Оливия Кросс
Холодное тело

Глава 1. Я перестала чувствовать

Я долго не могла найти точку, с которой начинается мой рассказ, потому что кажется, что холод в теле был всегда, как будто я родилась уже с этой ледяной коркой под кожей, но если вслушаться в тишину воспоминаний, то я знаю, что это не так, когда-то я жила в тепле, я бегала, смеялась, дышала так глубоко, что казалось – воздух раздвигает меня изнутри, и сердце было лёгким и быстрым, и тело отзывалось на малейшее движение, но в какой-то момент, почти незаметно, дыхание стало коротким, а шаг – тяжёлым, и вместе с этим ушло ощущение жизни в теле, словно кто-то перекрыл кран, через который во мне текла энергия, и с тех пор я словно жила внутри каменной оболочки, в которой чувствительность приглушена, в которой движения выполнялись по инерции, как будто я робот, и чем дальше я жила, тем больше привыка́ла к этому оцепенению, и уже не удивлялась, что тело не радуется весне, не откликается на прикосновения, не поёт вместе со мной, а просто несёт меня, тяжёлое, непослушное, уставшее.

Я помню один вечер, когда всё стало особенно очевидно: я сидела на диване, вокруг был тихий дом, часы тиканьем отмеряли секунды, а я вдруг поняла, что не чувствую ни усталости, ни тепла, ни холода, я не чувствую мягкость подушки под спиной, я не чувствую ног, которые лежат на ковре, я будто была обрубком, который просто существует в пространстве, и в тот момент меня охватила паника, потому что отсутствие чувств оказалось страшнее любой боли, это было как выкинуть себя за грань живого, и я долго сидела в этом ужасающем молчании тела, пока не поняла, что я сама так жила годами, сама так себя обманула, привыкнув к омертвевшей оболочке и называя это нормой.

Когда исчезают чувства, сначала ты теряешь радости, но думаешь – просто устала, потом ты перестаёшь откликаться на боль, и это кажется даже удобным, ведь можно не рыдать, не злиться, не бояться, но с этим уходит всё, что делает жизнь живой, и остаётся пустота, тяжёлая и ледяная, в которой ты уже не знаешь, кто ты, потому что раньше именно тело было картой твоей реальности: смех отзывался в груди, страх поднимался по позвоночнику, нежность расцветала в ладонях, а теперь ничего не происходит, и ты становишься бесплотной тенью, застрявшей в безмолвии.

Я перестала чувствовать, когда слишком много боли накопилось в теле, и чтобы не сойти с ума, я его выключила, это решение не было осознанным, оно случилось где-то внутри, словно тело сказало: «Так жить нельзя, мы просто выключим датчики, иначе сгорит система», и в этом было что-то спасительное, но одновременно это стало ловушкой, потому что без чувств невозможно двигаться вперёд, невозможно любить, невозможно даже по-настоящему дышать, ты становишься узницей внутри самой себя, и хуже всего то, что со временем перестаёшь понимать, что живёшь не полностью, ведь человек умеет привыкать ко всему, и к боли, и к пустоте, и к холодному телу тоже.

Я научилась улыбаться, когда нужно, я научилась говорить правильные слова, поддерживать, объяснять, быть сильной, но внутри я была омертвевшей, и это чувствовали другие, пусть я пыталась скрыть, потому что настоящая близость всегда проходит сквозь кожу, и тот, кто прикасался ко мне, тот, кто смотрел в глаза, интуитивно понимал – там пусто, и поэтому отношения рушились, потому что нельзя бесконечно играть в тепло, если его внутри нет, потому что тело всегда выдаёт правду, даже если слова звучат безупречно.

Я часто спрашивала себя: когда это произошло, в какой момент я перестала чувствовать, и память выносила то одно воспоминание, то другое, как будто каждая боль оставляла трещину, и с каждой трещиной становилось холоднее, пока не исчезло всё, но точку отсчёта я так и не нашла, я просто знаю, что однажды я проснулась и поняла, что больше не принадлежу своему телу, я как квартирантка, которая снимает у самой себя комнату, не обживая её, не вешая занавески, не заботясь о тепле, лишь существуя.

