Исповедь
Рассказы ни о чём
Василий Николаевич Попков

© Василий Николаевич Попков, 2025

ISBN 978-5-0067-8466-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Ландыши

Жила была девочка. Хорошая. Но ее никто не хвалил, как бы замечательно она себя не вела. Родители считали, что это неправильно, хвалить за то, что девочка и так должна делать – например, хорошо учиться, чтобы поступить в институт. А людям было не до девочки – у них своих переживаний и задач хватало. И вот через некоторое время девочка стала испытывать дефицит положительных эмоций. Её по-прежнему никто не хвалил, объясняя это тем, что надо заслужить похвалу не от любящих родителей, а от чужих людей, и только тогда это будет правильно. Девочка любила родителей и верила им. И старалась сделать так, чтобы они ей гордились. Прилежно училась, получала пятерки. Почти всегда. Приносила домой дневник, аккуратно открывала на нужной странице и «забывала» его на столе, будто невзначай. Мама взглянет, кивнет: «Молодец». И все. Иногда папа скажет, не отрываясь от газеты: «Так и надо». Сердце замирало на секунду – может, сейчас? Но нет. Просто «так и надо». Как дышать. Никаких особенных слов. Никаких «горжусь тобой». Зачем? Это же ее обязанность.

А потом в школе случилось то, чего она совсем не ожидала. Конкурс стихов. Она не хотела участвовать, ей казалось – смешно, она же не поэт, у нее голос тихий, она забудет слова. Но классная руководительница смогла ее уговорить: «Попробуй, у тебя хорошо получается читать». Она выступила. Не победила, но заняла второе место. И когда объявляли результаты, классная, учительница по русскому и литературе, строгая женщина, которую все боялись, вдруг улыбнулась ей и сказала громко, на весь зал: «Очень проникновенно, Анюта. Ты задела за живое». И вручила маленький букетик ландышей.

Аня замерла. Букетик в руках был легкий, почти невесомый, но он жёг ее ладони. Ландыши пахли так нежно, так чуждо этой привычной серости. У нее внутри что-то дрогнуло, затрепетало, как будто бабочки порхали в животе. «Очень проникновенно». Эти слова звенели в ушах громче аплодисментов. Ее похвалили! Уважаемая всей школой учительница. Значит, это… настоящее? Значит она заслужила?

Счастье накрыло волной и ударило в голову. Она чуть не задохнулась – хотелось улыбаться, прыгать, кричать! Но… почти сразу, как ледяная вода, накатило сомнение. Густое, липкое, знакомое.

«Проникновенно? Меня?» – мысль возникла в голове и начала оформляться в большое тяжелое серое облако. И накрыло счастье, словно кусок асфальта. «Да она просто пожалела меня. Видела, как я дрожала. Или решила поощрить „середнячка“, чтобы не расстраивалась. Второе место – это же не победа. Почти провал. Стыдно радоваться». Эта мысль проехалась катком по счастью и окончательно похоронила его.

Букетик в руках вдруг стал казаться чужим трофеем, незаслуженной наградой. Ландыши, такие хрупкие и красивые, выглядели теперь как обвинение: «Ты не стоишь нас». Радость сменилась жгучим стыдом. За что ее похвалили? За дрожащий голос? За то, что не сбежала со сцены? Это же не настоящий успех! Настоящий – это когда первое место, когда аплодируют стоя, когда… когда родители наконец скажут «гордимся».

Ей вдруг страшно захотелось спрятаться. Спрятать букет. Чтобы никто не видел этого дурацкого доказательства ее мнимой «проникновенности». Сжечь его? Выбросить? Отдать кому-нибудь? Да, отдать! Тогда не придется ловить на себе взгляды, отвечать на вопросы, краснеть от фальшивых поздравлений. Отдать тому, кто действительно старался, кто заслужил.

Девочка так и сделала. Отдала букет подружке, Варе, которая тоже участвовала, но ничего не заняла. Сказала, преодолевая комок в горле: «У меня аллергия на ландыши». Подружка обрадовалась, а Аня почувствовала… облегчение? Нет. Пустоту. Как будто сняла с себя что-то тяжелое и чужое. Теперь все было как обычно. Никакой незаслуженной похвалы. Никаких обманчивых ландышей. Только привычная, звенящая тишина внутри. И шепоток сомнения: «Надо стараться еще больше. Настоящим образом. Чтобы уж точно… чтобы хоть кто-то… но… а вдруг и тогда не скажут? Или скажут – а я снова не поверю?»

Девочка выросла. Превратилась в женщину. Красивую, как ей иногда говорили, но она лишь сжималась внутри: «Вежливость. Никакая я не красивая. Обычная». Сомнение не осталось в детстве – оно выросло вместе с ней, разрослось, как корни старого дерева, оплело душу и превратилось в единственный путь ее Судьбы.

И по этому пути она побежала. Побежала от самой себя, от того неловкого, дрожащего существа с букетиком ландышей, которое однажды поверило, что может быть «проникновенным». Бежала от города, в котором провела все свое детство, где стены домов, казалось, хранили эхо того дня – Дня, Когда Умерло Ее Счастье. Так она мысленно его называла. Не день конкурса, не день второго места. День, когда крошечный росток радости был вырван с корнем ее же руками и подарен кому-то другому. День, когда она убедилась: похвала – это ловушка, мираж, за которым следует стыд.

Она уехала. Далеко. В огромный город, где все были чужими, и никто не знал про Аню, про ее «обязанности», про ландыши. Здесь она могла быть кем угодно. Вернее, никем. Идеально. Она сменила номер телефона, отписалась от всех соцсетей, где могли быть одноклассники. Малейшая возможность случайно увидеть имя из прошлого, услышать вопрос: «А помнишь тот конкурс?» – вызывала приступ ледяного ужаса. Нет. Не помнит. И не хочет. Это было не с ней. Это было с той глупой девочкой, которой больше нет. Которую она закопала там, в родном городе, вместе с увядшими ландышами.

Она построила новую жизнь. Точную, как часы. Работа. Дом. Работа. Никаких лишних связей, никаких «а давай сходим куда-нибудь». «Перфекционистка», – говорили одни. «Просто нелюдимая», – пожимали плечами другие. Она слышала. И мысленно соглашалась с последними. Да, нелюдимая. Так безопаснее. Никто не сможет подойти слишком близко, заглянуть в глаза и… увидеть ту самую девочку. Или, что еще страшнее, сказать что-то хорошее. Похвалить. Потому что любая похвала – даже за блестяще выполненный проект – отзывалась внутри знакомой едкой волной: «А вдруг ошиблись? Вдруг пожалели? Вдруг завтра поймут, что я не так уж хороша, и будет стыдно?»

Она научилась моментально гасить любые проблески тепла в свой адрес. «Это платье? Да старое, случайно надела» – говорила она, если кто-то восхищался ее внешностью. Она дробила любую позитивную оценку до состояния пыли, чтобы даже маленький осколочек не мог превратиться в нечто цельное и опасное – в чувство собственной значимости.

Память о том дне, о запахе ландышей, о жгучем стыде, жила в ней тихой, но неистребимой тенью. Она не вспоминала его нарочно. Она убегала от него. Забивала уборкой по дому, бессмысленным скроллингом новостей по ночам, любым шумом, лишь бы заглушить тишину, в которой могло прозвучать эхо детского голоса или шелест тех проклятых цветов. Иногда, проходя мимо цветочного ларька весной и уловив тот самый, нежный и ядовитый аромат, ее охватывала паника. Сердце колотилось, ладони холодели. Она резко сворачивала, ускоряла шаг, зарывалась глубже в воротник пальто, будто пытаясь спрятаться.

Жизнь стала похожа на идеально убранную комнату, где все вещи на своих местах, но где никогда не открываются шторы. Внешний порядок. Внутреннее бегство. Она стала мастером самоумаления. И где-то в самой глубине ее души, опутанная старыми корнями Сомнения, теплилась крошечная, почти задавленная искорка того самого желания – чтобы ее «увидели». По-настоящему. Приняли. Добраться до этой искры, дать ей разгореться, было страшнее, чем жить в привычном сомнении. Потому что огонь мог сжечь ее хрупкую, выстроенную на бегстве реальность дотла. И тогда пришлось бы встретиться с собой. С той девочкой. С ландышами. Со всем, что она так старательно похоронила. Так ей казалось.

Анна жила по расписанию. Утро. Тост с авокадо. Кофе. Быстрый взгляд в зеркало – не для восхищения, а для контроля: все ли на месте, нет ли изъяна, который кто-то мог бы заметить и… подумать что-то… Она торопливо натягивала пальто и случайно задела плечом старый книжный шкаф в прихожей.

Что-то гулко шлепнулось на пол. Фотоальбом. Тот самый, который она когда-то при переезде спрятала на самую верхнюю полку, подальше, в надежде, что забудет о его существовании. Десятки фотографий рассыпались веером забытого прошлого.

Сердце сжалось в ледяной ком. Нет. Не сейчас. Не надо. Она инстинктивно отвернулась, собираясь просто смахнуть это все в мусорное ведро, как делала с любыми неудобными воспоминаниями. Но взгляд скользнул по ближайшему снимку – и… мир рухнул.

Не она была в центре кадра. Это был снимок зрительного зала в день конкурса. Смазанные лица, общее оживление. И он. Мальчик. Сидел в третьем ряду, чуть левее центра. Его лицо было резко повернуто не на сцену, а… в ее сторону? В ту сторону, где она только что сошла со сцены, сжимая в руках тот самый, предательский букетик. И выражение… Анна вгляделась, не веря глазам. Это было чистое, незамутненное, юношеское восхищение. Так смотрят на что-то невероятно красивое и важное. Так смотрят… влюбленными глазами.

