Рассказы, вошедшие в сборник "Спецблокада (тюремные и лагерные истории)” являются художественными произведениями.

Рассказы содержат специфическую жаргонную и ненормативную лексику, сцены курения табака и употребления алкоголя, однако при этом не пропагандируют и не призывают к употреблению алкоголя, табака и наркотиков.

В произведениях встречаются также изобразительные упоминания о противоправных действиях, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий.

Автор осуждает противоправные действия, употребление наркотиков, алкоголя и табака. При возникновении зависимости обратитесь к врачу.

Категория 18+ – только для взрослых!

Слово о невольной прозе (вместо предисловия)

В одном из интернет-каналов однажды мне встретилась фраза: "Заключённые пишут историю России". Фраза эта запомнилась и навела на некоторые размышления. Не чересчур ли смело и громко заявлено?

Относиться к этому можно по разному, и, безусловно, найдётся немало скептиков, кто станет возражать. Найдутся и те, кто даже будет возмущаться, а кто и просто презрительно усмехнётся…

Действительно, из окон верхних этажей обзор и шире, и, вообще – помасштабнее. Однако при этом нельзя увидеть того, что творится под спудом. А из подземелья, наоборот, мало, что видно из явного, зато можно разглядеть много тайного…

Представим себе, что осталось бы от истории сахалинской каторги, если бы Чехов и Дорошевич в своё время проигнорировали свидетельства каторжан и поселенцев?

А что осталось бы от истории ГУЛАГа и вообще сталинского периода, если б А. Солженицын, В. Шаламов, В. Фрид с Ю. Дунским, Т. Петкевич и многие другие бывшие узники не оставили нам своего литературного наследия?

Честные и объективные ответы на эти вопросы при всех оговорках и допусках будут явно не в пользу оппонентов, настроенных недоверчиво или скептически.

Итак, заключённые пишут историю России…

На самом деле, говоря о тюремной и лагерной прозе, надо понимать, что это не жанр в прямом смысле слова. Точнее, употребляя слово "жанр", в данном случае нужно сознавать его условность. Ведь книги, написанные заключёнными или бывшими заключёнными, вовсе не обязательно должны содержать арестантскую тематику или иметь какое-то субкультурно-шансонное звучание. И, напротив, профанации в виде околокриминального чтива с налётом блатной романтики и надуманными эпизодами из "тюремной" жизни, авторов которых сия горькая чаша никаким боком не задела, вряд ли стоит причислять к невольной прозе.

Говоря о тюремной литературе, надо также иметь в виду, что её авторами могут быть не только заключённые. Среди писателей, работавших по такой специфической теме, были и бывшие охранники (достаточно вспомнить хотя бы С. Довлатова), журналисты, врачи, психологи, правозащитники. Да и просто те, кто смог досконально вникнуть в суть вопроса.

В этой связи вспоминается "Зелёная миля" Ст. Кинга. Эта замечательная книга настолько безупречно написана, будто её текст продиктован лично главным героем по горячим следам с места событий. При этом, насколько помнится, знаменитый автор этой книги не был ни заключённым, ни служащим тюрьмы.

Или, например, А.П. Чехов. Он тоже в тюрьме не сидел, как и журналист В.М. Дорошевич. Однако их знаменитые произведения о сахалинской каторге – не что иное, как бесценные документальные свидетельства, поскольку они были созданы на основе личных впечатлений от того, что писатели увидели своими собственными глазами при посещении Сахалина и что услышали непосредственно от каторжан.

Впрочем, не будем теоретизировать на этот счёт. Это хлеб специалистов: литературоведов, книжных обозревателей и критиков. У нас иные задачи.

Как известно, отцом-основателем жанра тюремной прозы в России считают Ф.М. Достоевского с повестью "Записки из мёртвого дома". Также иногда в качестве предтечи упоминают "Былое и думы" А. Герцена, который также подвергся уголовному преследованию, но, в отличие от Фёдора Михайловича, кандалов не носил и вкуса тюремной баланды не познал.

Говоря о тюремной литературе вообще, в первую очередь следует вспомнить те книги – памятники общемирового значения, которые были написаны ещё в средневековых тюремных застенках. Это "Книга чудес света" или «Книга Марко Поло» Рустикелло, «Смерть Артура» Томаса Мэлори, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Мигеля де Сервантеса, «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы.