И долгое время я не искала выхода, потому что жила в голове, там было проще, там можно было анализировать, раскладывать на части, объяснять всё психологическими теориями, я пряталась за словами, за умными книгами, за работой, но тело продолжало молчать, и чем больше я от него отгораживалась, тем холоднее оно становилось, и когда я в редкие моменты пыталась услышать его, я ощущала только усталость и тяжесть, как будто внутри меня лежал камень, который нельзя сдвинуть.

Я перестала чувствовать, и этим признанием начинается моя история, потому что только назвав это, я смогла впервые заметить пустоту, а значит, появилась надежда на возвращение.

Глава 2. Боль, которую я не могла назвать

Есть в жизни такие состояния, когда тело уже давно кричит о том, что что-то не так, но голос этот становится привычным фоном, и ты перестаёшь слышать его, и только когда оно окончательно выключает звук, ты понимаешь, что не слышала его слишком долго, и именно тогда приходит осознание, что боль была рядом всегда, но у неё не было имени, и потому её как будто и не существовало. Я жила в этой безымянной боли, она обволакивала меня, как невидимая ткань, и каждый мой шаг сопровождался её тяжестью, но я не умела различать её оттенки, я не знала, как сказать себе: это печаль, это гнев, это страх, потому что всё сливалось в одно общее чувство внутреннего камня, и этот камень постепенно становился центром моей жизни.

Я пыталась спрятать эту боль за привычными словами, за оправданиями и объяснениями, я говорила себе: так бывает у всех, так должно быть, я просто устала, я слишком чувствительна, мне нужно собраться, но на самом деле я знала – это не усталость и не чувствительность, это что-то глубже, то, что разъедает изнутри, и именно потому оно не поддавалось формулировке, ведь слова слишком узкие, они не могут вместить весь масштаб этой тьмы. Когда я пыталась думать о себе честно, я понимала, что это боль от того, что меня не видели, боль от того, что я слишком рано научилась быть сильной, слишком рано взяла на себя то, чего не должна была, и эта боль жила во мне, как нечто вечное, как вросший осколок, который тело давно перестало отторгать и просто обросло вокруг него плотью, привыкнув жить с ним, но внутри всё равно каждый день чувствовало его острие.

Иногда эта боль проявлялась странными приступами злости или усталости, когда я не могла объяснить, почему вдруг хочется кричать, почему руки дрожат, почему хочется упасть на пол и замереть, и я винила себя за слабость, за то, что не умею быть как другие, что не справляюсь, что во мне слишком много надлома, но я не понимала тогда, что это голос моей безымянной боли, она пыталась достучаться, но я снова и снова заглушала её, потому что не знала, как назвать. И именно безымянность делала её такой страшной: как бороться с тем, что не имеет формы, как излечить то, чему не можешь дать хотя бы слово?

Моя жизнь напоминала тогда длинный коридор, где всё кажется одинаковым: белые стены, тусклый свет, шаги звучат гулко и одинаково, и этот коридор казался бесконечным, и только иногда из тени выходила эта боль, и я останавливалась, пытаясь рассмотреть её, но она снова растворялась, оставляя после себя лишь пустоту. Я знала, что она есть, но каждый раз отодвигала её на потом, потому что боялась встретиться лицом к лицу, и поэтому мне проще было притворяться, что всё хорошо, чем признать: я существую в боли, которая не уходит.

И если бы кто-то спросил меня тогда, чего я хочу, я, наверное, ответила бы: хочу перестать чувствовать этот камень внутри, но я бы не смогла сказать больше, потому что за пределами этого камня я уже давно ничего не знала, и мне казалось, что жизнь всегда будет именно такой: тяжёлой, холодной, с пустым взглядом в зеркало, с телом, которое перестало быть моим. Эта безымянная боль не была ни отчётливой раной, ни острой вспышкой, она была как постоянное зимнее небо над головой – серое, давящее, не дающее ни солнца, ни дождя, просто бесконечное и одинаковое, и именно это казалось самым невыносимым.

Я долгое время искала внешние объяснения: может быть, это люди рядом со мной, может, это работа, может, это недостаток любви, но всё это было лишь поверхностными слоями, за которыми скрывалось нечто древнее, что тянулось ещё с детства, когда я научилась хранить в себе то, что невозможно было разделить, и с тех пор эта боль лишь росла, множась, вплетаясь в каждое событие, в каждую потерю, в каждую неудачу, и теперь она стала частью моего дыхания.