На меня?

Мысль ударила, как током. Фотография выпала из дрожащих пальцев. Весь ее тщательно выстроенный мир – мир бегства, самоумаления, вечного «я недостаточно хороша» – треснул по швам. «Кто-то смотрел? Кто-то видел? Не жалел, не снисходил… а восхищался?» В тот самый день, когда она сама убила свою радость, отдала цветы, убежала в тень стыда – кто-то в зале видел в ней что-то прекрасное?

Это было невыносимо. Против всех правил ее внутренней вселенной. Сомнение, ее главный внутренний рулевой, взревело внутри: «Вранье! Он просто так смотрел! На кого-то другого! Не верь!»

Она схватила фотографию, готовая разорвать ее, сжечь, стереть этот взгляд, который ломал все ее защитные стены. Но пальцы не слушались. Она смотрела на лицо мальчика. Одноклассник. Тихий. Сергей, кажется? Она даже не помнила его толком. А он… он смотрел так, что даже сейчас по спине побежали мурашки…

И вдруг, сквозь гул сомнения, пробился крошечный, дрожащий голосок той самой девочки с ландышами: «А что если… он видел? То самое „проникновенно“? Не ошиблась учительница? Не пожалела?»

В памяти сами по себе начали всплывать строчки того самого стиха, который она читала на конкурсе.

«Мешать соединенью двух сердец

Я не намерен. Может ли измена

Любви безмерной положить конец?

Любовь не знает убыли и тлена.»

Жгучее желание – не похвалы, не признания мира – а желание узнать. Узнать правду этого взгляда. Оно вспыхнуло ярче страха, сильнее привычки бежать. Это было похоже на прыжок в пропасть.

Старая записная книжка (как она уцелела при всех чистках?), пожелтевшие страницы. Номер. Его номер. Еще школьный, городской. Шанс один на миллион, что он жив, что номер тот же…

«Любовь – над бурей поднятый маяк,

Не меркнущий во мраке и тумане.

Любовь – звезда, которою моряк

Определяет место в океане.»

Набор цифр дался с невероятным трудом. Каждая цифра как шаг по минному полю. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. «Он не ответит. Забыл уже. Скажет, что это не он. Скажет, что я все придумала…»

Гудки. Один. Два. Три… Она уже готова была бросить трубку, укрыться в знакомом коконе неведения.

– Алло? – Голос. Мужской. Немного хрипловатый. Но узнаваемый. Тот самый.

Аня замерла. Воздух перестал поступать в легкие. Сомнение звенело в ушах: «Вешай трубку! Беги!»

«Любовь – не кукла жалкая в руках

У времени, стирающего розы

На пламенных устах и на щеках,

И не страшны ей времени угрозы.»

Не повесила. Выдохнула единственное, что смогла выговорить, голосом, полным детской неуверенности:

– «Олег? Это… это Аня. Из школы. Тот конкурс… стихи… Я… я нашла фотографию. Ты… ты смотрел… на меня?»

Последние слова произнесла шепотом.

На той стороне повисла тишина. Долгая. Анна уже чувствовала, как накатывает волна паники: «Вот и все. Сейчас он рассмеется…»

Но он не рассмеялся. Его голос, когда он заговорил снова, был очень тихим, мягким, как будто он боялся спугнуть что-то хрупкое:

– Аня… Я помню. – Пауза. – Я очень хорошо помню тот день. Твое выступление. Ты… ты была невероятной. Как луч света. И да… я смотрел. Только на тебя. Все время. Ты заворожила меня. Тогда. Навсегда.

Он произнес это просто. Без пафоса. Как констатацию факта, который для него был так же очевиден, как восход солнца.

Анна молчала. По щеке скатилась слеза. Потом другая. Не от горя. От чего-то другого. От чего-то огромного, что медленно, невероятно больно, но неудержимо пробивалось сквозь асфальтовую толщу сомнений. Это была правда. Его правда. О ней. О той девочке.

– Ландыши… – вдруг вырвалось у нее, само по себе. – У меня… тогда была аллергия. Я их отдала.

Он тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли насмешки:

– Знаю. Видел. Очень удивился тогда. Они так шли тебе. Хрупкие и… проникновенные.

Он использовал «это» слово. То самое. И оно уже не жгло. Оно… согревало.

«А если я не прав и лжет мой стих,

То нет любви – и нет стихов моих!»

Сомнение еще что-то пыталось сказать. Но его голос теперь заглушался другим – голосом человека, который видел ее свет тогда, когда она сама его не видела и не верила в него. Голосом любви, которая ждала двадцать лет за порогом ее побега, чтобы сказать всего три слова, перевернувшие все: «Я видел тебя».

И впервые за долгие годы Анна не захотела убежать. Она стояла, прижимая телефон к уху, слушая его тихий рассказ о том дне, и чувствовала, как внутри рождается незнакомое, щемящее чувство. Не счастье еще. Но надежда. Что, может быть, та девочка с ландышами… не умерла. Может быть, ее просто нужно было… «увидеть»…

Подходя к работе, она… «увидела». Невероятно странная картина – сквозь трещину в асфальтовой дорожке пробился ландыш.

Запах корицы

Он

Первые лучи октябрьского солнца, робкие и прохладные, пробивались сквозь кружевную занавеску, рисуя золотистые узоры на старой дубовой столешнице. В воздухе витал густой, почти осязаемый аромат свежемолотого кофе – его утренний ритуал, его якорь в океане одиночества. Аромат смешивался с едва уловимым дыханием ушедшего лета – пыльцой, залетевшей в открытое окно, ностальгией по теплу. Марк сидел в своем любимом кресле у окна, глубоком и потертом временем, как и он сам. Пальцы обхватывали теплую фарфоровую чашку – подарок от его Анны. Он поднес чашку к губам, закрыл глаза, сделал медленный глоток. Теплая, чуть горьковатая жидкость обняла губы, пробралась внутрь, согревая измученную душу. Этот вкус, этот ритуал – единственная точка в его мире, оставшаяся неизменной после семи лет пустоты.

В этой хрупкой утренней тишине, когда мир еще только просыпался, а тени были длинными и мягкими, его мысли неизбежно текли к Богу. Шепотом, который растворялся в тиканье старинных часов на камине, он задавал один и тот же неизменный вопрос: «Где же оно, Господи? Где прячется счастье? В этом ли?»

Взгляд скользнул по безупречно расставленным книгам на полках, по белоснежной, накрахмаленной скатерти, которой он придавал такое значение, по пыльной серебряной рамке на комоде. Фотография. Он – молодой, глаза горят, рука обнимает хрупкие плечи. Она – Анна – освещённая каким-то особенным внутренним светом. Свежий ветерок играет ее каштановыми волосами, она смеется, зажмурившись от солнца, которое дарит им обоим свое тепло…

Это все тогда казалось вечным и само собой разумеющимся. Дом. Уют. Предсказуемость. Предсказуемость стала его уютной тюрьмой, а мечты усыпила мягкая подушка комфорта. «Привычный маршрут до самого конца? Неужели в этом весь смысл?» Чашка дрогнула в его руке. Кофе выплеснулся на скатерть, расплываясь темным, тревожным пятном. Внезапная боль заставила замереть.

Тиканье часов зазвучало громче, отсчитывая секунды, минуты, годы, но почему-то в обратную сторону. Каждая минута ускоряла движение, убирая или морщинку у глаз, или еще один седой волосок на висках…

…Это утро выдалось особенно холодным. Воздух в комнате был ледяным. Марк потянулся за чашкой, чтобы налить себе кофе, но рука вдруг прошла сквозь кофейник, ничего не почувствовав.

Он медленно оглядел комнату. Те же книги, та же скатерть, та же чашка, та же фотография в пыльной рамке. Но мир перевернулся. Все эти вещи, которые он так тщательно оберегал, как символы достигнутого благополучия, вдруг потеряли свой вес. Рассыпались, как карточный домик. Что было по-настоящему важно? Не дом, а жизнь в нем. Не результат, а сам путь. Утренний кофе, но не в одиночестве, а с Анной, когда их смех зажигал жизнью еще спящий дом. Воспоминания вырвались и хлынули бурным потоком. Ее смех, звонкий и заразительный. Бессонные ночи, наполненные разговорами обо всем и ни о чем. Тревога за нее, когда она задерживалась. Дикая радость, когда они вместе находили первый подснежник в лесу. Даже глупая ссора из-за разбитой любимой вазы Анны (той самой, голубой, с позолотой!) и мгновенное примирение, когда они не могли сдержать смех посреди осколков. Это и была жизнь. Настоящая, пульсирующая, наполненная смыслом в каждом, даже самом маленьком, мгновении. А он? Он словно спал. Ждал какого-то грандиозного счастья на финише, не замечая бесценных сокровищ, рассыпанных по пути. Ждал финального аккорда, не слыша музыки повседневности. Жизнь взаймы… Он брал жизнь взаймы, не расплачиваясь вниманием к настоящему.

Светлая, пронзительная грусть накрыла его огромной, теплой волной. Он понял. Понял сокровенную истину, спрятанную в обыденности. И это понимание было одновременно прекрасным и невыносимо горьким. Осознание пришло, когда главное было уже безвозвратно потеряно. Холодная чашка с тихим звоном упала на ковер. Последнее, что он увидел – фото на камине, и счастливую улыбку своей Анны, которая вдруг рассыпалась заливистым смехом.

Она

«Тебе с корицей, мой родной?»

Ее голос. Такой ясный, такой родной, будто и не было этих семи пустых, выжженных лет. Сердце сжалось, остановилось, потом забилось с бешеной силой. Он обернулся. Кухня. Солнечный луч на полу. И… никого…

«Привиделось… сегодня пошел восьмой год моего одиночества…»

«Тебе с корицей? Ну ответь!» – уже настойчивее, почти с упреком. Голос звучал не в ушах, а как-то внутри, заполняя всё тело.

