивающим, прежде чем она, улыбнувшись, поймала его глаза и вошла. Она тоже проверяла, понял он с внезапной теплотой.

– Доброе утро, Прохор! Тебе не мешал ночью дождь? А я спала как убитая, – сказала она, садясь в кресло, и бережно положила на столик свернутый фрак. – Он был надежным сторожем.

– Доброе утро, Верочка! Кофе уже заказан и штрудель на подходе, – Прохор отодвинул в сторону свою чашку. Его пальцы на мгновение задержались на небольшой, изящно упакованной коробочке, прежде чем он с легкой улыбкой протянул ее Вере. – А это тебе. Для сладкого утра. Настоящий Моцарткугель.

– Что это такое? – она взяла коробку, повертела в руках, и ее лицо озарилось любопытством.

– Это – конфета, которая звучит. Пралине. Внутри – марципан, как нотная тетрадь в сладкой оправе, а сверху – портрет самого маэстро.

– Оригинально! Спасибо, Прохор! Можно я эту сладость увезу домой? А сейчас пусть будет штрудель, – тут ее взгляд мягко скользнул от подарка к шляпке на столе. Улыбка не исчезла, но в глазах появилась настороженная тень.

– Вернул бы через месяц, как джентльмен, – попробовала она пошутить, но голос дрогнул.

– Не смог, – тихо ответил Прохор. – Шляпка начала… общаться.


Он коротко, без лишних эмоций, описал вчерашний эксперимент: свет и тьму, мысли о ней и о преследователе, немой диалог камней. Говорил, глядя ей прямо в глаза, наблюдая за ее реакцией. Он ждал недоверия, испуга, смешка. Он увидел сосредоточенный, почти научный интерес.

– Дай-ка сюда, – просто сказала Вера, протянув руку.

Он отдал шляпку. Ее пальцы, тонкие и уверенные, обхватили тулью, большие пальцы легли на три аквамарина. Она закрыла глаза, будто прислушиваясь. В кофейне гудел негромкий гул голосов, звякала посуда. Прохор затаил дыхание.

Сначала ничего не произошло. Потом – глубокий синий цвет камней стал менее резким, появилось крошечное, теплое свечение изнутри, похожее на отблеск солнца в капле морской воды. Оно было едва заметным, но несомненным.

Вера открыла глаза. В них не было удивления.

– Они не детекторы страха, Прохор, – сказала она задумчиво, поворачивая шляпку в руках. – Они детекторы… направления. Ты был прав насчет компаса. Страх – это одно из направлений. Сигнал «стоп». А вот это, – она указала на мягкое свечение – это сигнал «свой».

– «Свой?» – переспросил он.

– В геологии есть понятие – «родственная среда». Кристалл лучше всего растет в растворе, близком ему по составу. Эти камни не просто реагируют. Они резонируют. С тобой. Со мной. Возможно с тем, что нас сейчас волнует по-настоящему.

Она положила шляпку обратно на стол, аккуратно, как драгоценный прибор.

– Ты думал о часах вчера, пытался их «взломать». Там был твой страх – не справиться. Камни потемнели. Потом ты подумал обо мне. О живом человеке, а не о мертвой тайне. И они ответили светом. Не потому что я «безопасность». А потому что я – часть уравнения. Твоя мысль соединила нас в одну цепь, и цепь оказалась проводящей.

Прохор молчал, пораженный. Она говорила на языке, который был странным сочетанием ее поэтичности и его прагматизма. Язык кристаллографии чувств.

– Что же они покажут, если мы соединим их с источником? – медленно проговорил он. – С самими часами?

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было общее, стремительное решение.

– Не здесь, – тихо сказала Вера, кивнув на полную людей кофейню. – И не сейчас. Но у меня есть идея. Ты говорил, что в соборе Святого Стефана видел похожий символ – уроборос. Камни среагировали на твою мысль о соборе вчера?

– Они потемнели, – вспомнил Прохор. – Но это могла быть реакция на фигуру в капюшоне, которую я тоже вспомнил.

– Того кондитера, который вчера следил за нами. Значит так, нам нужен контрольный эксперимент. Мы идем в собор. Берем часы. Берем шляпку. И смотрим, что произойдет, когда мы поднесем камни к каменной змее на колонне. Если есть связь – они покажут.

Она говорила это с такой уверенностью, будто предлагала просто сравнить два образца минералов под микроскопом. И в этой ее аналитической смелости была сила, перед которой отступала его вчерашняя тревога.

– А если наш друг кондитер? – не успел договорить Прохор. Он уже не вкладывал в вопрос страха, а лишь оценивал риски.

– Если он следит за часами, то приведем мы его туда или нет, ведь он все равно найдет туда дорогу. Лучше встретить его, когда мы будем готовы.

Прохор откинулся на спинку стула. Солнечный луч, упавший на стол, разбился о край кофейной чашки и крошечные грани аквамаринов, рассыпавшись десятком бликов. Все вчерашнее – бегство, тени, холодок страха – не исчезло. Оно кристаллизовалось. Превратилось в четкий, твердый план. С центром кристаллизации в виде трех голубых камней и Веры, которая смотрела на него не как на защитника или загадочного незнакомца, а как на партнера по лаборатории.

– Значит, план действий на сегодня полевые испытания магического компаса?

– Но сначала штрудель, – мягко парировала Вера.

Игра, начавшаяся в опере, перешла на новый уровень. Теперь у них были не только вопросы, но и инструмент для поиска ответов.

– А после испытаний, возможно, придется вернуться в начало. В Гродно, – подытожил Прохор.

– К месту, где ты приобрел часы? – уточнила Вера, ловя его мысль на лету.

– Да. Продавец, тот самый старик, говорил намеками. О «подземных течениях» Вены, о «камнях, что помнят». Возможно, он знал больше, чем продал. Я связался с местным историком, который специализируется на архивах аптек и гильдий. Если манускрипт Аурума существует, он может знать, где искать зацепки.

– Ты говоришь «придется» как о неизбежном зле, – заметила Вера, наблюдая за ним. Ее глаза блестели, но не детским азартом, а холодным интересом охотника за знаниями. – А для меня это звучит как единственно верный вектор. Найти кристалл, не изучив породу, в которой он вырос, нельзя. Гродно – это порода.

– Эта «порода» может быть опасной, – его голос стал тише и ровнее. – Там уже явно что-то знают об этих часах. Раз за мной вышли на след здесь, в Вене.

– Тем более. Лучше идти навстречу тайне, чем ждать, когда она настигнет тебя в темном переулке, – парировала она. – Разгадка – это не сокровище в сундуке. Это карта, сложенная из пазлов. Один пазл – у тебя в сейфе. Другой, возможно, в соборе. Третий – в Гродно. Я хочу увидеть целую картину. Как геолог хочет увидеть пласт, а не отдельный камень.

Прохор посмотрел на нее с новой, глубокой признательностью. Она не рвалась в бой за сенсацией. Она формулировала задачу. На их языке.

– Тогда решено, – кивнул он. – Но сначала – собор. А после… мы строим маршрут. Мне нужно подготовиться, изучить материалы, которые обещал прислать историк. И тебе кое-что потребуется.

Он достал телефон, пролистал галерею и нашел серию четких, детальных снимков циферблата часов Аурума.

– Знаки, – сказал он, передавая ей телефон. – Семь планетарных символов, но расположены не по канону. Солнце и Луна здесь – не светила, а… полюса. Как в твоем кристалле с трещиной. Если есть какая-то система, ключ к шифру – он в их порядке. А еще… – он сделал паузу. – Часы идут. Но не всегда. Иногда они просто останавливаются. На день, на неделю. Без причины. Будто ждут чего-то.

Вера увеличила изображение, вглядываясь в тонкую гравировку. Ее пальцы инстинктивно потянулись к шляпке, лежавшей на столе, как будто проверяя связь.

– Антикварщик что-нибудь говорил об этом? Остановках?

– Он сказал одну фразу, – Прохор отхлебнул остывший кофе. – «Алхимик Аурум искал не вечную жизнь. Он искал остановленное мгновение. Момент, который можно вынуть из потока, как алмаз из породы, и рассмотреть со всех сторон». Легенда, конечно. Но…

– Но легенды редко рождаются на пустом месте, – закончила за него Вера, поднимая взгляд. – Они рождаются на границе того, что люди видят, и того, чего не понимают. Манускрипт, если он есть, может быть инструкцией не к бессмертию, а к управлению этим «остановленным мгновением». К расшифровке того, что часы фиксируют, когда замолкают.

Они обменялись взглядами, в котором не было безрассудного предвкушения приключения. Было согласие исследователей, стоящих на пороге неизвестного. Уют кофейни с ее ароматом корицы и кофе теперь казался не отправной точкой, а последним островком привычного мира.

– Поездку нужно спланировать так, будто мы идем по минному полю, – четко сказала Вера, возвращая телефон. – Твой гид должен быть не просто знатоком, а проверенным человеком.

– Он проверен, – коротко кивнул Прохор. – И он тоже кое-чего боится в этой истории. Что само по себе – лучшая рекомендация. Когда я буду готов, я сообщу тебе. А пока работай со знаками. Посмотрим, что скажет твоя кристаллография звезд.

Он откинулся на спинку стула, и впервые за этот разговор в уголках его глаз обозначилась легкая, усталая усмешка.

– Знаешь, я всегда коллекционировал остановившееся время. А теперь, кажется, оно само решило со мной поиграть. И привело меня к единственному человеку, который говорит с ним на одном языке.

Вера улыбнулась в ответ, и ее рука снова легла на шляпку. Аквамарины, поймав солнечный зайчик из окна, вспыхнули тихим, утверждающим голубым светом.

– Мое «знание языка» может пригодиться. Я ведь не только минералы коллекционирую. В свое время серьезно увлекалась астрологией и символикой. Интуиция – дело хорошее, но система лучше. Вот, скажи, ты по гороскопу Телец?

Прохор удивленно приподнял бровь.

– С чего так решила? По тому, как я крошки со стола смахиваю?

– Отчасти, – она кивнула, и в ее глазах мелькнул тот самый аналитический блеск, который он видел, когда она говорила о камнях. – Телец – знак земли, материи. Он ценит порядок, качество, прочность. И ненавидит хаос. Как коллекционер, который расставляет экспонаты по полочкам. И как человек, который скупает время, чтобы его упорядочить.

Он задумался, слегка откинувшись на спинку стула. Ее наблюдение било точно в цель, и это было одновременно и лестно, и слегка тревожно.

– Возможно, ты права, – медленно сказал он. – Хотя я никогда не искал в звездах оправданий для своего характера.

– Это не оправдание, – поправила его Вера. – Это еще один шифр. Как знаки на циферблате. Твой знак – земля. А земля – это стихия кристаллов и… кладов. Мне кажется, не случайно ты охотишься именно за артефактами, а не, скажем, за впечатлениями, как я. Тебе нужны вещи, которые можно положить в карман. В прямом или переносном смысле.

– А ты? – спросил он, ловко перевернув вопрос. – Если я – земля, то кто ты? Вода? Воздух?

– О, это ты попробуй разгадай, – она лукаво улыбнулась, сделав глоток кофе. – Разложи по полочкам, как свои часы.

– Не берусь, – честно признался он. – Ты не раскладываешься на полочки. Ты как… горный хрусталь. Вроде бы ясная и прозрачная структура, но преломляешь свет так, что не поймешь, где блик, а где суть.

Вера рассмеялась, и этот звук был таким же легким и искренним, как и вчера в темных дворах.

– Знаешь, а я начинаю верить, что нашлось на свете занятие сложнее, чем расшифровка алхимика, – сказал Прохор, и его улыбка, наконец, стала по-настоящему теплой, без обычной сдержанной пленки. – Попытка разгадать тебя.

– Не спеши, – она положила ладонь на шляпку, и аквамарины, будто чувствуя ее прикосновение, мягко заблестели. – Сначала разберемся с одной тайной. Потом – со следующей. И, знаешь, я рада, что звезды – или что-то там еще – свели нас именно в этой точке. Не в музее, не в архиве. А здесь, за этим столом, с картой и неразгаданным циферблатом. Это лучшая отправная точка для приключения.

Они допили кофе, и тишина между ними была уже не неловкой, а насыщенной – общими планами, невысказанными вопросами и тихим пониманием, что баланс между осторожностью и азартом, который они только что обсуждали, теперь стал их общим девизом.

Утро за окном манило. Они вышли на улицу, где узкие улочки, вымощенные брусчаткой, вели их к черным громадам собора Святого Стефана.


Уроборос в Штеффле


Вена, город музыки и искусства, за одну ночь превратилась для них в лабиринт со скрытыми угрозами и подсказками. И центральным узлом этого лабиринта был собор Святого Стефана. Прохор зашел сюда вчера не просто так – на это его сподвиг намек гродненского антиквара: «Ищите, где алхимик оставил свою визитную карточку». И он ее нашел: в резном каменном уроборосе на капители, в змее, вечно гонящейся за собственным хвостом. Тот же символ бесконечного цикла украшал и часы Аурума, только там это был изящный китайский дракон.

Сейчас, при дневном свете, собор казался другим – не сумрачным хранилищем тайн, а величественным и почти приветливым. Утреннее солнце золотило пряничную черепицу крыши и выхватывало из тени резные лики горгулий.

– Он даже красивее, чем ночью, – прошептала Вера, запрокинув голову. – Кажется, будто он не просто стоит, а медленно дышит веками.

– Днем он показывает свое лицо туристам, – так же тихо ответил Прохор. – Ночью же показывает душу тем, кто ее ищет. Пойдем внутрь?

Переступив порог, они попали в царство цветного полумрака. Гулкий холод камня встретил их после уличного тепла. Высоченные своды терялись в вышине, а через витражи струились лучи, раскрашивая каменные плиты пола в лиловые, изумрудные и кроваво-красные пятна.

– Другое время, – выдохнула Вера, и ее голос был тут же поглощен акустикой. – Не прошлое. Совсем другое измерение.

Они медленно двинулись по центральному нефу. Вера то и дело останавливалась, не столько чтобы рассмотреть детали алтаря или статую, сколько чтобы прислушаться. Собор был почти пуст, лишь где-то вдалеке скрипнула дверца исповедальни. Она прислушивалась к ощущению. К тому, как три аквамарина на шляпке, аккуратно сложенной в ее сумке, отзывались на эту древнюю, насыщенную молитвами тишину. Пока они были просто прохладными гладкими камешками.

Подойдя к капелле со свечами, она на мгновение задумалась, затем взяла свечу, зажгла и поставила на подставку. Пламя дрогнуло и выпрямилось.

– Пусть это будет не просьба, а благодарность, – тихо сказала она. – За то, что мы здесь. Вместе.

Прохор наблюдал за ней. Он с детства не любил тяжелый, приторный запах горящего парафина – он ассоциировался у него с больничными коридорами и потерями. Но сейчас, глядя на ее профиль, озаренный крошечным дрожащим огоньком, он почувствовал не раздражение, а странное, щемящее спокойствие. Это был не ритуал, а жест. Неподдельный из всех возможных.

– Знаешь, – сказал он, и его голос в тишине капеллы прозвучал неожиданно громко, – вчера я искал здесь шифры и знаки. А сегодня… Сегодня я просто рад, что смотрю на них с тобой. Это меняет все.

Она повернулась к нему, и в ее глазах, отражавших огонек свечи, он увидел не просто благодарность. Он увидел понимание. Она поймала его мысль на лету.