Я не могла назвать её, потому что тогда пришлось бы признать, что меня не любили так, как я заслуживала, что я слишком рано узнала, что значит быть ненужной, что мои границы нарушались снова и снова, что моё тело было полем, на котором другие отыгрывали свои драмы, а я молчала, потому что была ребёнком, потому что не умела сказать «нет». Эта боль была накоплением всех тех моментов, когда я предавала себя ради выживания, и именно поэтому у неё не было одного имени, ведь она складывалась из множества обрывков, как мозаика, и именно поэтому казалось, что она вечна.

Когда я стала взрослой, я решила, что всё это позади, что можно просто забыть, что можно строить новую жизнь, но тело помнило, и оно отказывалось отпускать, и я всё сильнее застревала в этом холоде, потому что игнорировать накопленное уже было невозможно, а встретиться с ним – не хватало сил. Я шла вперёд, но внутри оставалась в прошлом, и это несовпадение рвало меня изнутри, я чувствовала себя человеком без дома, без места, где можно остановиться и вдохнуть глубоко.

И всё же в какой-то момент я поняла: если боль невозможно назвать, её всё равно можно почувствовать, и это уже шаг. Я впервые разрешила себе смотреть в глаза этому камню внутри, я впервые сказала себе: да, мне больно, и пусть я не знаю точных слов, пусть у меня нет диагноза, пусть я не могу красиво описать, я всё равно имею право признать это. И в тот момент произошло что-то важное: боль перестала быть тенью, она стала частью меня, и с этого началось медленное возвращение к телу.

Именно в признании этой безымянной боли я увидела первый проблеск тепла, потому что там, где мы перестаём убегать, появляется пространство для жизни.

Глава 3. Тело, которое я оставила

Я вспоминаю, как однажды, глядя на своё отражение в зеркале, я вдруг почувствовала странное отчуждение, будто смотрела на чужое тело, которое не имело со мной ничего общего, будто кожа, черты лица, очертания плеч и изгибы – это была оболочка, которой я пользовалась, но внутри неё уже давно не жила, и в этот момент я впервые осознала, что действительно оставила своё тело где-то далеко позади, словно когда-то в детстве я вышла из него, чтобы спастись, чтобы не чувствовать боли, чтобы пережить то, что иначе было невозможно пережить, и с тех пор оно шло своей дорогой, а я – своей.

Я помню, как моё тело сжималось от страха, но я делала вид, что ничего не происходит, как оно дрожало, когда в комнату входил кто-то, кто приносил угрозу, как оно кричало внутри, а я молчала, потому что не могла защитить себя, потому что слово не рождалось, потому что язык застывал во рту, и единственным способом остаться в живых было замереть, отключиться, уйти в пустоту, где уже нечего чувствовать. И так я привыкла к этому состоянию: тело остаётся здесь, оно терпит, оно принимает удары, холод, тишину, равнодушие, а душа уходит далеко, и со временем это стало моей нормой.

Я научилась игнорировать сигналы тела, его слабость, его просьбы о тепле и отдыхе, я привыкла работать через боль, двигаться, когда нет сил, улыбаться, когда хочется плакать, и каждый раз, когда тело говорило «остановись», я приказывала ему «ещё», и оно подчинялось, потому что у него не было выбора. Так я окончательно потеряла с ним связь: оно стало инструментом, которым я пользовалась, чтобы выполнять чужие ожидания, чтобы соответствовать, чтобы быть нужной. Я перестала замечать, что оно истощено, что оно болеет, что оно постепенно угасает, потому что я больше не жила в нём.

Но однажды я заметила, что мои движения стали тяжёлыми, будто через вязкую воду, дыхание стало коротким, и каждое утро я просыпалась с ощущением, что меня придавливает груз, который невозможно сбросить. Это был момент, когда я поняла: моё тело больше не может тянуть меня дальше, оно не выдерживает, оно зовёт меня назад, и если я не вернусь, оно просто сдастся. Я стояла перед этим фактом, и мне было страшно, потому что возвращаться туда, где так много боли, казалось невозможным, но я также понимала, что если я останусь в этом бегстве, я потеряю его окончательно.