Он зажмурился, вцепившись пальцами в край стола. Безумие? Или… нет?

И в этот самый момент он «увидел». Не призрак, а скорее суть, облеченную в знакомые, до боли родные черты. Анна стояла в дверном проеме, окутанная не светом, а странной, зыбкой дымкой. Улыбка была ее, но глаза… в них была бездна вселенского знания и тихая печаль. Она сделала шаг вперед. И он увидел не косу, а изгиб, какой то дрожащий изгиб пространства – плавный, холодный, нечеловечески совершенный, мерцающий на границе восприятия рядом с ее силуэтом. Ужас смешался с невероятным облегчением. Анна приблизилась. До него донесся тончайший аромат корицы и… чего-то холодного, как космический ветер. Ее рука (была ли это рука?) коснулась его плеча. Прикосновение было одновременно ледяным и невыразимо нежным, как последний луч зимнего заката.

«Постой. Хотел тебя спросить – теперь мы сможем вместе быть?» В его голосе была мольба всей его одинокой жизни.

«Теперь я – Смерть. Теперь ты – мой» – ответила Она. Голос был полон бесконечной, печальной нежности. Она смотрела на него, и в ее взгляде читалось что-то невыразимо нежное. Марк боялся поверить. Боялся, что это мираж, что сейчас он проснётся в своём любимом кресле с чашкой кофе в руке…

«Мы вместе. Но тебе пора. Я до границы провожу. За то, что здесь тебя ждала, я обещала встречать и провожать души сорок лет».

…Сорок лет. Вечность в масштабе человеческой жизни. Миг – в масштабе ее пути.

Марк замер. Ледяной пот медленно стекал по позвоночнику. Сорок лет. Слова висели в воздухе, тяжелые, как свинец, и в то же время невесомые, как та дымка, что окутывала Анну. Нет, не Анну. «Её». Ту, в кого превратилась его любовь.

«Сорок лет…» – прошептал он, и голос его предательски дрогнул. Он представил бесконечную череду одиноких утренних кофе, пустоту комнаты, тиканье тех же часов, отсчитывающих не секунды, а десятилетия. Вечность в ожидании. «Но… но это же целая жизнь!» – вырвалось у него. Отчаяние сжало горло. Он только что осознал ценность каждого мгновения, только что понял, как слепо прожигал дни в погоне за призрачным результатом, и вот – приговор: сорок лет ожидания, самой мучительной формы жизни взаймы.

Она, его Анна-Смерть, смотрела на него с невыразимой нежностью. В ее глазах не было осуждения, лишь глубочайшее понимание его человеческой боли. Она видела, как цифра «сорок» пронзила его сердце, как его пальцы побелели от напряжения, вцепившись в край стола.

«Опять?» – голос Марка сорвался на крик, в котором слились боль, гнев и бессилие. Он отшатнулся, но ее нежно-ледяное прикосновение удерживало его, как якорь. – «Опять ждать? После семи лет этой… этой пустоты? Сорок лет?! Это бесконечность! Это пытка!» Он нашел ее, обрел после семи лет горькой тоски, и снова – пропасть. Граница. Разлука. На сорок лет!

Ее тонкие, почти прозрачные губы тронула едва заметная улыбка – бесконечно усталая, но в ней все еще теплился огонек. Огонек той самой Анны, что спрашивала о корице.

«Опять, – подтвердила Она, и в ее голосе, таком родном и таком чуждом одновременно, звучала неумолимость закона, который выше любви и смерти. – Но ты меня дождись. И вечной будет наша жизнь». Слова прозвучали не как обещание, а как констатация высшей истины. Как завет. Вечность. Не сорок лет – Вечность. Миг страдания против вечного блаженства. И в этом миге – испытание верности, цена за вечное воссоединение. Гнев и отчаяние Марка стали утихать, сменяясь странным, леденящим спокойствием. В его глазах, еще минуту назад полных слез и ярости, загорелся новый огонь.

«Клянусь, – произнес он твердо, и каждое слово загоралось огнем в его бессмертной душе. – Клянусь, что буду ждать. Сорок лет. Сто. Сколько потребуется. Я дождусь тебя. Не Смерть. Тебя. Анну. И нашу Вечность». Он произнес ее имя – настоящее, земное, сокровенное.

Анна-Смерть медленно кивнула. В ее мерцающем облике что-то дрогнуло – может быть, тень былой улыбки, может быть, отблеск слезы в бездонных глазах. Аромат корицы стал чуть ярче, теплее, на мгновение перебив космический холод, исходивший от нее.

«Идем, – сказала Она мягко, но уже с новой интонацией – не только повелительницы Перехода, но и проводницы к обещанному. – Твоя очередь перейти черту. Ты сделал свой выбор. Теперь я провожу тебя до границы… нашего нового ожидания».

Марк сделал шаг. Сквозь дверь кухни, сквозь солнечный луч на полу, сквозь саму ткань реальности. Последнее, что он увидел перед тем, как кухня растворилась в сияющем тумане, была его фарфоровая чашка, лежавшая на полу. Одинокая. Остывающая. Навсегда оставшаяся в мире, где он просто брал жизнь взаймы.

А он – он теперь возвращал свой долг. Сорокалетний долг ожидания. И вечный залог – ее имя, произнесенное в клятве, и аромат корицы, витающий между мирами. Он шел, не оглядываясь, неся в сердце не боль предстоящей разлуки, а твёрдую решимость дождаться конца превращения. Превращения Смерти в Любовь.

Мечта

Анна всегда знала, что мечта – это энергия особого рода. Она не протягивает руку за подаянием, не вянет от грусти, как цветок без воды, и не растворяется бесследно, словно талый снег под солнцем. Она просто… живет. Где-то глубоко внутри, как тихий огонёк в самой сердцевине души.

Она помнила, как ее мечта родилась – из кокона неясных образов постепенно распутывалась шелковая нить. На холсте, протянувшемся из детства, эта нить ткала совершенные образы: о большом светлом доме, наполненном смехом и книгами, о саде, где цветут пионы, о чувстве, что ты на своем месте. Жизнь постепенно вносила свои коррективы: разочарования и потери, оставлявшие пустоту на её холсте, похожую на серый асфальт. Но мечта… её нельзя было предать, нельзя было убить, как бы ни старались обстоятельства или её собственные сомнения. По ночам, когда мир погружался во тьму, мечта зажигалась внутри Анны – кротко и неугасимо, как лампада у иконы, как одинокий огонек в окне, видимый сквозь метель. Она согревала. Она заставляла верить, что завтра может быть иным. Заставляла любить жизнь…

Мечта дарила Анне звезды, когда душа чувствовала себя нищей. В моменты полной немощи, усталости до слез, мечта подсовывала ей кусочек надежды, как теплый плед, и обещала покой – не сейчас, но потом, обязательно потом. Она была верной спутницей, эта мечта. Она не покидала. И когда накатывали непрошеные слезы – от усталости, от одиночества, от ощущения, что все идет не так, – она тихо высушивала их изнутри, словно нежный ветерок.

«Живи со вкусом», – шептало что-то внутри Анны, когда она вдыхала аромат свежесваренного кофе, чувствуя под руками шершавую поверхность старого деревянного стола. «Чувствуй», – нашептывало, когда она замирала, глядя на закат, окрашивающий небо в невероятные оттенки. «Мечтай», – звучало эхом, когда она брала в руки старый блокнот с набросками своего будущего сада. Мир был бескрайним, и Анна старалась впитывать его всей кожей, всеми фибрами души, раскрытыми, как у ребенка, глазами. Она научилась видеть красоту в трещинах на асфальте, в каплях росы на паутинке, в морщинках улыбающейся старушки у подъезда.

Однажды утром, стоя у окна своей скромной, но уютной квартиры и наблюдая, как первые лучи солнца золотят мокрые от дождя крыши, Анна вдруг поняла. Дом ее мечты… он был не там, вовне. Он был здесь. Внутри. В этом спокойствии, наполнявшем ее грудь. В этом умении видеть свет сквозь тучи. В тихой радости от простого утра. Все преграды, все слезы, все «камни» – они не разрушили мечту. Они отполировали ее, превратили из юношеской фантазии в глубокое, выстраданное знание.

Рай – это не место. Это состояние души, которое ты несешь в себе, несмотря ни на что. И дорога к нему вымощена не только розовыми лепестками, но и острыми камнями прожитых лет. Анна прижала ладонь к стеклу, чувствуя прохладу, и улыбнулась сквозь навернувшиеся слезы. Слезы благодарности. За то, что мечта, ее бессмертная, стойкая мечта, привела ее сюда. К этому утру. К этому свету внутри. К пониманию, что её рай – это тихая, непоколебимая уверенность в том, что дорога, со всеми ее камнями, ведет именно туда, куда нужно.

Спортлото и батарея

Сколько себя помню – я всегда хотел денег. Сначала это были детские мечты о выигрыше в Спортлото. Я ходил в магазин, экономил на коржиках и покупал билеты Спортлото 5 из 36. В то время они были большими и смотрелись как-то по-настоящему. Помню их до сих пор. Не тощие бумажки нынешних лотерей, а солидные бланки. Тяжеловатые, с отчетливой фактурой бумаги, испещренные клеточками и цифрами. Они выглядели серьезно. Как документ. Как договор.

Да, именно так. Сквозь хрустальную призму детства я видел это с абсолютной, неопровержимой ясностью: передо мной лежал не просто билет, а Договор с Судьбой. Настоящий, дерзкий, скрепленный не чернилами, а жгучим желанием. Его бланк – эта солидная, чуть шершавая бумага, испещренная клеточками, – казался документом из мира взрослых, где все серьезно, все по-настоящему. Договор о Намерениях.