Среди самых значительных произведений мирового литературного наследия – также книги О. Генри, О.Уайльда, Ж.Жене.

Отечественная тюремная проза не менее значительна, а её история не менее трагична.

Как уже отмечено выше, историю жанра в России принято исчислять с выхода в свет повести Ф.М. Достоевского "Записки из мёртвого дома", которая носит документальный характер и знакомит читателя с бытом заключённых преступников в Сибири второй половины XIX века. Писатель художественно осмыслил всё увиденное и пережитое за четыре года каторги в Омске, будучи сосланным туда по делу петрашевцев.

Ещё одно некогда очень известное произведение русской литературы XIX-го века родилось в тюремных стенах. Это настольная книга русских революционеров и интеллигентов "Что делать?". Она была написана Н.Г. Чернышевским в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости в 1862-1863 гг.

Гулаговская тематика, лагерная проза и поэзия стали неотъемлемой частью литературного наследия второй половины двадцатого века.

В качестве яркого примера нелишне вспомнить историю создания писателем Леонидом Соловьёвым второй части знаменитой дилогии «Повесть о Ходже Насреддине». Эту книгу Соловьев написал в мордовском Дубравлаге. В 1946 году автора любимой миллионами советских читателей книги «Возмутитель спокойствия» арестовали по сфабрикованному обвинению в «подготовке террористического акта», объявили врагом народа и осудили на десять лет исправительно-трудовых лагерей. По протекции начальника лагеря, который оказался поклонником творчества писателя, Соловьеву разрешили в свободное время работать над второй частью «Повести…». «Очарованный принц» был закончен к концу 1950 года. Но жизнь в неволе наложила характерный отпечаток на эту книгу. Вторая часть похождений Ходжи Насреддина сильно отличается от первой – она проникнута глубокой печалью, в ней много философских рассуждений. По свидетельству современников начальник Дубравлага разрешил Соловьёву работать над книгой при условии, что тот примет его в соавторы. Фантазиям начальника не суждено было сбыться – соавтором Соловьёва он не стал, и мало того, говорят, якобы сам следом угодил в лагерь.

Однако, время на месте не стоит. Уроки истории, к сожалению, быстро забываются. Кто теперь из писателей, переживших сталинские лагеря, широко известен читающей публике? Александр Солженицын, Варлам Шаламов. Да, пожалуй, и всё… Благо, их произведения входят в школьную программу. Хорошо, если кто-то теперь может припомнить имена Соловьёва, Домбровского, Тамары Петкевич, сценаристов Дунского и Фрида. Горький упрёк, конечно. Но уж, как оно есть…

В связи с этим будут уместны следующие цитаты:

"Кинофильм ”Один день Ивана Денисовича” – это же смертная скука для нынешнего зрителя! Безусловно, в наше время это интересно далеко не всем. А после первого просмотра – уже почти никому. Единицам. Тем, кого это коснулось лично…¹".

"Существует немало примеров того, как актуальные в свое время романы сейчас просто, что называется, выдохлись. На роман Рыбакова «Дети Арбата» записывались на два месяца вперед в библиотеках. На «Новый мир» подписка была ограничена. Прошло не так много времени, кто сегодня читает «Детей Арбата» или «Белые одежды»?²”.

Однако, надо признать, что это общая тенденция, касающаяся литературы в целом.

Ещё цитата:

"… Кто читает цикл романов «Бешеный» Виктора Доценко? Или прозаика Денежкину?

А многие ли помнят первого лауреата модной некогда премии «Букер»?

Во времена Пушкина одним из самых популярных романов был роман Фадея Булгарина «Иван Выжигин». Фадей – не из бедных писателей, и Пушкин отчасти завидовал его литературному успеху. Но кто его, этот роман, нынче знает?³".

Возразить нечего…

Что касается постгулаговских времён, имея в виду именно отечественную прозу, уже неплохо, если кто-то из современных читателей вспомнит некогда очень известных авторов, таких, как Синявский (Абрам Терц) или Буковский.