Воспоминания о том, как я предавала своё тело снова и снова, накатывали тяжёлой волной: как я не спала ночами, заставляя его работать, как я морила его голодом или наоборот заедала боль, как я наказывала его за то, что оно было «не таким», неидеальным, как я стыдилась его форм, как прятала его под одеждой, как боялась его желаний, потому что они были связаны с уязвимостью. Всё это были годы ненависти, годы холодного обращения, и я вдруг увидела, что я сама стала для него тем, от кого когда-то пряталась: человеком, который не слышит, не понимает и только требует.

И тогда во мне родилась первая мысль о возвращении, сначала тихая и робкая: что если попробовать снова жить в нём, не убегать, а остаться, что если дать себе шанс заново поселиться в своей коже, почувствовать тепло рук, дыхание в груди, шаги по земле. Это было похоже на предложение встретиться с давно потерянной частью себя, и, как при встрече с незнакомцем, было страшно: а примет ли оно меня, а смогу ли я выдержать всё, что оно хранит, ведь там – память о боли, о насилии, о страхе.

Но я знала: другого пути нет, и тогда я сделала первый шаг – я положила ладонь на живот и просто осталась в этом прикосновении, не убегая, не оценивая, просто слушая, что там есть. И я услышала слабое, едва уловимое движение, как будто глубоко внутри кто-то ещё жил, кто-то ждал, чтобы я вернулась. Это было начало диалога: моё тело заговорило со мной, и я впервые за много лет услышала его голос.

Я начала замечать, как оно откликается на мягкость и тепло, как оно расслабляется, когда я перестаю его гнать, как благодарно принимает отдых, сон, прикосновения. Оно словно говорило мне: я ждала тебя, я всё ещё здесь, несмотря на всё, что было, я не ушло окончательно, я готово быть твоим домом, если ты перестанешь меня отвергать. И в эти моменты я плакала, потому что понимала, что это было самым большим предательством – уйти из собственного тела, и самым большим исцелением – вернуться.

Я осознала, что тело хранит всё: каждую детскую слезу, каждый недосказанный крик, каждое сжатие сердца от страха, и если я хочу быть живой, мне нужно пройти через это, почувствовать всё, что было вытеснено. Это было похоже на археологическую работу: слой за слоем поднималась память, и я проживала её заново, но теперь у меня была возможность дать себе то, чего тогда не было – защиту, заботу, любовь.

Именно в этом процессе я поняла, что тело не враг, оно никогда не предавало меня, оно всегда пыталось выжить, оно делало всё, чтобы сохранить меня, и даже когда я уходила, оно продолжало жить, дышать, двигаться, неся меня вперёд. Оно всегда было моим союзником, и теперь пришло время признать это.

Возвращение к телу стало возвращением к самой себе. Каждое утро, когда я позволяла себе медленно просыпаться, ощущая простыню под кожей, каждый вдох, который я делала осознанно, каждый шаг босыми ногами по полу – всё это были крошечные обеты верности, обещания, что я больше не оставлю его.

Я не знала, как долго продлится этот путь, но я знала, что он единственно возможный: вернуться в своё тело, вновь поселиться в нём, снова почувствовать себя живой. И в этом возвращении я впервые ощутила нежность, которую никогда прежде не испытывала к себе: нежность к рукам, что уставали, к ногам, что носили меня, к сердцу, что билось, несмотря ни на что.

Я оставила своё тело много лет назад, но теперь я шла к нему, и каждый шаг был как дыхание: тихий, долгий, но такой необходимый.

Глава 4. Я была только головой

Я долго жила так, будто моё тело не имеет права голоса, будто оно всего лишь оболочка, которую мне выдали при рождении, и теперь я обязана носить её, как тяжёлое и неповоротливое платье, но все решения, все движения, все оценки и смыслы должны исходить только из головы, потому что голова казалась мне единственным надёжным местом, единственным пространством, где я могла хоть как-то контролировать хаос вокруг. Мне казалось, что если я буду мыслить, анализировать, строить теории и схемы, то мне удастся обмануть боль, которая жила глубоко в теле и не имела слов, и если я буду рассуждать о себе так, будто я объект наблюдения, то мне удастся отстраниться от собственного ужаса, от собственной уязвимости, от воспоминаний, которые слишком остры, чтобы прикасаться к ним напрямую. Я умела превращать всё в мысли, умела объяснять, раскладывать по полочкам, разбирать на составляющие и искать причинно-следственные связи, и в этом было моё спасение, но вместе с ним и моя потеря, потому что чем больше я уходила в голову, тем дальше оказывалась от тела, и оно становилось холодным, немым, чужим.

