# Хроники 302 отдела: Эффект кукловода

Алексей Небоходов

Здесь есть всё, что заставит приличного читателя покраснеть: секс, убийства, КГБ, временные петли, попаданцы с раздвоением личности и маньяк, которому доверили больше власти, чем Жириновскому, Шнурову и Маше Распутиной вместе взятым. 302-й отдел занимается наукой, после которой хочется не только выпить, но и сменить кровь – желательно донорскую из другого века. Герои переселяются в чужие тела, влюбляются в умерших, устраивают свидания в эпицентре абсурда и ловят тех, кого следовало бы застрелить ещё в аннотации. Тут люди встречаются с собственными детьми до их зачатия, спят с призраками прошлого и допрашивают парадокс времени.

Хроники 302 отдела: «Эффект кукловода» – роман для тех, кто устал от приличной литературы и хочет, чтобы её наконец-то выволокли за шиворот на свет, раздели догола и поставили в неловкую, но честную позу. Это не просто книга – это попытка вштырить реальность обратно в розетку с вывернутым временем и выключенной совестью.

## Глава 1

Я проснулся с привычной досадой и мерзким зудом от убожества вокруг. Квартира, куда я попал, заняв тело советского бармена, походила на музей социалистического реализма, и экспонаты подбирались с язвительной иронией.

На стене висел старый ковёр с таким вычурным узором, будто это тайное послание инопланетян. Рядом стояла глянцевая стенка – мечта советского обывателя, словно годами пропитанная жиром чиновничьих ладоней. Пластиковая столешница на тонких ножках казалась способной выдержать удар ядерной боеголовки. На подоконнике медленно умирал алоэ, явно стыдясь своего растительного происхождения. Стулья, испещрённые непонятными пятнами, одним видом вызывали у меня брезгливость.

Эти чупырлы не представляли себе, насколько жалкой была их жизнь. Радовались каждой мелочи, будто нахаляву получили билет в рай. Стада непуганых бегемотов вокруг верили в своё светлое будущее и прочие нелепые сказки, льющиеся в их уши ежедневно из каждого утюга.

Я лениво встал с кровати и подошёл к косо висевшему зеркалу. Отражение встретило меня холодным взглядом серо-голубых, почти ледяных глаз. Худощавое лицо с острыми чертами, губы презрительно искривлены. Я застегнул верхнюю пуговицу белоснежной рубашки, поправил воротник. Костюм советского бармена сидел идеально, словно сшитый на заказ. Конечно, иначе и быть не могло: я профи, безупречный актёр в дешёвом спектакле для идиотов.

Каждое утро я играл роль образцового советского гражданина, доброго бармена, любящего своё дело. В действительности я просто манипулировал глупцами, зная, что они никогда не заподозрят ничего большего. Смешно и грустно одновременно.

Мои мысли оборвал телефонный звонок. Чёрт бы побрал эти советские аппараты, тяжёлые как кирпич, с раздражающим звоном, от которого хотелось кого-нибудь убить. Я нехотя поднял трубку и холодно произнёс:

– Панов слушает.

Голос на том конце дрожал от усердия и рабского почтения:

– Александр, доброе утро! Клиент прибыл успешно, ждёт указаний. Какие будут распоряжения?

Я раздражённо закатил глаза. Эти кретины из будущего снова прислали очередного горе-путешественника, мечтающего поправить дела за счёт прошлого. Как будто я тут только для того, чтобы подтирать за ними сопли.

– Запоминай, – сухо и чётко произнёс я. – На три дня отправляешь его в адаптационную квартиру. Легенда стандартная: документы есть, работа в строительном тресте. Пусть даже нос на улицу не суёт, пока лично не дам инструкции. Понял?

– Да, Александр, всё будет исполнено! – отрапортовал голос.

– Свободен, – бросил я и с облегчением повесил трубку.

Я вздохнул, стараясь прогнать раздражение. Эти идиоты портили настроение, но такие моменты подчёркивали мою власть. Они были всего лишь пешками в моей игре, и это приятно холодило нутро.

Неспешно позавтракав, я снисходительно смотрел на остатки дешёвого кофе на дне чашки. Вкус отвратительный, но символически прекрасный. Всё здесь было таким же дешёвым и наивным, как этот напиток, который советские граждане принимали за настоящий кофе и пили с детской радостью, будто каждый раз выигрывали в лотерею.