А ведь некоторые прозаические произведения данной тематики в советское время даже издавались! И были когда-то очень известны. А сколько было опубликовано за рубежом, да потом и в перестроечной России, не говоря о девяностых! Это книги Л. Леонова, В. Туманова, В. Майера, М. Дёмина, Л. Шейнина, Ю. Ветохина, Е. Карасёва, Л. Габышева и многих других авторов. Где эти книги? Кто их читает? Знают ли вообще об их существовании?

Среди массы постсоветской и современной литературы, касающейся данной темы, серьёзной прозы, если разобраться, не так уж много.

Большей частью это была дань своеобразной моде на субкультурные "ценности" да околокриминальные и маргинальные поветрия. Однако они даже отдалённо не напоминают художественные исследования. Большинство авторов явно знакомы с этим вопросом поверхностно, понаслышке, а их книги – сплошная профанада, связанная с банальным незнанием вопроса. Крупных, запоминающихся, наполненных серьёзным содержанием – единицы…

Взять последние два десятка лет – кого знает читатель? Лимонова. Может быть, Рубанова, Земцова. Ну и кое-какие мемуары известных людей, угодивших за решётку…

Сказанное выше отнюдь не означает, что следует целенаправленно эпатировать читателя, спекулируя на негативных проявлениях действительности, или ратовать за популяризацию тюремно-лагерной литературы. Вовсе нет. Каждый сегмент должен занимать своё место и в культуре, и в искусстве, и в литературе, но…

Хотелось бы напомнить то, с чего начиналось данное предисловие: как ни поверни – а это всё-таки пусть малая, но часть истории нашей страны. Ведь сама-то тема никуда не делась, как и острота связанных с ней общественных проблем. Они не ушли в прошлое и не стали менее актуальными, как бы ни старалось общество от них увильнуть, отвернувшись и закрыв глаза.

Вот тут-то, безусловно, требуется объективный взгляд на тайные аспекты современной жизни, но не через витражные стёкла пентхаузов, а непосредственно из подземелья.

Это, по большому счёту, и послужило основным мотивом для создания предлаоаемого вниманию читателей сборника короткой прозы“Спецблокада (тюремные и лагерные истории)”, написанного рукой заключённого в наше время.

Все представленные в сборнике произведения отражают реальные события либо созданы на их основе.Читатель вправе (и должен!) знать, что творится рядом с ним – в реальном мире и сокрытых в нём субмирах и субмирках!

С уважением, А.Игоревич

август 2025 г.

Адреса для обратной связи с читателями:

https://t.me/nevolnaya_proza

https://dzen.ru/subcivilization

Светлой памяти

профессора Сергея Александровича Степанова -

незабвенного наставника и настоящего товарища посвящается эта книга

ТЮРЕМНЫЙ ЛИКЁР

рассказ-быль

"Вечерок в радость, чифирок в сладость!" – эта незамысловатая, но душевная прибаутка нередко слышна в местах, не столь отдалённых: тюрьмах и исправительных лагерях.

Вы, несомненно, догадались, что она играет там роль приветствия вместо всем известного: "Добрый вечер!". И именно там испокон веку прижился обычай пить крепко заваренный чай, который носит название "чифир". Правда, мне за годы скитаний попадались и другие, созвучные ему названия: «чАфир», «чифИрь», и совсем не похожее: «шара».

Ещё в детстве, от приятеля – сына военного офицера, служившего в Монголии, я узнал, что монголы-кочевники готовят на основе чая питьё, от которого они, с его слов, балдеют, как от водки.

По всей видимости, это было преувеличение. Мне, помнится, стало интересно, и я выспросил у него все подробности. Монголы приготавливали его так: в котелок, кипящий на костре, забрасывали чай (тот самый "индийский со слонами", эсэсэровский) из расчёта пачка в двести грамм на литр кипятка, проваривали две-три минуты, снимали с костра и заправляли бараньим жиром, а если была возможность, то банкой сгущёнки.

Время было советское, «дефицитное». Но в военном гарнизоне, тем более в дружественной народной республике сгущённое молоко (натуральное, по ГОСТу) и этот знаменитый чай были в открытой продаже и пользовались большим спросом у туземцев, которым в определённые дни позволяли отовариваться в магазине «Военторг».