Я помню, как мои дни превращались в бесконечные рассуждения, в которых не было места для дыхания. Я шла по улице и анализировала свой шаг: почему я ставлю ногу именно так, откуда идёт эта неловкость в походке, с чем связана моя сутулость, почему плечи подняты так высоко. Я встречалась с людьми и мысленно вела диалог не с ними, а с собой: что я должна ответить, как это будет воспринято, правильно ли я строю предложение, не слишком ли громкий у меня голос. Я даже чувствовала себя как объект научного эксперимента, где каждая эмоция должна быть записана и интерпретирована, и потому я перестала проживать эти эмоции – я только наблюдала их изнутри головы, и от этого становилось ещё холоднее.

Тело превращалось в контейнер, в транспорт для ума, который возил меня на работу, в магазин, в редкие поездки, но я не жила в этом теле. Я могла неделями не замечать усталости, не давать себе отдыхать, потому что мысли говорили: «Ещё немного, ты справишься, нельзя останавливаться». Я могла игнорировать голод, потому что голова решала: «Ты не заслужила еды». Я могла не слышать жажду, потому что ум говорил: «Тебе некогда». И так постепенно я отрезала себя от каждого естественного сигнала, от каждой простой потребности, и моё тело словно перестало стучаться, перестало кричать, смирилось с тем, что его голос никто не слушает.

Иногда, в минуты тишины, я вдруг чувствовала странный холод, который шёл изнутри, словно по моим венам текла не кровь, а лёд, и это пугало меня, но я тут же уходила в голову, чтобы объяснить себе: это просто усталость, это просто стресс, это пройдёт. Я не позволяла себе почувствовать тревогу этого холода, потому что любая тревога грозила прорвать плотину и выплеснуть то, что я не могла контролировать. Так я строила целые стены из слов и понятий, и они спасали меня от боли, но одновременно лишали живого контакта с собой.

Я была хороша в теориях. Я могла часами рассуждать о психологии, о механизмах травмы, о защитных реакциях, я знала, как устроен человек, как он ломается, как он защищается, как он выживает. Но когда приходило время применить эти знания к себе, я снова пряталась в голову: я объясняла, я интерпретировала, но я не чувствовала. Это была парадоксальная жизнь: я знала всё о боли, но не позволяла себе её проживать; я говорила о чувствах, но не позволяла их телу; я обучала других возвращаться к себе, но сама бежала всё дальше.

Иногда я смотрела в зеркало и видела только лицо, которое нужно поправить, волосы, которые нужно уложить, кожу, которую нужно замаскировать косметикой. Я не видела живого тела, я видела проект, который нужно улучшить. Я думала, что если сделать его «достаточно правильным», то внутри станет легче, но облегчения не приходило. Вместо этого я всё глубже чувствовала пустоту: словно моё тело живёт отдельно от меня, и я не могу войти в него, не могу стать с ним единым.

Были моменты, когда это отчуждение становилось особенно болезненным. Когда кто-то хотел прикоснуться ко мне, обнять, я чувствовала, как моя голова мгновенно включала анализ: «Что это значит? Почему он так сделал? Как я должна отреагировать?» И вместо того чтобы прожить тепло этого момента, я тонула в мыслях, и прикосновение превращалось в угрозу, в задачу, в испытание. И снова тело оставалось голодным по простому человеческому теплу, но я не могла позволить себе его принять.

Я была только головой – и это значило, что я потеряла дом внутри себя. Голова не может быть домом: она бесконечно производит слова, схемы, конструкции, но в ней нет опоры, нет тепла, нет дыхания. Дом всегда в теле, и пока я жила только умом, я оставалась скитальцем внутри самой себя. Я смотрела на других людей и завидовала тому, как они смеются, как легко касаются друг друга, как их лица наполняются краской от эмоций, и думала: «Почему я не могу так? Что со мной не так?» Но вместо того чтобы искать ответ в теле, я снова уходила в голову, и там находила тысячи объяснений, которые ничего не меняли.

