Время в средневековом городе

© Коллектив авторов, 2024

© ИВИ РАН, 2024

Город и его время

О чем бы ни говорил историк, он говорит о времени. А соизмеряя время исторических событий с прошлым и настоящим, встраивая их в картину мира и в собственную космологию, он говорит о вечности – таком измерении Вселенной и такой системе координат, когда всякая точка отсчета и любой сюжет могут вырасти до космических масштабов, задавая движению мысли вдохновляющие перспективы.

Особенности восприятия времени в городской среде, исторического прошлого города, многие другие темы и сюжеты были рассмотрены на организованной Институтом всеобщей истории РАН в сентябре 2022 г. конференции «Время в городе: долгое Средневековье и его наследие»[1]. В ходе работы секций «В начале времен», «Право и бесправие на оси времени», «Время церковное и время мирское», «Профессиональное время: исчисление и управление», «Историческое время города: события и память» и «Переживаемое время» прозвучали классические для исторической науки вопросы о том, кому принадлежит время, кто его устанавливает и распоряжается правом его использовать, о способах измерения времени – и унаследованных от древнейших времен, и специфически городских. Легенды об основании городов и яркие события их истории были рассмотрены в контексте как радикальной смены парадигм, так и стойкого консерватизма, целенаправленного закрепления давних или воображаемых традиций, конструирования и деконструкции исторической памяти, многих и разнообразных усилий по ее поддержанию и закреплению. Интенсивность бега времени, контрастирующая с размеренностью обычной жизни, особенно остро ощущалась во время осад городов и других катастрофических для государства и личных судеб горожан событий, в период войн и потрясений, что задало исследованиям такие направления, как изучение восприятия времени, индивидуального переживания каждого его мгновения и исторически изменчивого отношения к его течению. Воображаемое прошлое, оценки горожанами исторического, фольклорного и христианского времени, визуализация свидетельств прошлого в пространстве средневекового города переплетались с анализом метафор, отразивших ключевые моменты истории и ход времени. В 2023 г. некоторые из этих тем были освещены в разделе «Время в городе: долгое Средневековье и его наследие» 7-го выпуска Электронного научно-образовательного журнала «История»[2]: функциональность и экономическая ценность времени, способы фиксации горожанами конкретных моментов времени, реальных и мифических событий городской истории.

В продолжение и развитие этих и многих других идей была задумана и подготовлена эта коллективная монография о времени, каким оно было в средневековом городе и каким виделось его жителям, их современникам и их потомкам.

Основание города и ранняя его история обычно небогаты документальными и личными свидетельствами, историческая память сохраняет их в виде мифических и легендарных образов. Много позднее, нуждаясь в обосновании древности и потому – законности своих прав и привилегий, потомки восстанавливают их истоки ab urbe condita, целенаправленно конструируют память о своем историческом прошлом, ориентируясь как на линейную – историческую, так и на циклическую, в рамках литургического цикла, темпоральность. Один из принятых способов, полагавшихся наиболее весомым, включал восстановление и закрепление имен и деяний великих основателей – как Субра, первооснователя Милана, представленного в этой книге А. Н. Масловым (раздел 1.2). Божественная история отражалась в деяниях влиятельных духовных лиц – как, например, в истории епископов Меца, рассмотренных А. И. Сидоровым (раздел 1.1).

Желание помнить о том, что было в далеком прошлом, и понимание ценности такого знания присуще далеко не каждому.

На материалах истории российских городов XVIII в. это показывает В.В. Ткаченко (раздел 1.4). Исключительную ценность городского прошлого в его соотношении с монастырской историей, опыт воссоздания легендарного контекста правильного прошлого и документального подкрепления законности своих притязаний – А.А. Анисимова (раздел 1.3).

Время – всегда весомый аргумент. Оно весьма убедительно, когда «дополняет» изложение событий и обстоятельств, и оно вполне самодостаточно, поскольку обладает способностью выступать доказательством и устанавливать правомерность. Такое свойство времени не зависит от его «величины». Убедительной будет как отсылка к самому недавнему моменту – если нечто произошло только что, а значит, это видели, слышали и знают все, так и к седой древности – если нечто случилось или началось так давно, что даже об этой давности почти или же совсем ничего не известно, само это определение будет авторитетно и основательно.

Измерение неуловимого и бесконечного времени и, тем более, соотнесение его с человеческой жизнью в ее повседневности покушается на безмерность не принадлежащей средневековому человеку вечности. Время «не столько осознавалось или осмыслялось (прошлое – настоящее – будущее; “я” во времени), сколько переживалось в момент деятельности» – так определяет ключевую особенность мировосприятия человека эпохи Средневековья М.В. Винокурова (раздел 2.1). Однако средневековые горожане остро нуждались в точности обозначения и измерения своего времени: чтобы рассчитать сроки исполнения обязательств, внесения платежей, начала и окончания рабочего дня и прочих дел. Английские горожане XIII–XV вв. представлены М.В. Винокуровой (раздел 2.1); парижские ремесленники и торговцы XIII в. – Е.Н. Кирилловой (раздел 2.2); парижские чиновники XIII–XV вв. – С.К. Цатуровой (раздел 4.1); один успешный прежде купец из Дмитрова XVIII в. – В.Д. Любковым (раздел 4.2).

Право определять время и устанавливать конкретный его момент для всех, всюду и навсегда принадлежало духовной, а затем и светской власти. Претензия на это право и его отчуждение индивидом – как, например, Раулем Спифамом, идеи которого представлены П.Ю. Уваровым (раздел 3.1), или восставшими горожанами во Фландрии XIV в., притязания и действия которых рассмотрены А.А. Майзлиш (раздел 3.2), – это откровенное покушение на власть. Свои размышления о феномене города-государства и о понимании государственности представил М.А. Юсим (раздел 3.3).

Временные критерии существенны для организации социального мира: они определяют возникновение, изменение и прекращение правоотношений, они задают правовым нормам экономическое и, в определенной степени, психологическое измерение. Связанные с фактором времени категории североитальянских нотариальных актов XIII–XIV вв. изучены Н.Б. Срединской, (раздел 5.1), кредитные отношения христиан и иудеев в Кастилии XIII–XV вв. рассмотрены И.В. Билецкой (раздел 5.2).

Представляя свои сюжеты, весьма разноплановые, авторы предлагают оригинальные подходы к изучению представлений о времени, дают свои определения ключевым для их сюжетов понятиям, которые в этой книге не сведены к единому знаменателю. Деление книги на 5 частей акцентирует круг проблем, к рассмотрению которых авторы других разделов также обращаются, дополняя и корректируя общую ментальную карту.

Город эпохи долгого Средневековья противопоставлен в этой книге сельскому миру, органической частью которого он являлся. Циклическое время аграрной экономики не было неизмеримым: земледелие и скотоводство не терпят невнимания к срокам, требуют соблюдения порядка и последовательности действий, учета их продолжительности и признания их неотложности. Городской образ жизни соотносится и с природным циклом, и с литургическим годом, но сконцентрированная в городе деятельность – религиозная, интеллектуальная, административная, экономическая – нуждалась в разнообразных и качественно иных критериях времени: мелких и дробных, строгих, независимых от сезона, погоды, личных интересов и мнений. В своей повседневности горожане использовали разнообразные способы определения времени, как хорошо известные ранее, так и новые, городские по своей природе, позволявшие уточнять и перепроверять точность оценки и измерения конкретного момента времени и его движения, хотя вряд ли создававшие и применявшие их горожане специально задумывались об этом. Историки, авторы этой книги, выявляют их особенности, соотношения и значение.

В этой книге есть такие средневековые мегаполисы, как Париж, Милан и Гент, есть и малые города – как Ромни, Дмитров или Комин; здесь представлены разные горожане – ремесленники, чиновники, купцы, ростовщики, интеллектуалы. Динамичный поток времени, заданный векторами исследований историков, сплетает их идеи с судьбами и мыслями средневековых горожан на страницах этой книги.

Е.Н. Кириллова

Раздел 1
Историческая память средневекового города

1.1. Время, пространство, история и память в раннесредневековом городе: казус Меца

Конструирование памяти об историческом прошлом города в Средние века – относительно новая тема в современной медиевистике, а в отечественной науке и вовсе едва намеченная[3]. Сюжетов, посвященных собственно раннесредневековым городским образованиям, здесь почти не найти. Причем, по вполне объективным обстоятельствам – из-за крайне скудного состояния источниковой базы. В этом смысле редкое исключение представляет собой корпус каролингских текстов, имеющих отношение к Мецу. Речь идет, как минимум, о нескольких значимых памятниках: «Деяниях мецских епископов» Павла Диакона (ок. 783 г.)[4], метрической (ок. 776 г.) и прозаической (до 855 г., ок. 917 г.) версиях списка епископов мецской кафедры[5] и Сакраментарии Дрогона (Paris, BN lat. 9428, Мец, ок. 850 г.)[6]. Опираясь на эти материалы, можно составить довольно ясное представление о том, как и почему во второй половине VIII–IX в. в среде местного духовенства целенаправленно конструировалась многовековая история города – важнейшего центра каролингских реформ. Ниже речь пойдет именно об этом.

Разумеется, Мец фигурирует в самых разных каролингских текстах – дипломах майордомов и королей, житиях, исторических сочинениях и др. Но совершенно эпизодически, главным образом в связи с погребением или поминовением упокоенных там представителей семьи Пипинидов-Арнульфингов, визитами королей, а также в связи с решением разного рода имущественных и юридических вопросов местной кафедры (пожалование земель и привилегий, предоставление иммунитета и др.)[7]. Впрочем, эта вспомогательная информация тоже полезна.

Целенаправленное конструирование памяти об историческом прошлом Меца началось во второй половине VIII в. составлением метрической версии списка и заказом на написание «Деяний», а закрепилось несколько десятилетий спустя доработкой списка и изготовлением Сакраментария. Это стало следствием сразу нескольких процессов, протекавших параллельно. Исследователи уже обращали внимание на то, что при Каролингах происходило постепенное усиление внутренней консолидации церковных общин во Франкском королевстве, институциональной, культурной и ментальной одновременно. Таковая выражалась, например, в возведении новых церквей и образовании при них мавзолеев «своих» лидеров (епископов, аббатов), собирании максимально возможного числа святых мощей в одном месте для усиления его сакрального потенциала, а также в составлении историй отдельных монастырей или епископских кафедр, ориентированных на формирование групповой идентичности. Сочинения в жанре «Деяний», по меткому замечанию Мишеля Со, являлись, по сути, нарративной разновидностью все тех же мавзолеев[8]. Следует отметить, что Мец стоял у самых истоков этого процесса и в известной мере задал ему направление[9].

Имелись и другие, не менее важные обстоятельства. Так, мецские предстоятели с ранних пор оказались теснейшим образом связаны с каролингским двором. Арнульф Мецский, который считается одним из предков Каролингов, занимал местную кафедру в 612–621 гг., а после смерти был похоронен здесь же – в расположенной неподалеку от города церкви Святых Апостолов, которую позднее назовут уже его именем. На протяжении последующих 250 лет семейная память о нем неуклонно крепла. Житие Арнульфа[10], составленное уже в VII в. кем-то из современников на основании собственных наблюдений и по рассказам близких к Арнульфу людей[11], отлично знали и в Меце, и при дворе. Помимо этого, существовали и семейные предания, а одну историю (о чуде с кольцом, символизировавшем отпущение грехов Арнульфу) в середине 780-х гг. Павлу Диакону поведал лично Карл Великий[12]. С начала VIII в. рядом с Арнульфом стали хоронить других членов семьи. За последующие полтора столетия здесь упокоились сын Пипина Геристальского Дрогон (708 г.), дочери Пипина Короткого Ротхайда (?) и Адельгейда (?), дочери Карла Великого Адельгейда (774 г.) и Хильдегарда (783 г.), супруга Карла королева Хильдегарда (783 г.), а также его сыновья, сводные братья император Людовик Благочестивый (840 г.) и архиепископ Дрогон (855 г.). Из этого списка видно, что до второй четверти IX в. у Меца как одной из усыпальниц правящей династии был хоть и важный, но все же второстепенный (например, по сравнению с Сен-Дени) статус, а выход на первые позиции оказался скоротечным – Дрогон стал последним погребенным там Каролингом. Однако куда важнее тот факт, что королевский мавзолей в Меце формировался системно и целенаправленно – в итоге именно здесь оказалось сосредоточено больше всего погребений представителей каролингской семьи.