А в иное время, когда монголов не пускали в военный городок, они выменивали чай у пацанов, и у моего приятеля в том же числе, на разные безделушки или покупали за тугрики и мунгу. Та ещё валюта – типа современного рубля. А добыв чай, тут же возле городка, принимались варить свой чафир. Приготовив, садились в кружок, по очереди отхлёбывали его и млели от наслаждения.

В те же годы я ещё кое-что узнал об этом загадочном напитке от тёти Маруси – сестры моей бабушки. Она ездила на свидание в какую-то колонию навестить своего племянника – и моего, соответственно, дальнего родственника – отбывавшего там наказание. Потом рассказывала, конечно, не мне, а взрослым, что первым делом этот племянник, даже не поев, кидался заваривать чай. С её слов, пил «гольную заварку».

Услышал я это случайно и не придал тогда никакого значения, но в память, тем не менее, почему-то запало.

Лет, эдак, в пятнадцать, я попробовал приготовить и употребить этот чудо-напиток на основе знаний, о которых поведал выше. Вроде бы всё сделал верно, но эффекта никакого не получил. Попытка увеличить дозу вызвала только тошноту.

Вообще, тошнота при употреблении чифира – это нормальное сопутствующее явление. Избавиться от неё можно, бросив в рот маленькую щепотку соли.

Кто-то из друзей пытался объяснить мне, какой эффект производит чифир, так сказать, с физиологической стороны. Он якобы повышает давление за счёт высокой концентрации кофеина, учащает сердцебиение, в итоге «кровь приливает к голове и человек кайфует».

Не исключено, что ранние гипертоники в самом деле испытывают от этого головокружение, ощущение, что теряют ориентацию в пространстве и прочее. Но лично я никогда, ни на воле, ни в тюрьме никакого кайфа от этого дела не почувствовал. И более, чем уверен, что подавляющая масса зэков, регулярно «чифирящих», тоже…

Однако, обо всём по порядку.

В зрелые годы я вновь столкнулся, скажем так, с культурой употребления данного напитка в произведении А.Солженицина «Архипелаг Гулаг». Цитирую по памяти пояснение автора: ««Чифирь» [именно так] – это вид наркотика, приготовленного из чая».

Как показали мои дальнейшие наблюдения, естественно, уже после того, как попал я в эту юдоль, так оно и есть. Если выразиться коротко, то приём чифира никакого эффекта эйфории обычному человеку с нормальным физическим здоровьем не даёт. Чтобы получить от него некое подобие удовольствия, надо сначала на него «подсесть», то есть выработать у организма что-то вроде наркотической зависимости.

Затея эта очень опасна. Опьянения или одурманивания в прямом понимании чифир не вызывает. Но тому, кто на него «сел», без него плохо, порой мучительно, а с ним – либо терпимо, либо нормально, либо более-менее хорошо. Получается, сам себе, по глупости, в погоне за сомнительной романтикой нажил «геморрой» в виде постоянного добывания чая, без которого жизнь не в жизнь, а толку, в общем-то и нет.

У «чифирных», когда заканчивается чай, начинается паника, их изнуряют головные боли, появляется тремор пальцев рук, вялость и упадок сил сменяются раздражённостью вплоть до агрессии. В общем, почти как у типичных наркоманов. Выпив, наконец «чая», как иногда запросто называют чифир его любители, они возвращаются в нормальное состояние: настроение повышается, появляется интерес к жизни и чувство довольства.

Помню, одному человеку, из второходов, то есть не раз отбывавших, во время этапа стало так плохо, что он начал поедать сухую чайную заварку…

Но это я так, для острастки любителям над собой поэксперементировать.

А в целом, как говориться, традиция есть традиция. И от этого в тюрьме не всегда можно увильнуть. Да и не нужно.

Дело в том, что, во-первых, непосредственно чифир зэки пьют редко. Причин тому несколько: не каждый сорт и вид чая годится, готовить его хлопотно, расход чая велик да и здоровье тоже не казённое. Поэтому его заменяют просто на крепко заваренный чай, который называют «купец» или «крепкий купец».

Во-вторых, сам этот обряд употребления, как говорят, «чифирить», не лишён настоящей романтики, особенно, если чифирят по какому-нибудь хорошему поводу.