– Это меняет не «все», Прохор. Это меняет фокус, – поправила она его. – Вчера ты смотрел на камень и видел загадку. Сегодня мы смотрим на загадку и видим в ней… путь. Общий. Спасибо, что позвал меня сюда. По-настоящему.

В этот момент Вера непроизвольно коснулась шляпки. Кончики ее пальцев ощутили легкое, почти электрическое покалывание, исходящее от аквамаринов. Вера вздрогнула, едва заметно, и ее взгляд мгновенно прояснился, стал собранным. Романтический флер рассеялся, уступив место бдительности охотника за кристаллами. Игра только начиналась.

– Прохор, – тихо позвала она, – они снова живые. Но не так, как в кафе. Не тепло и холод… а вибрация. Будто что-то рядом.

Он мгновенно сосредоточился, его взгляд стал острым, сканирующим полумрак нефа.

– В какую сторону?

Вера закрыла глаза, позволив едва уловимому импульсу вести себя. Ее рука сама повернула сумку в сторону южной стены, к одному из массивных готических пилястров.

– Туда. Ближе к стене.

Они подошли к колонне, покрытой многовековой резьбой. Свет из витражей падал на нее косыми разноцветными лучами. Прохор включил фонарик телефона, водил лучом по каменным листьям, лицам горгулий, складкам одежд святых.

– И что мы ищем? Просто уроборос?

– Не только, – прошептала Вера, прижимая ладонь к сумке. Вибрация усиливалась, переходя в ровное, настойчивое пульсирование. – Они реагируют на что-то конкретное. Вот здесь… остановись.

Луч света скользнул по основанию пилястра и замер. Почти у самого пола, в месте, куда редко падал взгляд, среди переплетения орнамента была вырезана маленькая, но удивительно четкая сцена: алхимик в лаборатории. Он склонился над ретортой, а над его головой, в круглом медальоне, были изображены те же семь планетарных символов, что и на циферблате часов. В центре медальона – не Солнце и не Луна, а переплетенные змея и дракон, образующие кольцо уробороса.

– Боже… – выдохнул Прохор. – Это же прямое указание. Не просто символ. Инструкция. Смотри: здесь планеты расположены по кругу. А на часах Аурума?

Вера, не отрывая взгляда от резьбы, мысленно представила циферблат.

– На часах… они выстроены не по кругу, – сказала она медленно, – а как бы по дуге, от Солнца к Сатурну. Как будто показывают не статичную карту, а… движение. Процесс.

Аквамарины в ее сумке отозвались на эту мысль короткой, яркой вспышкой тепла.

– Ты нащупала нить, – почти беззвучно произнес Прохор. Его ум, привыкший разгадывать механизмы, заработал на полную мощность. – Часы показывают не время суток. Они моделируют алхимический процесс трансмутации. Великое Делание, растянутое во времени. Дуга от Солнца (золото, совершенство) к Сатурну (свинец, исходная материя). Это этапы: очищения: nigredo (чернение), albedo (беление), rubedo ( краснота).

Он замер, пораженный собственной догадкой. Вся его коллекция, вся его погоня за остановленными мгновениями – все это было лишь подготовкой к расшифровке этого одного, главного механизма.

Вера опустилась на колени, чтобы лучше рассмотреть резьбу. Ее пальцы коснулись холодного камня. В тот же миг аквамарины затихли, их вибрация сменилась глубоким, спокойным, утверждающим сиянием, будто говоря: «Да. Здесь. Ключ найден».

– Знаешь, что это значит? – подняла она на него сияющие глаза. – Это значит, что алхимик Аурум, (возможно не сам, а его ученик) оставил здесь не просто метку. Он оставил подсказку для того, кто поймет язык символов. Он встроил свою тайну не только в часы, но и в само место, связанное с вечностью. Собор – это его вторая инструкция.

Прохор помог ей подняться. В его взгляде было не только восхищение, но и новая, глубокая серьезность.

– Тогда получается, что легенда о манускрипте… Она может быть правдой. Но это не книга рецептов. Это расшифровка этой дуги, объяснение, что должен фиксировать владелец часов на каждом из этих планетарных этапов. И если он спрятал одну подсказку здесь, в Вене…

– …то вторую, саму расшифровку, он спрятал там, откуда начался его путь. В Гродно, – закончила Вера.

Они еще немного побродили по собору, но теперь их взгляды искали не общую красоту, а детали, тайные знаки, второй слой реальности, скрытый в камне. Наслаждение сменилось тихим торжеством первооткрывателей. Выйдя на улицу, на яркий солнечный свет, Вера, оглянувшись на «Штеффль», взяла Прохора под руку.

– Я чувствую, что унесу и надолго сохраню в памяти это место. Но теперь – не только его красоту. А ключ, который оно нам дало.


Сердце Вены


Воздух после прохладного каменного сумрака собора показался легким. Они шли по улицам, еще оглушенные гулом органа, будто на них осела пыль веков от Святого Стефана.

– Знаешь, что странно? – сказала Вера. – Там, внутри, среди этих гробниц и витражей, время как будто спрессовано. А на улице оно снова течет, как вода в Дунае.

– А ты хочешь его остановить? – спросил Прохор, глядя, как солнце выхватывает рыжий отблеск в ее волосах.

– Нет. Переключить ритм. С высоты время выглядит иначе. Оно не давит, а раскладывает по полочкам.

Она остановилась, указав в сторону Пратера. На сиреневом небе чернел графичный силуэт большого колеса обозрения – Riesenrad.

– Идеальная точка для смены перспективы, – сказал Прохор. – Собор – взгляд вверх. Колесо – взгляд сверху. Баланс.

– Именно, – улыбнулась Вера. – Посмотрим на Вену как на карту.

Дорога до Пратера прошла в молчании. Суета улиц сменилась спокойной атмосферой парка. Они стояли у подножия стального гиганта.

– Знакомься, Riesenrad, – сказал Прохор без особой торжественности. – «Великое колесо». Помнит конец XIX века. Его останавливали, едва не разрушили, но оно выстояло. Как и сам город.

Деревянная кабинка, блестящая лаком и пахнущая деревом и маслом, с мягким скрипом приняла их. Контролер закрыл дверцу на медную защелку. Мир за стеклом дрогнул и медленно поплыл вниз.

Вера инстинктивно вжалась в спинку сиденья, чувствуя, как уходит опора. Это было непривычно. Прохор сидел напротив, спокойный, но внимательный.

– Смотри, – сказал он, когда кабинка выплыла из-за крон деревьев.

Вена раскрылась перед ними, как драгоценный веер из камня, стекла и зелени. С высоты город перестал быть лабиринтом улиц. Он превратился в четкий, читаемый план, в живую карту, где история проступала яснее слов.

– Прямо по курсу – наш стартовый пункт, – голос Прохора звучал ровно. Он указал на шпиль. – Святой Стефан. А левее – зеленый купол. Это Хофбург. Сердце империи Габсбургов. Там принимались судьбоносные решения, давались балы, от которых кружилась голова у всей Европы. А теперь там хранятся сокровища – не только золото, но и музыкальные рукописи.

Вера увидела среди моря черепицы целый город в городе.

– И там же жила Сиси? – спросила она.

– Елизавета Австрийская, – кивнул Прохор. – Императрица, которая с детства росла на вольном воздухе, а потом попала в эту золотую клетку. Ненавидела этикет всей душой. Говорят, чтобы не сойти с ума от скуки придворной жизни, она превратила свою жизнь в бесконечное движение. Скачки, гимнастика, путешествия по миру… и стихи. Много стихов.

– Бегство, – тихо сказала Вера, и в этом слове прозвучало не осуждение, а узнавание.

– Да. Но бегство гениальное. Она изучала языки, увлекалась модным тогда спиритизмом, искала ответы на вопросы, которые никто вокруг задавать не смел. Ее считали капризной чудачкой. На самом деле, она просто не находила себе места в отведенной ей роли.

Вера молчала, и Прохор почувствовал, что задел какую-то живую струну. Он продолжил осторожнее.

– У нее была целая коллекция часов. Особенно она любила часы с маятником. Говорила, что их тиканье – единственный честный звук во всем дворце. Оно не льстит, не лжет, просто отсчитывает время, которое у нее отнимали.

– А она его отвоевывала, – прошептала Вера, глядя не на дворец, а куда-то в себя. – Километрами дорог, строчками в дневнике, новыми впечатлениями… Она коллекционировала кусочки самой себя. Потому что большая часть ее «я», – просто не существовало.

Прохор смотрел на нее, и его взгляд стал мягче.

– Тебе это близко?

Вера ответила не сразу, собирая мысли.

– У меня, конечно, не было ни королевства, ни тиары. Но было свое, прочное, надежное будущее, распланированное на годы вперед. Хорошая, правильная роль. А внутри сидела эта… неукротимая тоска по другому. По неправильному. По своему. И ты начинаешь сбегать. Сначала в книги, потом в поездки, в увлечения… Чтобы доказать себе, что ты живешь. Что это твое время, а не чье-то еще.

Вера кивнула, снова глядя в окно. Дворец казался теперь не просто памятником, а зеркалом.

– Ее сердце, кажется, так и не смирилось, – продолжала Вера. – Знаешь, что самое главное? Она не сдалась. До самого конца искала. Может, и не нашла, но… боролась. Мне это нравится. Но ты рассказываешь о Сиси так, словно знал лично.

– Когда возвращаешься в город после долгого отсутствия, призраки истории становятся собеседниками, – Прохор отвернулся от окна. – Сиси – это Вена, которую не показывают сразу. Понимание этого делает город цельным. Не только триумфальным, но и живым.

Они парили на высоте шестидесяти пяти метров, и теперь Вена внизу казалась не просто красивой панорамой, а ареной, где когда-то кипели человеческие страсти, сомнения и прорывы. Кабина достигла наивысшей точки.

– Страшно? – спросил он.

– Нет, – ответила Вера. – Это как взлететь перед прыжком. Чтобы увидеть все целиком.

Они увлеченно разглядывали панораму города: голубую ленту Дуная, четкие линии бульваров Рингштрассе, опоясывавших исторический центр, строгий фронтон Парламента, массивный Музей истории искусств, острый шпиль Ратуши. Крыши сливались в волнистое море.

– А вон там, – Прохор наклонился вперед, – за деревьями – Пратер. И видишь шпиль с золотым шаром? Это Августинкирхе. Придворная церковь Габсбургов. В ней покоится сердце… – он на секунду запнулся, и Вера почувствовала, что это не простая пауза.

– Сиси, – ответила она, уже все понимая. – Ее сердце и после жизни принадлежит не ей, а империи.

Вера посмотрела на далекий шпиль. Теперь он казался не просто архитектурной деталью, а холодным хранилищем.

– Но не будем о грустном, – наконец сказал Прохор. – Смотри лучше на эту мозаику крыш. Город, переживший все империи, условности и даже странные похоронные обряды, – остался собой. Не Габсбурги создали его душу. Они лишь пытались ее упаковать в свои ритуалы. А она вырвалась. Как и ее сердце, в конце концов, стало легендой, а не реликвией в серебряной коробочке.

Вера кивнула, и ее взгляд снова смягчился. Да, это было горько. Но в словах Прохора была и правда.

– Ты любишь Вену?

– Я ее понимаю, – поправил Прохор. – Нужно видеть не только парадный фасад, но и закоулки, шрамы, странные традиции. И все равно находить город цельным и живым.

Они медленно начали снижаться. Скрежет механизмов, нарастающий гул улиц – мир возвращал их к себе, но уже другими. Когда дверца открылась, выпуская их в жаркий воздух, Вера обернулась. Колесо, подсвеченное лампочками, величаво вращалось, похожее на гигантский циферблат. Их кабинка была мимолетной стрелкой. Но стрелкой, которая теперь указывала вперед.

Прохор помог ей выйти на устойчивые доски платформы. Его рука была твердой и надежной.

– Теперь, когда мы увидели всю карту, – сказал он, и в его голосе звучала не галантность, а решимость, – самое время вернуться к нашей первой точке. В тот антикварный магазинчик «Семь времен». Там тебе нужно выбрать часы. На память не о Вене, Верочка. А о нашем старте.

Она встретила его взгляд. Легкий румянец играл на ее щеках, но в глазах горел уже знакомый ему огонь – огонь соучастника, который принял и карту, и направление.

– Конечно, – просто ответила Вера. – Пора.


Циферблат из прошлого


Когда они вошли в магазин, дверной колокольчик мягко зазвенел. Воздух внутри был наполнен запахом старого дерева и пыльных страниц. Здесь царила атмосфера уюта и таинственности. На полках – старинные книги, фарфоровые статуэтки, а на стенах – картины в массивных рамах. Но больше всего внимания привлекали часы – настенные, каминные, карманные, наручные. Каждые из них были уникальны.

Владелец магазина приветливо встретил их:

– Hello! How can I help? Добрый день! Чем могу помочь?

Прохор вежливо ответил:

– Мы ищем часы на память о Вене. Что-то особенное.

Продавец, сухопарый старик с глазами, будто выцветшими от времени, с удовольствием начал показывать им различные варианты. Среди них были карманные часы с гравировкой, настольные часы с мелодией, а также изящные женские наручные часы в стиле ар-деко. Прохор обратил внимание на эти часы и попросил рассмотреть их поближе.

– Вы, наверное, не заметили, герр Коль, но эти часы подделка, а не оригинал.

– Не может быть, меня уверяли специалисты в их подлинности. А почему вы так решили?

– Все очень просто, звук механизма не тот. Они не стоят тех денег, что вы за них просите. Извините. Но вот эти карманные часы напоминают мне работу Джорджа Дэниэлса.

– Это модель Spase Traveller – очень редкая. Сам Дэниэлс, то ли в шутку, то ли всерьез говорил, что такие часы пригодятся космонавтам на Марсе.

– Да, знаю, они показывают как солнечное, так и звездное время.

– Эти часы оснащены индикатором уравнения времени.

– А вот эти часы турбийон Дэниэлса с ретроградной индексацией я хочу забронировать на время и о своем решении сообщу вам несколько позже, если торг будет возможен.

Довольный антиквар, соглашаясь с Прохором, похлопал его по плечу.

Вера, не слышала их разговор. Она завороженно смотрела на часы. Ее внимание привлекли наручные часы с нежно-голубым эмалевым циферблатом и тонким серебряным браслетом, украшенным едва заметными завитками.

– Яны такі элегантныя... – прошептала она по-белорусски, беря их в руки. – Гэты колер... ен нагадвае мне венскае неба.

Часы были почти невесомыми, но в их холодном блеске чувствовалось что-то неестественное. Циферблат был бледно-голубого цвета, как утренний туман, с едва заметными золотыми точками вместо цифр. Браслет выполнен из серебра с гравировкой в виде спирали змеи. Задняя крышка с крошечной гравюрой снабжена латинской надписью: «Tempus fugit, veritas manet» («Время уходит, истина остается»). Вера разглядывала гравюру, где парящий феникс завис над песочными часами. А песок в часах не течет вниз, а застывает в воздухе.

– Мне нравятся эти часы.

Хозяин магазина наблюдал за Верой с нескрываемым интересом.

– Этим часам больше ста лет, но они отменно идут, механизм как новенький. Золотые точки на циферблате при определенном свете складываются в созвездие Лиры. На браслете выгранена бесконечная змея, пожирающая свой хвост, – это символ уроборос, – сказал он. – Их сделал венский мастер Ян, он был единственным учеником алхимика, которого вы, возможно, не знаете...