И только спустя годы я начала понимать, что моё бегство в голову – это не ошибка и не вина, а способ выжить. Когда боль слишком велика, тело выключается, а ум берёт управление на себя. Я благодарна себе за этот способ: без него я, возможно, не выдержала бы. Но вместе с благодарностью пришло осознание: этот способ больше не спасает, он держит меня в холодной клетке. И чтобы выйти, мне нужно будет рискнуть, опустить голову и вернуться в тело, в этот чужой, забытый дом, где страшно, где много боли, но где есть и шанс снова ожить.

И в тот момент, когда я впервые позволила себе это признать, во мне что-то дрогнуло, как будто в глухой стене образовалась крошечная трещина, и туда проник свет. Это было не тепло и не радость – это было только крошечное ощущение, что я есть, не только в голове, но и ниже, в груди, в животе, в руках. Это было начало, и оно пугало меня не меньше, чем радовало, но именно там, в этой трещине между головой и телом, я впервые ощутила, что ещё могу вернуться к себе.

Глава 5. Невидимый груз

Я долго не могла понять, почему каждое утро я просыпалась уже усталой, почему даже после сна, который должен был восстанавливать, я чувствовала, будто несла на себе непосильную тяжесть. Моё тело словно было нагружено камнями, которых никто не видел, кроме меня. Я жила с этим грузом так долго, что он стал частью меня, я привыкла к нему, как человек привыкает к постоянной боли: сначала она режет, затем тупеет, потом становится фоном, но при этом всё равно разрушает изнутри. Я ходила, работала, общалась, но всегда с этим невидимым грузом, который не позволял мне распрямиться, не давал глубоко вдохнуть, не разрешал почувствовать лёгкость.

Этот груз жил в моих костях, в суставах, в позвоночнике. Иногда мне казалось, что мои плечи срослись с невидимой тяжёлой ношей, и сколько бы я ни пыталась распрямить спину, она снова сгибалась вперёд, будто тело само знало: нельзя отпускать, нельзя сбросить, иначе мир рухнет. Я часто ловила себя на том, что мои движения становятся осторожными, скованными, как будто я боюсь лишний раз сдвинуть этот груз, чтобы он не обрушился на меня. И я не понимала, что именно я несу, потому что он был не виден, не назван, он был безымянной тяжестью, накопленной годами.

Каждый прожитый день оставлял во мне след, и если для других это были воспоминания, то для меня это были камни. Камень обиды, камень стыда, камень страха, камень утраты, камень злости, которую я никогда не позволяла себе проживать. Все эти камни оседали внутри меня, в теле, и постепенно я перестала чувствовать лёгкость даже в самые простые моменты: когда смеялась, когда шла по улице, когда ела что-то вкусное. Радость не могла пробиться сквозь толщу этих камней, и даже счастье, если оно случалось, всегда было замутнено тенью тяжести.

Я пыталась объяснить это усталостью, переутомлением, проблемами, но внутри знала: дело не в обстоятельствах, дело в том, что я всю жизнь носила с собой то, что должна была отпустить ещё тогда, когда это случилось. Я держала всё, потому что не доверяла никому – ни людям, ни времени, ни Богу – отпустить за меня. Я верила, что если я расслаблюсь, если я положу груз на землю, мир сразу же потребует от меня снова поднять его, и тогда будет ещё тяжелее. Поэтому я тащила, сгибалась, но не отпускала.

Иногда я представляла, как выглядел бы этот груз, если бы его можно было увидеть. Мне виделась огромная корзина, набитая камнями, грязью, ржавым железом, и я несла её на спине, согнувшись так, что почти касалась лицом земли. Мне казалось, что люди вокруг должны это замечать, но они ничего не видели, они говорили: «Ты сильная», «Ты справляешься», «Ты молодец». Они видели лишь фасад – мою способность работать, помогать, улыбаться, но они не видели, что всё это я делаю с согнутой спиной и трещащими от напряжения суставами.