Во второй половине VIII в. при епископах Хродеганге (742/748– 766 гг.) и Ангильраме (768–791 гг.), возможно, представителях одного аристократического клана[13], Мец стал ведущим полигоном для каролингских реформ в области литургии и распространения среди священства правил монашеского общежития[14]. Оба предстоятеля в разное время занимали высокие должности при дворе (первый был референдарием, второй руководил придворной капеллой и в этом статусе являлся, по сути, главой всей франкской церкви), а Хродеганг помимо прочего принимал непосредственное участие в организации визита папы Стефана во Франкию в 753–754 гг. для помазания Пипина Короткого на царство и даже получил от папы архиепископский паллий. В 794 г. Людовик Благочестивый, будущий император франков, взял в жены Ирменгарду, которая, как считается, состояла в родстве, по крайней мере, с Хродегангом[15]. Вряд ли такое решение было случайностью. В любом случае, круг замкнулся. Отныне мецскую кафедру связывали со двором теснейшие политические, церковные и семейные узы[16]. И то, что Дрогон, незаконнорожденный сын Карла Великого, занял ее в 823 г., было вполне естественно. В 834 г. он же возглавил королевскую капеллу – сначала при дворе Людовика Благочестивого, а после его смерти при дворе императора Лотаря I и, подобно Ангильраму, на время стал неформальным главой франкской церкви. Активное и довольно раннее конструирование исторической памяти местной церковной общины имело таким образом куда более серьезные основания, чем кажется на первый взгляд.

Для мецского клира история города – это история кафедры, а стержнем, своеобразным становым хребтом, вокруг которого формировалась историческая память, стал список предстоятелей. Метрическая версия последнего появилась при Ангильраме не раньше 774 г.[17] и включала 37 имен[18]. Остается только догадываться, насколько исчерпывающим был этот список, кем и на основании каких сведений он был составлен[19]. Но главная его цель, очевидно, заключалась в том, чтобы заявить о непрерывной истории кафедры от апостольских времен до эпохи Каролингов.

Когда появилась прозаическая версия, точно не известно, вполне возможно, она родилась уже при Дрогоне (823–855 гг.). Список имен в них полностью идентичен до Ангильрама (затем продолжен ок. 855 г. до Дрогона и ок. 917 г. до Руотперта), однако нарратив серьезно разнится. Составитель метрической версии сосредоточился, собственно, на каталогизации. Он пронумеровал всех епископов, попутно занимаясь объяснением этимологии отдельных имен, благо иные в этом отношении были довольно красноречивы (Целестий, Феликс, Пациенс, Виктор и др.), и связывая те или иные достоинства предстоятелей непосредственно с их именами[20]. В прозаической версии мы не найдем нумеризации, равным образом опущены все этимологические комментарии, зато каждое имя теперь сопровождалось указанием даты смерти его носителя или, согласно христианской традиции, подлинного «дня рождения» (dies natalis)[21]. По сути, перед нами мартиролог.

При всем формальном сходстве содержания обеих версий они воплощают собой два принципиально разных отношения ко времени. Прозаический список был ориентирован на циклическую темпоральность. Как и положено мартирологу, он имел меморативную природу, поскольку создавался явно для регулярного поминовения (и собственно систематического укрепления исторической памяти), а функционировал в рамках литургического цикла. На это помимо прочего указывает и тот факт, что он сохранился в Сакраментарии, т. е. сборнике текстов, предназначенном для совершения литургии.

В основе метрического списка, напротив, лежала линейная темпоральность, и это, безусловно, не было случайностью. Текст появился в эпоху бурного расцвета каролингской анналистики, очень специфической формы нарратива, глубоко эсхатологического по своей природе, основной задачей которого была ориентация на линейной хронологической шкале с опорой на особо памятные события, поиск собственного места во времени, стремительно мчавшемся к своему концу[22]. Метрический список, как кажется, имел ту же природу и представлял собой попытку осмыслить историю кафедры в эсхатологической перспективе[23]. На протяжении столетий кафедрой руководили исключительно достойные пастыри, а иные и вовсе стали святыми. Благодаря этому в Меце накапливалась благодать, что делало данное место при всех прочих равных более предпочтительным в контексте будущего спасения.

С другой стороны, линейное время обладало удивительной пластичностью, могло растягиваться или сжиматься – в зависимости от актуальных потребностей. Как именно это происходило, хорошо видно на примере «Деяний мецских епископов». В основу своего сочинения Павел Диакон положил метрическую версию списка предстоятелей (другой он не знал) и там, где это было возможно, существенно дополнил его исторической фактурой, почерпнутой из разных источников (устной традиции, письменных текстов, данных археологии и семейных рассказов)[24]. Через описание деяний епископов[25] автор показал историю Меца как особого сакрального пространства, формирование которого восходило непосредственно к апостольским временам. Св. Климент, основатель кафедры, жил, предположительно, на рубеже III и IV вв., однако под пером Павла он оказался не только современником блаженного Петра, но даже принял от него посвящение в сан[26]. Мецская кафедра таким образом ставилась в один ряд с другими древнейшими европейскими кафедрами – равеннской, миланской, аквилейской, но прежде всего, римской[27], от которой напрямую происходила и на которую ориентировалась. При этом достойная памяти история города в представлении местного клира не выходила за пределы новозаветной эпохи, но оставалась исключительно в рамках шестого и последнего века земной истории человечества, что соответствовало эсхатологической природе поэтического списка.

Параллельно Павел решал другую, не менее важную задачу – воссоздавал сакральный ландшафт Меца или, точнее, мецской епархии, очевидно, актуальный на момент создания «Деяний». В рассказы о епископах он вставил упоминания о конкретных церквях и монастырях, таким образом максимально точно локализуя пространство исторической памяти своей аудитории. Так, с Климентом связана основанная им церковь св. Петра в старом римском амфитеатре[28], с Руфом и Адольфом – церковь св. Феликса[29], с Ауктором – церковь св. Стефана, с Арнульфом – церковь Святых Апостолов, позднее названная его именем, с Сигебальдом – монастыри Нова-Целла и Новум-Вилларе, наконец, с Хродегангом – церковь и монастырь св. Петра, а также монастыри Горце, Хилариак и Лорш. Церкви св. Петра, св. Феликса и св. Стефана фигурируют в рассказе в связи с чудесами – в первой никогда не было ядовитых змей и вообще никакой заразы; во второй мощи Руфа и Адольфа «отвечали» пением псалмов на молитвы живых; третья единственная избежала разграбления и поругания во время страшного нашествия гуннов, кроме того, в ней сохранилась древняя алтарная плита, сначала расколовшаяся, а затем чудесным образом воссоединенная (Павел не преминул упомянуть, что лично ощупал трещину). Церковь св. Арнульфа упоминается в связи с тем, что именно ей была отведена роль королевского некрополя. Все остальные церкви и монастыри перечислены в качестве зримого воплощения пастырской заботы мецских предстоятелей – епископы их строили, окормляли и снабжали святыми мощами.

Для Павла истории города вне истории кафедры как бы не существовало. Но это не все. Через Арнульфа Мецского, чьи потомки при активном участии предстоятелей Меца взошли на франкский трон в 751 году, история кафедры оказалась также полноправной частью истории франкского государства и одновременно истории семьи Каролингов. Очевидно, для Ангильрама, как заказчика текста, было важно акцентировать внимание на этом сюжете[30]. Павел много внимания уделяет Арнульфу и его деяниям, а затем на время прерывает повествование о епископах, чтобы подробно рассказать о генеалогии Каролингов – от Арнульфа до Карла Великого и его потомства, с попутной имплементацией троянского мифа в историю правящей династии. Также Павел приводит собственные поэтические эпитафии, посвященные упокоившимся в Меце сестрам, супруге и дочерям Карла[31].

Эта связь, несомненно, отчетливо осознавалась мецским клиром и позднее не раз манифестировалась. Недаром именно в Меце в 869 г. местный епископ возложил на голову Карла Лысого корону Лотарингии, а в сокровищнице кафедрального собора не случайно хранилась знаменитая конная статуэтка каролингского государя. В нарративном плане эту связь акцентировал прозаический список епископов, предназначенный, как уже было сказано, для регулярного литургического поминовения.

Иллюминированный Сакраментарий, заказанный Дрогоном, незаконнорожденным сыном Карла Великого, создан в контексте той же логики. Нарративно он сосредоточен на литургическом служении, визуально выстроен вокруг ключевых персонажей и событий новозаветной истории, среди которых наряду с Христом, его учениками, раннехристианскими святыми и мучениками фигурирует также Арнульф Мецский (в инициале «D» на fol. 91r представлены фрагменты его жития), а дополнен самым полным на момент создания мартирологом с указанием дней поминовения всех предстоятелей[32].

Арнульф – единственный епископ Меца, чьи деяния удостоились визуализации. Здесь следует отметить один важный момент, на который историки, кажется, до сих пор не обращали внимания. Арнульф совершил много чудес при жизни и после смерти, однако для изображения были выбраны только те чудеса, которые святой сотворил в статусе епископа. Пространство внутри инициала разделено крестообразно на четыре части. Повествование начинается в левом верхнем углу и движется слева направо и сверху вниз, повторяя порядок чтения книги. Сначала мы видим Арнульфа изгоняющим демонов из бесноватой женщины на глазах у толпы во время совершения крестного хода вокруг города, затем молящимся в церкви Св. Креста об избавлении от аналогичных страданий другой бесноватой, далее исцеляющим прокаженного посредством Таинства Крещения и, наконец, через Причастие спасающим от смерти маленького сына некоего тюрингского аристократа по имени Нутилон – согласно тексту жития отец уже собирался отрубить умирающему голову и предать его тело сожжению по языческому обычаю (на миниатюре Нутилон показывает рукой на фигуру идола в виде собаки или волка, установленную на постаменте за его спиной; за постаментом бьется в конвульсиях еще один бесноватый – элемент, очевидно, призван явить зрителю дьявольскую сущность идола). Для Дрогона, таким образом, память о своем славном предке была неотделима от истории кафедры. Высокая должность и связанное с ней служение церкви и государству, Богу и королю – вот главное достоинство истинного пастыря.

В начальной части мартиролога на fol. 127v есть маргинальные пометы, оставленные двумя руками[33] второй половины IX – начала Х в., при помощи которых с опорой на письменную и устную традиции дополнительно воссоздается историко-сакральный ландшафт Меца. Записи эти лаконичны, но примечательны. Так, напротив имени Климента, первого епископа города, указано, что тот построил церковь блаженного Петра в амфитеатре (что полностью соответствует рассказу Павла Диакона[34] и, вероятно, позаимствовано непосредственно из текста «Деяний», а значит, представляет собой прямую отсылку к ним же, понятную для читателя того же круга), а также церковь св. Климента, в которой сам же и упокоился (Ipse construxit ecclesiam beati Petri in amﬁteatrum et ecclesiam sancti Clementis ubi ipse requiescit). В свою очередь, с именем Пациенса, четвертого по счету епископа, связывают появление церкви св. Арнульфа (Ipse construxit ecclesiam sancti Arnulﬁ ubi ipse requievit). Характерно, что Павел Диакон на сей счет ничего не сообщает, так что, по-видимому, здесь мы имеем дело с позднейшей устной традицией, формирование которой не прекращалось[35].

Отметим также, что во втором и третьем случае приводятся поздние названия церквей (например, церковь св. Арнульфа изначально была посвящена Св. Апостолам[36]), видимо, как более актуальные на момент появления маргиналий. Позднейшие комментаторы либо вовсе не знали оригинальных названий, либо, что более вероятно, не считали эту информацию ценной и полагали, что ею можно пренебречь ради решения других, куда более важных задач – существенного удревнения истории отдельных церквей, наиболее значимых для формирования городского сакрального ландшафта, с одной стороны, и напоминания о ключевых творцах этого ландшафта – с другой. В любом случае, перед нами еще одно свидетельство того, сколь специфическим образом в кругах каролингского клира функционировала живая историческая память, демонстрировавшая удивительную гибкость, подвижность и способность быстро адаптироваться к его актуальным потребностям.

А.И. Сидоров

1.2. Древнейшее прошлое Милана в сочинении Гальвано Фьяммы «Politia novella»[37]

Имя доминиканского писателя Гальвано Фьяммы (ок. 1283 – после 1344)[38] за последнюю пару лет обрело широкую известность благодаря открытию в одном из списков его «Всемирной хроники» (Chronica universalis) сведений о заокеанской земле «Маркалада»[39]. Последняя, по-видимому, соответствует легендарному Маркланду скандинавской традиции, что, в свою очередь, придает иное звучание теме доколумбовых путешествий в Америку. Быстро раскрученный мировыми СМИ сюжет, однако, не должен заслонить ту важную роль, которую Гальвано на протяжении первой половины XIV в. играл в легитимации правившего Миланом дома Висконти, а также в прославлении ломбардских древностей как таковых. Один из вариантов довольно необычной репрезентации истории Милана и его окрестностей представлен в сочинении Гальвано «Politia novella» (Новая полития)[40], до сих пор не часто привлекавшем внимание ученых-историков[41] – очевидно, в силу небольшого объема и «общей недостоверности» рассказа.

Сегодняшний интерес к «Новой политии» связан с ее включенностью в процесс глубокой трансформации того корпуса легенд о заселении Италии (и основании здесь первых городов), который обычно ассоциируется с римским влиянием и представлен многочисленными сведениями о «троянском происхождении» отдельных сообществ и/или правящих династий. В период последней трети XIII–XIV вв. «исключительная древность» целого ряда итальянских городов начинает обосновываться иначе: авторы соответствующих исторических сочинений продвигают на роль «героев-основателей» не уцелевших троянцев, но персонажей, которые в равной мере соотносимы и с греко-римской, и с библейской традицией[42]. Одним из городов, обретавших в воображении ряда итальянских писателей того времени максимально древние корни, был Милан.