– Кого? – замер Прохор.

– Аурума из Гродно.

Наступила тишина.

– В начале 1900 годов венский часовщик Ян получил заказ от «странного господина с востока» – переделать небольшие старые карманные часы в женские наручные. Заказчик оставил чертеж и кусок голубого минерала для циферблата (позже выяснилось, что это аквамарин, обработанный ртутью – любимый элемент алхимиков). Если присмотреться, внутри браслета выгравировано: «Aurum me fecit» («Аурум создал меня»). Ученик Аурума выполнил заказ и сделал копию, добавив дополнительного декора. Вижу, вам понравились часы, фрау, – сказал магазинщик. – На эти часы заглядывались многие, но они видимо, ждали своего хозяина. Часы никогда не спешат и не отстают, они... ходят только для того, кто «ценит время».

Прохор сейчас еще не понимал, что они рассматривают не просто венский сувенир, а ключ к тайне алхимика.

– Мы их берем! Теперь кусочек Вены всегда будет с тобой, Верочка. Часы идеально тебе подходят.

Вера слегка покраснела, но ее взгляд светился благодарностью.

– Ты знаешь, как сделать комплимент. Мне они действительно пришлись по душе.

«Часы всегда находят своих хозяев... особенно если у них есть что-то общее с прошлым», – прошептал продавец, когда они выходили из магазина.

А часы тихо тикали, пока отсчитывая минуты до момента, когда тайна начнет раскрываться... Вера невольно прижала часы к груди – ей показалось, что они согрелись от ее прикосновения.

Сейчас она вспомнила странный сон, который ей приснился. Ей приснился человек в старинном камзоле, который сказал: «Ты носишь мои часы... значит, ты уже часть игры». Прохору про сон она рассказывать не стала.

– Эти часы станут для меня не просто украшением, а напоминанием о чудесном времени, проведенном в Вене. Я буду носить их с особой нежностью.

– Я рад, что тебе понравилось, – ответил слегка смущенный, но довольный Прохор. – Пусть они отсчитывают только счастливые мгновения.


Венский вальс


Выйдя из магазина, Прохор помог Вере застегнуть тонкий браслет на запястье. Металл был прохладен, но почти сразу согрелся от ее кожи. И тут Вера почувствовала странное облегчение, будто с нее сняли невидимый груз. Она машинально потянулась к сумке, где лежала ее шляпка. Достала ее. Три аквамарина на вуали были спокойны. Их привычное, едва уловимое мерцание, которое она научилась чувствовать кожей, затихло. Камни выглядели просто красивыми голубыми вставками – прекрасными, но молчащими. Она показала шляпку Прохору.

- Видно они отыграли свою роль. Словно вся их таинственная «отзывчивость» в соборе, сейчас куда-то испарилась.

В это же время Вера с недоумением посмотрела на часы на своей руке. В тот же миг ей показалось, что под холодным голубым стеклом циферблата, в самой глубине аквамарина, шевельнулась тень. Короткая вспышка, похожая на отблеск в воде. Та же самая, что раньше жила в ее камнях на шляпке.

Она ничего не сказала Прохору. Он сейчас, довольный удачной покупкой, еще не понимал, что они только что купили новый компас. Тот, чья аквамариновая стрелка времени беззвучно качнулась, указывая дорогу из Вены. Дорогу в Гродно.

– Спасибо тебе, Прохор. Это больше, чем украшение. Это... обещание.

– Обещание чего? – улыбнулся Прохор, но в его глазах, привыкших читать скрытые смыслы, мелькнула легкая озадаченность.

– Что наше путешествие не заканчивается. Оно только начинается.

– Начинается с того, что я подарил тебе устройство, безжалостно отсчитывающее минуты до твоего отъезда? – он кивнул на ее запястье. – Гениальный ход с моей стороны. Напоминать о конце, говоря о начале.

– Ты всегда так все усложняешь? – она рассмеялась, и напряжение последних минут наконец отпустило ее плечи. – Я говорю о путешествии в широком смысле. А часы… они просто констатируют факт. Мой самолет все равно улетит в семь, нравятся тебе эти цифры или нет.

– Значит, моя задача – сделать так, чтобы к семи ты уже с нетерпением ждала следующей встречи и не грустила об этой, – сказал Прохор, в его тоне снова появились знакомые ей ноты легкой, игровой уверенности. – Справится ли с этим венский штрудель и моя скромная персона?

– Со штруделем – бесспорно, – парировала Вера, заводя руку под его локоть. – Насчет персонажа – посмотрим. Но стартовые позиции у него хорошие. Особенно после такого подарка.

Они свернули на небольшую площадь, и Вена снова обняла их своим послеобеденным гулом, запахом кофе и далекой музыкой.

– Знаешь, что меня сейчас беспокоит больше всего? – внезапно спросил Прохор, делая серьезное лицо.

– Что? – насторожилась Вера.

– Что я теперь буду делать с этой шляпкой, – он указал на ее сумку. – Она выполнила свою миссию проводника. Не превращать же ее просто в экспонат. Придется, видимо, искать для нее новую, не мистическую функцию. Может, как держатель для салфеток? Или домик для очень стильного ежика?

Вера фыркнула.

– Ни за что! Она просто заслуженно уходит на покой. Как ветеран тайной войны. Пусть отдыхает. А если что – мы знаем, когда ее разбудить.

– «Мы», – повторил он, и это слово прозвучало не как вопрос, а как констатация приятного факта. – Мне нравится это «мы». Оно хорошо ложится в коллекцию.


Они дошли до ее гостиницы, и тень от порога легла между ними четкой чертой. Но на сей раз это была не граница, а просто пауза. Часы на ее запястье отсчитывали последние минуты ожидания перед новым витком.

– Так значит, Гродно? – спросила Вера. В ее голосе не было грусти, только деловая, сосредоточенная ясность. Но в ней сквозила и легкая нота вызова.

– Гродно, – кивнул Прохор, и его ответ прозвучал как клятва, от которой у него самого сжалось под ребрами. – Как только я все подготовлю. Ты же будешь моим главным экспертом по звездным картам и… по расшифровке моего собственного выражения лица, когда я снова что-нибудь перемудрю.

Уголки ее губ дрогнули.

– Со второй частью согласна безоговорочно. А по первой… – она посмотрела на часы, и ее взгляд стал твердым, – я буду твоим экспертом по тому, куда и зачем нам стоит идти. Мы ведь теперь одна команда. И команда проверяется не в уютной Вене, а там, где начинается настоящая работа.

– Именно, – Прохор почувствовал, как внутри все сжимается не от тревоги, а от странного, нового чувства – уверенности в тыле, который оказался не просто надежным, а бесконечно дорогим. – И первое правило команды: не провожать начальника отдела кристаллографии в аэропорт, если у нее все под контролем. Хотя, – он сделал шаг вперед и сократил дистанцию. – Правило можно нарушить.

Его взгляд, всегда такой сдержанный, на секунду стал прямым и немым вопросом. В нем не было напора, только тихое, почти неуверенное признание: «Я буду скучать по тебе».

Вера замерла. Ее пальцы непроизвольно сжали корпус часов на запястье, и ей показалось, что металл под ее кожей вспыхнул крошечным, ответным теплом. Она увидела в его глазах не просто партнера, а человека, который, привыкший ко всему находить объяснение, сейчас сам не понимал, что с ним происходит. И это непонимание было самым искренним из всего, что он мог ей предложить.

– Не нарушай, – тихо, но твердо сказала она, и в ее голосе прозвучала не отповедь, а договоренность. – Там, в Гродно, нам понадобится вся наша собранность. И все, что мы… отложили.

Она сделала шаг назад, и солнечный свет упал на нее целиком, озаряя не просто союзника, а ту самую единственную, с которой он готов был идти не только за разгадкой, но и куда угодно.

Несколько секунд они молчали, но это молчание было теплым и общим, пока Прохор не прервал его, и его голос, обычно четкий, теперь звучал приглушенно и задумчиво.

– Знаешь, – сказал Прохор, – есть одна вещь, которую мы так и не завершили в Вене.

– Да? – удивилась Вера. – Кажется, за последние сутки мы сделали больше, чем иные туристы за неделю. Собор, Колесо, антиквар, штрудель...

– Все это было прекрасно. Но помнишь, ты вчера сказала, что хочешь вернуться сюда еще раз, на Венский бал, – он остановился и повернулся к ней.

– Да, мечтаю…

– Я хочу тебе дать обещание. Что когда все это – с часами, с картой, с нашим алхимиком разрешится, мы вернемся сюда. Я приглашаю тебя на Венский бал. Один вальс, от первой до последней ноты. Принимаешь приглашение?

Вера замерла. Шум площади, запах кофе, солнечный свет – все это на мгновение отступило, оставив только звук его голоса и тихое тиканье часов на запястье.

– Ты понимаешь, на что подписываешься? – наконец произнесла она, и в ее глазах заиграли веселые искорки. – Чтобы попасть на настоящий бал, нужно гораздо больше, чем просто желание. Бальное платье до пола, перчатки, прическа, которую будет делать час... А тебе? Фрак, крахмальная сорочка, белый жилет. Ты готов к такой жертве ради одного танца?

– Ради одного танца с тобой, готов на любые жертвы, – парировал Прохор, но тут же выдал свою инженерную сущность. – Более того, я уже изучил регламент. Бал в опере – в следующем сезоне. У нас есть ровно девять месяцев, чтобы не только раскрыть тайну, но и подготовиться по всем правилам. Я рассматриваю это как сложный, но увлекательный проект.

– Прекрасно. Тогда я принимаю. Но с одним условием.

– Любым.

– Этот вальс, – она аккуратно поправила браслет часов на запястье, – мы станцуем не как итог. А как… новое начало. Для чего-то своего. Не связанного с алхимиками и старыми картами. Договорились?

Прохор медленно, будто скрепляя печатью, поднял ее руку и едва ощутимо коснулся губами тыльной стороны ее ладони, прямо над тонким серебряным браслетом. Это был не пафосный светский жест, а что-то гораздо более теплое и личное.

– Договорились. Это теперь наш главный контракт. Все остальное – подготовительная работа.

– Тогда до встречи в Гродно, – сказала она, и это прозвучало как обещание, гораздо более личное, чем все их планы о часах и алхимиках.

– До встречи, Верочка.

Эти слова стали точкой. Вера мягко дернула на себя дверь отеля, и щелчок замка за ее спиной прозвучал как аккуратная финальная черта под венской главой. Шум улицы стих, осталась лишь тишина холла и ее собственные шаги.

Вера, поднимаясь в лифте, прижала часы к губам. Их тиканье сливалось со стуком ее сердца, и вместе они выбивали не отсчет, а ритм общего пути, на который они ступили. Не только к разгадке. А к друг другу. Венская глава, полная музыки и намеков, закрывалась. Но следующая, та, что будет писаться в Гродно, обещала быть написанной их двумя сердцами. И от этой мысли захватывало дух.


Эпилог


Минск встречал осень промозглой сыростью и низким, тяжелым небом. Вера сидела в своей любимой кофейне. На столике перед ней лежала открытая тетрадь. В ней были разрозненные записи: схемы расположения планетарных символов, выписки из старинных трактатов по алхимии, распечатки писем от гродненского историка и несколько фотографий – собор Святого Стефана, колесо обозрения, витрина антикварного магазинчика.

Часы на ее запястье тикали ровно, успокаивающе. Аквамариновый циферблат в пасмурный день казался особенно глубоким – в нем жил кусочек того венского неба, которое они видели с высоты Riesenrad.

Телефон на столе мягко завибрировал. Сообщение от Прохора.

«Выезжаю завтра. Гродно ждет. Историк нашел в архивах интересные записи. Похоже, Аурум был не только алхимиком, но и… часовщиком. Тайны прятал в символах. Ты была права – система существует».

Она улыбнулась, перечитав сообщение дважды. О чем именно речь, она пока лишь смутно догадывалась. Пальцы легли на запястье, туда, где под тонким серебром браслета угадывалось тепло. Камни на часах, будто почувствовав ее мысли, на мгновение вспыхнули мягким голубым светом – тем самым, который она научилась узнавать.

Вера подняла взгляд на дождь за окном. Недели поисков, сомнений, долгих разговоров по ночам, когда голос в трубке становился единственной ниточкой, связывающей два города. Два месяца, за которые «мы» из случайного совпадения превратилось в нечто незыблемое, хотя ни один из них так и не решился назвать это вслух правильными словами.

Они не виделись с того самого утра у венского отеля. Прохор уехал по своим делам, Вера вернулась к своей размеренной жизни. Но расстояние оказалось не преградой, а увеличительным стеклом: чем дальше они были друг от друга, тем яснее видели то, что связывало их прочнее любых географических координат.

Она допила остывший кофе и принялась писать ответ:

«Чемодан всегда готов. Но ты уверен, что символы Аурума приведут нас туда, где мы сможем их прочесть? Вдруг это очередной лабиринт без выхода? Хотя… с тобой я готова блуждать даже в самых темных коридорах. Выезжаю. Я буду ждать».

Отправив сообщение, она закрыла тетрадь и выглянула на улицу. Дождь почти закончился, и сквозь рваные тучи пробивался бледный, но решительный солнечный луч. Он упал на лужу, и та вспыхнула тысячью искр.

Часы тикали ровно, отсчитывая минуты до новой встречи. Гродно ждал. Символы ждали. И где-то в глубине старых аптечных архивов, возможно, уже мерцал тот самый ключ, который должен был соединить не только символы на пергаменте, но и две судьбы, так неожиданно сплетенные венским вечером.

Вера поднялась, накинула плащ и вышла под начинающий светлеть дождь. Город дышал свежестью, и в этом дыхании ей чудился знакомый ритм – тот самый вальс, который они обещали станцевать когда-нибудь в Вене.

Когда-нибудь. Но сначала – Гродно.

Где-то на трассе, в машине, несущейся навстречу белорусской границе, Прохор коснулся рукой шляпки, лежащей на соседнем сиденье. Три аквамарина на вуали были спокойны. Они знали: их время еще придет.

Вена осталась за спиной. Впереди был город, где время спрятало ключ.


Книга вторая

Гродно. Город, где время спрятало ключ


Предчувствие Гродно


Вера приехала в Гродно на рассвете, выйдя из полупустого поезда в хрустальную прохладу утра. Она намеренно взяла билет на день раньше, до приезда Прохора, но не для поисков и разгадок, а чтобы в тишине, принадлежащей только ей, заново вдохнуть воздух этого города. Знакомая дорога от вокзала в центр была частью ритуала возвращения. Подошвы легких кроссовок мягко ступали по старой брусчатке, отдаваясь в костях приятной, глубокой вибрацией. Воздух пах рекой, мокрым после ночи камнем и терпкой свежестью деревьев.

Она шла не спеша, ловя краем глаза знакомые фасады, и чувствовала, как с плеч спадает привычное напряжение Минска. Она была как дома – не в квартире, а в пространстве, которое, казалось, ждало ее возвращения. Этот день был подарком самой себе – днем без планов, наполненным только шелестом истории и тихим счастьем узнавания.