Этот груз был и моим щитом. Я держала его на себе, потому что он казался защитой: пока я нагружена, никто не попросит у меня большего, никто не приблизится слишком близко, никто не увидит меня настоящую. Внутри этого груза я могла прятаться, как улитка в раковине. Он давил, ломал, но и спасал от слишком открытого контакта с миром.

Со временем я заметила, что этот груз имеет запах. Запах несвежести, застоя, словно я ношу с собой не только камни, но и трупы – умершие части себя, которые я не смогла отпустить. Это был запах моих несбывшихся надежд, моих нереализованных желаний, моих не сказанных вовремя слов. Всё, что я прятала вглубь, продолжало жить во мне мёртвым грузом.

Я пыталась от него избавиться. Я ходила на массажи, занималась спортом, уставала так, чтобы падать без сил, и на короткое время становилось легче, но груз никуда не уходил. Он не уходил, потому что не был физическим, он был соткан из воспоминаний и чувств, которые я отказалась прожить. Я носила на себе прошлое, которое должно было остаться в прошлом, но оно цеплялось за меня когтями, потому что я сама не позволяла ему уйти.

Были дни, когда груз становился почти невыносимым. Я просыпалась, и казалось, что тело моё весит вдвое больше, чем обычно. Я делала усилие, чтобы встать, и чувствовала, как кости хрустят под давлением. Я смотрела на себя в зеркало и видела глаза, в которых не было света, потому что весь свет уходил на то, чтобы просто держать равновесие. Я видела, как лицо моё теряет живость, как в нём всё больше проступает усталость, и это пугало меня, но я снова убеждала себя: «Ты справишься, ещё немного, держись».

Порой, когда я сидела в тишине, я слышала, как тело будто говорит со мной. Оно жаловалось, оно стонало, оно просило: «Отпусти». Но я не знала как. Отпустить значило признать, что я слаба, что я не могу держать всё под контролем, что я не обязана спасать всех и всё. А я жила с противоположной установкой: я должна держать, иначе всё разрушится.

И всё же в один из таких дней я впервые позволила себе просто лечь на пол, раскинув руки и ноги, и представить, что я сбрасываю этот груз. Я видела, как корзина падает рядом, как камни рассыпаются по земле, и я лежу без неё, впервые за многие годы. Внутри было страшно: пустота пугала меня больше, чем тяжесть. Но вместе со страхом пришло странное облегчение: воздух стал глубже, плечи распрямились, и я впервые вдохнула так, будто дышала всем телом.

Этот момент не освободил меня навсегда, но он показал: груз можно отпустить хотя бы в воображении, а значит, можно и в реальности. И с этого дня я начала маленькими шагами учиться освобождаться – по камню, по одному воспоминанию, по одной боли. Не сразу, не легко, но я увидела, что жизнь возможна и без этого груза, что я могу быть не только носильщицей чужих и своих тяжестей, но и человеком, у которого есть тело, лёгкость и право идти своей дорогой без непосильной ноши.

Глава 6. Травма в коже

Кожа – это граница, кожа – это первая встреча с миром, это оболочка, которая хранит и защищает, которая впитывает прикосновения и удары, которая помнит всё, что случалось со мной, даже тогда, когда я сама предпочитала забыть. Я долго не понимала, что именно она несёт в себе такую глубокую память, что именно кожа является архивом моих ран, обид, унижений, страха. Я думала, что всё это хранится где-то в голове, в мыслях, в образах, но постепенно я начала замечать: стоит лишь кому-то коснуться меня неожиданно, и всё моё тело отзывается паникой, кожа вспыхивает, будто горит, или наоборот становится ледяной, словно кровь перестаёт доходить до неё. В этих реакциях не было логики, не было настоящего, они рождались из прошлого, из того, что когда-то впиталось в мою кожу и осело там навсегда.

Каждое прикосновение, которое я когда-либо получала, становилось записью. Ласка или пощёчина, поддержка или предательство – всё это впечатывалось в меня. Иногда я ощущала, что моё тело покрыто шрамами, хотя на самом деле кожа оставалась гладкой и целой. Но я знала: эти шрамы невидимы, они глубже любого разреза, и они всегда напоминали о себе в случайных моментах. Были участки, которых я избегала касаться сама, потому что они казались мне чужими, неживыми, словно принадлежали не мне, а кому-то другому. Были участки, где кожа была слишком чувствительной, и малейшее прикосновение оборачивалось взрывом боли, которая не имела физического объяснения.