Историки, обсуждавшие миланское прошлое до начала треченто, использовали, прежде всего, сведения римской традиции (в частности, знаменитый рассказ Тита Ливия, который относил основание города ко времени правления Тарквиния Приска[43]), а также производные от нее версии. Хотя еще Исидор Севильский в «Этимологиях» писал о сыне Иафета (т. е. внуке Ноя) Тубале, как о возможном родоначальнике не только иберов (испанцев), но и италов[44], данное известие до поры не особо увлекало ломбардских авторов, которые довольствовались указанием на троянское происхождение многих городов Ломбардии[45]. Желание максимально углубить истоки городского сообщества (попутно масштабировав и сам принцип генеалогического превосходства над соседними центрами), по всей видимости, следует связывать с укреплением власти Висконти в 1311–1322 гг. (т. е. во время второго – «графского» – правления Маттео I)[46].

В написанной между 1317 и 1322 гг. «Истории Амвросиева града»[47] нотарий Джованни да Черменате упоминает о сыне Тубала («qui Ispanos et Italos genuit»)[48] – Субре (Subres)[49]. Это имя, определенно, соотносится с названием кельтского племени инсубров, которым в античной традиции приписывалось заселение Цизальпинской Галлии. По словам Джованни, Субр «еще при жизни прадеда» (Ноя) выстроил в междуречье Тичино и Адды (т. е. в местности, где позднее возник Милан) город Субрию. Данное название позднее якобы распространится и на окрестные земли[50]. Лишь после основания Субрии в Италию прибывает прадед Субра Ной с двумя сыновьями, рожденными после потопа. Высадившись на берег «неподалеку от места, где ныне расположен Рим», Ной закладывает город, названный в честь основателя[51]. Судя по рассказу Джованни да Черменате, освоение прилегающей к Милану территории четко связано с самым ранним этапом заселения Италии, который отнесен ко времени жизни Ноя (при том, что сам Ной оказался в окрестностях Рима позднее, чем его правнук Субр в области будущего «Амвросиева града»).

Доминиканец Гальвано Фьямма, из-под пера которого в 1330-х – первой половине 1340-х гг. вышло сразу несколько сочинений, посвященных миланской истории[52], также активно эксплуатировал тему древней Субрии как города-предшественника Милана. При этом, впрочем, писатель проявлял известную гибкость, подчас позволяя читателю самостоятельно решить, какая из версий происхождения Милана более достоверна. В данной связи показателен фрагмент его «Chronicon extravagans de antiquitatibus Mediolani» (Диковинной хроники о древностях Милана), посвященный генеалогии Субра: «Первооснователем и творцом [Милана] называют царя Субра, происхождение и род которого неясны: одни говорят, что его породил царь Геспер, возделывавший Италию и нарекший [ее] по своему имени Гесперией; другие – что это был двуликий Янус по прозвищу Субр…; а иные скажут, что Субр – один из потомков Тубала, сына Иафета. Сие, однако, не особо важно, поскольку, будь он этим или тем, древность [самой] истории не изменится. Пусть и возразит здесь кто-то: “Из-за того, что не ясно, кем был первооснователь, сомнительно и все, относящееся к первооснованию города”. В ответ же: “Молвить пристало, что древность одна порождает ошибки. Нечто похожее ведь произошло и с Римом, владыкою всего мира, ибо о первооснователе его нет четких сведений: Вергилий говорит, что таковым был Эвандр, Салюстий – что Эней, Энний считает, что это – Ромул, иные – что Камес, а другие – что Янус. Потому и говорит Исидор в «Этимологиях», что древность одна порождает ошибки[53]. Если уж безвестен первотворец Рима, владыки мира, не удивляет и сходное неведение в отношении града Милана”»[54]. Как видно из приведенной цитаты, Гальвано не только проговаривает различные варианты идентификации Субра, но и формирует – проводя параллели с легендами об основании Рима – снисходительное и «ровное» отношение к старинным преданиям.

При желании, впрочем, доминиканский писатель способен максимально развернуть приглянувшийся ему легендарный материал, контаминируя данные из самых разных источников, сталкивая между собой сведения реально существовавших авторов, вводя свидетельства писателей, напротив, никому неизвестных, и настойчиво продвигая мысль о чрезвычайной древности и былом могуществе Милана. Именно эта стратегия, по-видимому, является определяющей в «Новой политии»[55], которую принято считать одним из позднейших трудов (а, возможно, и самым последним), подготовленных Гальвано Фьяммой. Далее – с опорой на текст «Новой политии» по рукописи Biblioteca Ambrosiana A 275 inf. – рассматриваются основные повествовательные компоненты данной стратегии. Особое внимание при этом будет уделено использованию доминиканским автором специфической топики «темпорального доминирования» вымышленных миланских властителей.

Текст «Новой политии» состоит из 155 небольших глав, которые распределены по двум книгам[56]. Первая книга, разделенная на 72 главы, охватывает события от потопа и первоначального заселения Италии до основания Рима. В 83 главах второй книги повествуется о дальнейших событиях вплоть до утверждения единоличной власти Октавиана Августа и рождения Иисуса Христа. Адресуя свой труд «сиятельным князьям и предводителям, сенаторам и консулам миланского града», Гальвано характеризует его как «книгу или хронику…, в которой [они] смогли бы разглядеть, будто в зеркале, все свершившееся с этим городом в древности»[57]. Если цитированная выше «Диковинная хроника о древностях Милана» – вопреки своему названию – напоминает, скорее, хорографическое сочинение (и даже структурирована на манер позднейших трудов антикваров), то «Politia novella» – опять-таки в пику заглавию – представляет собой, по большому счету, попытку связать в едином, хронологически упорядоченном нарративе сведения по древнейшей истории города и его округи.

На деле перед читателями «Новой политии» предстает воображаемая картина «великого прошлого» Милана, первооснователем которого – в год от сотворения мира 1948-й[58] – якобы являлся упоминаемый выше Янус Субр (сын Тубала, внук Иафета). Благодаря усилиям этого правителя его соплеменники, еще недавно ведшие кочевую жизнь (букв. «uiuebant more tartarico»[59]), обрели законы и иные атрибуты «окультуренного» городского сообщества, которое быстро росло, пополняясь новыми членами: «Со временем царь назначил в городе сенаторов и, чтоб все жили согласно естественному праву, огласил многочисленные законы либо записал [свои] установления. И стекались в сей град люди из окрестных городов и поселений. И за краткий срок укрепился он и возвеличился»[60]. Писатель особо оговаривает увлеченность Януса Субра язычеством и наличие в городе многочисленных жрецов и предсказателей: «И обратил царь сердце свое к возведению храмов [разным] богам, и назначил он понтификов и авгуров, заклинателей, чародеев и чернокнижников, звездочетов и прорицателей, которые неустанно творили идолам жертвы»[61]. О теме прорицаний в рассказе Гальвано еще будет сказано ниже.

Как следует из текста «Новой политии», основанный Янусом Субром и быстро разросшийся город Субрия в дальнейшем неоднократно переходил под власть самых разных династий, неоднократно разрушался (в общей сложности 22 раза[62]) и опять отстраивался, менял свое название, оставаясь «точкой притяжения» для все новых и новых завоевателей. Так, в различные периоды древнейшей истории он назывался Субрией (Subria), Мезопией (Mesopia), Кал(л)абрией (Cal(l)abria), Пуценцией (Pucentia), Альбой (Alba), Эдуей (Edua), Медиоланом (Mediolanum), вновь Альбой и повторно Медиоланом. Соответствующими изменениями отмечено и прошлое области Ломбардия, которая в силу постоянных вторжений извне тоже именовалась по-разному (Инсубрия, Верхняя Тусция, Цизальпинская Лигурия и т. д.). Пертурбации подобного плана отчасти освещались и в более ранних текстах Гальвано, однако в «Новой политии» им уделено основное внимание[63]. При этом свершения некоторых завоевателей и правителей древнего Милана описаны доминиканским автором весьма лаконично, тогда как другим героям – например, «королям Энглерии», т. е. Англерии или Ангуарии / Ангьеры, и якобы происходящим от них Висконти (лат. Vicecomites) – отводится сразу несколько сравнительно объемных глав[64]. Среди упоминаемых Гальвано источников подчас обнаруживаются реально существовавшие тексты Античности или Средневековья, однако нередко он ссылается и на «хроники», которые приписаны откровенно вымышленным персонажам.

«Точные» доказательства собственно хронологического старшинства Милана среди иных поселений на территории Италии как будто бы не особо заботят Гальвано, который – сравнивая различные подходы к толкованию древности[65] – выбирает некий «средний путь» и обосновывает первенство «града Миланского», исходя из максимальной пригодности его территории для «хорошей жизни»: «являясь древним или нет, град Миланский, однако, должен быть старше иных городов, как доказывается ниже. Прежде, впрочем, надлежит знать, что Карин в хрониках говорит, будто Ной процарствовал в Италии 152 года и отстроил многие города – а именно Ноэху, Равенну, Милан – и возвел множество иных крепостей, ибо он жил вплоть до третьей эпохи да и в ней самой 43 года. Кто-то говорит, что это сын его Тубал – еще до прибытия Ноя в Италию – выстроил Равенну и Милан во вторую эпоху, когда были разделены языки. Одними сказано, что Милан построили троянцы, а другими – совершенно противоположное: что троянцы, после разорения Трои, разрушили его. Я же избрал средний путь, каковой полагаю более верным (здесь и далее курсив наш. – А.М.), нежели вышеизложенное [мнение] (будто Милан основан в третью мировую эпоху), и потому еще, что он лучше подкреплен сведениями хроник и достоверных авторов. Вполне можно сказать [и то], что Милан должен был стать первым городом Италии, а доказывается сие так. Ведь при наличии умения и возможности выбирать, для обитания предпочитают местность, наиболее приспособленную к достойной жизни и менее зависимую от стороннего вспоможения. Но град Миланский изобилует всем необходимым для доброго житья в большей мере – а в помощи извне нуждается меньше – чем какой-либо иной город Италии, как я докажу. Посему и должен был он стать первым и более древним городом Италии»[66]. Таким образом, вероятность древнего происхождения Милана поставлена в прямую зависимость от его обеспеченности ресурсами и выгодной географической диспозиции.

Формулируя столь нестандартное объяснение превосходства ломбардской столицы над иными городами Италии, Гальвано далее пытается привлечь на свою сторону «философа Викторина»[67], после чего подробным образом характеризует удобнейшее расположение города[68]. Еще одним способом обосновать первенство Милана становится, как это ни странно, повторное известие о его многократном разрушении и быстром – всякий раз – возрождении. Последнее обстоятельство, по замыслу доминиканца, также может свидетельствовать в пользу особого благородства и исключительной древности города, который в данном отношении превосходит иные центры – Рим, Аквилею, Равенну: «Осталось предложить [еще] один аргумент в пользу вышесказанного. Нам очевидно, что вещь в случае, если она, будучи разрушенной, легко возродится, слывет благородной… Но град Миланский разрушали 22 раза и всякий раз он восстанавливался лучше прежнего, чего не происходило ни с Римом, ни с Аквилеей, ни с Равенной. Посему и основан он в более благородном месте, а, следовательно, и выстроить его должны были прежде любого иного города во всей Италии, что и утверждалось многими»[69].

В заключительных главах первой книги (68–70) на передний план выходит превращение Милана в столицу обширной «империи», которая была создана потомком Энея – Юлием Инсубром – и могущественным Пуценцием, правителем сикамбров (тоже некогда ушедших из Трои и поселившихся на территории будущей Германии). Ссылаясь на «Memoria seculorum» Готфрида из Витербо, наш автор приводит ряд деталей данного объединения, последовавшего за ним завоевания «всей Ломбардии» и воцарения Климаха – сына Пуценция, империя которого включала в себя как италийские, так и германские земли: «В год [от основания] Милана или Пуценции в провинции Цизальпинской Лигурии 1022-й, когда городом правил Юлий Инсубр, царь сикамбров Пуценций, вознамерившись навсегда остаться в Милане, со всем своим войском, женами, детьми, стадами, рабами и всем имуществом подошел к реке Тичино. Царь Юлий со всем своим воинством поспешил навстречу ему – к Тичино, всеми силами он воспрепятствовал переправе чужеземцев через реку. В итоге два царя завели речь о мире; поняв, что оба они происходят от троянцев, царь Пуценций молвил: “Славься, царь Юлий, брат мой! Ты ведь потомок царского рода, [основанного] троянцем Энеем, я же – отпрыск Приама Младшего. Прими меня в дом твой, и вовеки пребуду тебе товарищем и помощником”. И учинили они крепкий союз так, будто миланцы стали с сикамбрами единым народом, а двух царей увенчала одна корона… Правили совместно они двадцать лет. И сперва напали на Брешию, которую до основания разрушили, под конец же разорили миланцы с сикамбрами всю равнину Ломбардии… По смерти в Милане царя Пуценция его сын Климах правил двадцать лет, и была его империя чрезвычайно сильна, ибо состояла из италийской и алеманнской [частей], включая в себя Баварию, Каринтию, Алеманнию и Италию. Посему Климах восстановил имперские инсигнии, которые некогда в граде Миланском ввели императоры тусков»[70].