Вера переступила порог привычной гостиницы, и ее встретил знакомый запах – густой аромат воска для паркета, сладковатое дыхание свежей выпечки из ресторана и что-то еще, неуловимо знакомое, теплое. Эта смесь, как приветствие старого друга, мягко окутала ее, растворяя в себе остатки дорожной пыли. Забронированный номер был с окнами во внутренний дворик, в тишину, где голуби ворковали под черепичной крышей. Она получила ключ, бросила рюкзак в углу на резном деревянном стуле и, наскоро приняв душ, отправилась в кафе.

Первым делом нужно было выпить вкусный кофе, а там – пусть весь мир подождет. Такой ритуал был у нее перед свиданием с городом. Улица встретила ее утренним солнцем, пробивавшимся сквозь листву желтеющих каштанов. Она свернула в знакомую арку, ведущую в крошечный дворик, почти полностью занятый столиками кафе. Внутри царила своя, уютная вселенная: звук кофемашины, легкий звон посуды, приглушенный смех редких посетителей.

Вера подошла к барной стойке, еще не сформулировав свое утреннее желание. В ответ на ее улыбку кивнул бариста – молодой парень с бородкой и внимательными глазами цвета темного эспрессо.

– Вам кофе, мадмуазель? – спросил он просто. И тут же, не дожидаясь ответа, продолжил, глядя на нее с легкой усмешкой знатока: – Вам кислое, сладкое или Эфиопия?

Вере понравилось предложение, и она задумалась, мысленно пробуя каждое из предложений на вкус. Кислое – для яркости, сладкое – для уюта, Эфиопия – для полета мыслей. Все казалось заманчивым.

– Все звучит прекрасно, – честно сказала она. – Но сегодняшнее утро требует горького. Самого что ни на есть честного, чтобы разбудить каждую клеточку.

Бариста одобрительно щелкнул языком.

– Понял. Значит, наш эспрессо-бленд «Пробуждение». С едва уловимой горчинкой темного шоколада и лесного ореха. И конечно, никаких уступок.

– Именно так. Никаких уступок, – улыбнулась Вера, глядя, как он ловко начинает готовить. Это было правильное начало дня – крепкое, честное и без лишних слов.

Вера взяла дымящуюся чашку и присела за небольшой столик в углу дворика. Она сделала первый глоток – горький, насыщенный, честный. Вкус разлился по телу теплой волной, растворяя последние остатки дорожной одеревенелости.

Она сидела, откинувшись на спинку стула, и наблюдала, как свет играет в листьях плюща. Где-то за стенами дворика просыпался город: доносились редкие голоса, гул машин, скрип открываемой двери. Но здесь, в этом замкнутом пространстве, царил свой, отдельный мир. Время замедлило свой бег, превратившись в медленный ход солнечного зайчика по кирпичной кладке.

По мере того как чашка пустела, а кофеин мягко прояснял сознание, в ней рождалось ясное, спокойное чувство – готовность к восприятию. Теперь она была готова – не искать, а видеть. Не разгадывать, а чувствовать. И город, словно почувствовав это, сам начал подсказывать детали.

И вот ее шаги сами собой повернули от кафе в сторону Немана – к той самой церкви, что всегда притягивала ее, как магнит. Дорога шла вверх. Воздух постепенно наполнялся запахом речной влаги и холодного камня. И вот она предстала перед ней – Коложская церковь, стоящая на самом краю обрыва, будто вырастая из самой земли. Ее стены из плинфы и вмурованных валунов напоминали не творение зодчего, а скол древней скалы, веками обдуваемой ветрами истории.

Вера подошла совсем близко и приложила ладонь к шершавой, прохладной поверхности. Камень хранил утреннюю свежесть. Она закрыла глаза, отбросив все мысли. Где-то в толще этих стен, в полых кувшинах-голосниках, спал звук. Внизу, у подножия обрыва, с тихим рокотом катил свои зеленые воды полноводный Неман – вечный, невозмутимый наблюдатель. И в этой точке – на границе неба, камня и воды – Вера чувствовала вневременное спокойствие, глубокое и всеобъемлющее, как само дыхание земли. Церковь ничего не говорила. Она просто была. И этого было достаточно.

Едва Вера переступила порог храма, как мир изменился. Яркий уличный свет сменился прохладной полутьмой, пропитанной запахом воска и ладана. Внутри шла служба. Негромкое, монотонное пение нескольких голосов, казалось, вибрировало в самом воздухе, отзываясь в пустотах древних голосников и наполняя небольшое пространство почти осязаемым звуком.

Древнюю Коложу, как ласково называют ее жители, по праву считают одним из самых святых мест города. Стоя в этой намоленной тишине, она на мгновение подумала, что алхимик Аурум и его ученик Ян не раз бывали здесь. Что тайна часов могла иметь корни и в этой первозданной простоте. Но она отогнала эту мысль, как назойливую муху – не сейчас.

Вера замерла у входа, дав глазам привыкнуть. Она не была глубоко верующей, но в такие моменты чувствовала необъяснимое тяготение к тишине и сосредоточенности, которую излучало это место. Она не пошла вглубь, осталась в стороне, у стены, сложив руки. Несколько минут она просто стояла, слушая непривычный для уха старославянский распев. Слова были ей не совсем понятны, но в их ритме, в этой монотонной, убаюкивающей мелодии, была странная, первобытная чистота. Она не молилась словами – внутри не рождалось никаких просьб или покаяний. Ее молитвой было это состояние полного присутствия, растворения в гуле голосов и мерцании пламени перед иконами.

Потом она подошла к подсвечнику, и зажгла свечу. За начало дня, за спокойствие души! Простой, бессловесный жест, связующая нить между ней и сотнями людей, которые проделывали то же самое на этом месте веками.

Не дождавшись конца службы, она так же тихо вышла. Ослепительный дневной свет ударил в глаза. Она обошла церковь и спустилась по тропинке, ведущей прямо к обрывистому берегу. Здесь, под сенью склона, было прохладно и тихо. Вера нашла плоский валун и присела на него.

Неман тек перед ней широко и неторопливо. Вода была цвета зеленого стекла, местами отливающая свинцовой тяжестью глубины. Она смотрела, как течение рисует на поверхности сложные, гипнотические узоры, как мелкая рябь ловит солнце и рассыпает его на тысячи дрожащих бликов. Мысли, наконец, остановились совсем. Она закрыла глаза, подставив лицо солнцу и легкому речному ветерку. В этой точке пространства и времени не нужно было ничего искать. Все, что было важное, уже было здесь.

От валуна у воды ее путь лежал вверх, вдоль набережной, к городской суете. Вера поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом меняется мир вокруг. Оказавшись наверху, она не пошла по прямой, а выбрала окольный путь – через тихий сквер, где старые липы смыкались кронами, создавая зеленый, прохладный тоннель. Брусчатка здесь была особенно древней, с глубокими колеями, оставленными, казалось, еще гужевыми повозками. С одной стороны тянулась стена монастыря с крошечными, как бойницы, окошками, с другой – ряд разноцветных домиков с высокими черепичными крышами и деревянными ставнями.


Грань алмаза


Улица вывела Веру на солнечную, оживленную Советскую площадь. Здесь время текло быстрее: сновали туристы с путеводителями, местные жители с сумками, вокруг гудели машины. Вера пересекла площадь по диагонали, лавируя между людьми, и вот он открылся перед ней во всей своей мощи – костел Святого Франциска Ксаверия, Фарный.

Собор подавлял своим величием: его шпили вздымались прямо в небо. Стены, обточенные веками, смотрелись незыблемыми. Вера замедлила шаг, сняла наушники, и песня «Вечерний звон» резко оборвалась, оставив в ушах тихий звон. Обходя вокруг костела, она обратила внимание на прежде ускользавшие от нее детали: резные орнаменты фасада, старинные фрески, символические витражные изображения.

От подножия вздымавшихся к небу барочных башен костела веяло уже не спокойствием, как от Коложи, а силой. Несколько широких ступеней вели к тяжелым дубовым дверям. Вера остановилась у их подножия, запрокинула голову, чтобы охватить взглядом весь грандиозный фасад, сделала глубокий вдох, и вдруг что-то защемило внутри.

Войдя внутрь, Вера не сразу направилась к алтарю. Она дала себе время, чтобы гигантское пространство костела, наполненное тишиной и цветными бликами от витражей, обволокло ее и успокоило дыхание. Но взгляд, уже отточенный утренней тишиной, сам начал выхватывать странности. На старинной фреске у алтаря один из волхвов держал в руках не ларец, а предмет, поразительно напоминающий сложные часы. Это было так неожиданно, что она машинально открыла блокнот и сделала несколько штрихов. Потом, уже у резной кафедры, она узнала в переплетении фигур знакомые алхимические эмблемы: Солнце, Луну, знаки Зодиака. Она не искала этого специально – эти детали будто сами проступали из тьмы, настойчиво приглашая к разгадке.

Вера знала историю костела: возведенный иезуитами в стиле барокко, он был не только духовным, но и интеллектуальным центром. Здесь, в стенах коллегиума, кипели научные диспуты, работала одна из лучших в Речи Посполитой типографий и – что для Веры было ключевым – была своя аптека.

Она села на одну из скамей, закрыла глаза, пытаясь прочувствовать энергетику места, вновь пораженная тихой красотой интерьеров. Когда же взгляд ее снова открылся, он, скользя по сияющему алтарю и резным скамьям, неожиданно зацепился за неприметную каменную плиту в полу. На ней был вырезан едва различимый, истертый ногами знак – не крест и не герб, а нечто, напоминавшее астрологический символ Юпитера. Совпадение? Возможно. Но в контексте ее поисков любая деталь становилась уликой.

Неожиданное покашливание за спиной заставило ее вздрогнуть. Оглянувшись, она увидела пожилого ксендза в темной сутане. Его лицо, изрезанное морщинами, выражало не осуждение, а пристальное любопытство. В глазах светилась тихая усмешка человека, заметившего нечто знакомое.

– Вы что-то здесь потеряли… или ищете? – спросил он мягко, но так, будто вопрос был адресован не к ее действиям, а к состоянию души. Его взгляд скользнул по плите с едва заметным знаком, а затем вернулся к ее лицу. – Пол здесь помнит многое. Но не всякий может его прочитать.

Вера смутилась, почувствовав, будто это ее прочитали насквозь. Лгать не хотелось, но и раскрывать карты рано.

– Я… интересуюсь историей. Особенно теми, кто искал знания в этих стенах. Не только в молитвах.

Лицо ксендза озарилось не просто улыбкой, а внезапным теплым светом, будто он услышал отголосок давнего разговора.

– А, – тихо произнес он, и в этом слоге было больше смысла, чем в длинной речи. – Значит, вы пришли не к нам. Вы пришли через нас. К тем, кто верил, что истина имеет не только духовное, но и… вещественное измерение.

Он сделал паузу, глядя куда-то поверх ее головы, в тень нефа, словно прислушиваясь к отголоскам давних диспутов.

– Случайно в ваших поисках вам не встретилось имя… аптекаря Аурума? – осторожно, будто нащупывая нить, спросила Вера.

Ксендз медленно перевел на нее взгляд.

– Аурум, – отозвался он, и имя прозвучало как печать на старом документе. – Здесь был частым гостем. Не столько за отпущением грехов, сколько за… обсуждением пропорций. Материя и дух. Рецепт и откровение. Иногда они заходили слишком далеко. Для таких умов граница была условностью.

– Слишком далеко – это куда? – тихо спросила Вера, ловя его взгляд.

Он внимательно, почти проницательно смотрел на Веру.

– Вы ищете его лабораторию? Она давно стала пылью. Но его кабинет… Где, по-вашему, алхимик хранит свои откровения? – Ксендз сделал театральную паузу. – Иногда самые важные фолианты прячут не в парадных залах, а в тишине, под защитой камня. Там, где пыль – не прах забвения, а верный страж тайн.

Он слегка наклонил голову, и его следующий вопрос прозвучал почти шепотом, доверительно и серьезно:

– Вы не боитесь пыли, дитя мое?

Его слова повисли в воздухе, звуча не как указание, а как ключ, протянутый наполовину. Это было благословение на поиск и предупреждение одновременно.

– Не боюсь.

– Загляните во внутренний дворик. Там вы будете под защитой.

– Спасибо! Расскажите об Ауруме?

– Да, он бывал здесь столетия назад, – ответил ксендз, и его голос стал отстраненным, будто цитирующим старые записи. – Говорил, что формулы, как и молитвы, рождаются из пустоты. Аурум был одержим идеей «Часов Бытия» – механизма, способного перезаводить пружину жизни. Он верил, что время можно перенаправить, как воду на мельничное колесо, – ксендз вздохнул. – Он исчез в один вечер. Некоторые шептали, что он нашел то, что искал, и оно оказалось слишком велико для этого мира. Другие – что он ошибся в расчетах и обратился в прах вместе со своими ретортами. След его простыл.

Старик наклонился ближе, и его шепот стал еле слышным, но каждое слово было отчеканено, как монета:

– Те, кто ищут истину, знают: следы не исчезают. Они лишь переходят с камня на пергамент, с пергамента – в память, из памяти – в ищущее сердце. Ваше сердце, дитя мое, уже нащупало его след. Идите.

Прежде чем Вера нашла что ответить, ксендз медленно перекрестил ее легким движением руки и так же бесшумно удалился в полумрак бокового придела, растворившись в нем, как тень.

Поблагодарив мысленно, Вера направилась к выходу, ведущему во внутренний дворик. В тенистой аркаде ее внимание привлекла полузакрытая дверь с кованой решеткой. «Вход в крипту и архив», – гласила потускневшая латунная табличка. Она осторожно нажала на холодную железную ручку. Дверь с тихим, долгим скрипом, будто нехотя, поддалась.

Вниз вела узкая, слабо освещенная винтовая лестница. С каждым шагом летний воздух сменялся густым, неподвижным холодом, пахнущим вековой пылью и чем-то кисловатым – то ли чернилами, то ли плесенью. Вера включила фонарик телефона. Дрожащий луч выхватывал из мрака грубые своды, сложенные из булыжника, и бесформенные тени в углах. Тишина была абсолютной, глотая даже звук ее собственного дыхания.

В глубине, под самым сводом, она увидела полки – не стеллажи, а грубо сколоченные дощатые настилы, густо заваленные толстыми фолиантами. Они лежали там, как спящие летучие мыши, их кожаные корешки покрылись бархатистым налетом забвения. Вера замерла, подавленная весом этого молчания. Это был не архив, а склеп для книг.

Она подошла ближе. Облачко пыли, вспугнутое движением, закружилось в луче фонарика, заставив ее чихнуть. Проведя пальцем по корешкам, она ощутила потрескавшуюся кожу. Рядом лежал объемный фолиант в потертом переплете, без опознавательных знаков. Вера с усилием открыла тяжелую крышку. Страницы, пожелтевшие и хрупкие, как осенние листья, пахли тлением. То был трактат, испещренный готическим шрифтом и странными гравюрами: драконы, пожирающие собственные хвосты, солнца с человеческими лицами, переплетенные змеи.

И вот между страниц она увидела вложенный лист. Он был иным – не пергамент, а плотная бумага с чертежом. Узнаваемые шестерни, маятник, циферблат с нестандартными делениями… Сердце ее екнуло и замерло. Пропорции, расположение осей – она узнавала их с закрытыми глазами, как в часах Аурума. Это был их чертеж, но более ранний, с пометками на латыни.