Особенно забавно было наблюдать, как просто управлять доверчивой толпой. Покажи им дефицитную колбасу, и они пойдут за тобой хоть в ад, уверенные, что дорога ведёт прямо в светлое завтра. Обманывать этих лохов было даже скучно, но именно в этом заключалось особое удовольствие: тонкость манипуляций, искусство управления человеческим стадом доставляли почти физическое наслаждение.

Закончив завтрак, я аккуратно встал из-за стола и тщательно проверил содержимое карманов. Паспорт советского образца был аккуратно потрёпан – так, чтобы не вызывать лишних подозрений. Пропуск на работу, мелочь для автобуса, ключи – ничего лишнего. В моей жизни не было места случайностям.

Перед выходом я по привычке оглядел квартиру. Всё было на месте. Педантичность всегда оставалась моим верным союзником, не позволяя оставить следов, способных раскрыть мою сущность. Запер дверь и повернул ключ, испытывая лёгкое удовлетворение от завершённого утреннего ритуала.

На улице меня встретил привычный московский пейзаж конца семидесятых – пасмурное небо, серый асфальт и толпы людей с одинаково безразличными и при этом нелепо оптимистичными лицами. Спешащие служащие, рабочие с мутными взглядами, мамаши, тащащие вопящих детей в сад, бабки, ворчащие у подъездов. Всё это напоминало зоопарк, в котором звери не догадывались о своём заточении.

Проходя мимо, я испытывал циничное удовольствие. Истинный кайф – двигаться среди тех, кто даже не подозревает, что рядом идёт охотник. Я управлял их неосведомлённостью, словно дирижёр оркестром. Игра велась по моим правилам, и выигрыш всегда был моим.

На остановке я слился с толпой, настолько естественно, будто был рождён среди этих серых фигур. Они были частью моей гениальной постановки, в которой я – главный герой, а они – бездумная массовка.

Автобус подъехал, визжа тормозами, двери со скрипом открылись. Я шагнул внутрь, готовый продолжить спектакль очередного дня.

Толкаясь в автобусе, мысленно возвращался к тому последнему вечеру в Москве две тысячи двадцать пятого года, когда мой привычный мир рухнул, похоронив под собой безнаказанность и свободу. Воспоминания были острыми и чёткими, словно картины, вырезанные ножом и бережно хранимые памятью.

Я помнил ту ночь до мельчайших деталей. Тёмный переулок неподалёку от шумного проспекта, тусклый свет фонарей на грязных стенах старых домов, гул автомобилей вдалеке. Не торопился, ждал момента, когда миниатюрная блондинка с испуганными глазами свернёт в узкий, скрытый от чужих глаз проход.

Цыпочка была идеальна – нежная и беззащитная, словно специально созданная для моей игры. Она нервно оглядывалась, ускоряла шаг, прижимая сумочку. Её страх тянулся ко мне тонкой, невидимой нитью. Я уже предвкушал её покорность, тихие, отчаянные просьбы, которые только усиливали моё желание.

Всё произошло стремительно, будто многократно отрепетированное представление. Я приблизился бесшумно, ухватил её за локоть, развернул к себе, наслаждаясь её испугом. Девушка задрожала, тихо прошептав что-то бессвязное и обречённое. Я улыбнулся, осознавая абсолютность, но краткость своей власти, подобной вспышке спички во тьме.

Прижав её к стене, чувствуя под пальцами холодную шероховатость штукатурки, неторопливо задрал подол её платья. Ткань дрожала в руках, а кожа девушки покрылась мурашками от моих прикосновений. Кружевные трусики легко скользнули вниз, лишив её последней защиты и символа приличия.

Я почти ощутил вкус победы, вдохнул воздух, пропитанный страхом и властью, но именно в этот момент меня настигла неожиданность. Мощный удар в спину сбил с ног, тяжёлое колено придавило лопатки, стальные пальцы грубо заломили запястья за спину. Сквозь шум в ушах и болезненные вспышки перед глазами различил приглушённые команды людей в масках и тактических костюмах и тихие всхлипы девушки, отдалённые и теряющиеся в наступившем хаосе.