Показательно, что возникновение столь мощной державы (за сто с лишним лет до основания Рима!) также превращается под пером Гальвано в аргумент, подкрепляющий мнение о необыкновенной древности Милана. Авторитетами, которых доминиканец привлекает на свою сторону, в данном случае оказываются Аристотель и Евтропий: «Сказанным ясно подтверждается, что град Миланский – наидревнейший [в Италии], ибо его империя была – за 135 лет до появления Рима – столь крепка и могущественна, что сумела разорить всю Ломбардию. Здесь надлежит знать про слова Философа в первой книге “Политики” о том, что возникновение города носит естественный характер… Природа [же] никогда не действует скачками, но поступательно. Если зарождение города протекает согласно природе, как уже сказано, то ни один город не был настолько велик и могуч, чтобы за малое время подчинить либо разорить иные города… Однако Миланский град за 135 лет до появления Рима был столь могуч, что подчинил и разорил всю Ломбардскую равнину. Значит, и сооружен был он задолго до этих войн, а, следовательно, является наидревнейшим. Это доказывается и другим примером. Ведь, по словам Евтропия, Рим и за 218 лет не смог подчинить себе земли, кроме тех, что простирались всего на 18 миль. А то, что природа ничего не совершает наскоком, но действует поступательно, ясно и на примере человека, который вначале являет собой младенца, затем – мальчишку, после – юношу, потом – зрелого мужа…»[71]. Вывод писателя, столь уверенного в «противоестественности» любого скачкообразного роста, весьма предсказуем: «Из всего этого явствует, что град Миланский был наидревнейшим, ибо в древнейшие времена смог подчинить всю Италию»[72].

Соперничество древней Миланской «империи» с Римом служит одним из сквозных сюжетов во второй книге «Новой политии». Различным граням данной темы может быть посвящена отдельная работа. Здесь же необходимо отметить тот факт, что Гальвано Фьямма, пытаясь прославить прошлое Милана, довольно эффектно манипулирует сведениями профетического плана и преподносит основание этого города следствием реализации одного чрезвычайно показательного пророчества. Так, еще повествуя о странствиях Януса Субра по Галлии и его пребывании где-то на территории позднейшей Савойи[73], писатель сообщает о сооружении алтаря в честь могущественного божества Деморгегона (sic!)[74], который в языческом пантеоне якобы считался «отцом всех богов» и изображался с тремя лицами, как «если бы был богом прошлого, настоящего и будущего»[75]. Именно предсказанием, которое Янус Субр обрел в ответ на жертву «отцу богов», были определены подходящие время и место для постройки города, что «в будущем станет матерью многих народов»[76] – т. е. Субрии / Милана. Последний, таким образом, изначально ассоциирован с воображаемыми практиками контроля над будущим. Гальвано при этом отнюдь не чурается указания на языческий характер данных практик: подобный акцент позволяет, с одной стороны, соблюсти верность христианскому взгляду на идолопоклонство как ключевую черту античной религиозности, с другой же – акцентировать вклад древнего жречества в «учреждение порядка времен».

Нежелание камуфлировать «опасные» для христианской аудитории языческие компоненты образа Януса – как почтенного героя-основателя сообщества – отличает модель мифологизации прошлого, используемую Гальвано, от подхода, который характерен, к примеру, для Иакова Ворагинского (Якопо да Вараццо). Напомним, что Иаков в «Хронике Генуи» (кон. XIII в.) предпочел говорить сразу о трех Янусах[77]. Первый из них, по-видимому бывший потомком библейского Нимрода, приплыл в Италию «во времена Моисея» и стал здесь царем. Он основал небольшое поселение Яникула (лат. Ianicula) на территории, где позднее выросла Генуя. Второй Янус в «Хронике» Иакова – это троянец, спутник Энея и Антенора. Прибыв после гибели Трои в Италию, он селится в Яникуле и строит там мощную крепость, вследствие чего городок начинает расти и со временем меняет название на Ianua (т. е. становится собственно Генуей). Наконец, третий Янус у Иакова – это царь эпиротов, некогда изгнанный из родной страны и ценой своей жизни спасший Рим в ходе его осады варварами. Римляне обожествили погибшего эпирского героя, а подчинявшиеся Риму генуэзцы позднее возвели у себя огромную медную статую Януса Эпирского и поклонялись этому идолу. Мы видим, что языческие коннотации имени Янус как будто бы замкнуты в «Хронике» Иакова на историю Януса Эпирского – персонажа, который не особо значим в контексте рассказа об основании великого города и выступает своего рода «заземляющим элементом». Совершенно иную технику работы с языческим контуром легитимирующего мифа можно обнаружить в сочинении Гальвано.

Янус Субр, характеризуемый автором «Новой политии» как «умнейший муж, философ и астролог», после смерти обожествляется соплеменниками и становится объектом всеобщего почитания. Поскольку именно он предложил разделить год на четыре части, жители Субрии прославляют его соответствующим святилищем и медной статуей с четырьмя лицами или головами.

Каждая «личина» этого идола, заявляет Гальвано, соотносилась не только с конкретным временем года, но и с одним из периодов человеческой жизни – так, что разновозрастные обитатели древней Субрии должны были почитать ту или иную ипостась обожествленного героя[78]. Последний постепенно стал восприниматься в качестве «бога – создателя времен» и покровителя всех человеческих начинаний, что отразилось, по словам Гальвано, в самых различных календарных обрядах и поверьях древности: «Также, вследствие давнего обычая поклоняться богам и богиням времени, как сказано выше, этот царь Субр и сам был назван богом времен.

И после смерти его причислили к богам. Его назвали богом – создателем времен, то есть прошлого, настоящего и будущего, а также всяких начинаний людских. Поэтому, если кто-то хотел начать строительство дома, крепости, города или иного сооружения, то посвящал фундамент (как первоначальную часть постройки) богу Янусу Инсубру. Сходным образом и каждый покупатель или продавец жертвовал ему первый денарий, и так обстояло со всяким мирским занятием, доступным человеку. Поскольку Янус был богом всех начинаний, люди посвятили ему первый день года и первый же месяц, названный Януарием. Об этом упомянул Папий…

Обычай укоренился настолько, что всяк, кто в первый день нового года получил какую-либо посылку, подарок или приветствие, обретал уверенность, что пребудет удачливым весь год. Такого рода подарок именовался стреной, то бишь всенепременным благоволением фортуны. Отсюда читаем и об императоре Октавиане, что в первый день января он ходил по Риму с протянутой рукой, выпрашивая оболы (то есть мелкие деньги), покуда ладонь его не наполнялась монетками»[79].

Топика «темпорального и пространственного доминирования» древнейших обитателей Милана разрабатывается Гальвано с помощью сведений о сооружении еще двух идолов бога Януса. Один из них («идол двуликого Януса») упомянут писателем в главе 37 (озаглавленной «De ydolo Iani bifrontis»). Данную статую жители Субрии почитали в связи с празднованием смены года – именно этот культ, согласно средневековому автору, был позднее заимствован римлянами[80]. Наконец, в главах 40 и 42 описывается идол Януса («legitur de quodam alio ydolo regis Iani ad Mazam»), находившийся на месте будущей церкви Сан-Доннино алла Мацца и покровительствовавший всем путникам, а также стражам и привратникам: «Здесь надлежит знать, что царь Янус Субр, разделивший год на четыре части…, нарек и вообразил первый весенний день вратами весны. Первый летний день он нарек вратами лета. И первый осенний день – вратами осени. А первый зимний – вратами зимы. Сам же он носил… железный ключ, ударяя [им] по вратам с приходом первого дня [того или иного времени года], словно был стражем всех ворот, имевшихся в мире. В левой руке он держал посох для указания пути несведущим, будто бы выступая хранителем дорог и защитником от всех опасностей, которые настигают путешественников, паломников и купцов. И каждый путник, желая начать поездку, совершал жертвоприношение тому идолу. Сходным образом всякий, кто сторожил городские врата или же сомневался в [крепости] ворот либо двери собственного дома, приказывал помещать над ними изображение того [бога]»[81]. Средневековый писатель обращает внимание на то, что бог Янус «ad Mazam» изображался держащим правой рукой табличку с числом 300, а в левой – с числом 65, символизируя год солнечного календаря (поверх статуи было помещено изображение солнца)[82].

Приведенные фрагменты «Новой политии» четко свидетельствуют о том, что для Гальвано Фьяммы важно не только изобразить Януса Субра первым насельником максимально удобного ad bene vivendum городского пространства, но и закрепить за древним героем и его соотечественниками (из)обретение некоего «исконного» культа времени. Анализируемое в широком историко-антропологическом ключе, это устремление средневекового писателя, безусловно, покажется кому-то стандартным вариантом стягивания «дорог и времен» к единому квази-сакральному центру («срединной земле»), который в контексте мифологизации прошлого должен выступать идеальной прародиной славных предков. Не менее значимым, однако, представляется своего рода «компенсаторный эффект» подобных построений Гальвано: особая «темпоральная дисциплинированность», якобы изначально присущая обитателям Милана, будто бы извиняет их неспособность удержать обширную и богатую территорию, властвовать над которой позднее будут самые разные пришлые завоеватели – от уцелевших троянцев до римлян и лангобардов. Там, где земля столь часто меняет хозяев, имеет смысл помнить о грядущей неопределенности и правильно распоряжаться временем.

А.Н. Маслов

1.3. Апелляция к старине в спорах с сеньором в английских монастырских городах

История Сент-Олбанса, небольшого городка в графстве Хартфордшир, в Средние века полна бурных событий. Находясь под властью местного аббатства, горожане начали оспаривать власть своего сеньора со второй половины XIII в., используя для этого самые разные средства – от судебных разбирательств до осады стен монастыря и нападений на его насельников. Особенно богатым на события выдался XIV в.

В 1327 г. горожане Сент-Олбанса выдвинули перед своим аббатом ряд требований, а также заявили, что их город был свободен как бург, а они – как горожане (liberi sicut burgus et burgenses), так как эти привилегии существовали со времени составления грамот, пока аббат и его предшественники их не узурпировали, о чем свидетельствуют грамота о привилегиях и «Книга Страшного суда»[83]. Кратко подытоживая действия горожан против монастыря в конце «Деяний аббатов», Томас Уолсингем, монастырский хронист, живший в конце XIV в., отметил, что недовольство среди горожан поддерживают слухи о том, что некогда король Оффа пожаловал городу Сент-Олбансу определенные права и привилегии, а затем аббат и монахи их насильно отняли и присвоили[84]. Он приводит аргументы, опровергающие данное убеждение, да и все содержание монастырской хроники показывает, как город был основан монастырем. При этом сами аббаты также видели источником всех своих привилегий короля Оффу, основателя монастыря, и использовали данный исторический нарратив в качестве аргумента для отстаивания своих интересов не только в отношении горожан, но и светских и церковных властей. Стремясь доказать законность своих притязаний, горожане приспособили для себя этот исторический конструкт, утверждая, что их город был основан раньше монастыря[85].

Монастырские города весьма неоднородны по своему происхождению, поскольку среди них есть: 1) города, основанные монастырями; 2) города, возникшие у ворот или вокруг стен монастыря без какой-либо известной градостроительной деятельности со стороны монастыря; 3) города, возникшие на территории монастырских владений на основе сельских поселений, и 4) города, которые попали под власть монастыря в силу пожалования. Таким образом, степень участия и вовлеченности монастырей в городское развитие могла отличаться. Кроме того, раннее время возникновения некоторых поселений и их монастырских сеньоров не всегда позволяет с уверенностью определить роль монастырей на этом этапе истории городов: были ли они основаны монастырями или спонтанно выросли у ворот обители, что собой действительно представляло то или иное поселение до или на момент основания монастыря или перехода под его власть. Этот вопрос занимает не только современных исследователей, но, как показывает пример Сент-Олбанса, он был актуальным и для средневековых жителей монастырского города. Однако насколько типичной или уникальной является апелляция к старине в спорах горожан с сеньором?

Среди монастырских городов юго-восточной Англии (к числу которых относится и Сент-Олбанс) есть целый ряд городов, чье возникновение, так же как и их сеньоров, восходит к англосаксонским временам (Абингдон, Баркинг), основанных монастырями в XII в. (Баттл, Сент-Озит, Чертси), выросших около монастырей после Нормандского завоевания (Вестминстер, Ромси, Эйншем, Уолтэм-Эбби), а также таких, в которых были основаны монастыри (Данстебл, Коггешелл, Рединг, Фавершем).