В эту секунду холод подвала перестал быть просто физическим ощущением. Он проник внутрь, смешавшись с ледяным восторгом открытия. Она стояла, затаив дыхание, держа в дрожащих пальцах не бумагу, а ключ. Мысль о том, что она на пороге разгадки, перестала быть абстрактной. Она чувствовала ее кожей – этот незримый рубеж, за которым прошлое становилось осязаемым и дышащим тайной.

Неожиданно сверху донеслись приглушенные шаги и скрип двери. Инстинкт сработал быстрее мысли. Вера включила камеру, одним движением сфотографировала схему, вложила лист обратно в фолиант и, стряхнув пыль с рукава, бесшумно рванула к выходу. И запнулась обо что-то звонкое. Замерла, переводя взгляд с древнего тома на пол. На каменных плитах лежал ключ. Мысль промелькнула ясно: он не мог выпасть из книги. Он был здесь или его подбросили. Может, ее ждали… или наблюдали. Преследователь? Ксенз неспроста направил ее сюда. Он что-то знает. Инстинкт кричал бежать, но любопытство оказались сильнее. Она наклонилась и подняла находку. В ладони он оказался неожиданно тяжелым и холодным, будто выточен изо льда. Старый, потемневший, отлитый в форме змеи, кусающей собственный хвост.

«Не в карман, – мелькнуло. – Слишком ценно». Провела ключом по внутреннему шву куртки – стальная змейка бесшумно скользнула в потайной кармашек, прижавшись к телу. Вера бросила последний взгляд на пыльный зал. Тишина.

Тайна ждала столетия. Пусть подождет еще день – до приезда Прохора. Но теперь это была не призрачная догадка, а реальный схема и ключ от неизвестной двери. Она поднималась по лестнице почти бегом, рука непроизвольно легла на карман, чувствуя под тканью твердый контур змеиного кольца. Лишь на улице, вдохнув полной грудью воздух, напоенный запахом вечернего города, она позволила себе выдохнуть.

Она пошла бродить по городу без цели, отдаваясь на волю знакомых улиц. Как коллекционер, Вера часто ловила себя на мысли, что сравнивает города с минералами. Сейчас Гродно казался ей неограненным алмазом – сгустком скрытого сияния, замурованным в толщу породы будней. В его облике острые блики готики соседствовали с матовой повседневностью, но под этой неотесанной поверхностью чувствовалась твердая, благородная структура, способная однажды засиять всеми гранями. Она знала – это лишь дело времени.

Сила Гродно была в многослойности, как в спрессованных пластах истории: древнерусская Коложа, готика Старого замка, барочное величие собора иезуитов. Каждый слой, каждая эпоха – как грань, преломлявшая свет по-своему. Город-мост. Город-ключ.

Променад по набережной Немана стал завершающим аккордом дня. Спокойная и величавая река несла свои воды сквозь время и пространство. Вера шла вдоль берега, прислушиваясь к шелесту листьев под ногами и тихому плеску волн. Город готовился ко сну: в окнах домов на противоположном берегу зажигались желтые квадраты огней, и в этом был свой, уютный ритм. Устроившись на одной из скамеек, она достала блокнот и беглыми штрихами набросала увиденное за день: как Неман ласкает старую стену Коложи, и стремительный шпиль Фарного костела, теряющийся в облаках. Это была своеобразная памятка для чувств.

Позже, возвращаясь в гостиницу, Вера зашла в небольшой пивной погребок. Заказала бокал местного пива с горячими колбасками в горчичной хрустящей корочке. Из колонок негромко лился старый джаз – что-то вроде Майлза Дэвиса, – создавая приглушенную, уютную ауру. За соседним столиком молодой человек, держа за руку девушку, читал ей стихи. Он старался говорить тихо, но отрывки долетали сквозь полумрак: «...Два прибора. Две свечи. Два лица. Два сообщника. Два беглеца... В общем, ложно, в общем, призрачно это, а все-таки так хорошо!» Фраза «все-таки так хорошо!» повисла в воздухе, наполненная беззащитным счастьем. Вера улыбнулась уголком губ, и ее день завершился под этот неспешный и одновременно бунтарский ритм стихов Евгения Евтушенко.

Вернувшись в гостиницу, она ощущала не разочарование от отсутствия готовых ответов, а глубокую, почти физическую сопричастность. Город настраивал ее, как настраивают инструмент перед сложной партией.

Перед сном, глядя из окна номера на темнеющий дворик, она отправила Прохору короткое сообщение: «Гродно ждет. И он говорит. Завтра все расскажу». Ответ пришел быстро: «Не терпится узнать. Завтра, в полдень, на площади у солнечных часов. Спокойной ночи, Верочка». Тайна больше не давила – она манила, как огонек в дальнем окне этого древнего, многослойного города-алмаза.


Ключ от врат времени


Вере снился сон, сотканный из впечатлений дня.

Темные, низкие своды. Воздух, густой от запахов сушеных трав, металлической пыли и воска. В тусклом свете масляной лампы за столом склонился над механизмом человек – его пальцы, испачканные чем-то темным, с невероятной точностью касались крошечных шестерен. Стрелки на циферблате под его руками были похожи на живые существа. Где-то в глубине помещения тикали, споря друг с другом, десятки других часов, и этот звук сливался в странную, гипнотическую симфонию времени.

Он поднял на нее глаза. Взгляд был не старинным, а вневременным – таким же, как взгляд реки или камня.

– Ты ищешь конец пути, – произнес он, и голос его был похож на скрип пергамента. – Но путь – это и есть цель.

Она не успела ничего спросить. Он протянул руку, и на ее ладонь упал маленький холодный предмет. Ключ. Уроборос.

– Там, где время спит, оно иногда видит сны, – сказал алхимик, и его фигура начала терять четкость, растворяясь в тени.

И тогда стены вокруг поплыли. Фрески ожили и перетекли одна в другую: звезды с витражей падали в чаши весов, библейские лики оборачивались алхимическими символами. А прямо перед ней гигантский циферблат на стене раскрылся, как врата. И за ними был город. Незнакомый, затянутый серебристым туманом, с башнями-призраками и мостом, обрывающимся в молочную пустоту. Он манил безмолвным зовом.

Она сделала шаг – и резко очнулась в темноте своего номера, с ясным, ледяным ощущением ключа в сжатой ладони. Сердце колотилось, стуча в висках одним-единственным словом: уроборос.

«Где время спит…» – пронеслось в голове. Подвал? Аптека? Или то вневременное спокойствие у стен Коложи, где минута равна веку?

А тот город… Это не Гродно. Иное место, иное измерение замысла. Или тот же Гродно, но увиденный глазами, ищущими не дома, а символы, выложенные в плане улиц?

Она встала и подошла к столу, где лежали ее заметки и ключ уроборос. Рука сама потянулась к блокноту с наброскоми. И тогда она вспомнила тихий голос ксендза в полумраке костела: «Те, кто ищут истину, знают: следы не исчезают». Фраза всплыла в памяти с абсолютной четкостью, будто была произнесена только что.


Встреча с Прохором была назначена в полдень на городской площади. Вера ждала его у солнечных часов – горожане уверяют, что они не ошибаются.

Она стояла в легком джинсовом костюме; в воздухе уже витало предчувствие осени. В ушах – наушники, в них звучала любимая песня. Хорошая примета, подумала Вера.

Солнце заливало брусчатку и стрелка солнечных часов отбрасывала четкую тень на цифру «XII». И сейчас время как будто застыло. Вера представила, как здесь кипела жизнь века назад: магистрат в ратуше, шумные купеческие дома, ремесленные ряды. Теперь это место для отдыха, и где по вечерам играют музыканты. Но сейчас, в застывший полдень, площадь принадлежала только ей, солнцу и этим беззвучным минутам ожидания.

А Прохор тем временем отправился в антикварную лавку. Легенда о часах алхимика Аурума не давала ему покоя – он надеялся, что бывший хозяин знает о них больше.

Антикварная лавка «Кабинет редкостей» встретила Прохора густым запахом старого дерева, воска, пыли и чего-то неуловимого – будто застоявшегося времени. Полки гнулись под тяжестью фолиантов в потрескавшихся переплетах, на стенах застыли в странных позах чучела экзотических птиц, а со стола на Прохора смотрел пустыми глазницами желтый череп, отмеченный серебряной инкрустацией.

За прилавком, похожим на алтарь, стоял сам владелец – сухонький старичок в бархатном жилете, которого Прохор мысленно окрестил Пауком. Его пальцы, длинные и узловатые, перебирали какую-то мелкую костяную фигурку.

– Позвольте взглянуть на ваши часы? – попросил антиквар, не глядя на вошедшего, словно не сомневался в цели его визита.

Прохор, не говоря ни слова, вынул из внутреннего кармана тяжелый футляр. Паук взял его с неестественной для его возраста ловкостью. Его движения стали резкими, точными. Он щелкнул застежками, открыл крышку, и в полумраке лавки слабо блеснуло серебристо-золотое сияние корпуса. Антиквар вынул лупу на длинной рукояти, впился взглядом в механизм, затем резко раскрыл заднюю крышку.

– Видите? – его голос стал тише, но от этого лишь звонче. Он ткнул острым шильцем, которое словно появилось из ниоткуда, в одну из шестеренок. – Вот эта. Из неизвестного сплава. Не ржавеет, не изнашивается. Как и прежде – ни единой царапины. Будто вечная.


Он отложил лупу и посмотрел на Прохора изучающим взглядом.

– Добрый день, Прохор! Вы вернулись узнать тайну часов? Но я ее не знаю. Хозяин часов, алхимик Аурум, не искал золото. Он искал философский камень времени. И, говорят, нашел его частицу. Заключил в этот механизм.

– Частицу?– Прохор повторил слово задумчиво, и его взгляд самопроизвольно скользнул к футляру. – То есть вы утверждаете, что этот механизм не просто отмеряет секунды, а... что-то с ними делает?

– Это не вы нашли часы, они вас позвали. У тех, кого они выбирают, взгляд всегда немного отсутствующий, будто часть сознания уже там, в тикающей шестеренке

– Выбрали? Неодушевленный механизм? Вы говорите так, будто у него есть воля. У меня есть правило: прежде чем поверить в магию, нужно исключить все возможные рациональные объяснения. Пока что я вижу лишь редкую работу и цепь совпадений.

Паук придвинулся ближе, и его шепот стал хрустящим, как сухие листья.

– После смерти мастера часы сменили дюжину владельцев, но счастья никому не принесли. Антиквар из Вильнюса сошел с ума за полгода. Твердил, будто часы шепчут ему на разных языках, которых он не знал, но вдруг понимал. Кончил тем, что пытался «ввинтить» их себе в голову, чтобы слышать яснее.

Он помолчал, будто давясь тишиной.

– Или монахиня из Гродно. Приобрела их как «символ бренности». Бесследно исчезла в подземельях Коложской церкви. Нашли только ее четки, обмотанные вокруг цепочки от этих часов. Часовых дел мастер из Кракова, здравомыслящий, трезвый ремесленник, взялся их починить. Умер ровно в полночь, когда стрелки впервые за сто лет сошлись в одной точке. Вскрытие показало… остановку сердца. Без видимых причин.

– Странно, но разве это не может быть совпадением? Или это просто неуравновешенные люди? – не удержался Прохор.

– Нет! Это не совпадения.

– А как часы оказались у вас? – настаивал Прохор, чувствуя леденящий холодок у основания черепа. – А у вас в жизни все без изменений?

– У меня? – голос антиквара утратил все театральные полутона, стал плоским и сухим, как пепел. – Они никогда не были «у меня», молодой человек. Они лишь… проходили через нашу лавку. Их принес моему деду монах-иезуит. Дед несколько раз пытался от них избавится, но они снова и снова возвращались. А отцу принесла их женщина в старинном платье, не сказав ни слова, просто оставила на прилавке и ушла. Он продержал их десять лет в сейфе, ни разу не взглянув. Чуял беду. А потом… он начал видеть сны. Одни и те же. Лабиринт из шестеренок и тикающий звук, идущий из его собственной груди.

Паук провел рукой по лицу, и его черты на миг исказила гримаса, похожая на боль. Он резко встал, подошел к полке, сдвинул тяжелый фолиант и достал оттуда маленькую, истертую тетрадь в кожаном переплете.

– Это дневник моего отца. Здесь записаны все их владельцы. Все их судьбы. Это закономерность. Часы продолжают искать того, кто сможет управлять временем. Или того, кого время сможет стереть с особой изощренностью.

Он швырнул тетрадь на прилавок перед Прохором.

– В нашей семье – у мужчин по прямой линии – есть одна особенность. Мы не поддаемся их шепоту сразу. Мы служим для них стабильной точкой отсчета. Камердинерами. Надсмотрщиками. Пока не найдется настоящий хозяин. Или пока мы не исчерпаем свой лимит.

Он закашлялся, и его взгляд снова стал острым, пронзительным.

– Вы теперь – их новый владелец. Выбор за вами. Можете оставить их здесь и уйти. Или попытаетесь разгадать их тайну. Или… – он кивнул на дневник, – просто посмотреть, сколько времени вам отведено в этом списке. Но я бы на вашем месте поторопился с решением. Ваше время уже пошло. С того самого первого щелчка. Часы не шутят. Им нужен хозяин. Или… жертва.

Владелец лавки, с неожиданной силой захлопнул крышку часов, отодвинув футляр, как будто он был раскаленным. Он резко выпрямился, и его лицо вновь стало маской вежливого торговца.

– Я не из пугливых, – сказал Прохор, ощущая тяжесть взгляда старика. – Но мне нужно направление. С чего начать?

Паук пристально, почти болезненно всмотрелся в него.

– У Аурума был ученик. Помощник, который вел все его записи. Говорят, он единственный, кто понимал суть работы. Следы его затерялись… Ключ к часам мог быть у него.

Прохор не стал рассказывать старику, что уже нашел в Вене следы того самого ученика Аурума. И что даже приобрел женские часы его работы. Он молча взял футляр и кивком ответил на беззвучный прощальный взгляд антиквара.

Улица встретила его обыденным шумом, солнечным светом и свежим ветром, но все это казалось теперь бутафорией, тонкой пленкой, наброшенной на другую, более плотную и мрачную реальность. Мысль о Вере жгла изнутри, как раскаленный уголек. Он подарил ей часы, поддавшись азарту охотника за редкостями и смутной надежде на уникальный подарок. Теперь этот подарок превратился в мину замедленного действия. Слова Паука отдавались в висках: «Они ищут хозяина. Или жертву». Он не позволит этим часам добраться до нее. Что бы ему это ни стоило. Даже если это цена – стать ему следующим именем в той самой истертой тетради из антикварной лавки.


…В ожидании Прохора Вера разглядывала символический глобус, встроенный в брусчатку площади. Мысль о будущих маршрутах, вспыхнувшая в голове, заставила ее улыбнуться. Неужели интуиция?

Планы на день она мысленно начинала с Фарного костела. Из головы не выходили крипта костела и сон с ключом алхимика. Может, Прохор знает, что означает этот символ? Стоит вернуться в костел вместе с ним и проверить, нет ли там скрытого замка, подходящего к этому ключу?

«Никогда не опаздывают», – прошептала она, глядя на башенные часы. «Потому что они не просто показывают время. Они его хранят». Этот хронометр с 1660 года отмеряет века с погрешностью всего в две минуты.

В тот миг, когда тень от солнечных часов легла на полдень, а с костела пробило двенадцать, Прохор появился с противоположной стороны площади. Он шел, улыбаясь. Они обнялись, как старые друзья.