Ощущение было мерзким и унизительным – тело вдруг перестало подчиняться мне, став беспомощной куклой в чужих руках. Впервые я почувствовал поражение – горькое и абсолютное. Но вместе с горечью быстро пришло осознание: это не конец, а лишь начало новой партии, где ставкой будет моя жизнь.

Позже, сидя в тесной комнате, пропахшей металлом и казённой чистотой, я молча смотрел на стену. За ней, я знал, находились следователи. Вопросов почти не задавали – и так всё было ясно. Исчезнувшие женщины стали головной болью всего московского руководства. Улик было немного, но достаточно, чтобы превратить остаток моей жизни в тюремное прозябание или тихое исчезновение.

На краю катастрофы вспомнились те, кто мог помочь – безумные учёные, ставящие эксперименты на грани фантастики и реальности. Случайный контакт с ними стал моим спасением. Предложение оказалось заманчивым: переместить сознание в тело советского гражданина, далёкого от подозрений и преследований, в мир, где никто не знал моего лица и преступлений.

Побег этот не был попыткой начать честную жизнь – я прекрасно понимал, что изменить свою природу невозможно. Я хотел вновь ощутить вкус полной свободы, стать хищником, незаметно правящим наивной стаей.

С улыбкой вспомнив свой выбор, я вышел из автобуса в привычное московское утро. Шаги были спокойны и уверены – никто здесь даже представить не мог, кем на самом деле являлся тихий и приветливый бармен Александр Панов. В этом мире моё прошлое не существовало. Скрытый за безупречной маской советского гражданина, свободного от подозрений и слежки, я снова наслаждался абсолютной властью хищника среди беспечной добычи.

Первые мгновения после переноса сознания оказались не такими приятными, как в дешёвых фантастических романах. Очнулся я не в уютной постели, а на холодном грязном полу подвальной комнаты, наполненной тяжёлым запахом алкоголя и табака.

Я не сразу понял, почему тело не слушается. Боль была настолько яркой, словно кто-то ломал кости и вырывал нервы. Судорожно хватая воздух, я кашлял, чувствуя, как капли пота смешиваются с грязью пола.

Понимание происходящего приходило обрывками. Моё сознание перенесли в тело неудачника-бармена, умиравшего в момент перемещения. В голове вспыхивали чужие воспоминания: прокуренный бар, драки, долги и отчаяние. Для моих целей выбор был идеальным – никчёмная личность, не привлекающая внимания властей.

Первые недели прошли в напряжённой адаптации. Я тщательно изучал нюансы советской реальности, учился говорить на языке, полном идеологии и фальшивого оптимизма. Сначала раздражало всё – от нелепых слоганов на стенах до притворных улыбок продавщиц, ловко обсчитывающих покупателей.

Постепенно я почувствовал себя в гигантском муравейнике, где люди бегают, не замечая, что все дороги сходятся в одной точке. Они называли это социализмом, но на деле система напоминала плохо отлаженную машину, где каждый винтик крутился впустую, а весь механизм скрипел, готовый рассыпаться в любой момент.

Примитивность системы стала моей спасительной лазейкой. Быстро разобравшись в привычках этого общества, я понял его главную слабость: достаточно было просто подстраиваться, улыбаться, повторять лозунги и вовремя кивать. Никто и не подозревал, что за маской приветливого бармена скрывается человек совсем иной породы – тонкий манипулятор с далеко идущими планами.

Постепенно я занял место обычного сотрудника небольшого бара в тихом районе Москвы. Работа идеально подходила мне: ежедневный доступ к множеству людей, среди которых легко находились подходящие жертвы – одинокие, отчаявшиеся, ищущие утешения в алкоголе или простом разговоре.

Пропавшие пьяницы и женщины никого не интересовали. Они давно привыкли, что о них не вспоминают. Именно такие становились моей добычей – лёгкой и незаметной для общества. Я с наслаждением играл роль доброго собеседника, которому доверяли тайны и страхи, даже не догадываясь, как я собираюсь использовать их откровения.

Вскоре бар превратился в ночную точку, где тайком продавали алкоголь. Меня называли «хорошим человеком», рекомендовали друзьям, охотно делились проблемами и секретами. Каждый вечер за стойкой был актом театрального спектакля, где я мастерски изображал друга и внимательного слушателя.