В некотором отношении близким к Сент-Олбансу примером является Абингдон (графство Беркшир). На основе анализа археологических, топографических и документальных данных Г. Ламбрик и ее коллеги пришли к выводу, что город, несомненно, имел очень древнее происхождение, однако его точные функции и информация о жителях очень неопределенны. Его расположение на пограничной территории (между Мерсией и Уэссексом), с одной стороны, усложняет реконструкцию его ранней истории, и в то же время подчеркивает важность данного поселения и, возможно, основания здесь монастыря[86]. Как считают исследователи, существовало некоторое поселение, центром которого была приходская церковь св. Елены. Впрочем, сведения об основании местного аббатства тоже весьма противоречивы и недостоверны. Первоначально оно было создано королем Кедваллой, но утратило свои владения и, возможно, даже прекратило свое существование и было восстановлено Этельвольдом (960 г.). Ф. Стентон предположил, что Абингдон, по крайней мере, в момент восстановления монастыря, находился в королевских руках – то есть был королевским поселением, а не монастырским по своему происхождению и возникновению[87].

В «Хронике монастыря Абингдона» есть описание «города (villae) Севекешема, позже Абингдоном называемого» (глава 9), который был известным городом (civitas), местом королевской резиденции (sedes regia) и религиозным центром[88]. По мнению М. Кокса, изначально существовал vill Севекешем, который Кедвалла переименовал. Во время упадка монастыря поселение снова попало в королевские руки и было возвращено монастырю только после его восстановления. Это обстоятельство способствовало развитию поселения в качестве экономического центра[89]. По мнению М. Биддла, Абингдон был центром королевской администрации (т. н. villa regalis) для целой группы сотен, а также религиозным центром[90]. В «Книге Страшного Суда» Абингдон под своим названием не встречается, но описанных в маноре Бартон «десять меркаторов, живущих у ворот аббатства» исследователи относят к Абингдону[91]. Этому должно было способствовать пожалование рыночных прав аббатству королем Эдуардом Исповедником. Примечательно, что все исследователи считают, что в нормандское время у ворот аббатства вырос рыночный городок, который и стал основой современного Абингдона[92].

С начала XIV в. отношения горожан со своим сеньором стали очень напряженными и вылились в серию конфликтов.

В понедельник 20 апреля 1327 г. по сигналу колокола на приходской церкви св. Елены в Абингдоне вспыхнуло восстание[93]. Его описание сохранилось в выписках начала XVII в. из несохранившейся монастырской хроники, а также в монастырском картулярии[94]. Собравшиеся в церкви горожане первым делом составили план нарушить управление рынком и палатками, которым аббат и монастырь с незапамятных времен (a tempore cuius contrarii memoria non existit), как считается, обладали. Что они и сделали, взяв под свой контроль рынок и распределение прилавков. Через день после этого, в среду, снова прозвенел колокол, горожане сожгли Гилдхолл и атаковали ворота монастыря, а защитники монастыря, в свою очередь, совершили вылазку против горожан. В итоге погибли два горожанина, несколько человек было захвачено в плен. Аббат, который отсутствовал во время беспорядков, по возвращении отпустил некоторых людей из заключения. А в воскресенье (26 апреля) в полночь в Абингдон прибыли горожане и школяры Оксфорда, во главе с мэром, которые вместе с жителями Абингдона атаковали монастырь и подожгли собственность монастыря, освободили заключенных. Монастырь был захвачен, братия спасалась бегством, имущество было разграблено, хранящиеся в монастыре документы уничтожены.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Об этой конференции: Кириллова Е.Н., Уваров П.Ю. Феномен времени в контексте городской истории: долгое Средневековье и его наследие // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2022. T. 13. Вып. 12 (122). Ч. II: Актуальные вопросы исторической науки и образования. [Эл. ресурс]. URL: https://history.jes.su/s207987840024151-5-1/. DOI: 10.18254/ S207987840024151-5 (дата обращения: 10.03.2024). Конференция организована при участии Комиссии по истории и антропологии города РАН.

Вернуться

2

Электронный научно-образовательный журнал «История». 2023. Т. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие / Отв. ред. Е.Н. Кириллова, А.А. Анисимова. [Эл. ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history.jes.su/issue.2023.3.7.7-129/.

Вернуться

3

Характерно, что в фундаментальном четырехтомном исследовании, посвященном истории средневекового города, этот сюжет полностью обойден вниманием, по-видимому, как совершенно неактуальный для конца ХХ столетия. См.: Город в средневековой цивилизации Западной Европы. В 4 т. / Отв. ред. А.А. Сванидзе. М., 1999–2000. Да и в последующие годы он попадал в поле зрения отечественных медиевистов лишь эпизодически. Например, см.: Селунская Н.А. «Святой год» и «Вечный город»: образ юбилейного Рима // Диалоги со временем. Память о прошлом в контексте истории / Под ред. Л.П. Репиной. М., 2008. С. 447–466.

Вернуться

4

Pauli Warnefridi Libellus de numero sive ordine episcoporum qui sibi ab ipso praedicationis exordio in Mettensi civitate successerunt // MGH. SS. T. 2. P. 260–268; Павел Диакон. Деяния мецских епископов / Пер. с лат. и коммент. А.И. Сидорова // Династия Каролингов. От королевства к империи. VIIIIX века. Источники / Отв. ред. А.И. Сидоров. СПб., 2019. С. 42–67.

Вернуться

5

Список епископов Меца в наиболее полном виде сохранился в Сакраментарии Дрогона (Paris. BNF lat. 9428; оцифрованную версию рукописи см.: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b60000332). Причем сразу в двух версиях – поэтической (fol. 126r–127v) и прозаической (fol. 127v–128r). Поэтическая версия опубликована в 1881 г. Э. Дюммлером в: MGH. Poet. lat. T. 1. P. 60–61. Обе версии в том же году опубликованы О. Холдером-Эггером в: MGH. SS. T. 13. P. 303–305. О списках епископов Меца подробнее см.: Gauthier N. L’évangélisation des pays de la Moselle. P., 1980. P. 16–26.

Вернуться

6

Описание рукописи подробнее см.: Leroquais V. Les sacramentaires et les missels manuscrits de Bibliothèque publique de France. P., 1924. Vol. 1. P. 16–18; Pelt J.-B. Études sur la cathédrale de Metz. La Liturgie. Metz, 1937. Vol. 1 (VIIIXIII s.). P. 51–112; Koehler W. Die karolingischen Miniaturen. Berlin, 1960. Bd. 3 (2). Die Gruppe des Wiener Krönungs-Evangeliars. Metzer Handschriften. S. 143–162; Jakobi-Mirwald Ch. Text – Buchstabe – Bild. Studien zur historisierten Initiale im 8. und 9. Jahrhundert. Berlin, 1998. S. 53–58; Trésors carolingiens. Livres manuscrits de Charlemagne à Charles le Chauve. P., 2007. P. 194–199; Palazzo E. L’enluminure à Metz au Haut Moyen Âge (VIIIe—XIesiècles) // Metz enluminée. Autour de la Bible de Charles le Chauve. Trésors manuscrits des églises messines. Metz, 1989. P. 24–27.

Вернуться

7

Так, в 687 г. Пипин Геристальский и его супруга Плектруда пожаловали мецской церкви Святых Апостолов, «где покоится наш предок Арнульф», виллу. См.: MGH. DD. Maiorum domus regiae e stirpe Arnulforum. № 2 (tradidimus ad basilicam sanctorum apostolorum iuxta urbem Mettis constructam ubi dominus et avus noster Arnulphus in corpore requiescit villam…). В 715 г. внуки Пипина сделали пожалование в память о своем отце герцоге Дрогоне, похороненном там же в 708 г. См.: MGH. DD. Arnulf. № 8 (genitor noster illuster vir Drogo quondam de hac luce migraverit et nostra fuit petitio ad venerabilem virum Liutbertum abbatem de basilica sanctorum apostolorum que est foris murum Mettis civitate constructa, ubi avus noster domnus Arnulfus in corpore requiescit, ut ibidem iam dictum genitorem nostrum sepelire debemus…).

Вернуться

8

Sot M. Organisation de l’espace et historiographie épiscopale dans quelques cités de la Gaule carolingienne // Le métier d’historien au Moyen Âge. Études sur l’historiographie médiévale. P., 1977. P. 40–43; Sot M. Gesta episcoporum. Gesta abbatum (Typologie des sources du Moyen Âge occidentale). Turnhout, 1981. P. 18. К перечисленному Мишелем Со следует добавить книжные собрания, стремительно формировавшиеся в IX в., прежде всего в монастырях. Состав книжных фондов, несомненно, отражал интеллектуальные устремления и в целом культурный горизонт отдельных общин, позволяя современному историку судить о том, как и с чем/кем ассоциировали себя их представители. Обладание уникальной рукописью, очевидно, поднимало престиж конкретной обители не меньше, чем обладание мощами святого.

Вернуться

9

Сочинение Павла Диакона, по сути, заложило основы жанра «Деяний» в каролингском историописании. От IX в. до нас дошли еще три произведения такого рода (деяния епископов Манса, Осера и Вердена), но от «Деяний мецских епископов» их отделяет по меньшей мере несколько десятилетий. Ср.: Sot M. Gesta episcoporum. Gesta abbatum… P. 35.

Вернуться

10

Vita S. Arnulﬁ // MGH. SSrM. T. 2. Р. 426–446. На рус. (фрагмент): Житие святого Арнольфа / Пер. с лат. М.Р. Ненароковой // Памятники средневековой латинской литературы. VIII–IX века. М., 2006. С. 87–94.

Вернуться

11

Vita S. Arnulﬁ, 1: «Huius itaque laudabilia facta quae gessit nonnulla ego a familiaribus illius narrantibus, pleraque per memet ipsum quae scribenda adsunt cognovi».

Вернуться

12

Pauli Warnefridi Libellus … // MGH. SS. T. 2. P. 264.

Вернуться

13

Fleckenstein J. Die Hofkapelle der deutschen Könige. Stuttgart, 1959. Bd. 1. S. 48–49. Мнение Йозефа Флекенштайна о близком родстве Хродеганга и Ангильрама широко принято в современной науке, однако разделяется не всеми. Так, Арно Ари справедливо отмечает, что убедительных доказательств тому в источниках найти не удается. См.: Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge: les Gesta episcoporum messins de la ﬁn du VIIIeà la ﬁn du XIVesiècle. Metz, 2010. T. 1. P. 23.

Вернуться

14

О церковных реформах в Меце в VIII в. подробнее см.: Claussen M.A. The reform of the Frankish church: Chrodegang of Metz and the Regula canonicorum in the eighth century. Cambridge, 2004.

Вернуться

15

Согласно сообщению Тегана, граф Инграмн, отец Ирменгарды, приходился Хродегангу родным племянником. См.: Theganus. Gesta Hludowici imperatoris, 4 (Theganus. Gesta Hludowici imperatoris. Astronomus. Vita Hludowici imperatoris / Hg. E. Tremp // MGH. SSrG in usum scholarum separatism editi. Hannover, 1995. P. 178). Представление о родстве Ирменгарды с Хродегангом стало общим местом в современной историографии. Ср.: Werner K.F. Bedeutende Adelsfamilien im Reich Karls des Grossen // Karl der Grosse. Lebenswerk und Nachleben. Düsseldorf, 1965. Bd. 1. S. 119. Anm. 133; Konecny S. Die Frauen des karolingischen Königshauses. Die politische Bedeutung der Ehe und die Stellung der Frau in der fränkischen Herrscherfamilie vom 7. bis zum 10. Jahrhundert. Wien, 1976. S. 73, 89, 99; Riché P. Die Karolinger. Eine Familie formt Europa. München, 1991. S. 173, 179; Schiefef r R. Die Karolinger. Stuttgart, 1992. S. 114.

Вернуться

16

В IX в. Мец играл ключевую роль в конструировании и распространении вымышленной генеалогии Каролингов, которая доказывала связь правящего дома с римской сенаторской аристократией, Меровингами и южногалльскими святыми. Этот сюжет подробно рассмотрен О.Г. Эксле. См.: Oexle O.G. Die Karolinger und die Stadt des heiligen Arnulf // Frümittelalterliche Studien. Berlin, 1967. Bd. 1. S. 250–364.

Вернуться

17

В заключении метрической версии сказано, что она составлена в то время, когда Карл Великий подчинил себе Италию (quo tempore maximus armis / Rex Carolus, sensu, formaque animoque decorus, / Italiae accepit Christi de munere sceptrum). О датировке также см.: Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 16.

Вернуться

18

По мнению О. Холдер-Эггера, поэтическая версия списка епископов была составлена поэтом, который не просто жил в Меце в середине 770-х гг., но родился в этом городе. См.: MGH. SS. T. 13. P. 303.