– Верочка, я уже соскучился! Как ты? – он протянул ей небольшой букетик васильков.

– Спасибо! В них есть что-то притягательное, – Вера взяла цветы. – Я тоже соскучилась. А ты почему с той стороны?

– Был в антикварной лавке. Разговаривал с бывшим… хранителем часов Аурума, – поправился Прохор, и в его голосе прозвучала непривычная усталость.

– И что? – у Веры загорелись глаза, но в них мелькнула и тень беспокойства. – Что он сказал?

– Что они несчастливые. Что от них сходят с ума или бесследно исчезают. Обычные сказки для туристов, – он махнул рукой, но жест вышел каким-то сдавленным.

Вера внимательно посмотрела на него, на синяки под глазами, которых не было ранее.

– Прохор. Зачем тебе все это? – ее голос стал тише и серьезнее. – Почему ты вообще купил эти часы? Не говори «из интереса». Так не бывает.

Прохор вздохнул, отвернулся, глядя на шпиль костела, будто ища в нем опору.

– Я искал их десять лет, Вера. С тех пор, как в архиве наткнулся на опись имущества иезуитов. «Часы необычной конструкции, употребляемые аптекарем Виталисом в его изысканиях». Для меня это была… головоломка. Доказательство того, что настоящая история – это не то, что пишут в учебниках.

– А теперь? Ты нашел свое доказательство?

– Теперь я понимаю, что антиквар был прав в главном, – Прохор обернулся, и его взгляд был неприкрыто-тяжелым. – Это не я их нашел. Это они меня позвали. В той лавке я не выбирал – я просто знал, что должен их взять. Как будто возвращал что-то свое, утерянное. Я ввязался в эту историю, думая, что ищу истину. А оказалось, истина сама ведет меня. И теперь… – он посмотрел прямо на нее, – теперь они, кажется, позвали и тебя. Не спрашивай меня, как. Ты сама чувствуешь.

Вера отступила на шаг, не отрывая взгляда. В ее глазах боролись азарт исследователя и холодок предчувствия.

– То есть это не просто «большое приключение». Это что-то серьезное и опасное.

– Да, – честно сказал Прохор. – Возможно, опаснее, чем мы можем представить. И у меня нет права тянуть тебя в эту трясину, не сказав всего. Все, что происходило, – антикварная лавка, венский собор, твои сны, – все это складывается в одну картину. И мы уже в ее центре. Обратной дороги, наверное, и нет.

Он замолчал, давая ей время. Вера молчала несколько секунд, ее пальцы крепко сжали ремешок сумки.

– Хорошо, – наконец сказала она твердо. – Значит, будем разбираться вместе. Но с условием: никаких секретов. Отныне. Если эти часы нас «выбрали», то мы – команда. Рассказывай, что еще сказал этот старик. Все, до последнего слова.

Прохор слабо улыбнулся, впервые за весь разговор сбросив маску легкости.

– Он сказал, что Аурум искал не золото. Он искал философский камень времени. И, кажется, нашел его частицу. Заключил вот в это, – Прохор похлопал по карману, где лежал футляр. – А еще он сказал, что нам нужно торопиться. Потому что наше время уже пошло. С того самого первого щелчка.

– Тогда что мы ждем? – Вера выпрямилась, и в ее позе появилась решимость. – Твой «детектор аномалий» ведет нас в костел. Но сначала – у меня есть для тебя подарок.

Вера рассыпала на ладони Прохора золотистые скрепки, и они засверкали, как крошечные сокровища.

– Скрепки-фигурки: вишенка, сердечко, пирамидка, книжка, цветочек. Какое чудо! Откуда это все у тебя? – Прохор поцеловал Веру в макушку.

– Я заметила в Вене, что в твоем каталоге часов страницы скреплены обычными скрепками. Подумала, если заменить их моими, ты всегда будешь вспоминать меня, листая его.

– Какая ты молодец! Спасибо большое! И у меня есть подарок для тебя.

Он достал бархатную коробочку с несколькими значками – города России. Вот, посмотри: Ярославль – медведь с секирой на эмали; Суздаль – золотой купол на синем фоне; Владимир – лев в короне и с мечем (у меня такой есть); Калининград – янтарный кораблик.

– Это моя мечта – путешествие по «Золотому кольцу» России. Ой, а этот! – Вера тут же подхватила значок с видом Санкт-Петербурга. – Такого я еще не видела!

Прохор перевернул его и показал на обороте крошечную гравировку: «С.П.Б. 1913».

– Это тебе привет из Питера, – он улыбнулся.

– Спасибо! Но как ты догадался, что я коллекционирую значки? Я же тебе не говорила.

– Я заметил твои сверкающие глаза, когда ты в венской антикварной лавке рассматривала витрину. Но почему-то выбрать ничего не захотела?

– Потому что потом увидела часы и про все на свете забыла. А значки я собираю с детства. Они у меня недорогие, но каждый дорог по-своему.

– Наверное, про каждый можешь рассказать историю?

– Да, многие помню – где приобретала и почему. Как-нибудь покажу тебе мою коллекцию. А сейчас, – ее лицо посерьезнело, – я должна рассказать тебе про сегодняшний сон. И про этот ключ.

Вера делилась впечатлениями вчерашнего дня и от сна, еще не понимая, что маховик часов был запущен, время отсчитывало минуты.

– Ты уже начала видеть во сне алхимика? Да, этот ключ из крипты – не для обычного замка. Он для «врат времени», – говорит Прохор без всяких предисловий.

Он берет Веру за руку, и они идут к костелу.

– Микаэль Виталис, он же Аурум – фигура на стыке науки и мистики. Он прожил богатую и интересную жизнь: Гродно, ссылка, побег из Сибири, Шанхай, Гамбург, Лондон, Нью-Йорк, тайные маршруты, спецслужбы. Я нашел о нем немного информации в архивах. Еще он обнаружил древний манускрипт на неизвестном языке, который до сих пор никто не смог расшифровать.

– А вдруг этот манускрипт он создал сам, и какой-то секрет зашифровал в нем?

– Все может быть. Микаэль Виталис был в Гродно не только аптекарем. Он был хранителем портала или места, где время течет иначе. Летописи говорят, что такой портал скрыт в городе... А часы – его механизм.

– Откуда ты это знаешь?

– Из архивов.


Хранители тикающей тайны


Они зашли внутрь костела. Прохор, хоть и был сосредоточен на цели, не мог не впечатляться размахом внутреннего убранства. Его взгляд скользил по тринадцати алтарям, пока Вера тихонько объясняла, что главный из них, высотой в двадцать один метр, когда-то потребовал для золочения целых сто килограммов золота. Потом они внимательно, почти дотошно осмотрели каждый алтарь, остановились перед почитаемой иконой Божией Матери Конгрегатской, заглянули в исповедальни. Прохор водил пальцем по каменным плитам пола, пытаясь разобрать стертые даты, но никаких скрытых знаков, никаких намеков на алхимика или порталы не находилось. Только величественная, молчаливая святость места.

Разочарование начало подкрадываться тихой поступью. Тогда Вера взяла его за руку и повела во внутренний дворик, к неприметной двери крипты. «Вниз», – только и сказала она. Узкая винтовая лестница поглотила их, уводя от позолоты и света в царство сырого камня и безвоздушной тишины подземелья.

В густом полумраке крипты Вера подвела Прохора к грубо сколоченным полкам. Она взяла с полки массивный фолиант, и ее руки, помня вчерашнее волнение, чуть дрожали. Она открыла книгу и извлекла из нее вложенный лист плотной бумаги. В луче света четко проступили линии чертежа.

– Схема механизма, – выдохнула Вера, передавая лист Прохору. – Твоих часов.

Прохор молча взял его. Развернул, поднес ближе к свету. Все его внимание, вся энергия мгновенно сфокусировались на переплетении линий и цифр.

– Это не просто чертеж, – наконец заговорил он, медленно и четко. – Это ранний проект. Или… инструкция к другой части машины. Смотри.

Он повернул чертеж к Вере, проводя пальцем по линиям.

– Здесь ось баланса смещена. В наших часах она на своем месте. Значит, этот вариант должен был идти неровно, сбиваться. А эти лишние шестерни сбоку? Они будто ни к чему не подключены. Если бы это были обычные часы, они были бы бесполезны.

Он замолчал, вглядываясь.

– Но если они не от пружины… Если их что-то крутит извне? Что-то, что нельзя потрогать. Сам ход времени, его пульсация в определенном месте… Для часовщика это бред. Но не для алхимика.

Прохор поднял глаза на Веру, и в его взгляде горел холодный, аналитический огонь.

– Это не часы, Вера. Это прибор. Как компас, но ищет он не север и юг, а точки, где время «болеет». Эти боковые шестерни – словно стрелки прибора. Они дрогнут, когда наткнутся на аномалию. Теория о портале… она теперь не кажется сказкой.

Он выдохнул, и его дыхание превратилось в белое облачко в холодном воздухе.

– Наши часы – не самостоятельная вещь. Это одна деталь. Та, что «показывает». А это, – он ткнул в чертеж, – деталь, которая «слушает». Антенна. Аурум создал детектор, чтобы найти особое место. И когда часы попадают туда, они должны среагировать. Запустить что-то главное, что спрятано внутри них. О чем здесь ни слова.

Он резко поднял фонарь и осветил том.

– И эта книга… Она не только об алхимии. Драконы, пожирающие хвост, солнца с лицами. Это символы циклов. Вечного возвращения, поглощения времени временем. Аурум мыслил категориями не вещества, а длительности. Он искал точку, где ее можно сломать. И почти нашел.

– Он мыслил образами, – поправила его Вера, проводя пальцем по краю страницы с гравюрой. – «Уроборос», дракон, пожирающий хвост. Это не просто символ цикла. У Майкла Майера в «Аталанте-беглеце» это знак «все-в-одном». Первоматерии. А здесь… – она перевернула хрупкую страницу, – солнце с человеческим лицом. Не «светило», а «Sol», философское солнце алхимиков. Дух золота. Он искал не точку во времени, Прохор. Он искал философский камень. И, кажется, считал, что сам ход времени и есть тот самый всеобщий растворитель, «алкахест», который может его создать.

– А вот эти пометки на полях… – прищурился Прохор. – Это не расчеты. Это даты. Смотри: 1709, 1734, 1798, 1812, 1831, 1863. И подписано: «Pulsus». Пульс. Он фиксировал удары – катастрофы, войны, все, что рвет ткань времени. События, которые резонировали с этим местом.

– Интервалы неровные, – прошептала Вера, вглядываясь в цифры. Ее память искусствоведа, натренированная на даты, мгновенно выдала результат. – Это не просто войны, Прохор. Это года, когда рушились империи и рождались новые идеи. Последняя дата – восстание Калиновского. Локальный апокалипсис для здешних земель. Он фиксировал не катастрофы, а… разрывы. Моменты, когда история сбивается с ритма и делает резкий вдох.

Прохор замолчал, его пальцы замерли над хрупким листом. Мысль работала так быстро, что было видно по напряженному мускулу на челюсти.

– Этот чертеж нельзя здесь оставлять, – тихо, но твердо сказал он. – Это ключ. Без него мы как слепые.

Он осторожно, двумя пальцами, извлек лист из фолианта.

– Но смотри, – он провел фонарем по корешку и стеллажу. – Книга чистая. Ее недавно брали. Кто-то был здесь до нас. Искал то же самое. И, возможно, не обратил внимание на этот чертеж. Или… специально оставил его нам как приманку.

Вера невольно оглянулась в темноту подвала. Только пыль висела в неподвижном воздухе.

– Значит, его брать опасно? Может, он подменен?

– Здесь все опасно, – Прохор аккуратно сложил чертеж, стараясь сгибать его по старым линиям. – Но оставлять его здесь – значит отдать первенство тому, кто придет следом. Но если это ловушка, то мы уже в ней. Если нет – это наше единственное преимущество.

Он спрятал сложенный лист во внутренний карман своего пиджака, под ладонью почувствовав сухую хрупкость бумаги.

– Будем считать, что мы приняли вызов.

Он закрыл фолиант и отодвинул его на прежнее место, стараясь не сдувать пыль вокруг.

– Ключ, твой сон, эта схема… Это не части одной истории. Это детали одной машины. И мы, сами того не желая, запустили ее. Часы у нас – это стрелка, которая только что дрогнула. А теперь у нас есть и карта.

Вера молчала, пальцы ее непроизвольно постукивали по корешку блокнота в кармане. Теории Прохора были безупречны, как чертеж. Но в них не было места для того, что она видела во сне: не для расчетов, а для лица человека, склонившегося над этими часами – лица, искаженного не маниакальным восторгом, а тоской. «Механика объясняет «как», – думала она. – Но искусство всегда пытается ответить «зачем». Теперь они были не просто искателями – они стали похитителями тайного знания.

– И что теперь? Чертеж с нами. Что с ним делать? – тихо спросила она.

– Искать инструкцию, – так же тихо ответил Прохор. – Искать манускрипт Аурума. Если чертеж – антенна, то в манускрипте должен быть описан приемник. Что он ловит. И главное – как его вовремя выключить, чтобы он не съел нас.

– На чертеже написано – Пульс. Кто-то другой тоже слушает это сердцебиение. И, возможно, ждет следующего «удара». А мы с нашими часами можем быть тем самым событием, на которое они рассчитывают.

– Эти люди могли веками передавать знания из поколения в поколение. И следить за всем, что связано с часами.

В его словах повисла леденящая тишина. Пыльный воздух склепа вдруг показался Верой враждебным, каждое движение теней на своде – угрозой.

– Они не просто следят, – голос Веры звучал непривычно твердо, хотя внутри все сжималось от холода. – Они, возможно, курируют. Ты говоришь об инструкции к машине. А в истории искусства всегда был заказчик. Тот, кто финансирует фреску, определяет ее сюжет. Находка ключа, даже этот чертеж, будто нарочно подложенный. Это слишком идеальный сюжет. Похоже на ритуал посвящения, описанный в тех же алхимических аллегориях: неофит следует по следам Учителя, повторяя его путь. Нас не ловят. Нас ведут, как неофитов в мистериях, повторяющих путь учителя.

Прохор ответил не сразу. Он прислушался к абсолютной тишине вокруг, и его лицо стало непроницаемым.

–Я думаю, что тот, кто был здесь, знает об этой комнате больше нас. Знает, зачем мы пришли. И, возможно, уже решил, какую роль мы сыграем в их планах. Если манускрипт – инструкция, то сейчас за ним идет охота. А мы должны стать дня них проводниками. Но не бывать этому. Мы не бычки на веревочке.

И тут взгляд Веры зацепился за странную фреску на стене, где один из персонажей держит в руках часы, а на циферблате едва заметна дырочка в форме змеи.

– Посмотри, – взволнованно сказала она. Ключ в ее руке тут же стал теплым.

– Давай, пробуй ключ, не бойся, – Прохор сразу обо всем догадался.

Металл, уже горячий, словно повел ее руку сам, точно вливаясь в едва заметное отверстие на циферблате фрески. Раздался не щелчок, а мягкий, глубокий звук – будто повернулся хорошо смазанный затвор. Стена с фреской беззвучно поплыла в сторону, открывая освещенный провал и несколько каменных ступеней вниз.

Внизу зияла круглая комната. Пыль. Паутина. И в центре – огромный маятник. Он качался над картой звездного неба, выложенной на полу из темных и светлых плиток, и его скрип был единственным звуком во всепоглощающей тишине.