Я часто спрашивала себя: как кожа может помнить то, что я забыла? Но потом я поняла: я не забывала, я вытесняла, а кожа – нет. Она хранила в себе всё, что я когда-либо пыталась вытолкнуть наружу. И поэтому, когда я смотрела на себя в зеркало, я видела не просто тело, а историю, написанную невидимыми буквами на моей коже. Историю о страхе, когда прикосновение несло угрозу. Историю о стыде, когда мне хотелось исчезнуть, лишь бы никто не смотрел. Историю о боли, когда каждое касание превращалось в напоминание о том, что я не в безопасности.

Я старалась держать дистанцию. Даже в близости с людьми я оставляла границу – не обнимала слишком крепко, не позволяла дотрагиваться до себя неожиданно, не любила, когда кто-то приближался слишком близко. Мне казалось, что моя кожа – это не защита, а открытая рана, и любое касание может её разорвать. Иногда я ловила себя на том, что даже одежда вызывает у меня раздражение, что швы и ткани становятся невыносимыми, и тогда я сбрасывала всё, оставалась обнажённой, но даже тогда не чувствовала облегчения, потому что сама обнажённость была напоминанием: здесь, на коже, живут травмы, которые невозможно скрыть.

Были ночи, когда я просыпалась от странных ощущений: будто кто-то провёл рукой по моему телу, хотя в комнате никого не было. Я знала, что это не галлюцинации, это воспоминания, оживавшие в коже. Моя кожа дышала прошлым, она отзывалась на него, она была хранилищем того, от чего я пыталась убежать. И чем сильнее я отталкивала это, тем активнее оно возвращалось – в прикосновениях воздуха, в контакте с водой, в том, как ложилась ткань простыни.

Я пыталась восстановить доверие к своей коже, но путь этот был долгим и болезненным. Я начинала с малого: дотрагивалась до себя сама, осторожно, нежно, словно проверяя, насколько глубоко там сидит память. Иногда я плакала от собственного прикосновения, потому что оно открывало воспоминания, которые я так долго держала закрытыми. Иногда я отдёргивала руку, потому что казалось, что я вторгаюсь на территорию, где мне не место, хотя это была моя собственная кожа. Постепенно я училась вновь заселять её, вновь чувствовать её живой, а не мёртвой оболочкой.

Я вспоминала, что кожа умеет не только помнить боль, но и радость. Она умеет хранить запахи солнечных дней, вкус солёного ветра у моря, тепло рук тех, кто когда-то обнимал меня без страха и без насилия. Я пыталась возвращаться туда – к моментам, где кожа оживала, а не умирала. Но эти воспоминания были редкими, и мне приходилось вытаскивать их, как жемчужины из песка, долго и кропотливо.

Я заметила, что моё тело начинает меняться, когда я перестаю избегать прикосновений. Я училась доверять простым жестам: позволить себе провести ладонью по руке, задержаться на плече, ощутить тепло от собственной кожи. Это были маленькие шаги, но именно они стали первым мостиком к возвращению себя в тело. Я осознавала: травма живёт во мне, но вместе с ней во мне живёт и возможность исцеления.

Я часто думала о том, как кожа – это самая большая поверхность соприкосновения с миром. И если моя кожа помнит только боль, то мир всегда будет казаться мне опасным. Я поняла: чтобы снова научиться доверять жизни, мне нужно переписать историю своей кожи, дать ей новые воспоминания, новые касания, новые ощущения. Это было страшно, потому что означало открыться, снова стать уязвимой, снова рискнуть. Но я знала: без этого я так и останусь пленницей чужих прикосновений, которые давно прошли, но всё ещё жили во мне.

Я начала медленно: позволяла воде стекать по телу и ощущала её как что-то живое, а не просто гигиенический процесс. Я позволяла себе подолгу сидеть на солнце и чувствовать, как тепло проникает в кожу, и это не было угрозой, это было возвращением к жизни. Я позволяла любимым людям прикасаться ко мне, не отстраняясь сразу, и замечала, что не каждый контакт несёт опасность, что есть прикосновения, которые лечат.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.