Моя часть сделки была проста, как линеечка в пенале: экономить. Это означало каждый день проходить мимо школьного буфета – этого царства соблазнительных ароматов. Мимо лотка, где лежали сочники с творогом, еще теплые, с капельками янтарного масла на румяной корочке, тающие во рту обещанием райского блаженства. Мимо котлет в тесте – золотистых, хрустящих, от которых воздух дрожал мясным духом, способным сломить волю кого угодно. Каждый отказ был маленькой жертвой, принесенной на алтарь грядущего чуда. Вместо сладкого мгновения – звон монет в кармане. Терпеливых, копившихся день за днем, как капли в дождевой бочке, до священной субботы.

И вот он, момент истины. Я входил в пыльный полумрак магазинчика у дома. Сжимал в потной ладошке горсть мелочи – свой вклад в договор. С серьезностью посла, вручающего верительные грамоты, протягивал монеты кассиру за прилавком. И наконец получал его – заветный прямоугольник. Бланк Договора! Чуть тяжеловатый, пахнущий типографской краской и возможностью. Моя рука дрожала от торжественности момента.

А Судьба? Ее обязательства казались мне столь же незыблемыми. В назначенный день, когда шары с цифрами в телевизионном барабане совершат свой волшебный танец и сложатся в заветную комбинацию, она обязана была протянуть мне сквозь мерцающий экран десять тысяч! Или хотя бы пять. По-детски щедро, по-взрослому справедливо. Ведь я же заплатил! Не просто деньгами – ими платили все. Нет. Я заплатил куда дороже – маленьким кусочком счастья от недополученного сочника, урчанием в животе от аромата не купленной котлеты, сознательным отречением от малых радостей, которые тогда казались пиршеством для души. Разве это не священная жертва? Разве Судьба не видела, как я, стиснув зубы до хруста, отворачиваюсь от витрины с выпечкой, как юный аскет? С моей точки зрения, договоренность была кристально честной: вкус упущенных пирожков был настолько ярок, настолько физически ощутим, что сам по себе становился валютой высшего достоинства.

Купив билет и старательно, с молитвенным усердием, закрасив крестиками заветные клеточки, я относил его… в хранилище. Мы жили тогда в маленьком, утопающем в акациях городке на юге. Дом – типичная пятиэтажка без лифта, с вечно скрипящими лестницами, пахнущими вареной картошкой и пылью. И были там чугунные батареи – могучие, ребристые, змеящиеся вдоль стен. На лестничной площадке между вторым и третьим этажами обитала особая стража. Кошка. Непростая. С разными глазами: один – бездонно-голубой, как южное небо, другой – ярко-зеленый, как молодая листва. Она казалась мне существом из другого мира, Хранительницей подъезда. Именно ее я и избрал своим союзником в этом великом договоре с невидимыми силами.

Самый важный документ – заполненный бланк Договора – я аккуратно закладывал в узкую щель между холодными ребрами чугунной батареи. Надежно. А Кошка-Хранительница с разными глазами принимала пост. Она дремала тут же, на теплом подоконнике, или невозмутимо наблюдала за мной своим диковинным взглядом. За верную службу я платил ей свою монету: выносил кусочки хлеба, колбасную обрезь, а то и сметанку в крышечке. По-моему, это тоже была честная сделка – охрана за провиант. И пока бланк лежал в чугунном чреве дома под присмотром разноокой стражи, вера в силу Договора была нерушима.

Но детство, как и любая сказка, имеет свойство заканчиваться. Пыльные лестницы, аромат буфетных котлет, мерцающий телевизор с барабанами судьбы, чугунные батареи и Кошка-Хранительница – все это осталось там, в маленьком южном городке. За год до Олимпиады-80, когда вся страна готовилась к грандиозному празднику, наша семья сорвалась с насиженного места и устремилась в будущее – в огромную, шумную, незнакомую Москву. И мой первый, такой серьезный, такой наивный Договор с Судьбой, скрепленный запахом пирожков и охраняемый кошкой с разными глазами, тихо истек, оставшись в теплом чреве старого дома, как закладка на странице ушедшего времени. Впереди был другой город, другая жизнь, и, наверное, другие договоры. Но тот, детский, был первым – самым искренним и самым священным.

Ключ к Жигулям

Мне было двенадцать, когда желание зарабатывать деньги впервые пересилило удовольствие от прогулок с одноклассниками. Это было позже лотерейных билетов, но корни были те же. Я вдруг с болезненной остротой ощутил: деньги – это не просто «можно». Это – внимание. Чужое, холодное или теплое, но внимание. Это взгляды, обращенные в твою сторону, когда ты достаешь из кармана не жалкие монеты на мороженое, а настоящую купюру. Это возможность «купить» улыбку, расположение, место в кругу тех, кто казался недосягаемым. Купить кусочек тепла, если не дано было получить его просто так.

Я стоял тогда у длинного одноэтажного магазина, рядом с нашим почтовым отделением, глядя, как старшие ребята покупают пачки сигарет, жвачку и смеются громко и свободно. И в горле стоял ком – не от зависти к сигаретам или жвачке, а от их непринужденности, от их значимости в этом моменте. И я понял: вот он, новый Договор. Но теперь условия были жестче, а выигрыш – туманнее. И бланк для него уже не продавался в магазине за сэкономленные на коржиках рубли. Его нужно было вычерчивать самому, день за днем, поступком за поступком, в надежде, что Судьба когда-нибудь поставит свою подпись. Подпись признания. Подпись, которая стоила дороже любых, даже самых заветных, десяти тысяч.

Школа днем казалась теперь лишь преддверием настоящего, взрослого дела. Уроки текли вязко, как сироп, а мысли уже бежали по знакомым маршрутам, меряя шагами кварталы между серыми домами. Когда последний звонок отзванивал свое, я не шел – я «вырывался». Домой – проглотить что-то теплое, схватить потрепанную сумку почтальона и вперед, в синеватый сумрак наступающего вечера.

Моя империя начиналась у ворот почтового отделения, пахнущего пылью, клеем и чем-то неуловимо казенным. Империя, состоящая из одной-единственной газеты – «Вечерней Москвы». Свежий номер был упругим, почти живым свертком под мышкой, его запах – терпким духом только что отпечатанных новостей. Но настоящим грузом, и физическим, и метафизическим, были заказные письма. Конверты с сухими казенными штампами, но для кого-то за ними скрывался не просто листок бумаги, а ключ.

Ключ к «Жигулям».

«Уведомление о поступлении автомобиля в розничную торговлю». Эти слова я выучил наизусть, ощущая их вес в сумке. Каждый такой конверт – маленькая бомба счастья, которую мне предстояло доставить в руки. И я шел. Лестницы подъездов, пахнущие щами, свежей краской и старым деревом. Звонки в двери. Томительное ожидание за дверным глазком.

И вот – щелчок замка. Лицо хозяина, сначала настороженное, а потом… Оно преображалось. Мгновенно. Глаза, сначала уставшие или озабоченные, вдруг расширялись, наполняясь чистым, почти детским ликованием. «Моё? Автомобиль?!» – этот шепот или возглас был всегда первым. Пальцы, иногда дрожащие, разрывали конверт. Буквы на бланке пробегали в считанные секунды.

И тогда наступал мой звездный час. Мой скромный вклад в это вселенское счастье. «Поздравляю!» – говорил я, стараясь вложить в голос всю искренность, на какую был способен. И это срабатывало. Радость, бьющая через край, искала выхода. Щедрость становилась ее естественным продолжением.

«На, сынок, счастливый ты мой вестник!» – могла воскликнуть бабушка, суетящаяся на кухне, и протянуть трепетный рубль, еще теплый от ее руки. Молодой мужчина, уже мысленно сидящий за рулем, хлопал меня по плечу: «Держи, парень, на мороженое!» – и три рубля оказывались в моей ладони. А однажды… Однажды солидный дядя, едва прочитав уведомление, схватил меня в охапку, закружил в тесной прихожей, смеясь хрипло от счастья, а потом, запыхавшись, сунул мне… десятку. Целую десятирублевую бумажку! «Неси вести дальше, гонец! Пусть всем так везет!»

Эти деньги, выданные «на радостях», были иными. Не как сэкономленные на коржиках рубли, от которых веяло детской жертвенностью. И не как гипотетические выигрыши Спортлото. Это были «горячие» деньги. Пропитанные чужим, почти осязаемым счастьем, благодарностью за мгновение, когда я стал вестником исполнения мечты. Они шуршали в кармане иначе – громче, веселее.

Я выходил из таких подъездов не просто разносчиком. Я выходил причастным. На минуту, на мгновение – соучастником большого праздника чужой жизни. И пока сумка легчала, а «Вечерняя Москва» находила своих читателей, я чувствовал себя не просто мальчишкой, зарабатывающим на мороженое или на чье-то будущее внимание. Я чувствовал себя нужным. Колесиком в большом механизме надежд и их осуществления. Пусть маленьким, но – важным. И в синеве вечерней Москвы, в дыму заводов и запахе асфальта после недавнего дождя, эта мысль согревала сильнее, чем самые щедрые чаевые. Хотя и десятка в кармане, признаться, грела изрядно. Она была уже не мечтой, а реальностью, добытой не договором с Судьбой, а собственными ногами, пройденными по этажам чужого счастья.