На стене прямо напротив висел один-единственный пожелтевший чертеж – детализированная версия этой схемы из крипты. Под ним на крючке болтался вылинявший камзол. Вера сжала кулаки: точно такой же она видела во сне. На полках тускло светились несколько запечатанных пробирок, но взгляд неумолимо тянуло к центру комнаты. Стало понятно – это была тайная комната алхимика.

– Вера, руками ничего не трогай.

– Почему? Все так интересно. Вот зеркало…

– Это не просто зеркало, – говорит Прохор. – Это мост.

– Для чего?

– Не смотри в зеркало! – кричит ей Прохор, но было уже поздно

Она не смотрела, ее притянуло. Зеркало ничего не отражало. Но в его глубине, за матовой поверхностью, сидел за столом человек и что-то быстро писал. Алхимик. Он поднял голову и смотрел прямо на нее.

– Ты нашла вход, – звучит его голос. – Но чтобы найти себя, нужно пройти 12 зеркал, – старик еле заметно шевелил губами, звук шел с опозданием, как в кино. – Ключ... не для двери... для...

Зеркало потемнело, будто его залили чернилами. На раме проступила гравировка: «Tempus fugit, veritas manet» («Время уходит, истина остается»).

– Та же фраза, – выдохнула Вера, непроизвольно прикрыв рукой циферблат своих венских часов. Прохор молча сжал ее локоть. Его пальцы дрожали.

– Ну вот, портал закрыт. Что за двенадцать зеркал? И что значит «найти себя»?

– Двенадцать зеркал… – Вера прикусила губу, вспоминая иконографию. – В средневековых трактатах о видениях зеркала часто были ступенями к самопознанию. Двенадцать… как месяцев, как апостолов… или как знаков Зодиака на этой карте. «Найти себя» – это могло означать пройти полный цикл, обрести целостность. Путь к себе.

– А этот маятник?

– Он не просто качается над звездами. – ее взгляд скользнул по звездной карте. Он их гасит. Смотри. Это не гармония, Прохор. Это дирижирование хаосом. Метроном, отмеряющий момент, когда светило выдыхается.

– Звезды символизируют предопределенность, а маятник – это неумолимый ход событий, – взволнованно отвечал Прохор.

– Подожди, – Вера медленно обвела взглядом комнату, останавливаясь на деталях: расположении пробирок, рисунке звездной карты, точке крепления маятника. – Это не просто лаборатория или место собраний. Это кабинет ученого-мистика. Посмотри на композицию: маятник – ось мира, звезды – небесный порядок, зеркало… Зеркало – всегда окно в иное, инструмент для спекуляции в изначальном смысле. Не размышления, а созерцания отражений.

Маятник висел в черной пустоте потолка, словно подвешенный к лапе незримого существа. Его серебряный груз, тяжелый и идеально гладкий, проносился над созвездиями, задевая звезды – а те на миг гасли, будто ему было дано право тушить светила. На пике взмаха воздух звенел, как стекло под ультразвуком, и Вера понимала: вот он, отсчет до чего-то необратимого.

– Видимо, это соответствует астрономическим часам, где механизм символизирует гармонию небес. Связь с космическими ритмами: движение планет, циклы звезд. И все же для чего и кому служило подземелье алхимика? Ведь он тут не только одни эликсиры создавал. Может, здесь собиралось тайное общество, которое и сейчас продолжает охранять секреты алхимика?

– Твоя интуиция, скорее всего, верна, Верочка. Подземелье алхимика наверняка было многофункциональным – не просто лабораторией, а местом силы, хранилищем тайн и, возможно, центром деятельности какого-то тайного общества. Возможно, они искали секреты мироздания.

– Не просто искали, – возразила Вера, указывая на расположение предметов. – Они его моделировали. Это не клуб по интересам, это – мастерская. Смотри: маятник – это время; звезды – пространство, зеркало – сознание. Здесь не хранили секрет. Здесь его переживали. И если наследники есть, они не охранники. Они – последние зрители спектакля, для которого давно нет актеров. А мы для них – анонс долгожданного продолжения.

– Если общество передавало знания из поколения в поколение, то современные наследники могут охранять вход, маскируя его под руины.

– А может это и не общество вовсе, а что-то другое?

– Портал – ловушка для нас? Если алхимик искал врата в иные миры, и вдруг, что-то пошло не так?

Прохора заинтересовал маятник. Где спрятан его вечный двигатель? И почему тень от маятника рисует на звездах восьмерку – знак вечности?

Вера стала разглядывать вещи на столе: вот небольшой кинжал с клинком из закаленного железа; небольшая чаша, в которой некогда было красное вино, а теперь на дне засох какой-то пепел; песочные часы в медной оправе перевернуты, но песок из них не сыпется. Рядом на подставке череп небольшой птички с вставленным в глазницу хрустальным циферблатом. Что это за циферблат такой? Она слегка прикоснулась к циферблату пальцем, и череп мгновенно превратился в порошок. Вера оглянулась. Прохор был так увлечен маятником, что ничего не заметил. Она взяла циферблат и зажала в левой руке.

Вдруг за спиной чей-то голос шепчет: «Они не знают, что ты здесь, но ОНА знает». Вера резко обернулась. На стене проступала тень. Не ее удлиненный силуэт, а четкий профиль женщины в пышном старинном платье. Ледяная волна пробежала по коже, но страх оказался странно отстраненным, будто все происходящее было продолжением того же навязчивого сна. Она не закричала, лишь оцепенела, чувствуя, как реальность становится зыбкой.

В ту же секунду ключ-уроборос в правой руке, который она все еще не выпускала, стал раскаленным. Вера вскрикнула от боли и разжала пальцы. Металл со звоном ударился о каменный пол, и этот звук тут же взметнулся, умножился, превратившись в оглушительный колокольный набат, гулко отражавшийся от сводов.

Тень на стене шагнула вперед – не как проекция, а как самостоятельное существо, выходящее из плоскости камня. Ее силуэт мерцал, как пламя за дымчатым стеклом, а края одежды колыхались в несуществующей тяге. Вера заметила неровный край на подоле – будто оттуда был вырезан аккуратный треугольник ткани. Ее взгляд машинально метнулся к столу, к чаше с темным пеплом, и все сложилось в одну догадку. «Вырез... пепел... ритуал?» – прошептала она, и мысль была такой ледяной, что перехватило дыхание.

– Ты держишь осколок моей судьбы, – прошептал голос, звучавший так, будто его фильтровали столетия. Он шел не из воздуха, а прямо из головы Веры. – Ты носишь то, что принадлежало мне.

Тень протянула руку к левой руке Веры. Венские часы вспыхнули жаром, но это был уже знакомый жар – как от прикосновения к старому позолоченному окладу иконы, впитавшему тепло тысячи свечей. «Осколок моей судьбы». Мысль Веры пронеслась с безумной ясностью: в ее реставрационной практике такое бывало. Часть фрески, вывезенная в музей, вдруг начинала «тосковать» по целому, проявляя трещины. Этот циферблат в ее руке, эти часы на запястье… они были частью единого «живописного» поля, разорванного столетия назад. Призрак требовал не вещь. Он требовал целостности. «Не отдам», – подумала она, но теперь это был не просто страх потери, а протест реставратора против окончательного варварства. Ей вдруг отчаянно захотелось не убежать, а восстановить связь, понять, какой образ должен был получиться в итоге.

Набат оборвался так же внезапно, как и начался. Тень растаяла, словно ее стерли ластиком. На полу осталась лишь одна бесформенная капля воска.

В подвале воцарилась гробовая тишина, тут же нарушенная прерывистым дыханием Веры.

– Прохор... – голос ее сорвался на шепот.

Прохор, бледный, но собранный, был уже рядом. Его взгляд молнией скользнул от ее запястья (где часы светились тревожным аквамарином) к восковой капле, а затем к пустому месту на стене.

– Женщина… в старинном платье… – пробормотал он. – Антиквар... он же говорил о последней, кто приносила часы...

Ледяная мысль, кристаллизуясь в горле, прорвалась наружу с безумной ясностью:

– Часы... пепел... вырез на платье... Это же фрагменты, Прохор! Не артефакты – фрагменты! Ритуал не завершен. Она не ушла... она разорвалась!

– Замолчи. Дыши. – Прохор резко, почти грубо, схватил ее за плечи, чтобы остановить поток слов. Его глаза метались, оценивая угрозу. – Все. Мы уходим. Сейчас же.

Он наклонился, подхватил с пола остывший ключ-уроборос, сунул его в карман и, не отпуская ее, потянул к ступеням.

Но Вера на миг уперлась.

– Нам в аптеку... – выдохнула она, упрямо упираясь. Ее голос, сквозь дрожь, звенел странной собранностью. – Там не эликсиры, там дневники. Он записывал не вес компонентов, а то, что видел! Нам нужен не рецепт, а отчет!

В левой руке она судорожно сжимала циферблат так, что хрусталь впивался в ладонь.

Прохор, уже подталкивая ее в черный провал двери, резко остановился и впился в нее взглядом.

– Ты только что говорила его словами? – в его голосе было больше тревоги, чем упрека. – С этого момента мы никому не доверяем. Особенно внезапным озарениям. Идем!

Со стола на ходу он сгреб в карман песочные часы.

За их спинами, будто ставя точку, маятник качнулся с гулким, прощальным скрипом. В свинцовой раме зеркала паутина трещин поползла во все стороны, с сухим треском медленно раскалываясь на мелкие осколки.


Аптека теней


Гродненская аптека, притулившаяся в бывших иезуитских стенах, встретила их прохладной тишиной и запахом старины – смесью сухих трав, воска и каменной пыли. Вера и Прохор миновали первые залы, где за стеклом мерцали ряды склянок и стандартные музейные таблички. Их целью был «уголок алхимика» — маленькая, подслеповато освещенная комнатка, воссоздававшая травяную лабораторию.

Здесь время сгустилось, стало осязаемым. На полках, среди засушенных жаб и банок с мутными жидкостями, лежали инструменты, чье назначение уже не было очевидным: костяные ланцеты, странные щипцы, похожие на хищный клюв, реторты с прикипевшим налетом. Вера остановилась у стены с рамочками гербарий Элизы Ожешко. Среди аккуратно расправленных стеблей папоротника ее взгляд выхватил знакомый, причудливо изогнутый завиток. Это «цветок папоротника» (который, как известно, цветет только в Купальскую ночь) с незаметной подписью: «Для видений, а не для желудка».

– Прохор, посмотри. Это же…

– Узор с циферблата, – он закончил за нее, и его голос прозвучал глухо. – Точная копия.

Такая аптека была не просто музеем, а хранилищем алхимических секретов, где каждая склянка – намек, а каждый инструмент – часть загадки.

Их размышления прервал тихий скрип половицы. К ним приближался мужчина в белом, чуть помятом халате – сотрудник аптеки. Лицо у него было нестарое, но усталое, глаза смотрели сквозь них, будто он был погружен в какое-то свое, внутреннее измерение.

– Нашли что-то интересное? – спросил он без предисловий, и его голос был таким же беззвучным, как шаги.

– Мы… изучаем историю местной алхимии, – осторожно начал Прохор.

– А, – аптекарь кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде понимания. – Тогда вам сюда. — Он повел их в дальний угол зала, к массивному шкафу из темного дерева, так называемому «секретеру». Отодвинув третью склянку слева, он нажал на незаметную глазу панель. С легким щелчком открылся потайной ящик. Внутри была пустота, лишь на бархатной подкладке отпечатался контур чего-то прямоугольного.

– Здесь хранился один манускрипт, – сказал аптекарь, и его шепот, густой и доверительный, повис в воздухе. – А еще… взгляните на эти весы. – Он указал на старинные весы с чашами в виде змеиных голов, стоящие в нише. Их стрелка, действительно, чуть заметно дрожала, хотя вокруг не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. На одной из чаш лежала щепотка мертвенно-белого порошка. – Иногда ночью, когда здесь никого нет, они сами приходят в движение. Будто кто-то… взвешивает забытые тени.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ее рука непроизвольно сжала в кармане хрустальный циферблат, извлеченный из птичьего черепа. Он отозвался легким, едва уловимым теплом.

– Они взвешивают невесомое, – прошептала она себе под нос.

Аптекарь, будто услышав, медленно обвел их обоих изучающим взглядом.

– Есть тут кое-что еще. Дверь, которую никто не может открыть. – Он подвел их к глухой каменной стене, сложенной из крупных булыжников. Если присмотреться, в кладке угадывались смутные очертания арочного проема, но не было ни ручки, ни петель, ни замочной скважины. Лишь в центре, на уровне груди, зияло небольшое углубление, а в нем – крошечная, застывшая в вековой ржавчине шестеренка от часов.

Вера вынула циферблат. Хрусталь, лежавший на ее ладони, замерцал чуть ярче.

– Можно посмотреть? Откуда он у тебя? – удивился Прохор.

– Потом расскажу. А что будет, если вставить этот циферблат в углубление? Можно… попробовать? – ее голос звучал неуверенно.

Аптекарь отступил на шаг, сложив руки на груди. Его лицо стало непроницаемым.

– Это ваш выбор.

Прохор молча кивнул, его взгляд был прикован к стене.

Циферблат будто потянулся к углублению сам. Когда Вера вложила его в выемку, он встал идеально, будто был отлит для этого места. Раздался не скрежет, а глубокий, низкий щелчок, словно повернулся тяжелый, хорошо смазанный механизм внутри самой стены. Каменные блоки беззвучно, с легким шипящим звуком, поползли в стороны, открывая черный провал и узкую лестницу, уходящую вниз. Из темноты ударил волной воздух – холодный, тяжелый, пахнущий окисленной медью, горькой полынью и вековой сыростью.

Из глубины зала, от тех самых весов, донесся тихий, металлический звон – будто невидимая гирька упала на пустую чашу.

– Это не тени… – сказал Прохор, не отрывая взгляда от лестницы. – Это отзвуки. Отпечатки действий, которые повторяются снова и снова.

Аптекарь протянул им старый, но мощный электрический фонарь.

– Я посторожу здесь. На всякий случай… чтобы тени не пошли за вами. – В его глазах на миг мелькнуло что-то, что можно было принять за предостережение, а можно – за жалость.

Ступени, высеченные прямо в камне, были неровными и скользкими. Каждый их шаг отдавался глухим, преувеличенно гулким эхом, словно подземелье дышало им в след. Воздух сгущался, наполняясь новыми нотами: запахом лаванды, камфары и старой, кисловатой бумаги. Фонарь выхватывал из мрака сводчатый потолок, паутину, сверкавшую, как серебряная парча, и, наконец, саму комнату.

Она была небольшой, круглой, и в ее центре, словно черное солнце, стоял каркас часов. Механизм был огромен, в человеческий рост, и пуст. Медные шестерни и валы натянулись на невидимый остов, но в самой сердцевине зияла ниша странной, каплевидной формы. Вместо циферблата по кругу были встроены двенадцать овальных зеркал в потускневших свинцовых рамах. Они не отражали свет фонаря, лишь поглощали его, оставаясь темными и слепыми. На медной пластине у основания вилась гравировка: «Tempus fugit, sed veritas manet». Время уходит, но истина остается.

Вера подошла ближе, завороженная. В глубине зеркал что-то шевельнулось – не отражение, а словно тени от другого источника света. Мелькнул профиль, жест, вспышка незнакомого пейзажа.