Церемония примерно такова. Собираются в круг добрые знакомые, которых объединяют общие интересы, есть о чём пообщаться, есть место взаимопониманию, приязни, позитивным эмоциям. Это уже хорошо, если чифир собрал такую компанию. В центр круга на столик или табурет ставят «чифирбак» – ведёрко или другую ёмкость с чаем, раскладывают «закуску» – конфеты, шоколад и другие сладости. Но сведущие люди не дадут соврать – очень хорошей прикуской к чифиру служат также кусочки сушёной рыбы, солёного сыра, копчёностей. В общем, как говориться, чем богаты… Ну, на худой конец и сахар-рафинад тоже не плох. Но в любом случае сладкий закусон – обязателен! Иначе может случиться с кем-нибудь неприятность, которую обозначают словом «тряхануло». Я чуть позже объясню, что это такое.

И вот, когда все в сборе, ритуальный напиток тюремно-лагерной субцивилизации наливают в кругаль⁴, подают первому, обычно наиболее уважаемому члену компании. Тот говорит какой-нибудь тост, желает всем здоровья, а если поводом собраться стал чей-либо день рождения, то произносит соответствующее поздравление. Потом делает две-три «хапки» – таких коротеньких хлебков, похвалит напиток от души либо из вежливости ("Хорош, зараза! Чистый яд!") и подаст кругаль соседу, чаще слева, то есть, по часовой стрелке. Потом вкинет кусочек закуски. Очень хорошо идут для этого самые банальные из конфет – «подушечки», особенно если они мягкие. И так кружка ходит по кругу, лишь успевай пополнять. Однако каждый сам, соразмерно своим возможностям, дозирует принимаемое количество. Некоторые пригубляют только, так сказать, символически.

Нет, есть в этом ритуале что-то. Магическое-немагическое, но завораживающее, как будто погружение в первозданное состояние, ощущение братства, согласия, некоей невидимой нити, которая связывает всех присутствующих.

В ходе церемонии обычно ещё и много курят.

Завершается этот процесс, соответственно, когда чай выпит или подавляющее большинство участников отсеялась.

Расчитывать свои силы при этом надо обязательно, не жадничать, не лишковать. Иначе могут возникнуть неприятные катаклизмы.

Высокая концентрация таннинов – дубильных веществ – в чае, воздействуя на пищевод и желудок, может вызвать тошноту вплоть до рвоты. В таких случаях говорят: «словил мутного», то есть человека мутит.

А ещё, как я понимаю, таннины раздражают и поджелудочную железу, из-за чего она вбрасывает в кровь избыточное количество инсулина. От этого наступает резкое понижение уровня глюкозы в крови, фактически приступ гипогликемии, как при диабете. А выражается это в ощущении тревоги, головокружении, тряски во всём теле, особенно пальцев рук, и в том, что называют «сосёт под ложечкой». Такое явление и называется: «тряхануло».

Был даже такой случай, что один пожилой зэк скончался буквально при освобождении, на выходе из зоны. Перечифирил на прощанье – от радости забыл меру. На самочувствие внимания не обратил. Пока дожидался документов, становилось всё хуже и хуже, но крепился. В итоге потерял сознание – впал в кратковременную кому. Вызвали «скорую». Увы, спасти его не удалось. Надо думать, если бы нашлась у него в кармане дешёвая простецкая карамелька, да не суетился бы он так от волнительного и радостного события, всё могло бы закончится вполне благополучно…

Выходит, что сладости на основе сахара – это главная прикуска к чифиру! Без этого лучше не рисковать – последствия могут быть плачевны.

А вот, если «словил мутного» – помогут солёности. Или, как я уже упомянул, несколько крупинок поваренной соли.

Лично я люблю закусывать крепкий чай или чифир сушёными кальмарами, которые подают к пиву. Они одновременно и солёные, и сладковатые на вкус. Жаль только, что случается такое раз в несколько лет…

На «купчик» идёт любой чёрный чай: крупно- и мелколистовой, гранулированный или их смесь. А вот для чифира предпочтительнее только мелколистовой. Гранулированный – «горошек» – даёт сильную взвесь чайной пыли и в итоге чайный настой как-бы сворачивается. Крупнолистового нужно слишком много, больше, чем воды, иначе не будет должной крепости.