За безупречной маской скрывался человек, которого яростно искали в будущем. Здесь он получил полную свободу и безнаказанность, возможность осуществлять самые запретные желания. Я чувствовал себя настоящим хищником, терпеливо выслеживающим добычу, чтобы нанести точный, смертоносный удар.

Каждая новая жертва укрепляла моё превосходство. Я безжалостно выбирал тех, кого не хватятся и чьё исчезновение не вызовет общественного резонанса. Мне даже не приходилось тщательно скрывать следы – общество само обеспечивало их уязвимость и ненужность.

Стоя утром у входа в заведение и вдыхая холодный московский воздух, я наслаждался миром, который сам выбрал. Здесь я стал невидимым королём, кукловодом, который незаметно управлял чужими жизнями. Советский Союз стал идеальной сценой, где люди были марионетками в моём театре абсурда, даже не подозревая, кто ими руководит.

Приступив к работе, я натянул привычную улыбку и изобразил радость при виде посетителей. Внутри же воспринимал каждого как безликого статиста, которому отведена роль ничтожного персонажа.

Бар наполнялся привычными звуками: хриплыми голосами подвыпивших мужчин, жеманным женским смехом, примитивными шутками. Я наливал дешёвую водку и мутное пиво, привычно отвечал на глупые вопросы и слушал бесконечные жалобы посетителей на работу, жён и собрания. В моей голове это сливалось в единый раздражающий шум, из которого я выхватывал лишь полезные детали.

Манипулировать советскими людьми было просто. Достаточно было вовремя подлить алкоголя, участливо кивнуть или произнести пару фраз о «тяжёлой жизни трудящихся», и любой чупырла начинал выкладывать всю свою жалкую жизнь в мельчайших подробностях. Смешно и отвратительно одновременно – они доверяли мне свои секреты, не догадываясь, что сами дают оружие против себя.

Слушая бесконечные откровения посетителей, я внутренне иронизировал над убожеством советских развлечений. Пьяные мужики, уткнувшиеся в грязные столешницы, женщины с размазанной тушью и бесформенными причёсками, громко смеющиеся над глупыми шутками, молодёжь, танцующая под музыку, непригодную даже для похоронной процессии. Всё это вызывало лишь брезгливое удивление: как можно искренне радоваться такому существованию?

Однако в этой серой, безликой массе я нашёл идеальное прикрытие для своей жизни хищника. Здесь не замечали мелочей, не интересовались чужой жизнью, если только она не давала повода для зависти или осуждения. Идеальная почва для таких, как я – тех, кто терпеливо ждёт и точечно наносит удары, оставляя лишь лёгкое недоумение и полную неспособность понять, что же произошло.

Вечер тянулся монотонно, пока мой взгляд не остановился на девушке, сидевшей в одиночестве за дальним столиком. Раньше я её здесь не видел. Она явно отличалась от привычной публики: молодая, ухоженная, инородная среди общей серости. Простенькое платье выгодно подчёркивало тонкую талию и изящную фигуру, волосы были аккуратно расчёсаны, лёгкий макияж подчёркивал тонкие черты лица. Девушка сосредоточенно читала книгу, иногда отпивая дешёвое вино.

Я внимательно следил за каждым её движением. Она явно нервничала, оглядываясь, словно ожидала кого-то, кто не приходил. В её поведении чувствовалась неуверенность и робость, смешанные с наивной надеждой, что особенно пробуждало во мне хищнический азарт. Именно неопытность и ранимость делали её желанной добычей, обещая острые ощущения, которых я давно не испытывал.

Неспеша протирая стаканы, я изредка бросал на неё взгляд, стараясь не привлекать внимания. Девушка всё глубже уходила в собственные мысли, переставая замечать окружающих. Во мне разгорался знакомый огонь предвкушения – желание ощутить власть над чужой судьбой, контроль над эмоциями, страхом и покорностью.

Желание приблизиться и заговорить становилось всё сильнее, но я понимал, что нельзя торопиться. В таких делах спешка губительна. Чем дольше длится подготовка, тем слаще награда. Поэтому я продолжал наблюдать, мысленно примеряя роль, с которой наиболее естественно смогу подойти к ней.