Райское яблоко

Ева всегда несла свой груз молча. Словно призрачная дымка, она двигалась по жизни, и лишь самые внимательные замечали тень глубокой грусти в её серых глазах. Детство, окрашенное холодом родительского равнодушия, научило её держать чувства при себе. Эта привычка стала панцирем и тюрьмой. Она выросла и стала библиотекарем – хранительницей чужих миров. Но её мир так и остался скупым на эмоции. До того дня, как в её жизнь, как рассветный луч в открытое окно, не вошел Адам.

Он был художником, изучающим старинные гравюры. Его энергия, страсть к жизни, небрежная элегантность и тот особый свет, что горел в его взгляде, когда он говорил о красоте, – всё это сразило Еву наповал. Любовь вспыхнула мгновенно, ярко и… безответно. Она была для него милой Евой из библиотеки, полезной помощницей, «тихой мышкой». Он делился планами, восторгами, иногда – сомнениями, но никогда – своим сердцем. Оно было занято другими, более яркими, более шумными, более… заметными. Ева же любила молча, преданно, неразделенно.

Эта любовь стала главным светом в её душе, и источником невыносимой боли. Ева была щедрой на бескорыстные поступки: заботилась о больной матери до самого конца, не требуя благодарности; тихо помогала деньгами одинокой соседке с ребёнком; проводила часы с трудными подростками в библиотеке, терпеливо прививая им любовь к слову. Её доброта была не громкой, но чистой, как родник. Она видела красоту в малом – в узоре инея на стекле, в первой робкой зелени весной, в улыбке уставшего продавца. Эта способность к глубокому созерцанию и тихому состраданию делала её внутренний мир богатым, но уязвимым.

С годами накопилось и другое. Обиды – как колючие занозы, впившиеся в душу: отцовское равнодушие, несправедливые упрёки начальницы, предательство подруги. Злость – мгновенная, жгучая, на себя в первую очередь, за свою неспособность быть другой, за эту вечную невидимость. И, конечно, гнев – резкий, глухой. Гнев на Адама, за его слепоту, за то, что он видел всё на свете, кроме её любящего сердца. А под сердцем у нее гнездился страх. Липкий, леденящий, всепоглощающий. Страх остаться навеки одной, страх быть окончательно забытой, страх, что её хрупкий внутренний свет просто угаснет без следа. Страх, что она не достойна ничего большего.

Однажды ночью Ева увидела сон. Он возник, как откровение, как последнее предупреждение. Она почувствовала, как её душа, подобно утреннему туману, просачивается сквозь невидимые рваные трещины и покидает тело. Она ощутила себя под потолком и увидела свою хрупкую земную оболочку. А рядом с ней – хрустальный шар, огромный и невероятно тяжёлый, похожий на прозрачное яблоко, наполненный до самого края сияющей субстанцией. Это была ее Любовь…

О, эта любовь! Она была не просто светом – она была жизнью, музыкой, теплом. Она переливалась всеми оттенками золота и нежности, заполняя пространство шара светящейся пульсацией. Она была свободной – не скованной никакими ожиданиями. Она была бескорыстной – дарящей себя без требования ответа. Ева чувствовала её вибрацию каждой клеточкой своего существа. Любовь к Адаму, к миру, к красоте, к тем крохам добра, что она могла совершить – всё это слилось в один ослепительный поток.

Но кристальная чистота любви делала видимым всё остальное. Сквозь её сияние Ева ясно видела свою злобу – тёмные, едкие клубы дыма, шипящие и пытающиеся заглушить свет. Видела гнев – багровые молнии, рвущие шар-яблоко изнутри. А чуть в стороне, словно старая, израненная львица в тесной клетке, рычала ненависть – к себе, к несправедливости, к этой вечной боли неразделенности. Её утробное ворчание сотрясало хрусталь.

На другом краю шара лежал бесформенный, рваный мешок. Из него сочилась густая, тёмная смола, разъедающая всё вокруг. Она шипела и клокотала, но стоило волне сияющей любви коснуться её – и смола на мгновение светлела, шипение стихало, капли начинали медленно, неохотно таять под нежным, настойчивым напором чистого чувства. В мешке жили обиды, старые и только родившиеся.

На самом дне хрустального шара расплылось черное пятно. Тяжелое, липкое, неподвижное. Оно давило на дно шара с чудовищной, неумолимой силой. И там, где его чёрная бездна касалась сияющего хрусталя, образовались трещины. Тонкие, но глубокие, как пропасти. И из них тянуло хододной космической пустотой абсолютного небытия. Этот холод пронизывал Еву до костей, вымораживая душу. Это был её Страх. Хрусталь в этом месте шара был почти разрушен трещинами, но еще держался, не выпуская Страх наружу.

…Проснулась Ева не от крика, а от глухого внутреннего гула, от ощущения неминуемой катастрофы. Её личность оказалась на грани распада. Душевная боль была настолько острой, настолько всепоглощающей, что обычные земные меры – слёзы, крик, бегство – казались смехотворными. Куда бежать от себя? В её измученном сердце, сквозь панику и боль, пробилось одно-единственное, неопровержимое знание – она не справится одна. Ей нужен Тот, Кто видел начало её пути, Кто знал вес каждой её слезы, Кто мог вместить весь этот хаос света и тьмы. Она до беспамятства захотела придти к Богу. Не за спасением в привычном смысле, а за Судом. За окончательным приговором. Что с ней будет? Что делать с этой хрупкой, переполненной, трещащей по швам вселенной внутри?

Ева встала. Каждый шаг отзывался хрустальным треском в душе. Её мысленный путь лежал вглубь, в самую сердцевину своего существа, туда, где царила вечная, безмолвная Тишина, и где обитало что-то непостижимое и всевидящее. Она шла, неся в руках своё яблоко – хрустальный шар, переполненный сияющей, но одинокой Любовью, истерзанный гневом, пропитанный обидами, раздавленный липким Страхом.

Без слов, с дрожью во всём существе, она протянула свой шар Богу. Теперь всё, что в ней было – вся её нерастраченная нежность, вся её щедрость, отданная миру, вся её глубокая, но неуслышанная любовь к Адаму, к жизни, к красоте – и вся накопленная горечь, боль, леденящий ужас одиночества – все это отчетливо было видно в «яблоке». Всё, на что она потратила дар своей единственной жизни.

«Куда мне идти? – прошептал как будто ставший чужим её голос. – Что со мной будет? Есть ли место для меня в твоём сиянии? Или меня ждёт кромешная тьма?»

Ответ пришёл не снаружи. Он родился внутри шара, в самой его сердцевине, где Любовь билась ярче всего. Он прозвучал как тихий, но абсолютно ясный голос Совести, голос, знавший её до рождения:

«Суди по правде, что в тебе, Ева. Ты знаешь. Ты всегда знала. Я создал Рай. Ад… его ты носишь в себе. В этом шаре. В этих трещинах».

Ева не упала. Не зарыдала. Воздух вырвался из её груди долгим, дрожащим выдохом. Она сжала в руках невидимый шар. И в этот миг Любовь внутри него вспыхнула с невиданной силой! Не просто свет – ослепительное сияние, согревающее, живительное, почти осязаемое. Оно затопило тёмные углы, заставило шипящие клубы злобы отступить, осветило даже чёрное дно страха. Она увидела трещины не как конец, а как раны, которые можно исцелить. Ад был здесь, да. В гневе, в обидах, в страхе. Но Рай… Рай был здесь же! В этой самой Любви – свободной, бескорыстной, всепроникающей, в её щедрости, в её способности видеть красоту. Сияние Рая жило внутри её хрупкого хрустального мира, прямо посреди хаоса.

Данная Творцом Свобода Выбора. На что опереться? На свет Любви или на тяжесть Страха? На сияние своей доброты или на трещины обид? Суд свершился. Теперь ей предстояло строить свой собственный Рай не где-то в облаках, а прямо здесь, внутри, шаг за шагом, заливая светом Любви трещины своего внутреннего Ада. Начало было мучительным, но впервые за долгие годы в её сердце, рядом с болью, теплилась крошечная, хрупкая, упрямая искра надежды.

Ева смотрела на свой внутренний свет – и он отвечал ей тихим, спокойным сиянием.

Ёжкин гном

Пальцы дрожали, когда я ставила на стол второй бокал. Не хрусталь, а простой, толстый – специально купленный. Стекло бокала было холодным и скользким. В него я налила коньяк, густой, как темный янтарь, но с одной добавкой. Невидимой, бесцветной, без запаха. Смерть в чистом виде, растворенная в янтаре. Рядом – скромная закуска: ломтик вчерашнего сыра, уже слегка подсохший по краям, лимон, нарезанный тонкими полумесяцами, и маленький пучок петрушки, лишь чуть тронутый увяданием. Все как для обычного вечера. Только гостью ждала необычную.

Она пришла без стука. Просто появилась из воздуха в углу моей маленькой кухни. Не скелет в балахоне, а… женщина. Средних лет, с лицом, в котором читалось странное, почти добродушное спокойствие. Лишь в глубине темных глаз мерцал едва уловимый огонек насмешки. Она села напротив. Мы молчали. Воздух сгущался, пропитанный ароматом коньяка и тишиной, звенящей, как натянутая струна. Я изучала ее черты, искала хоть намек на что-либо зловещее, но находила лишь это спокойствие. Странно. Учитывая ставку нашей игры.

Я знала правила. Знала, где яд. Одна капля, прикоснувшись к губам – конец. Игра требовала честности, по крайней мере, видимой: пить по очереди из каждого бокала. По моему плану, хитрость была проста. Я рассчитала: Смерть пьет первой. Всегда. Она коснется губами бокала с отравой – моего бокала – и… исчезнет. А я останусь. Останусь в этом светлом вечере, в тишине кухни, где больше не будет страха.