Вернуться

19

По мнению Арно Ари, автор метрической версии опирался на какой-то другой список, но очевидно неполный, особенно в своей начальной части, к которому он мог добавить несколько вымышленных имен. См.: Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 17, 19. Первым епископом Меца, который появляется в источниках, считается некий Виктор. Он фигурирует среди предстоятелей, якобы поддержавших на т. н. псевдо-Кельнском церковном соборе 346 г. решения Сардикийского собора 343–344 гг. против арианства. Постановления псевдо-Кельнского собора были подделаны позднее в Трире, но список участников тем не менее считается подлинным. В списке епископов Меца имелось два Виктора, занимавших кафедру пятым и шестым соответственно. О ком из них идет речь в данном случае – неизвестно. См.: Gauthier N. L’évangélisation des pays de la Moselle. P. 22–23, 91–96, 447–453; Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 65. Вторым епископом Меца, которого удается идентифицировать уже вполне определенно, считается Спер или Геспер, принимавший участие в Клермонском соборе 535 г. и упомянутый в его актах среди пятнадцати других предстоятелей франкской церкви. См.: Concilium Arvernense, a. 535 // MGH. Concilia. T. 1. P. 71. В списке епископов Меца Спер занимает 23-е место.

Вернуться

20

Этимологические комментарии можно расценивать как своеобразное указание на знакомство автора с трудами Исидора Севильского, а в более общем плане как важное свидетельство постепенно возрождающейся образованности в среде близкой ко двору части франкского клира.

Вернуться

21

Дни смерти епископов первых столетий, по всей видимости, столь же условны, как и их имена. Сегодня хорошо известно, что автор прозаической версии списка указал в качестве dies natalis епископов Климента (1), Целестия (2), Феликса (3) и Виктора (5) даты смерти римских пап, носивших те же имена. См.: Duchesne L. Fastes épiscopaux de l’ancienne Gaule. P., 1915. Vol. 3: Les provinces du Nord et de l’Est. P. 46–49.

Вернуться

22

Об эсхатологической природе каролингской анналистики подробнее см.: Сидоров А.И. В поисках исчезающего времени (к вопросу о феномене средневековой анналистики) // Средние века. 2018. Вып. 78 (3). С. 14–43.

Вернуться

23

Точно не известно, как именно функционировал метрический список. Можно предполагать, что он предназначался для публичного декламирования, например, на заседаниях капитула.

Вернуться

24

О сочинении Павла Диакона подробнее см.: Сидоров А.И. Отзвук настоящего. Историческая мысль в эпоху каролингского возрождения. СПб., 2006. С. 35–59. Там же см. обзор историографии по теме. Также см.: Kempf D. Paul the Deacon’s Liber de episcopis Mettensibus and the role of Metz in the Carolingian realm // Journal of medieval history. 2004. № 30 (September). P. 279–299; Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 39–133.

Вернуться

25

Строго говоря, о 33 из 37 упомянутых в «Деяниях» предстоятелей Павел практически ничего не сообщает, что свидетельствует об объективной ограниченности его источниковой базы, с одной стороны, и известной самодостаточности списка – с другой. Более или менее развернутого рассказа удостаиваются только Клемент (1), Ауктор (13), Арнульф (29) и Хродеганг (37). В свое время Вальтер Гоффарт высказал предположение, впрочем, довольно дискуссионное, что деяния первых троих не имеют никакого отношения к реальности, но в метафорической форме воспроизводят некоторые ключевые события ветхозаветной истории – Сотворение мира (основание церкви в Меце), Потоп (гуннское нашествие, в котором уцелела только церковь св. Стефана) и историю Иакова и Исава, сыновей Исаака (организация наследования трона, предпринятая Карлом Великим в 781 г.). См.: Gofaf rt W. The Narrators of Barbarian History (A.D. 550–800). Jordanes, Gregory the Great, Bede and Paul the Deacon. Princeton, 1988. P. 373–378; Gofaf rt W. Paul the Deacon’s «Gesta episcoporum Mettensium» and the early design of Charlemagne’s succession // Traditio. 1986. Vol. XLII. P. 59–84.

Вернуться

26

В метрической версии списка этот сюжет описан в сходных выражениях. См.: E quorum numero Clemens vocitatus, ut ille / Qui Rome Petro successerat, intulit urbi / Huic, quam olim Mettis veteres dixere coloni (MGH. SS. T. 13. P. 304). Таким образом, представление о том, что история мецской кафедры восходит к апостольским временам, сложилось еще до того, как Павел начал работать над «Деяниями».

Вернуться

27

Прямые параллели с историей римской кафедры выражались также и в том, что первые предстоятели Меца, как уже было сказано выше, носили имена римских понтификов и поминались в те же дни. Отметим также, что в метрической версии списка епископ Хродеганг прямо назван папой: «Nobilis in cunctis papa Chrodegangus habetur» (MGH. SS. T. 13. P. 304). Да и само жизнеописание этого предстоятеля – единственное в «Деяниях» – следует нарративной схеме, позаимствованной Павлом Диаконом из «Книги пап».

Вернуться

28

В 1902–1903 гг. в мецском амфитеатре проводились обстоятельные археологические изыскания. Их результатами ученые пользуются по сей день (подробный обзор см.: Schramm E., Keune J.B., Wolfram G. Das grosse römische Amphitheater zu Metz // Jahrbuch der Gesellschaft für lothringische Geschichte und Altertumskunde. Metz, 1902. Bd. 14. S. 340–430; Trapp J. Le grand amphithéâtre de Metz: perspectives de recherches pour la première fouille urbaine de sauvetage en Lorraine (1902–1903) // Revue archéologique de l’est. 2018. T. 67. P. 489–501). Однако следов основанной Климентом церкви обнаружить не удалось. Во времена Павла Диакона в Меце существовала церковь св. Петра на арене (Statio ad sanctum Petrum in arenam). Она фигурировала в списке стациональных городских церквей, составленном во второй половине VIII в., предположительно, при Хродеганге, и сохранившемся в рукописи конца VIII или начала IX в. (Paris. BNF lat. 268. Fol. 153r. Рукопись скопирована в мецском регионе и хранилась в Меце до XVIII в. Оцифрованную версию рукописи см.: https:// gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b8426041d). Однако речь, несомненно, идет о более позднем сооружении. О списке стациональных церквей и фиксируемых им литургических практиках подробнее см.: Klauser T., Bour R.-S. Un document du IXesiècle: Notes sur l’ancienne liturgie de Metz et sur ses églises antérieures à l’an mil // Annuaire de la Société d’histoire et d’archéologie de la Lorraine. Metz, 1929. T. 38. P. 497–510; Gaillard M. La présence épiscopale dans les villes du haut Moyen Âge: sanctuaires et processions // Histoire urbaine. 2004. Vol. 10. Violence et expression du pouvoir dans l’espace urbain de l’Antiquité au haut Moyen Âge. P. 123–140.

Вернуться

29

На раннем этапе церковь св. Феликса, по всей видимости, являлась одной из важных епископских усыпальниц. Помимо Руфа и Адольфа, здесь были похоронены Целестий, Симеон и Ауктор. Позднее их мощи были перенесены в другие монастыри Лотарингии. См.: Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 292–295.

Вернуться

30

Отметим также, что именно при Ангильраме Мец за очень короткое время превратился в одну из семейных усыпальниц Каролингов, пусть и ориентированную главным образом на женских представителей правящей династии. А в 784 г., вскоре после того, как «Деяния мецских епископов» Павла Диакона увидели свет, Ангильрам занял пост королевского архикапеллана. Все эти события, несомненно, связаны между собой.

Вернуться

31

По словам Павла, эпитафии были специально заказаны ему Карлом Великим (epitaphia a nobis iussu gloriosi regis Caroli composita: Pauli Warnefridi Libellus … // MGH. SS. T. 2. P. 264), но в текст «Деяний» они оказались включены, несомненно, по инициативе Ангильрама, создававшего в своей метрополии королевский некрополь.

Вернуться

32

Отметим, что имя самого Дрогона, вероятно, как заказчика роскошного кодекса, в списке выделено особо.

Вернуться

33

Освальд Холдер-Эггер, опубликовавший пометы в MGH, полагал, что они написаны той же рукой, что и основной текст (MGH. SS. T. 13. P. 305). Однако при визуальном изучении рукописи согласиться с этим трудно.

Вернуться

34

Pauli Warnefridi Libellus … // MGH. SS. T. 2. P. 261.

Вернуться

35

Вероятно, перед нами одно из ранних свидетельств формирования культа св. Пациенса, которое началось в монастыре св. Арнульфа в IX в. Позднее четвертого епископа Меца сделают учеником св. Иоанна. См.: Gaillard M. Le souvenir des Carolingiens à Metz au Moyen Âge. Le Petit Cartulaire de Saint-Arnoul. P., 2006. P. 1–11.

Вернуться

36

В списке стациональных церквей Меца второй половины VIII в. упоминается только церковь Святых Апостолов (Paris. BNF lat. 268. Fol. 153v: Statio ad sanctos apostolos). В одной из позднейших фальсифицированных мецских грамот говорится, что церковь Святых Апостолов была посвящена Иоанну и Иакову. См.: DD. Arnulf. 29 (sacrosanctam ecclesiam sancti Arnulphi vel sanctorum apostolorum Johannis et Jacobi…).

Вернуться

37

Раздел подготовлен при поддержке гранта РНФ, проект № 20-18-00374 «Имперское Средиземноморье: модели, дискурсы и практики империализма от Античности до раннего Нового времени».

Вернуться

38

Cведения о биографии и основных трудах Гальвано см. в работах: Céngarle Parisi S.A. Introduzione // La Cronaca estravagante di Galvano Fiamma / A cura di S.A. Céngarle Parisi, M. David. Milano, 2013. P. 25–196; Chiesa P. Galvano Fiamma fra storiograﬁa e letteratura // Courts and Courtly Cultures in Early Modern Italy and Europe / Ed. by S. Albonico, S. Romano. Roma, 2016. P. 77–92.

Вернуться

39

Chiesa P. Marckalada: The First Mention of America in the Mediterranean Area (c. 1340) // Terrae Incognitae. Vol. 53. 2021. Iss. 2. P. 88–106. См. также тематический номер (Vol. 54. Iss. 3) журнала «Terrae Incognitae» 2022 г.

Вернуться

40

Общую характеристику памятника см.: Céngarle Parisi S.A. Introduzione. P. 47–53.

Вернуться

41

Автору раздела неизвестны критические издания «Новой политии».

Вернуться

42

Маслов А.Н. Troiae ab oris? Легенды об основании городов Италии в последние десятилетия XIII и XIV в. // Mare nostrum. 2021. Вып. 2. Море истории. С. 84–118; Маслов А.Н. «Italia… longe ante tempora diluvii habitata creditur»: Древнейшее прошлое Италии в латинском сочинении «De origine urbium Italie» (кон. XIV в.) // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2023. T. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие. [Электронный ресурс]. URL: https://history.jes.su/S207987840026936-8-1. DOI: 10.18254/S207987840026936-8 (дата обращения: 15.02.2024).

Вернуться

43

В исторической литературе данное правление относят к 616–578 гг. до н. э.

Вернуться

44

См. Isidorus Hispalensis. Etymologiarum libri XX (разные издания). Lib. IX. II. 29: «Thubal, a quo Iberi, qui et Hispani; licet quidam ex eo et Italos suspicentur». Это положение Исидора в середине XI в. повторит знаменитый лексикограф Папий Ломбардский (см. Papias. Elementarium doctrinae rudimentum. Venetiis, 1491. s.p.: «Tubal ﬁlius Iaphet a quo hyberi qui et hispani licet quidam ex eo et italos suspicentur»). В начале XIII в. известие о происхождении испанцев и италийцев от Тубала использовано автором «Всемирной хроники» Сикардом Кремонским – см. соответствующий фрагмент (он не вошел в печатные издания исторического труда Сикарда) с упоминанием о Тубале в рукописи München, Bayerische Staatsbibliothek Clm 314. Fol. 12v (цифровое факсимиле см.: [Электронный ресурс]. URL: https://www.digitale-sammlungen.de/en/view/ bsb00059457; дата обращения: 15.02.2024): «[Iaphet] genuit tubal ex quo iberes seu ispani uel itali».

Вернуться

45

Об основании целого ряда городов Северной Италии спасшимися троянцами пишут и Сикард Кремонский (Ibid. Fol. 18v), и Джованни Коданьелло из Пьяченцы (кон. 1210-х – нач. 1220-х гг.) в «Liber rerum gestarum» – см. публикацию соответствующего раздела «Книги деяний» по парижской рукописи: Маслов А.Н. Рассказ о Троянской войне в сборнике исторических трудов Джованни Коданьелло из Пьяченцы: обзор и публикация по рукописи Bibliothèque Nationale, MS Latin 4931 // Mare Nostrum. 2019. Вып. 1. Соль Средиземноморья. С. 92–117. Отметим здесь, впрочем, что Джованни Коданьелло, констатируя основание троянцами многих городов и регионов Италии, не упоминает среди них ни Пьяченцу (в которой он жил), ни союзные ей Милан и Мантую. Происхождение этих городов писатель далее предпочтет освещать без всякой апелляции к троянской теме. Й. Буш, обратив внимание на данное обстоятельство, предположил, что за нежеланием Коданьелло вписывать Пьяченцу, Милан и Мантую в перечень «троянских колоний» могло скрываться их противопоставление иным городским центрам, усилившееся на фоне борьбы между гвельфами и гибеллинами и в связи с потребностью обосновать политическую самостоятельность североитальянских областей (Busch J.W. Die Mailänder Geschichtsschreibung zwischen Arnulf und Galvaneus Flamma: die Beschäftigung mit der Vergangenheit im Umfeld einer oberitalienischen Kommune vom späten 11. bis zum frühen 14. Jahrhundert. München, 1997. S. 89–91; см. по этому поводу также: Wolf K. Troja – Metamorphosen eines Mythos. Französische, englische und italienische Überlieferungen des 12. Jahrhunderts im Vergleich. Berlin, 2009. S. 121–122).