Она не догадывалась, что стала моей следующей мишенью, и это придавало ситуации особую пикантность. Меня возбуждала мысль о том, как постепенно буду завоёвывать её доверие, узнавать секреты и слабости, пока она полностью не окажется в моих руках.

Я продолжал работать, натянуто улыбаясь очередному пьянице и одновременно фиксируя каждое движение незнакомки. В голове уже созревал тщательно рассчитанный план, предвещавший очередную ночь запретного удовольствия.

Ощущал, как внутри медленно разрасталось тёмное желание. Оно окутывало сознание, вытесняя всё остальное и превращаясь в единственную, чёткую цель. Я примерял сценарии, продумывал детали, получая почти болезненное удовольствие. Казалось, охота уже началась, хотя я ещё не сделал ни единого шага.

Дождавшись момента, когда поток клиентов ненадолго схлынул, я направился к девушке, прихватив бутылку вина и чистый бокал. Внутри пульсировала тревога, смешанная с адреналином, но лицо моё оставалось абсолютно спокойным, выражая доброжелательность и заботу.

– Позвольте предложить вам ещё бокал? – произнёс я с учтивой улыбкой, аккуратно ставя бутылку и бокал перед ней. – За счёт заведения, разумеется. В нашем баре нечасто встретишь столь приятную и интеллигентную гостью.

Девушка подняла глаза и слегка удивлённо улыбнулась. В её взгляде мелькнули робость и благодарность, на щеках появился лёгкий румянец.

– Спасибо, это очень мило с вашей стороны, – произнесла она тихо, смущённо. Её голос звучал мягко и приятно, вызывая во мне острое удовольствие.

– Вам у нас не слишком скучно? Бар не самое весёлое место, особенно для молодой девушки, – спросил я с лёгкой иронией, изображая заботу.

Она чуть расслабилась от моего мягкого тона и дружелюбного вида.

– Я жду подругу, но, похоже, она уже не придёт. Решила дочитать главу и пойти домой.

– Вот как? Надеюсь, хотя бы глава интересная? – улыбнулся я, кивая на книгу.

– Очень. Экзамены скоро, а я вместо подготовки здесь сижу, – застенчиво ответила девушка, уже воспринимая меня как безобидного собеседника.

– Понимаю, учёба дело непростое, сам когда-то проходил это. Кстати, я Александр, – представился я, протягивая руку.

– Анна, – тихо ответила она, осторожно пожимая мою ладонь.

Её рука была мягкой и тёплой, а прикосновение отозвалось приятной волной, ещё сильнее разжигая мой охотничий азарт. Я продолжил разговор спокойно, непринуждённо, умело задавая аккуратные вопросы. Вскоре узнал достаточно: Анна учится на вечернем отделении педагогического института, живёт в общежитии неподалёку, возвращается поздно и обычно одна. Эти детали стали для меня бесценными.

Внешне наш разговор казался непринуждённым, словно случайная встреча старых знакомых. Но внутри я ликовал, расставляя фигуры на шахматной доске тёмного замысла. Мой голос звучал заинтересованно и дружелюбно, каждое слово было направлено на завоевание её доверия.

– Спасибо вам, Александр. Вы очень милый и внимательный человек, – сказала Анна напоследок, закрывая книгу и собираясь уходить.

– Всегда к вашим услугам, – спокойно ответил я, помогая ей надеть пальто и провожая взглядом до двери.

Когда Анна вышла из бара, внутри меня вспыхнул пожар, разгораясь с каждой секундой всё ярче. Желание полностью контролировать жизнь и судьбу девушки охватило меня без остатка. Представив её беззащитность и страх передо мной, я почувствовал, как сердце забилось учащённо, дыхание стало глубже, а по телу пробежали острые импульсы.

Оставшееся время до закрытия я работал механически, почти не замечая происходящего вокруг. Мои мысли занимала только будущая охота, которую я уже мысленно провёл до мельчайших деталей. Место, время, способ, маршрут отхода – всё складывалось идеально, точно выстроенная архитектура убийства.

Закрывая бар, я ощутил прилив адреналина, смешанный с возбуждением от предстоящего события. Тело приятно ныло, будто у животного, напряжённого перед рывком. Неторопливо убрав всё по местам и закрыв дверь, я вышел на пустынную ночную улицу и глубоко вдохнул влажный, прохладный воздух. Кровь пульсировала в висках, пальцах, наполняя ощущением абсолютной свободы и безнаказанности.