«Купец» получают простой заливкой заварки кипятком. Чифир же после заливки ещё раза два-три «поднимают», то есть с помощью кипятильника нагревают почти до кипения, но не варят. При этом разбухающая заварка действительно поднимается шапкой. Так ускоряется экстракция веществ из чаинок в чайный раствор. Затем чифир «килишуют» – переливают из одной ёмкости в другую и обратно. Заваренные чаинки – нифеля – оседают на дно. Чифир – это настой, а не отвар.

Если качество чая низкое, то уже готовый раствор снова нагревают и заливают им ещё одну, а то и две порции сухой заварки и после опять поднимают и килишуют, пробуют на крепость.

Готовый чифир в идеале должен быть похож на пиво сорта «портер» и по цвету, и по прозрачности – насыщенно тёмно-коричневый, почти чёрный, без мути.

Многие зэки приписывают чифиру разные чудодейственные свойства от всех болезней. Полагаю, небезосновательно. Всё-таки тюрьма лишает человека не только полноценного рациона питания, но и свободного доступа к лекарствам.

Как говорил "дитя природы" Дерсу Узала: «Пища, она тоже лекарство». Крепкий чай – хорошее средство, предохраняющее от кишечных заболеваний. Благодаря высокому содержанию дубильных веществ он обладает вяжущими, противовоспалительными и противогнилостными свойствами. Более того, почему-то никто не придаёт значения тому, сколько чайный лист содержит разных витаминов, микроэлементов и прочих полезных веществ.

Однако обольщаться тоже не стоит. Достаточно представить, сколько пестицидов вылили на чайный куст, чтобы в условиях мест возделывания его не съели полчища всевозможных тропических вредителей. И сколько «химии» содержит после этого чайная заварка? А кроме того, говорят, чифир сильно портит зубы и сажает «мотор» (сердце).

Так что лучше руководствоваться золотым правилом, что всё хорошо в меру.

Лет, скажем, десять назад, помню, в тюрьме чифирили почти все. Если кто отказывался, на него смотрели с некоторым подозрением и отчуждением. Даже шутили, мол, что-то не то за собой чуешь? Это значило шутливый намёк на нелады с прошлым или с мастью, якобы человек сухарится (скрывает что-то потаённое, например, порочные наклонности), потому и не садится со всеми чифирить. То есть побаивается, что будучи разоблачённым, ему несдобровать. Примерно как в словах булгаковского Воланда насчёт человека, который отказывается выпить. Как там? Значит, он либо болен, либо втайне ненавидит окружающих? Ну, вот примерно так и в этом случае.

В настоящее время, когда зоны наполнены уже не только поколениями «пепси» и «нэкст», а теми, кто вырос на песнях Дани Милохина, Люси Чеботиной и Вали Карнавал, то есть рождёнными после 2000 года, им уже трудно втолковать «прелести» некоторых традиций, в том числе культуры употребления чифира. Поэтому эта традиция тоже стала потихоньку вырождаться.

А вот, помнится, в самом начале моего пребывания в сетях пенитенциарной системы судьба-злодейка свела меня с одним интересным человеком. Хотя лучше будет, если я скажу – с самобытным человеком. Иначе напрашивается комическая параллель: герой гражданской войны Семён Будённый, когда вспоминал о другом герое, своём коллеге – Оке Городовикове, а именно о виртуозном владении им шашкой и способности разрубать людей от плеча до бедра, то восхищённо резюмировал: «Какой интересный человек!». Эдак мы, пожалуй, скатимся до уровня цинизма этого усатого кентавра…

Короче, свела меня судьба в тюрьме с одним занятным зэком. Мы с ним несколько раз попадали в один этап на ИВС и сидели там в одной камере. Самобытность его заключалась в том, что он в свои семьдесят лет провёл в местах лишения свободы без малого полвека! Был судим многократно и отбыл десять ходок со сроками от трёх до десяти лет, при этом все по одной и той же статье – за драки, в основном с поножовщиной, и, следовательно, нанесением тяжких телесных повреждений.