Вернуться

46

См. в этой связи: Busch J.W. Die Mailänder Geschichtsschreibung… S. 204 ss. Об утверждении режима Висконти в Милане см.: Black J. Absolutism in Renaissance Milan. Plenitude of Power under the Visconti and the Sforza. 1329–1535. Oxford; New York, 2009. P. 36–51. В отечественной историографии вклад Гальвано в легитимацию властных претензий дома Висконти затрагивается в недавней диссертации А.Б. Мамлиной: Мамлина А.Б. Визуальная культура дома Висконти на рубеже XIV–XV веков. Дисс. … канд. ист. наук. М., 2023. [Электронный ресурс]. URL: https://www.hse.ru/sci/diss/843453765 (дата обращения: 15.02.2024).

Вернуться

47

Historia Iohannis de Cermenate notarii mediolanensis de situ Ambrosianae urbis et cultoribus ipsius et circumstantium locorum ab initio et per tempora successive et gestis imp. Henrici VII / A cura di L.A. Ferrai. Roma, 1889. О политических предпочтениях Джованни да Черменате см.: Lee A. Humanism and Empire. The Imperial Ideal in Fourteenth-Century Italy. Oxford; New York, 2018. P. 80–88.

Вернуться

48

Именно Тубалу в «Истории» Джованни да Черменате приписывается основание Равенны.

Вернуться

49

В предшествующих публикациях автор раздела использовал не вполне корректный вариант передачи данного имени – Субрес. В дальнейшем латинское Subres передается как Субр.

Вернуться

50

Historia Iohannis de Cermenate… P. 5.

Вернуться

51

Ibid. P. 6. Данные сведения Джованни подкрепляет ссылкой на «Эвстодия» (очевидно, тождественного Эскодию / Гескодию, с которым связана легенда об основании Ноем первого поселения на месте будущего Рима) и «Graphia aureae urbis Romae» – подробнее об этом сюжете см.: Маслов А.Н. Troiae ab oris? С. 88–91.

Вернуться

52

Попытки мифологизации древнейшей истории Милана в сочинениях Гальвано исследовались Й. Бушем: Busch J.W. Die Mailänder Geschichtsschreibung… S. 208–218.

Вернуться

53

Ср. Etymologiae. XV. I. 1–2.

Вернуться

54

La Cronaca estravagante di Galvano Fiamma. P. 222, 224.

Вернуться

55

Оригинальное название в рукописи – «Politia nouella». Как следует из первой главы данного сочинения (см. ниже), Гальвано также именует свой труд «Politia noua». Сложно сказать, чем именно был обусловлен выбор писателя в пользу заимствованного термина politia (а не civitas или urbs), тем более, что в ходе дальнейшего рассказа прошлое Милана связывается исключительно с монархической (regnum, imperium) формой правления. Возможно, доминиканский автор, используя столь необычную номинацию, пытался обыграть эксклюзивный статус Милана как своеобразного «перекрестка» различных культурных традиций. Впрочем, это лишь самая поверхностная догадка.

Вернуться

56

Milano, Biblioteca Ambrosiana. Ms. A 275 inf. Fol. 1r–30v (цифровое факсимиле см.: [Электронный ресурс]. URL: https://ambrosiana.comperio.it/opac/ detail/view/ambro: catalog:27351; дата обращения: 15.02.2024). В последующих сносках указываются только листы данной рукописи. Второй известный на сегодня список «Новой политии» хранится в Британской библиотеке (London, British Library. Ms. Add. 14041), но нам недоступен. Все переводы с латинского языка выполнены автором раздела.

Вернуться

57

Ibid. Fol. 1r: «1. Mediolani super Politiam nouellam. Illustribus principibus urbis mediolanensis et ducibus, senatoribus et consulibus, frater Galuaneus de la Flama ordinis predicatorum salutem et prosperitatem. Hunc librum siue cronicam, quam Politiam nouam nominari censuimus, libenti animo suscipite, ubi tamquam in speculo omnia antiqua facta istius ciuitatis poteritis inspicere».

Вернуться

58

Ibid. Fol. 2v: «10. Tempus quo ciuitas Mediolanenis constructa fuit. Et dicit Philipus de Castro Seprii in cronicis, quod constructum fuit Mediolanum anno etatis tertie C, quo anno natus fuit Ysaac, et Deus precepit circumcisionem ﬁeri in populo iudeorum… Ab exordio mundi M.VIIIIc.XLVIII. A dilluuio anno CCC.LXXXXII. Post mortem Noe anno LXII. Anno etatis Sem siue Melchisedech fere Vc. Anno ante Troye destructionem VIIc.XXII. Anno ante Rome constructionem M.VIIIc.LXXV».

Вернуться

59

Ibid.

Вернуться

60

Ibid.: «Et in processu temporis rex statuit in ciuitate senatores et, ut omnes uiuerent iure naturali, indixit multa iura seu statuta redegit. Et concurrerunt ad hanc ciuitatem populi multi ex circumstantibus ciuitatibus siue habitationibus. Et facta est fortis et magniﬁcata uiribus in modico tempore».

Вернуться

61

Ibid. Fol. 2v–3r: «Et apposuit rex cor suum, ut diis templa construerentur, et ordinauit pontiﬁces et augures, et incantatores, et ueneﬁcos, et nigromanticos, et astrologos et auspices, qui in templis continue ydolis ymolarent».

Вернуться

62

Ibid. Fol. 6r: «27. Quod ita ciuitas fuit destructa XXII uicibus. Et licet ista fuerit prima istius ciuitatis destructio, non fuit tamen ultima. Nam XXII uicibus legimus ipsam fuisse aut uiolenter expugnatam, aut expugnatam et destructam, aut igne hostili uel ab euentu fuisse in toto aut fere in toto consumptam. Ex hiis destructionibus plures fuerunt ante Xristi natiuitatem…».

Вернуться

63

Таблицу, позволяющую сравнить сведения о названиях и правителях Милана, в различных сочинениях Гальвано Фьяммы см. в монографии Й. Буша: Busch J.W. Die Mailänder Geschichtsschreibung… S. 214–215.

Вернуться

64

См. fol. 10v–11v (главы «55. Origo regum Englerie», «56. De Engleria que dicta fuit Stationa», «57. Instauratio regni Englerie», «58. Origo Uicecomitum») и 12r–12v (генеалогическое древо – «Arbor regum Englerie et comitum et uicecomitum»). Интересно, что ранее (в гл. 10, посвященной основанию Субрии – «первого Милана»), Гальвано – со ссылкой на хронику Филиппо да Кастельсеприо – заявляет о том, что крепость Энглерии (Англерии / Ангуарии) была построена Янусом Субром раньше Милана – см. fol. 2v: «Et concordat Philipus in cronicis qui uidetur dicere, quod Castrum Seprii erat communitum et castrum Englerie antequam ciuitas Mediolanensis esset constructa». Налицо, таким образом, попытка представить «родовое гнездо» Висконти максимально древним поселением (хоть и не городским, каковым изначально являлась Субрия) на территории Ломбардии.

Вернуться

65

См. характерный пассаж – fol. 3v: «14. Quod ciuitas Mediolanensis debuit esse prima ciuitas Ytalie. Queritur utrum ciuitas Mediolanensis possit dici antiqua uel utrum fuerit antiquior quam dicatur. Et uidetur, quod non possit dici antiqua, quia illa que facta sunt in tertia mundi etate non possunt dici antiqua, quia totus mundus iam erat plenus diuersis regnis et populis et iam totus mundus conquassabatur preliis, spoliis et homicidis, ut supra dictum est. Sed ciuitas Mediolanensis constructa fuit in tertia etate mundi iam C annis precurrentibus, ergo non potest dici antiqua. In contrarium est, quia illa ciuitas dicitur antiqua, que per manus antiquorum fundata est. Sed ista ciuitas fuit fundata per Ianum Subrem abyaticum imperatoris Yapheth ﬁlii Noe, ergo potest dici antiqua».

Вернуться

66

Ibid. Fol. 3v: «…ciuitas Mediolanensis, siue antiqua fuerit uel non, debuit tamen esse antiquior cunctis ciuitatibus ut probatur inferius. Prius tamen est sciendum, quod Karinus in cronicis dicit, quod Noe in Ytalia regnauit anni CLII et quod multa construxit ciuitates, videlicet Noecham, Rauenam et Mediolanum, et plures alias munitiones erexit, quia ipse uixit usque in tertiam etatem et XLIII annis ipsius etatis. Aliqui dicunt, quod Tubal ﬁlius eius ante aduentum Noe in Ytaliam contruxit Rauenam et Mediolanum tempore etatis secunde, quando facta fuit diuisio lingua-rum. Et aliqui dixerunt, quod troyani construxerunt Mediolanum, aliqui dixerunt totum oppositum, scilicet quod troyani destructa Troya destruxerunt Mediolanum. Ego autem mediam uiam ellegi, quam credidi esse magis ueram, quam posui supra, uidelicet quod in tertia mundi etate contructa fuit, et quia est magis roborata et cronicis et autenticis auctoribus. Bene potest dici, quod debuit esse prima ciuitas Ytalie, quod sic probatur. Quia data suficf ienti scientia ellectiua et sufifcienti re ellegibili, ille locus pro habitatione preeligitur, in quo sunt plura conuenientia ad bene et suficf ienter uiuendum, et ubi locus minoribus indiget auxiliis extrinsecis. Sed ciuitas Mediolanensis habundat plus in omnibus necessariis ad bene uiuendum et paucioribus indiget auxiliis quam aliqua ciuitas Ytalie, ut probabo. Ergo debuit esse prima ciuitas Ytalie et magis antiqua».

Вернуться

67

Ibid. Fol. 3v–4r: «Dicit Uictorinus philosophus, quod ille locus est optimus ad habitandum, ubi sunt agri siue campi largi et distincti. Item, quod campi illi sint segetum et fructuum in habundantia generatiui seu productiui. Item, quod montes (в оригинале muntes. – А.М.) sint propinqui et conspicui. Item, quod habeat nemora grata et prata et ﬂorida et odorifera. Item, quod habeat riuos aquarum clarissimos et habundatissimos. Item, quod habeat portus uicinos de longe portantes necessaria et exportantes superﬂua, quia sic mercatores redduntur locupletes et ciuitas habundat diuitiis et delitiis. Item habeat copiam armorum et omnis bellici apparatus contra hostium insultus».

Вернуться

68

Ibid. Fol. 4r–4v.

Вернуться

69

Ibid. Fol. 4v: «Vnum restat ponere argumentum pro supradictis. Videmus, quod res, que dum destruitur, si faciliter insurgit, dicitur nobiliter esse fundata… Sed ciuitas Mediolanensis XXII uicibus fuit destructa et semper in melius reparata, quod non contigit nec de Roma, nec de Aquilegia, nec de Rauena. Ergo est in nobiliori loco fundata et per consequens prius debuit construi, quam aliqua alia ciuitas totius Ytalie, quod multi asserunt ita factum esse».