Завтра вечером начнётся охота. Она обещала быть особенно яркой и запоминающейся. Я улыбнулся себе, ощущая сладкое предвкушение триумфа, и уверенно направился домой. Этот город стал моей территорией, охотничьей зоной, где я – хищник, чья власть абсолютна и незаметна для окружающих.

Из темноты сквера напротив института я наблюдал за входом, скрываясь в тени деревьев. Сердце билось ровно, кровь, насыщенная адреналином, разносила по телу тёмное, сладкое ожидание. Эти моменты всегда были особенно острыми, наполняя меня жизнью и свободой.

Минуты тянулись неторопливо, усиливая возбуждение. Студенты постепенно расходились, улица пустела. Наконец появилась Анна – моя цель, моя добыча. Она направилась по тротуару под тусклым светом фонарей, одинокая и ничего не подозревающая.

Я подождал несколько секунд, позволяя ей удалиться, затем плавно вышел из укрытия и осторожно двинулся следом. Шаги мои были медленными, бесшумными, идеально выдерживающими дистанцию. Лунный свет причудливо играл с тенями, превращая наше движение в мистический танец.

Анна шла уверенно, хотя иногда оглядывалась, будто ощущая беспокойство. Но пустынная улица убедила её, что страх напрасен. Глупая доверчивость советских людей всегда поражала меня – их вера в мнимую безопасность и игнорирование инстинктов казались абсурдными.

Дорога постепенно переходила в плохо освещённую аллею вдоль лесополосы. Сердце моё забилось чаще, дыхание стало глубже. Я чувствовал запахи ночи и её страха, ускоряя шаг, словно хищник перед броском.

Место для атаки я выбрал идеально – безлюдное, окружённое густой растительностью. Я резко приблизился и, не колеблясь, схватил её, закрывая рот ладонью и глуша крик, едва сорвавшийся с её губ.

Действовал я холодно и точно, с автоматизмом, выработанным годами. Мгновенно затащил её в лес, крепко удерживая и полностью контролируя каждое движение. Анна отчаянно сопротивлялась, и её испуг, беспомощность и отчаяние усиливали моё наслаждение, питая эго властью над человеком.

В глубине лесополосы я быстро связал ей руки за спиной. Девушка тяжело дышала, глаза её блуждали по моему лицу, полные слёз и непонимания происходящего. Она никак не могла поверить в реальность происходящего.

– Тише, не бойся, – тихо сказал я, тщательно изображая заботу и спокойствие. – Будешь вести себя хорошо – не причиню вреда. Просто доверься мне.

Слова звучали мягко, почти нежно, словно обращённые к ребёнку. На её лице паника медленно сменялась тревожной надеждой. Контраст между фальшивой добротой моих слов и жестокостью действий дарил почти наркотическое удовольствие.

В сознании мелькали садистские фантазии, и я нетерпеливо стремился воплотить их в реальность. Каждая секунда приближала исполнение моих тайных желаний. Сейчас я полностью контролировал её жизнь, чувствуя себя вершителем её судьбы и хозяином её страха.

Её беспомощность, абсолютная зависимость от моих решений заставляли кровь бурлить в венах, вызывая ощущение невероятного, пьянящего возбуждения. Я наслаждался каждым мгновением её ужаса и непонимания, каждой секундой своей абсолютной власти, готовясь продолжить задуманное. Тёмная, первобытная радость охотника, поймавшего добычу, охватывала меня полностью, вытесняя любые остатки морали и человеческого сострадания.

Стоя рядом с обездвиженной и полностью подвластной мне девушкой, я почувствовал, как внутри меня распускается тёмный цветок истинного наслаждения. Я понимал, что сейчас только я решаю, сколько ей осталось жить и как именно будет развиваться дальше эта ночь. Мой голос звучал по-прежнему спокойно и дружелюбно, но внутри меня бушевал ураган жестокости и абсолютного превосходства, готовый вот-вот вырваться наружу.