Смерть взяла бокал. Мой. Тот самый. Подняла его, будто любуясь игрой света в коньячной глубине. Время остановилось. Каждый звук – тиканье часов на стене, мое собственное дыхание – превратился в грохот. Она отпила. Маленький, неторопливый глоток. Потом еще один. Смакуя. Я ждала. Ждала ее исчезновения, мгновенного распада в пыль, ждала победы, пусть и такой мрачной.

Но она поставила бокал. Не пустой. И посмотрела на меня. Взгляд ее смягчился, почти до жалости. Голос, когда она заговорила, был тихим, как шелест сухих листьев, но каждое слово врезалось в сознание.

– Прости меня, – сказала она, и в ее тоне не было ни гнева, ни торжества. – Но в этой игре я ставлю точку. Еще не время. Твой маяк, – она слегка кивнула куда-то за мою спину, в сторону окна, за которым горел свет фонаря, – он еще не погаснет.

Я замерла, не веря ушам. Она знала. Знала все.

– А насчет выпитой отравы… – легкая усмешка тронула уголки ее губ. – Не спеши ее допивать, проверяя на себе. Не стоит указывать путь Судьбе. Рискуешь этим Бога рассмешить.

Она встала. Ее фигура начала терять очертания, растворяясь в воздухе кухни, как дым.

– Не стоит, – повторила она уже почти неслышно.

И исчезла. Тот мягкий, почти осязаемый мрак, что пришел с ней, отступил. Растаял за углом шкафа, рассеялся под потолком. Оставив после себя лишь запах коньяка, вчерашнего сыра и… жуткую, всепоглощающую пустоту.

Я очнулась. Резко. Сердце колотилось, как бешеное, лоб покрылся холодным потом. Я сидела за кухонным столом. На столе – один чистый бокал. Ни сыра, ни лимона, ни петрушки. Только пустая бутылка из-под коньяка стояла у мойки.

Приснится же такое… Ёжкин гном…

Я встала, ноги ватные. Глотнула воды прямо из-под крана. Холодная струя обожгла горло, вернув к реальности. Глубокий вдох. Выдох. И твердое, дрожащее решение: никогда больше. Никогда больше не буду пить коньяк без хорошей, обильной закуски. Никогда.

Роль

Анна стояла у окна, бессознательно сжимая пальцами холодный край подоконника. За окном – знакомый спектакль. Огни фар сливались в золотисто-красные реки; силуэты людей, спешащих куда-то с озабоченностью муравьев в огромном муравейнике; очертания домов, выученные до мельчайшей трещинки в штукатурке. Все это – ее жизнь, ее пейзаж, ставший фоном для тихого отчаяния. И вдруг… накатило. Не плавно, не исподволь. Как цунами, смывающая наспех построенные замки из песка.

ВСЁ!

Надоело. До тошноты, до сжимающего горло кома, до физической тяжести, будто в грудь насыпали свинцовых шариков. Люди с их ненасытными ожиданиями, вечно голодными взглядами. Задачи – эти тяжелые, серые тучи, нависающие каждый день, не обещая просвета. Бесконечный, изматывающий бег по одному и тому же кругу: день за днем, неделя за неделей, год… Года сливались в одно серое пятно. И родилось в ней жгучее, почти детское, отчаянное желание – исчезнуть. Не уйти, не уехать – именно исчезнуть. Раствориться. Сорваться с этого наезженного пути, как вагонетка с наезженных рельсов. Уехать? Да, куда угодно. В город, где звуки улицы – чужая, незнакомая музыка. В страну, где слова – лишь набор непонятных, но свободных от прежнего груза звуков. В лес глухой, где всего голосов – шелест листьев да собственное сердцебиение. Или просто – в никуда. Туда, где никто не дернет за рукав требовательно, не ткнет пальцем в календарь, не напомнит о долге. Просто чтобы выдохнуть. Этот выдох казался началом всего. Или… просто концом роли маяка, который светит другим, забыв о собственной темноте.

Потому что дело вовсе не в этих обоях, не в виде из этого окна, не в самом городе. Анна устала не от места. Она износилась, как старая, некогда красивая ткань, от роли. Роли, сшитой не по ее мерке, тесной, неудобной, натирающей душу. Роли Сильной. Всегда. Непоколебимо. Ответственной за все и всех. Удобной для окружающих – никогда не скажет «нет», всегда на связи, всегда готова подставить плечо, забыв о собственной усталости. Ей отчаянно хотелось сменить не географию, не декорации – ей нужно было сбросить кожу. Эту кожу, пропитанную чужими ожиданиями. Сбросить годами неснимаемый панцирь обязательств, под тяжестью которого стирались черты настоящей Анны. Кто она под ним? Она уже и сама не помнила. Лишь смутный силуэт, тень прежней целостности.

Ее нынешняя жизнь – это бесконечный свиток, исписанный одним словом: НАДО. Надо быть идеальной на работе, где каждый твой вздох взвешивают на весах эффективности. Надо быть терпеливой дочерью, даже когда терпения не осталось ни капли. Надо быть понимающей мамой, чуткой подругой, всегда готовой бросить свои дела и мчаться на помощь… Надо, надо, надо… Звенела какофония долженствований. А где же МОЖНО? Где то пространство, где душа наполняется, а не иссушается до трещин? Где можно позволить себе слабость, не назвав ее предательством? Где найти тишину, не заполненную чужими голосами? Где просто быть – без целей, без планов, без этой вечной спешки куда-то? Тело, измученное этим чудовищным дисбалансом, кричало. Его крик был примитивен, прямолинеен, как зов первобытного инстинкта: Бежать! Сбежать – это хоть какое-то движение. Пусть по кругу, пусть в никуда, но хоть иллюзия прорыва из этой надоевшей клетки. Потому что в этой роли, в этой знакомой до каждой трещинки жизни, она давно потеряла себя. Кем была настоящая Анна? Какое у нее лицо, когда оно не искажено улыбкой для других? Какие у нее желания, когда они не продиктованы списком «надо»? Она не знала. Новые места манили обманчивой надеждой: там меня никто не знает. А значит… там я смогу быть просто живой. Без масок, надетых годами. Без предписаний, впитанных с молоком матери. Там, в незнакомом воздухе, может быть, отыщется тот потерянный человек, чье имя погребено под завалами чужих ожиданий и собственных страхов.

Что же могло помочь? Глубинный анализ самой себя подсказывал выход, менее радикальный, чем бегство. Не обязательно жечь мосты, рвать все связи, мчаться на вокзал с билетом в один конец. Можно начать с малого. Просто сбросить с измученных плеч эту тяжелую, чужеродную, ставшую невыносимой ношу-роль. Ту роль, из которой душа давно выросла, как ребенок из детского платья. Перестать играть в безупречность, когда внутри – целая сеть трещин. Это нормально, это по-человечески. Найти хоть маленький островок, дело, мгновение тишины, где она – не функция, не винтик системы, не исполнитель чужой воли. Где она – просто человек. Чувствующий боль и радость. Уязвимый. Имеющий священное право на усталость. И постоянно, мягко, но настойчиво спрашивать себя: а чего же я хочу на самом деле? Не что предписано, не что ожидается, не что «надо». А что хочет эта глубоко спрятанная, почти забытая Анна? Свободы выбора, пусть даже в мелочах? Глотка тишины и покоя, где не звенят телефоны? Простого права сказать «нет», не взваливая на себя чужой груз, не решая чужие задачи? Признать свою усталость не как постыдное поражение, а как факт, как сигнал, как возможность, наконец, обернуться к себе самой?

Желание раствориться, исчезнуть – это не знак слабости. Нет. Это отчаянный крик души. Это сигнал бедствия, посылаемый той самой живой, настоящей, подлинной частью, что погребена заживо под толстым, давящим слоем долженствований. Частью, которая задыхается в темноте, но отчаянно, из последних сил, цепляется за жизнь. Хочет выжить. Вырваться. Дышать полной грудью, а не жалкими глотками разрешенного воздуха. Заявить о своем неотъемлемом праве на существование – вне ролей, вне чужих сценариев, вне этого бесконечного, душащего списка НАДО. Это не трусливое бегство. Это инстинктивный, животворящий порыв – к свету, к воздуху, к самой возможности просто БЫТЬ. Пока еще тлеет этот огонек желания. Пока она еще способна его ощутить. Пока она стоит у окна, сжимая холодный подоконник, глядя на огни чужой жизни, и чувствует в груди не только тяжесть, но и этот слабый, но упрямый стук – стук чего-то настоящего, что еще не сдалось.

Веснянка

Анна поднималась по ступеням эскалатора, словно восходя на эшафот собственных решений. Каждая ступенька отдавалась глухим эхом в пустоте, что разрослась внутри. Возврата не было. Остановиться, оглянуться, остаться – все эти глаголы потеряли смысл, рассыпались прахом. Мир вокруг, шумный и пестрый, стал лишь фоном для ее немой агонии, абсолютно бесполезным полотном.

Боль была безмерной, острой, как осколок льда в груди. Она понимала это с пугающей ясностью. Они ведь шли вместе по этому краю, вдоль пропасти, чувствуя ветер бездны, заигрывая с опасностью. А теперь она шла одна. Мысль о том, что время способно залечить эту рану, казалась верхом глупости, издевательством над ее болью.

Анна присела за столик у окна в кофейне у эскалатора. Сквозь высокие узкие окна лился тусклый свет зимнего дня. В руках она сжимала бокал с глинтвейном, его пряный, обжигающий пар смешивался с паром ее дыхания на холодном стекле. Внутри теплилась слабая, почти угасшая надежда на чудо. На то, что вот сейчас, в потоке лиц, мелькнет знакомый силуэт, знакомый взгляд. Она вглядывалась в проходящих людей, в эти живые этюды. Чужие лица скользили мимо, как маски, пустые и бездушные, не задевая и тени ее опустошенной души. Она пыталась растворить их образы в дымящемся глинтвейне, запить эту бесполезную толпу.