– Двенадцать зеркал… – прошептала она. – Двенадцать жизней, связанных с часами? Или… двенадцать отражений одной?

Они внимательно осмотрели зеркала, каждое из которых показывало фрагменты судеб разных людей. Двенадцать зеркал – двенадцать жизней, связанных с часами. Мелькали знакомые и незнакомые исторические персонажи.

Нервное напряжение искало выхода. Она машинально сняла с шеи легкий шарф и положила его на массивную балку механизма. Прохор, следуя неосознанному импульсу, скинул свою джинсовую куртку и бросил ее рядом.

В тот же миг темные стекла зеркал вспыхнули изнутри мягким, молочным светом. Двенадцать отдельных отражений задрожали, поплыли и слились в одно большое, занимающее всю окружность. В нем четко, до мельчайших деталей, отразились они сами – Вера и Прохор, застывшие в подвале, с бледными лицами и широкими глазами. Механизм вздохнул – раздался звук, похожий на движение давно не смазанных, но исправных гирь. Шестеренки, скрипя, провернулись на несколько зубцов. Единственная стрелка, тонкая и черная, доползла и замерла на метке, которой не должно было быть – на цифре XIII, начертанной чуть выше обычного круга.

– Это не роковая цифра, – сказала Вера, и в ее голосе зазвучала уверенность, которой не было секунду назад. – Это знак… чего-то за пределами круга. Они не хотят, чтобы их просто использовали. Они хотят, чтобы их поняли.

– Эти часы… – начал Прохор, но его слова прервало движение в одном из зеркал. Оно не отражало их больше. В его глубине, как на экране, разворачивалась сцена.

На столе лежал старинный манускрипт небольшого формата. Текст был написан гусиным пером слева направо. Почерк четкий, но язык непонятен. Иллюстрации грубовато и неаккуратно раскрашены цветными красками.

Рядом стояли песочные часы в медной оправе. Их стекло покрыто паутиной тончайших царапин, будто кто-то пытался продвинуть песок ногтями. Песок не падал – он завис в воздухе, образуя золотую спираль.

Алхимик в бархатном камзоле, выцветшем до цвета пепла, был увлечен работой. Его пальцы касались песочных часов, но не дрожали – будто он сам стал частью механизма. Песок в часах дрогнул, и лишь одна песчинка упала вниз. Рядом ученик Ян, в том самом рваном камзоле с вытертыми локтями, словно носил он его все эти годы, не снимая, как монашескую рясу.

Вера заметила книгу в красной обложке, похожую на дневник. Листы сами собой переворачивались, они были испещрены разными почерками и буквами, которые менялись от страницы к странице: то детские каракули, то старославянские буквы, то готический курсив, то иероглифы, то…

Вера автоматически потянулась к дневнику, словно хотела забрать его оттуда, но, только коснувшись страницы, почувствовала бумажный холод, словно это было стекло зимнего окна. Она успела прочитать первые строки: «Сегодня мама сказала, что время лечит, но когда оно вылечит, уйдет и время». Дальше – расплывшиеся чернила, будто кто-то лил на них слезы. У Веры вспыхнула память: она в детстве прятала такой дневник под книжный шкаф.

Аурум поднял стеклянную ампулу с красной жидкостью, пульсирующей, как живая. Глаза его были без век, белки прорезаны лопнувшими сосудами, но зрачки горели желтым светом, как у совы. На груди – кулон с застывшей каплей ртути.

Аурум капнул жидкость из ампулы в хрустальную вазу – вино вздыбилось пузырями, превращаясь в густую золотую пыль.

Рука Яна дрожала над чашей, где пары вина вились в формуле «Aurum Nostrum». Вдруг он в ужасе отшатнулся, но алхимик хрипел: «Пей, или она выпьет тебя!»

– Нет, мастер! – Ян отшатнулся, его руки дрожали.

– Пей, – хрипел Аурум, и его голос, преодолевая барьер времени и зеркала, донесся до них приглушенно, но ясно. – Это сердце времени. Только так можно завершить круг!

– В трактате сказано… нужна добровольная жертва. Души, а не крови.

– Душа в крови, глупец! – Аурум схватил его за запястье. – Пей, или ОНА выпьет тебя сама! Она уже близко!

В этот момент из кармана куртки Прохора, полились тихие, печальные звуки полонеза – заиграли его карманные часы.

В видении и Аурум, и Ян замерли, а затем медленно, будто скованные невидимой силой, повернули головы. Их взгляды уставились прямо сквозь зеркало, прямо на Веру и Прохора. Ян вскрикнул и закрыл лицо руками. А на губах Аурума расплылась улыбка – торжествующая, жуткая, улыбка человека, дождавшегося исполнения предсказания.

– Наконец-то… – прошипел он, и его слова прозвучали уже не из видения, а будто из самого воздуха подвала. – Пришел тринадцатый…

Картинка растаяла, как дым. Зеркала снова почернели. Но на столе перед часами, которого не было там мгновение назад, теперь стоял тот самый хрустальный сосуд. Алый эликсир переливался в его гранях, будто живой.

Вера, движимая импульсом, протянула руку и взяла его. Сосуд был теплым, почти горячим.

– Поставь на место, – резко сказал Прохор. Его лицо в тусклом свете казалось осунувшимся. – Ты слышала, что он сказал. Это цена. Это не ключ, это – приманка.

– А если это испытание? – Вера не отпускала сосуд, ее пальцы белели от напряжения. – Что, если жертва – это не буквальная смерть, а… отказ? От страха? От неверия? Мы прошли столько подсказок…

– И каждая могла вести в пропасть! – голос Прохора сорвался. Он сделал шаг вперед, его тень гигантским искаженным силуэтом поползла по стене. – Посмотри вокруг! Часы, которые показывают нас самих, зеркала с призраками… Это не исследование, Вера! Это ритуал. И мы в самом его центре!

Одно из зеркал, словно в ответ на его слова, вспыхнуло ослепительно-белым. В нем на миг мелькнули два силуэта – они сами, но изможденные, поседевшие, с лицами, изрезанными морщинами прожитых лет. Вера ахнула и от неожиданности разжала пальцы. Сосуду грозила гибель, но Прохор молниеносным движением поймал его в воздухе.

– Видишь? – прошептал он, и в его голосе теперь была ледяная, сдерживаемая ярость. – Возможное будущее. Будущее, в котором мы застряли здесь, в этой ловушке времени. Навсегда.

– А может, будущее, которого мы избежим, если сделаем правильный шаг! – Вера выхватила сосуд обратно. Ее глаза горели. Она подошла к часам и указала на пустую, каплевидную нишу в самом центре механизма. – Смотри. Оно создано для этого. Форма в точности повторяет сосуд. Это не случайность. Это – завершение.

Над ними, где-то далеко наверху, раздался протяжный, металлический скрежет – будто тяжелые чаши тех самых весов пришли в яростное движение. В углу комнаты, за пределами света фонаря, промелькнуло и исчезло пятно более густого мрака, напоминавшее силуэт женщины в пышном платье.

Прохор закрыл глаза на секунду. Когда он открыл их, в них читалась не тревога, а тяжелое, почти физически ощутимое понимание.

– Ладно, – сказал он глухо. – Будь по-твоему. Но если… если что-то пойдет не так, я вытащу тебя. Я обещаю.

Этого было достаточно. Вера не стала ждать, пока страх вернется. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как легкий циферблат в ее левой руке пульсирует в такт ее собственному сердцу, и твердым движением вставила хрустальный сосуд в пустую нишу.

Раздался не звук, а скорее ощущение – глубокий, внутренний щелчок, отозвавшийся в костях. Часы не ожили в привычном смысле. Стрелка не дернулась. Вместо этого свинцовые рамы двенадцати зеркал дрогнули и развернулись, открывая не стекла, а двенадцать углублений, из которых хлынул мягкий, золотистый свет. Сам сосуд в центре просветлел, алая жидкость в нем растворилась, превратившись в сияние такой чистоты, что на него было больно смотреть. Этот свет заполнил все внутренние полости механизма, и тогда часы заиграли – ту же мелодию полонеза, но теперь она звучала не печально, а торжественно, как гимн.

– Кровь… – прошептала Вера, и слезы сами потекли по ее щекам. – Это была не кровь. Это был… свет. Свет, который они пытались поймать. Жертва – это была не смерть, а… искренность намерения. Вера в чудо.

Но откровение на этом не закончилось. Шестое зеркало, теперь уже настоящее, снова ожило. В нем отразился Прохор. Но не теперешний, а в камзоле цвета старого вина, с тщательно напудренным париком. На его пальце сверкал перстень-печатка – точная копия фамильного кольца, что сейчас было на его руке. Он держал в руках чистый, без цифр, циферблат и смотрел прямо перед собой, его губы шевелились: «Это круг. Ты всегда была рядом».

Прохор вскрикнул и отпрянул, ударившись спиной о каменную стену.

– Нет… Это невозможно…

Седьмое зеркало показало девочку лет семи в платьице с кружевным воротничком, а на руке был плетеный браслетик из цветных проволочек. Она сидела на полу и внимательно разглядывала в своих ладошках маленькие карманные часики. За ее спиной, положив руку на детскую голову, стояла женщина в старинном платье. На стене за ними висел фамильный герб с полустертым силуэтом рыцаря в короне и с мечем.

– Я… я этого не помню, – выдавила Вера, и ее голос звучал чужим. – Но я… чувствую.

Из темноты, не из зеркала, а будто из самой толщи воздуха, донесся ответный шепот, похожий на шелест шелка и пергамента:

– Память не в разуме, дитя. Она в крови. Ищи там, где фрески спят. Где тень от камня мягче, чем от дерева.

И наконец, двенадцатое зеркало собрало все воедино. В нем Аурум – или тот, кто в его обличье – с торжественной серьезностью передавал карманные часы молодой женщине с добрым, умным лицом. На заднем плане, за окном, был виден не разрушенный, а целый, сияющий свежей позолотой куполов большой собор на берегу реки. Внизу картины золотом была выведена надпись: «Circulus Temporis» – Круг Времени.

Когда свет от преображенных часов упал на лицо Веры, Прохор замер, затаив дыхание.

– Вера… посмотри.

Она повернулась к ближайшему зеркалу. В нем отражалась она. Но в тот же миг черты ее лица словно наложились на другой, знакомый образ – на лицо женщины из зеркал, наверное, ее прабабушки. Такие же ямочки у рта при смущенной улыбке, такой же разрез и посадка глаз. Когда Вера, пораженная, подняла руку к лицу, в отражении женщина сделала то же самое, и Вера увидела на ее открытой ладони тонкий белый шрам в форме полумесяца – точную копию шрама на ее собственной ладони, оставшегося с детства после падения с качелей.

Призрачный образ женщины улыбнулся, и Вера почувствовала, как ее собственные губы непроизвольно тянутся в ответ. Тень подняла палец и коснулась поверхности зеркала. В месте прикосновения стекло замутилось, и на нем проступили слова, сложившиеся из конденсата и пыли: «Тринадцатое зеркало – это ты».

Зеркала погасли. Свет в механизме утих, оставив лишь теплое, ровное свечение в хрустальном сосуде, который теперь навсегда стал частью часов. В подвале снова воцарилась тишина, но теперь она была иной – не враждебной, а наполненной.

— Ты… ее наследница. Не в переносном, а в самом прямом смысле, – тихо сказал Прохор. Он подошел и осторожно взял Веру за руку. Его пальцы тоже дрожали. – Твоя кровь, твоя память… Часы откликаются на тебя, потому что часть их создательницы – в тебе. Аурум не был творцом. Он был… хранителем. Или учеником. И он выбрал твою семью, чтобы продолжить круг.

Вера кивнула, не в силах вымолвить слова. Она посмотрела на свои венские часы на запястье. Крошечный феникс над песочными часами на циферблате будто подмигнул ей в свете фонаря. Она приложила часы к уху. Вместо тиканья она услышала едва уловимый, мелодичный шепот, похожий на далекий хор: «Кровь знает кровь… круг замыкается».

– Нам пора идти, – сказал Прохор, и в его голосе прозвучала твердая решимость. – Мы нашли одно из звеньев, – он посмотрел на обратную сторону центрального зеркала, где теперь проступили тонкие, как паутина, серебряные линии, складывающиеся в очертания, и слова: «Там, где время спит».

Они поднялись по лестнице, неся с собой тяжесть открытия. Каменная дверь за их спинами снова закрылась беззвучно, став частью стены.

Верхний зал был пуст. Ни аптекаря, ни дрожащих весов. Под стеклом гербария – обычный засушенный папоротник, и никакого странного узора на нем видно не было. Их встретила улыбчивая женщина–сотрудница аптеки.

– Насмотрелись на нашу старину. Вам понравился музей? – спросила она.

– Да… спасибо, – сказала Вера. – Скажите, а где ваш коллега, мужчина в халате…

Женщина нахмурилась, искренне недоумевая.

– Какой мужчина? У нас тут чисто женский коллектив. Вот уже лет двадцать как. Никаких мужчин-аптекарей у нас не работает.

Она вежливо улыбнулась и пошла поправлять этикетки на витрине.

Вера потрогала свое запястье. Часы были теплыми, как живое существо. Прохор молча достал свои карманные часы. Стрелки отсчитывали секунды с привычной точностью. Но если приглядеться, в самой глубине механизма, между тончайших шестеренок, мерцала крохотная, золотая точка – отблеск того света, что теперь навсегда горел в подвале.


Где тень не падает в полдень


Вера и Прохор вышли на улицу. Яркий дневной свет, звуки города, запах асфальта и кофе из ближайшей кофейни – все это обрушилось на них с такой силой, что на миг показалось нереальным, бутафорским. Они не стали ничего говорить. Они просто пошли по улице, и каждый шаг отдавался в них эхом не от мостовой, а от того подземного склепа, от звона хрусталя и безмолвного диалога с тенями.

Внутри Веры что-то щелкнуло, как тайный замок. Дневник со стола алхимика не отпускал. Она вдруг вспомнила: точно такой же, в красном переплете, был у нее в детстве. На обложке – тот же Оле-Лукойе, летящий на зонтике–облаке. Она почти физически ощутила его гладкую поверхность под пальцами. Куда он делся? В памяти всплыла только одна строчка, выведенная ее же детской рукой: «Никто на свете не знает столько сказок, сколько знает их Оле-Лукойе». А дальше – провал, будто страницы вырваны.

– Тайна притягивает, - проговорила она. – Прямо как в сказке: «Пойди туда, не зная куда…»

– …«найди то, не знаю что», – продолжил Прохор. – Только в сказках находят золото. А мы можем наткнуться на то, от чего потом будем спасаться бегством.

– Не пугай. Лучше посмотри, какой лабиринт, – Вера указала рукой на петляющие улочки. – Все дороги ведут к замку или старой площади. Сам рельеф не дал городу стать «правильным».

– Зато отличная защита. Заблудишься, пока к цели пробираешься. Идем в Коложскую церковь. Туда, где время спит.

– Гродно – это отдельный персонаж в нашей истории. Видишь эти камни? Они – первое сердце города, – голос Веры стал тише, будто она говорила не с Прохором, а с самими развалинами. – Деревянный детинец, потом каменная твердыня Витовта против крестоносцев... А позже – любимая резиденция Стефана Батория. Но время и шведские ядра не пощадили его. Стены осыпались в Неман. Зато говорят, призрак короля-воина до сих пор не может покинуть эти руины.