Вернуться

70

Ibid. Fol. 13v–14r: «Mediolani siue Pucentie in prouintia Ligurie Cysalpine anno MXXII regnante Mediolani rege Iulio Insubre rex Pucentius sychambriensium cum uniuerso suo exercitu et uxoribus et ﬁliis et animalibus et seruis et uniuersa substantia cum intentione remanendi in Mediolano omni tempore usque ad ﬂumen Ticini uenit. Cui rex Iullius cum uniuerso suo exercitu usque ad Tycinum cecurrit et hostes ne transirent totis uiribus prohybuit. Tandem ambo reges pacis uerba habuerunt et cognito, quod ambo de troyanis descenderant, ait rex Pucentius: “Aue, mi frater rex Iullii! Tu enim de Enea troyano regali linea natus es, ego ex Priami Iunioris stirpe descendi. Recipe me in tuam domum et ero tibi socius et auxiliator perpetuus”. Et facta est liga fortis ita, quod mediolanensium et sychambrensium esset unus populus, et duo essent reges sub una corona… Et regnauerunt ambo simul annis XX. Et primo agressi sunt ciuitatem Brixiensem, quam funditus euerterunt, et ﬁnaliter mediolanenses cum sichambris totum planum Lombardie destruxerunt… Moritur rex Pucentius in ciuitate Mediolani et regnauit Clymach ﬁlius eius pro eo annis XX, et fuit imperium eius forte nimis eo quod esset compositum ex ytalico et allamanico continens Baueriam, Carinthiam, Allamaniam et Ytaliam. Vnde insignia imperialia resumpsit, que per thuscos imperatores introducta fuerunt in ciuitate Mediolani…»

Вернуться

71

Ibid. Fol. 14r: «Et his, que dicta sunt, manifeste probatur, quod ciuitas Mediolanensis sit antiquissima, eo quod ipsius imperium fuerit tam forte et tam uallidum per annos CXXXV antequam Roma ﬁeret, quod potuit totam Lombardiam destruere. Vbi est sciendum, quod Philosophus dicit in libro primo Politicorum, quod ciuitatis generatio est naturalis… Natura numquam aliquod operatur per saltum, sed gradatim. Si ergo generatio ciuitatis est naturalis, ut dictum est, ergo nulla ciuitas facta est magna et potens in tantum, quod possit alias ciuitates subiugare aut destruere in paruo tempore uel paucis annis… Sed ciuitas Mediolani per CXXXV annos antequam Roma ﬁeret fuit ita potens, quod subiugauit et destruxit totum planum Lombardie. Ergo per longa tempora ante has pugnas fuit constructa et per consequens fuit antiquissima. Hoc iterum probatur exemplo. Dicit enim Eutropius, quod Roma in CCXVIII annis non potuit subiugari de territorio nisi XVIII miliaria. Quod etiam natura nichil operatur per saltum, sed gradatim, apparet in homine, qui primo est paruulus, postea puer, postea adolescens, postea uir perfectus…».

Вернуться

72

Ibid.: «Ex his omnibus apparet, quod ciuitas Mediolanensis fuerit antiquissima, quia in antiquissimis temporibus potuit totam Ytaliam subiugare».

Вернуться

73

Ibid. Fol. 2r: «Mortuo Noe Tubal ﬁlius Yaphet rex yspaniarum et Ytalie ﬁlio suo Iano Subre regnum Ytalie tradidit possidendum. Hic Ianus Subres in Gallia construxit ciuitatem, quam ex suo nomine Subriam appelauit, que postea dicta ciuitas Edua, nunc dicitur Agustudunus. Qui inde exiens, adiunctis sibi populis troecenis a ciuitate Troys Campanie, in montibus, ubi nunc est Sabaudia (судя по дальнейшему упоминанию т. н. Montes Taurini, речь может идти о территории Пьемонта. – А.М.), pluribus annis habitauit. Hic rex Subres in monte altissimo aram construxit, ubi deo Demorgegon mactauit taurum, ex quo ille mons dictus est Mons Tauri et montes circumstantes dicti sunt Montes Taurini».

Вернуться

74

Под этим именем в «Новой политии» фигурирует Демогоргон – мифологический персонаж, «проявившийся» в поздней Античности вследствие неверного прочтения греческого δημιουργόν в «Комментарии» Лактанция Плацида к «Фиваиде» Стация.

Вернуться

75

Ibid. Fol. 2r: «Hic deus Demorgegon fuit primus homo, qui umquam inter deos fuit tranlatus, ideo dictus est pater omnium deorum. Et depingitur habens tres faties, quasi sit deus temporis preteriti et presentis et futuri. Cuius tres ﬁlie, uidelicet Cloro, Athesis et Antropos, dicte sunt dee furiarum». Чуть ниже Гальвано возвращается к образам «Деморгегона» и трех его дочерей, контролирующих прошлое, настоящее и будущее – см. Ibid. Fol. 3r.: «12. De ydolo Demorgegon et templo et sacriﬁciis. Isto tempore quidam dictus Demorgegon rex insule Cretensis inter deos est relatus. De cuius stirpe nati sunt uiri dicti dii, ut Saturnus, Iupiter et alii plures. Ideo dictus est pater deorum. Hic genuit tres ﬁlias, videlicet deam Clotho et deam Thesis et deam Antropos. Que dicte sunt dee furiarum. Deus autem Demorgegon depingitur habens in manu tria tempora, uidelicet tempus preteritum et tempus presens et tempus futurum. Que tria tempora tribus ﬁliabus eius fuerunt consecrata. Quia postea ﬁlia dicta Cloto habuit tempus futurum et de futuris temporibus predicebat. Sed ﬁlia dicta Antropos habuit presens et de presentibus et instantibus negotiis predicebat. Tertia ﬁlia dicta Thesis habuit tempus preteritum et ydeo de preteritis nuntiabat».

Вернуться

76

Ibid. Fol. 2r–2v: «Finito sacriﬁtio in Monte Tauri a diis responsum accepit, quod in plano Lombardie in medio duorum ﬂuminum, ubi XII uultures terram rostro fodientes reperiret, ciuitatem construeret, que multarum gentium mater futura foret. Tunc conuocatis cunctis principibus suis et congregato uniuerso populo cum uxoribus et ﬁliis ipsorum et congregatis uniuersis armentis, ouium, bouum, equorum, caprarum, camellorum et seruorum et ancillarum, cum auro, argento et uniuersa sublectuli cum intentione nunquam redeundi de Muntibus Taurinis descendens ad planum Lombardie descendit…».

Вернуться

77

Iacopo da Varagine e la sua «Cronaca di Genova»: dalle origini al MCCXCVII. Vol. 2: Cronaca. Testo critico commentato / A cura di G. Monleone. Roma, 1941. P. 14–31. Данный сюжет рассмотрен в статье: Маслов А.Н. Troiae ab oris? С. 100–101.

Вернуться

78

Milano, Biblioteca Ambrosiana. Ms. A 275 inf. Fol. 7v: «Vbi est sciendum, quod Ianus Subres primus rex ciuitatis Mediolanensis et primus fundator, tamquam uir sapientissimus, philosophus et astrologus, distinxit XII menses anni in quatuor partes equales. Prima pars anni dicitur uer, cui corespondet etas puerilis, et habet tres menses, scilicet Martium, Aprilem et Madium. Secunda pars anni dicitur estas, cui corespondet etas uiri perfecti, et habet tres menses – Iunium, Iullium et Augustum. Tertia pars anni dicitur auptomnus, cui corespondet etas dicta senium, et habet tres menses, scilicet Septembrem, Octubrem et Nouembrem. Quarta pars anni dicitur yems, cui corespondet etas decrepita, et habet tres menses, scilicet Decembrem, Ianuarium et Februarium. Et propter istius regis sapientiam factum fuit et ydolum in ciuitate Mediolani, et ymago equi de cupro. Super equ[u]m erat ymago habens duo corpora ab umbelico supra. In quolibet corpore a collo superius erant duo capita. In uno capite erat facies pueri, et hanc pueri adorabant primo die ueris. In alio capite erat faties hominis perfecti, et hanc adorabant primo die estatis et offerebant uiri completi. In alio capite erat facies senis, et hanc primo die autumni adorabant et sacriﬁcabant uiri antiqui. In quarto capite erat facies hominis decrepiti, et hanc primo die yemis adorabant et sacriﬁcabant uiri decrepiti. Viri xristiani uolentes hanc auferre superstitionem nomen regis Iani dixerunt nomen sancti Iohannis, et remanet cognomen, scilicet ad quatuor facies, usque in presentem diem».

Вернуться

79

Ibid. Fol. 7v–8r: «Item iste rex Subres ex longa consuetudine adorandi deos temporum et deas, ut supra dictum est, et ipse deus temporum dictus est. Et ipso mortuo inter deos relatus fuit. Et dictus deus creator temporum, scilicet temporis preteriti, presentis et futuri, et principium omnium actus humanorum. Vnde si quis uoluisset domum uel castrum uel ciuitatem siue quodcumque aliud opus incipere, fundamentum (quod est principium, quod sit in ediﬁtiis) deo Iano Insubri dedicabat. Similiter quicumque emeret aliquid aut uenderet, primum denarium ipsi consecrabant, et sic de quocumque opere mundi, quod per hominem ﬁeri potest. Et quia ipse erat deus principiorum omnium, primum diem anni dederunt homines et primum mensem, qui dicitur mensis Ianuarius. De quo meminit Papias… Et tantum consuetudo inoleuit, quod quicumque primo die anni, qui dicitur annus nouus, aliquam recipisset embaxiatam seu donationem uel salutationem, quod pro constanti haberet, quod toto anno foret bene fortunatus. Vnde donatio talis dicitur streyna, id est bona fortuna, que per totum deberet esse continua. Vnde [de] imperatore Octauiano legitur, quod prima die Ianuarii ibat per Romam manu aperta mendicans obulos, id est denarios paruos, donec manus fuisset plena numis».

Вернуться

80

Ibid. Fol. 8r: «Primo die anni, qui dicitur annus nouus, factum fuit ydolum hominis habentis duas facies, unam ante et aliam retro, quia illa dies equaliter respondet et resoicit annum preteritum, cuius est ﬁnis, et annum futurum, cuius est principium. Et fuit nomen istius ydoli ydolum Iani Bifrontis, id est habentis duos frontes uel faties. Ex hinc Romani suorum ydolorum cultum sumpserunt, sicut et thuscorum consuetudines».

Вернуться

81

Ibid. Fol. 8v: «Vbi est sciendum, quod rex Ianus Subres, qui distinxit annum in quatuor partes…, dixit et pepinxit primum diem ueris portam ueris. Et primum diem estatis dixit portam estatis. Et primum diem auptumni dixit portam auptumni. Et primum diem yemis dixit portam yemis. Et ipse portabat… unam clauam ferream et percutiebat istas portas, quando prima dies occurebat, quasi esset custos omnium portarum ciuitatum, que sunt in mundo. In manu sinistra tenebat uirgam per modum indicantis uias ignorantibus, quasi esset custos uiarum et rector contra omnia pericula, que accidunt itinerantibus et peregrinis et mercatoribus. Et omnis uiator, quando uolebat aliquod iter aripere, isti idolo fatiebat certa sacriﬁtia. Similiter quilibet, qui portam ciuitatis custodiebat aut de porta domus sue aut hostii (=ostii. – A.M.) dubitabat, ipsius ymaginem super portam depingi fatiebat».

Вернуться

82

Ibid.: «Item istud ydolum habuit in manu dextra numerum CCC et in manu sinistra numerum LXV, qui numerus anno solari competit, quasi diceret se esse deum anni. Et ideo super capud istius ydoli erat depicta ymago solis. Erat autem istud ydolum positum in loco, ubi nunc est ecclesia sancti Dom[n]ini ad Maziam. Vnde usque hodie cognomen retinet».

Вернуться

83

Gesta Abbatum Monasterii Sancti Albani, a Thoma Walsingham, regnante Ricardo Secundo, ejusdem ecclesiæ præcentore, compilata / Ed. by H.T. Riley. L., 1867–1869. Vol. 2. P. 157–158, 162.

Вернуться

84

Ibid. Vol. 3. P. 365–372.

Вернуться

85

Подробнее об этом см.: Анисимова А.А. Время основания города как аргумент в споре о его статусе: пример Сент-Олбанса // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2023. T. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие | Новая политическая история европейского Средневековья в России. [Эл. ресурс]. URL: https://history.jes.su/ s207987840026927-8-1/. DOI: 10.18254/S207987840026927-8 (дата обращения: 31.05.2024).

Вернуться

86

Biddle M., Lambrick G., Myre J.N.L. The Early History of Abingdon, Berkshire, and its Abbey // Medieval Archaeology. 1968. Vol. 12. P. 34.

Вернуться

87

Stenton F.M. The Early History of The Abbey of Abingdon. Stamford, 1989. P. 31.

Вернуться

88

Chronicon Monasterii de Abingdon / Ed. by J. Stevenson. L., 1858. Vol. 1. P. 6.

Вернуться

89

Cox M. The Story of Abingdon. Part I. 150,000,000 B.C. – 1186 A.D. Abingdon, 1987. P. 62.

Вернуться

90

Biddle M., Lambrick G., Myres J.N.L. The Early History of Abingdon. P. 29.

Вернуться

91

Domesday Book. Vol. 5: Berkshire. Chichester, 1979. 7,6.

Вернуться

92

Biddle M., Lambrick G., Myre J.N.L. The Early History of Abingdon. P. 29; Blair J. Church in Anglo-Saxon England. Oxford, 2005. P. 338; Левицкий Я.А. Город и феодализм в Англии. М., 1987. С. 101.

Вернуться

93

Подробнее про восстание см.: Lambrick G. Abingdon and the Riots of 1327 // Oxoniensia. 1964–1965. Vol. 29/30. P. 129–141.

Вернуться

94

A Chronicle Roll of the Abbots of Abingdon / Ed. by H.E. Salter // English Historical Review. 1911. Vol. 26. P. 731–734; The Lyell Cartulary // Two Cartularies of Abingdon Abbey / Ed. by G. Lambrick, C.F. Slade. Oxford, 1990. Vol. 1. P. 327–329. No. L516.

Вернуться