Воспоминания унесли ее в недавнее прошлое…

Он вел ее по краю. Не по тротуару, не по лесной тропе – по самой острой грани мира, где с одной стороны мерцал огнями привычный быт, а с другой зияла тишиной бездна неведомого. Шли вместе. Его рука – не опора даже, а продолжение ее собственной воли, уверенное и теплое. Страх тогда был иным – сладким головокружением, щекочущим нервы, ведь падение казалось невозможным, пока их ладони сплетены.

Он учил ее смотреть в бездну, не боясь. А она учила его… нежности. Его прикосновения были сначала неуклюжими, словно он боялся сломать хрупкую птицу в своих руках. Дыхание на ее виске, когда он читал ей что-то вслух. Губы, неловко целующие уголок рта, когда она смеялась. И главное – шепот. Не имя, данное при рождении, а имя, рожденное между ними под звездами того края. «Веснянка» – выдыхал он, и это звучало так трогательно. Как посвящение в тайный орден двоих против целого мира. Как вступление в вечность, которая началась в этот миг и, казалось, не кончится никогда. В этом слове – в этом имени – заключалась вся их вселенная, маленькая, хрупкая, но все же бесконечная.

Теперь край стал холодным и бесконечно широким. Она шла по нему одна. Каждый шаг отдавался пустотой в груди. Каждый взгляд вниз, в ту самую бездну, которую они когда-то созерцали вместе, был теперь не игрой, а леденящим душу напоминанием. О том шаге, который она сделала с закрытыми глазами… назад? В сторону? Ошиблась ли она, отпустив его руку? Или он отпустил первым? Бездна не отвечала. Она лишь втягивала в себя свет.

Мир вокруг стал картонной декорацией. Люди – беззвучными марионетками. А ее мысли, как преданные псы, постоянно уносились туда – в вымышленную страну. Туда, где край был всего лишь линией на детской карте сокровищ. Где шаг в бездну еще не был сделан, а страх был лишь легким ветерком, щекочущим щеку. Туда, где его дыхание еще согревало ее кожу, а на губах, прикасавшихся к ее виску, таился шепот того самого, единственного имени. «Веснянка…» Звучало, как последняя молитва угасающего костра. Как короткое эхо от вступления в вечность, которая оказалась мигом. Как вечное напоминание о пропасти, зияющей там, где раньше стоял он, и о крае, по которому теперь она идет в полном, оглушающем одиночестве.

Глинтвейн остыл. Надежда, как последний пузырек воздуха, лопнула беззвучно. Чуда не случилось. Лица за стеклом слились в серую, безликую реку. Она отодвинула бокал. Холодный, липкий осадок на дне был похож на то, что осталось у нее внутри. Поднялась, вышла на улицу, в колючий снегопад, и снежинки, падая на ее горячие щеки, таяли, как те самые несбывшиеся сказки. Мир сжался до размеров ледяного комка в груди, до размеров одинокого шага в белый, безжалостный холод. И не было больше края. Край был пройден. Была только бесконечная, всепоглощающая пустота. Бездна приняла ее полностью, без остатка.

Скорлупа

Солнечный луч, теплый и ленивый, как кошачья лапка, упал на кухонный стол, где лежало обычное куриное яйцо. Анна смотрела на него, не видя. Ее взгляд был затуманен и как бы обращен вовнутрь, в архив памяти, где хранились обломки её любви. Куриное яйцо когда-то стало их тайным символом. «Наша любовь – как оно, – шептал тогда Марк, обнимая ее сзади и дыша теплом в шею. – Хрупкая с виду, но попробуй раздави! Сила – в цельности, мы как единый организм. Давление мира только сплачивает нас внутри этой скорлупы».

Они верили в это свято. Казалось, их чувство прошло сквозь все. Сквозь переезды, когда чемоданы кочевали из угла в угол, а нервы были натянуты как струны, недопонимания с родными, требовавшими их внимания и ревновавшими к их прочному союзу. Давление карьерных амбиций, когда Анна засиживалась допозна над эскизами букетов (она была флористом с душой художника), а Марк пропадал на стройплощадках, возвращаясь с запахом бетона и усталостью в глазах. Мир сжимал их, как кулак сжимает яйцо. Но любовь внутри, теплая и живая, выдерживала. Вечером они все равно находили друг друга в темноте, смеясь над нелепостями дня. Каждое испытание лишь закаляло их уверенность: мы – нерушимы.

«Философия любви, думала теперь Анна, глядя на яичную скорлупу, – это вера в невидимое.» Мы верим в то, что внутри, даже когда снаружи лишь белая, непроницаемая оболочка. И пока верим – скорлупа крепка.

Но однажды… Однажды появилась трещинка. Не гром, не землетрясение. Тихий, почти неслышный щелчок. Сомнение.

Анна вспомнила тот вечер. Марк задержался. Очень задержался. Телефон молчал. Когда он вошел, от него пахло чужими духами – легкими, цветочными, не ее. «Коллега, – отмахнулся он, снимая куртку. – Ехали в одном лифте, наверное, надушилась». Логично? Вполне. Но почему его взгляд скользнул мимо нее? Почему в его объятиях в ту ночь была какая-то… механическая осторожность? Щелчок. Первая, тончайшая паутинка на безупречной скорлупе их мира.

«Сомнение – это не всегда ложь извне. Чаще это червь, вылупляющийся изнутри», – подумала Анна, проводя пальцем по холодной поверхности настоящего яйца на столе. Из зернышка недоверия, брошенного в благодатную почву усталости и недоговоренностей, оно начинает расти. Трещинка сомнения.

А дальше – будто сама жизнь взялась за работу по ее расширению. Каждая мелкая недомолвка, каждое «я забыл», каждое «не сейчас, я устал» – было каплей воды, замерзающей в трещине и разрывающей скорлупу шире. Она ловила себя на том, что проверяла его телефон (чего раньше никогда не делала), искала скрытый смысл в его словах коллегам, выискивала в его усталости признаки вины. Он же, чувствуя этот холодок недоверия, отдалялся. Замыкался. Становился вежливым, как с чужой. Их разговоры превратились в обмен информацией: «Купил хлеб», «Завтра рано вставать», «Твоя мама звонила». Тепло утекало, как песок сквозь пальцы, а точнее – через эту растущую трещину.

Любовь – не монолит. Она как река, требующая постоянного притока доверия и внимания. Перекрой источники – и останется русло, высыхающее на глазах. Их река мелела день ото дня.

И вот наступил момент, когда Анна поняла: внутри пусто. Совершенная, звенящая пустота. Они все еще жили вместе. Марк все так же целовал ее утром (ритуал!), они вместе ужинали перед телевизором, обсуждали счета. Снаружи яйцо оставалось целым, тем же круглым, белым, привычным предметом в их жизненном интерьере. Никто со стороны не увидел бы катастрофы. Но внутри не было ничего. Ни тепла, ни трепета, ни гнева даже. Только холодная, беззвучная пустота. Любовь не взорвалась, не разбилась вдребезги с грохотом. Она тихо вытекла через трещину сомнения, капля за каплей, пока не исчезла совсем.

Анна взяла яйцо в руку. Оно было прохладным, гладким, целым. Идеальная скорлупа. Она сжала его осторожно. Оно выдержало давление пальцев, как когда-то их любовь выдерживала давление мира. Но теперь она знала правду. Сила – не в скорлупе. Сила – в том, что внутри. А внутри ничего не было.

Она поднесла яйцо к уху, как ребенок, надеясь услышать шум моря в ракушке. Тишина. Гулкая, бездонная тишина опустевшего гнезда. Солнечный луч скользнул по белизне скорлупы, подчеркивая ее безупречную, обманчивую целостность.

«Сомнения убивают,» – прошептала Анна, и слова повисли в воздухе, холодные и окончательные, как эпитафия. Они убивают не громко, не сразу. Они убивают тихо, исподволь, превращая золото любви в пыль, а живое чудо – в красивую, пустую скорлупу. И самое страшное – ты можешь очень долго носить эту скорлупу с собой, притворяясь, что внутри все еще бьется жизнь. Пока однажды не осмелишься заглянуть внутрь и не увидишь лишь бездонную, ледяную пустоту.

Мёртвая зона

Он помнил время, когда мир был залит иным светом – нежным, обещающим полет. Когда душа была не раной, а крылом. Теперь же… Теперь каждый вдох был наполнен пылью разочарования. Прожить столько, пропустить сквозь себя столько мыслей – острых, как осколки, – означало одно: видеть людей. Видеть их сполна, без покровов иллюзий. Видеть мелкую суету, эгоизм, притворство, эту вечную, унылую возню у подножия. И в душе, когда-то истекавшей болью от этого зрелища, теперь зияла лишь холодная, черная пустота. Она не кровоточила – она просто была. Мертвая зона. И это уже не тревожило. Это стало нормой.

Чтобы сохранить хоть призрак себя, он рвал связи. Рвал с мясом, с хрустом прожилок и нервов, отторгая любую попытку сообщности. Каждое «мы» было ложью, предательством собственного горького знания. Летать? Мысль казалась дикой, почти неприличной. Он «знал». Люди – не летающий подвид. Они ползают. Они вязнут. Они строят свои жалкие гнезда из иллюзий прямо в грязи.

А иллюзии… О, их осколки были повсюду. Они впивались в подошвы, цеплялись за края одежды, ледяными занозами вонзались в память. Жизнь, жестокая и безликая, всё туже затягивала удавку будней. Этот узел – из серых часов, бессмысленных слов, предсказуемых поражений – сжимал горло, не оставляя воздуха для крика, только для хрипа.