Вот такой самобытный старичок, хотя старичком его назвать язык не поворачивался. Он был высок, статен, сухощав, жилист и очень моложав. На зэка абсолютно не похож. Даже наколок не было ни единой. Все ходки, начиная с советских времён, проработал лагерным кузнецом. Звали его дядя Саня Рожков, а навес (прозвище) – Рожок. Сам себя он называл: “старый каторжанин”. Был глуховат, видимо из-за издержек лагерной профессии.

Сел он впервые в восемнадцать лет. И с тех пор, освобождаясь после очередной ходки, проводил на свободе редко, когда более двух месяцев, после чего садился опять. И всё, с его слов, за правду, из-за врождённой непримиримости к хамству и несправедливости. “Десятку” схлопотал, например, за избиение участкового, который беспричинно к нему придирался, язвил и грозился посадить. Вот и посадил…

На слова дядя Саня “Рожок” был скуп, но поразительно точен и лаконичен в суждениях и оценках происходящего. При этом охотно делился со мной, первоходом, всякими тюремными премудростями.

После водворения в хату он, постучав в кормушку – окошко на камерной двери, уведомлял сотрудника изолятора (ИВС):

– Начальник! Ругаться не будем? Нет? Дружно будем жить? Ага. Ну, ты знаешь – мне надо чифирнуть. Пока мы не чифирнём, никуда не пойдём, Ты скажи там, кому надо…

Говорил он вежливо, но твёрдо, непреклонно, без вариантов, давая понять, что следователи, прокуроры и судьи подождут, им, мол, спешить некуда. А нам – тем более. И принимался за приготовление своего напитка, возведённого им в некий культ.

Как любовно, умело, ловко и сноровисто творил он свой "ритуал" – только ради этого стоило посмотреть! Будучи впечатлён в своё время данным завораживающим зрелищем, я и завёл весь этот разговор. Это была песня!

Чай у него всегда был при себе, заготовлен с запасом и заранее расфасован по дозам («замуткам») в одинаковые аккуратные кулёчки из газетной бумаги. Лежали эти кулёчки ровными штабелями в полиэтиленовом пакете. Он бережно доставал один кулёк, и, пока я грел воду кипятильником в своей алюминиевой кружке, откупоривал его, не спеша, и ссыпал замутку в свой кругаль.

Когда вода закипала, дядя Саня заливал кипятком заварку и со словами:

– Пускай парится… – накрывал кружку тем же газетным листочком, что служил кульком, предварительно разгладив его своей крепкой ладонью.

Минут через семь он начинал килишевать чай, то есть переливать его из одной кружки в другую, раз пять, не больше. Ждал еще с минуту, пока все чаинки лягут на дно. Затем разливал чифир со мной напополам и, взяв со стола кубик рафинада, принимался чинно и очень культурно прихлёбывать, почти беззвучно, как бы выказывая своё уважение к "священному" тюремному напитку. Глядеть на него было одно удовольствие. Хотя, казалось бы, ну что в этом такого? И что я во всём этом такого нашел?

А то, что это, на мой взгляд, было не субкультурной девиацией, а действительно проявлением самой настоящей культуры. Всё поведение, все поступки, разговоры, даже манера пить чай были у старого зэка гораздо более цивилизованными, чем таковые у новоявленной “знати”, нуворишей из числа чиновников, политиков и псевдоинтеллигентов, с которыми мне приходилось общаться на воле.

Кстати, дядя Саня “Рожок” не выносил матерщины и укоризненно на меня посматривал, когда я нецензурно выражался.

Остаётся только вспоминать “железных леди” – руководительниц региональными и муниципальными органами управлений образования и культуры, поливавших трёхэтажным матом учителей и директоров школ, деятелей искусств и творческие коллективы…

У дяди Сани даже тот квадратик из старой газеты не был пренебрежительно растерзан и скомкан после употребления. Он сначала послужил тарой для чая, потом “крышечкой” для кружки, а затем, сложенный аккуратно в несколько раз оборачивался на ручку кругаля, чтобы не обжечь пальцы. В этом не просто сноровка старого уголовника – в этом уважение, почтение к самой жизни! Это проявление ничего иного, как высокой этики поведения и отношения к жизненным ценностям!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.