Начать с нуля? Отстроить все заново на пепелище? Эта мысль, когда-то пахнувшая безумной свободой, теперь казалась жалким фарсом. Глупым розыгрышем. Он «знал». Едва нежный росток надежды осмелится показаться из трещины в душе – рука, его же собственная, огрубевшая от отчаяния и горечи, вырвет его. Снова. С мясом. Безжалостно и небрежно, как сорняк.

Судьба давно точила перо. На ее холодных скрижалях уже проступали буквы – «Поражение». Окончательное, бесповоротное. Те крылья, что когда-то трепетали в груди предвкушением высоты, давно сморщились, ссохлись. Они стали жалким горбом на спине, тяжелой ношей улитки, обреченной ползти по земле. И на этой земле к нему приходило странное, невыносимо запоздалое понимание. Сквозь спрессованный сгусток лет, боли и собственного презрения пробивался луч чужого света. Тихого. Тёплого. Оказывается, сквозь все его отторжение, сквозь стены цинизма, кто-то пронес… любовь. Не презрение, которое он считал единственной возможной реакцией мира на себя. Любовь. А он не увидел. Не поверил. Заменил ее горечью своей правды. И вот теперь, когда исправить уже ничего нельзя, эта истина обжигала ледяным пламенем невосполнимой утраты.

Тишина в комнате стала густой, как смола. Он сидел, не двигаясь, и казалось, само время замедлило ход, потянувшись тягучими, болезненными каплями. Тусклый свет лампы выхватывал из полумрака пыльные безделушки на каминной полке – немые свидетели его одиноких вечеров. Теперь они смотрели на него с немым укором. «Любовь». Слово, чуждое, почти неприличное в контексте его жизни, жгло изнутри, оставляя вокруг себя леденящую пустоту. Ту пустоту, которую ранее он сам выскребал годами своим неверием, колючим сарказмом, этой броней из собственного презрения.

Он закрыл глаза, и сквозь привычную горечь, как сквозь треснувший лед, хлынули воспоминания. Тихие, почти стертые из памяти мгновения… Ее руки, осторожно поправлявшие воротник его рубашки, когда он, нахмурившись, собирался на работу. Терпеливое молчание в ответ на его язвительные тирады – не покорное, а… какое? Скорбное? Понимающее? Чашку чая, поставленную рядом с клавиатурой именно тогда, когда голова раскалывалась от усталости. Голос, тихий и настойчивый: «Ты достоин большего». Он лишь фыркал, слыша в этом жалость. А это… это было «оно»? Та самая любовь, которую он принял за слабость, за глупость, за непонимание его «истинной», мрачной сущности?

Теперь эти кадры проступали с пугающей четкостью, обретая новый, мучительный смысл. Каждое ее слово, каждый жест, каждая тень на ее лице, когда он отталкивал ее заботу – все это складывалось в единую картину. Картину невероятного, упрямого терпения. Попытки пробиться. Сквозь его ледяные стены, сквозь колючую проволоку цинизма кто-то нес этот хрупкий, теплый светильник. А он… он дул на него, стараясь затушить, называя пламя обманом, а дым – единственной правдой.

Он поднял руку, будто хотел дотронуться до призрака того прошлого, до той версии себя, что так слепо и яростно отвергал подарок. Пальцы дрогнули. Где она теперь? Замучена ли его холодом, нашла ли свое счастье с тем, кто не боится тепла? Или… или все еще носит где-то глубоко внутри шрам от его неверия? Мысль о том, что он причинил боль этому свету, был невыносима. Сильнее, чем боль от собственного поражения.

Снаружи зашумел дождь, застучав по стеклу, как будто сама судьба ставила точки в его скрижалях. «Поражение». Но теперь это слово означало не крах амбиций или падение с высоты. Оно означало поражение в самом главном сражении – за способность принять любовь. За право быть согретым. И это поражение было окончательным. Бесповоротным. Потому что время, как песок, утекло сквозь пальцы, унося с собой возможность испытывать настоящие эмоции

Он встал, и тело отозвалось тяжестью, той самой ношей улитки. Но теперь он понимал, что горб на его спине – это не сморщенные крылья мечты. Это – окаменевшая тяжесть упущенного счастья. Любовь приходила. Тихо. Настойчиво. Он ее не убил – он просто не открыл ей дверь. И теперь стоял в опустевшем доме своей души, где единственным звуком был шелест холодного ветра невосполнимой утраты и тиканье часов, отсчитывающих одиночество.

Имя моё – Любовь

Вечность всегда была монолитом. Бесшумной, холодной, совершенной в своей неподвижности. Пока Бог не задумался. Мысль пришла не от ума, не с расчетом, а с чем-то неуловимым, как шелест первых трав, пробивающихся сквозь вечный лед. И в этом шепоте жизни родилась первая трещина в безупречном фундаменте Вечности.

Её тайная погрешность.

Его самая дерзкая и прекрасная ошибка.

Женщина.

Он назвал ее Ева. И отступила тьма. Не с громом, не светопреставлением, а с тихим сиянием, что исходило от неё. Она была как нежные травинки, что ласкают мордочки спящих волчат в глухую ночь – вне логики, вне страха, просто потому, что сердце так велит. В её груди бился источник тепла, столь безграничный, что хватало места всем: и своим, и чужим.

Бог создал её Женщиной. Падшей? Нет. Зрелой? Да, как спелый плод, готовый оторваться от ветви и познать земную тяжесть, сладость и горечь. Ей было завещано самое сокровенное – хранить в малом, в крошечной крупинке внутри себя главный Код мироздания. Быть Воплощенным Таинством. Она была мостом между незримым и явным. Мир до нее был прекрасен: весенними птицами, яркими цветами. Но ему не хватало малого – искры чистой, бескорыстной радости, что озаряло бы его просто так. Для этой красоты и радости явилась Она.

Голос её был тише шёпота листвы, нежнее самого нежного дуновения. Счастье в её глазах светилось, как внутреннее солнце. Бог знакомил её с миром. Он боялся. Боялся вверить ей, небесной Женщине, ещё не огрубевшей от касания с землей, первый земной закат, первый ночной дождь, первую утреннюю росу. Слишком силен мог быть контраст, слишком резок переход от сияния к тьме.

И тогда Бог создал Мужчину. И наделил его способностью созерцать. Создал из праха, но дал искру божественного замысла. И Мужчина увидел. Море ревело, небо горело, но в его мире существовала только Она. Он подошел ближе, не смея дышать. Глаза их встретились. В его взгляде – изумление, вопрос, зарождающееся чувство, столь же новое и пугающее, как первый восход. В ее взгляде – бездонная глубина принятия, и та самая невинная шалость, которой так не хватало Вечности.

«Кто ты?» – прошептал он, голос его сорвался от волнения. Звук был груб на фоне ее тишины, но искренен.

Она улыбнулась. Улыбка ее была прекрасна, как первый луч солнца после грозы… В этой улыбке, в легких следах её босых ног на мокром песке заключался ответ на все вопросы мироздания, ключ ко вселенскому Коду, хранимому в ее сердце.

«Отныне, – сказала она, и её голос слился с шепотом набегающей волны, – имя моё – Любовь.»

Слово «Любовь» повисло в воздухе, смешавшись с соленым дыханием моря и ароматом ночных цветов, распускавшихся в прибрежных кустах. Оно было не звуком, а вибрацией, теплой волной, исходящей от нее и окутывающей Мужчину. Он, Адам – ибо это имя вдруг явилось ему из самой глубины праха, из которого он был слеплен, – стоял, потрясенный до немоты.

Его мир, мгновение назад состоявший из неба, моря, песка и этого ослепительного видения, обрушился внутрь. В груди что-то сжалось, потом распахнулось с такой силой, что ему показалось, он вот-вот взлетит. Это чувство было сильнее грозного рева моря, ярче багрового заката. Оно было как первый вздох. Как первый крик новорожденного мира.

Любовь…

Он повторил про себя это имя. Оно обожгло изнутри, наполнив трепетом, от которого дрожали кончики пальцев. Её улыбка – тот самый первый луч после бури – все ещё жила в сердце. Он смотрел на её босые ноги, оставившие легкие отпечатки на влажном песке. Так хрупко. Так беззащитно перед неведомой мощью мира. И в то же время… в ней была сила, перед которой меркло бушующее море. Сила, исходящая из самой сердцевины бытия, из того самого Кода, что она хранила в себе.

Бог наблюдал. Его трепет сменился глубокой, безмолвной радостью. Он видел, как трещина, которую он допустил в монолите Вечности, наполнилась не хаосом, а светом. Не ошибка. Откровение. Ева, Его Женщина, Любовь – трещина в Вечности – стала Мостом. И вот теперь по этому Мосту был сделан первый шаг.

Адам медленно, словно боясь спугнуть невидимых мотыльков, протянул руку. Его ладонь, еще не знавшая нежности, была грубой, с линиями, напоминающими трещины на высохшей земле. Он коснулся не её руки, а воздуха перед ней, словно ощупывая плотность нового мира, мира после ее Имени.

«Любовь…» – прошептал он наконец, и имя на его языке звучало как молитва, как самое первое и самое важное слово. Голос его был тише, чем прежде, лишенный прежней резкости, наполненный изумлением и робкой жаждой понять.

Ева шагнула навстречу. Легкое движение, но в нем была вся грация пробуждающегося мира. Она не отвела взгляд от его лица, читая в глазах бурю чувств: страх, восторг, непонимание, непреодолимое влечение. В её глазах по-прежнему светилось то самое «внутреннее солнце» – счастье, смешанное с глубоким знанием. Знанием того, что этот путь будет полон и сладости, и горечи, о которых говорил Бог. Но это был их путь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.