Я осторожно коснулся её плеча, успокаивая жертву нежным жестом, полностью осознавая, какой ужасный контраст создаю между внешними проявлениями заботы и своим настоящим, чудовищным намерением. И эта игра, этот тщательно продуманный контраст, доставляли мне невыразимое, абсолютное удовольствие.

Я резко потянул её пальто, и ткань с неприятным треском поддалась, высвобождая хрупкие плечи девушки, которая задрожала под моими пальцами, словно пойманная птица, тщетно пытающаяся расправить сломанные крылья. Её дыхание сбилось, превратилось в частые, неглубокие вдохи, пропитанные паникой и полным неверием в происходящее.

Мои руки действовали с холодной точностью, будто руководимые чужой, безжалостной волей. Платье оказалось тонким и мягким, поддалось почти без сопротивления, открывая взору белую, в темноте почти светящуюся кожу. Тонкие советские трусики с кружевными краями рвались легко, без труда и сожаления, символизируя её последнюю защиту, теперь утраченную безвозвратно.

Я слышал её сдавленные всхлипы, различал, как дрожащими, искривлёнными от истерики губами она произносит неуверенным, сбивчивым шёпотом: «Пожалуйста… пожалуйста, не надо… я никому не скажу… просто отпусти меня… я ничего не видела… пожалуйста…» – и в этих коротких, отчаянных фразах сквозила не только надежда, но и бессознательное желание договориться с чудовищем.

Этот импровизированный монолог – не крик, не истерика, а внутренняя, почти детская попытка разжалобить палача – лишь усиливал тот особый, мрачный восторг, охвативший моё сознание полностью. Мир сузился до одной точки – этого прерывистого дыхания, этих бессильных движений, звука её сердца, который теперь бился в такт моей одержимости.

Наступил момент, ради которого я жил. Войдя в неё, я ощутил головокружительное чувство абсолютной власти и контроля, которое волной прокатилось по телу, заставляя мышцы напрячься до болезненности. Это было не физическое удовольствие – нет, это было куда глубже и страшнее: полное, неоспоримое ощущение власти над чужой судьбой, осознание собственной безнаказанности, возможности решать, кому жить и кому умирать.

Движения наши были полны отчаяния и ярости: её – бессильной и безнадёжной, моей – беспощадной, полной жестокости и внутренней тьмы. Я чувствовал, как её сопротивление постепенно угасает, уступая место тихому и горькому смирению. И это меня только сильнее разжигало.

С каждой секундой дыхание моё становилось всё тяжелее и прерывистее, мысли путались в темноте моего сознания, растворяясь в диком, первобытном восторге. Перед глазами мелькали тени и образы: неясные, размытые и пугающие, как осколки далёких, забытых кошмаров.

Всё моё существо в этот момент сосредоточилось на ощущении абсолютного контроля и полной, неотвратимой власти над этой девочкой, которая ещё недавно была просто случайной прохожей, а теперь оказалась полностью во власти моего темного желания.

Наконец, напряжение достигло своего предела. Из моего горла вырвался хриплый, глухой стон, больше похожий на утробный рёв дикого животного, чем на человеческий голос. Он прозвучал в темноте лесополосы резко, грубо и мерзко, разрывая тишину ночи, словно финальный аккорд жуткой симфонии, написанной безумным композитором.

Остановившись, я ощутил, как тело постепенно расслабляется, наполняется странным спокойствием и холодом. Эмоции, мгновенно покинувшие меня, оставили лишь пустоту и безразличие. Я поднял голову к ночному небу, глубоко вдохнул и выдохнул, возвращаясь в реальность и снова обретая контроль над собой.

В лесу вновь стало тихо. Только приглушённые, почти беззвучные рыдания девушки нарушали эту напряжённую тишину. Но я уже не слышал их, мысленно переключаясь на следующий этап моей жестокой игры. В моей голове вновь начал формироваться план – чёткий, холодный и беспощадный, готовый двигаться дальше, не оставляя следов и не вызывая подозрений.

Эта ночь была моей. И она ещё не закончилась.

Наступила короткая пауза, наполненная глухой тишиной и шелестом ветвей над головой. Темнота вокруг была плотной и вязкой, как старая кровь, сливаясь с моим внутренним мраком. Ощущение вседозволенности и безнаказанности медленно сменялось тревожной пустотой.

На секунду мелькнула странная мысль о бессмысленности происходящего и неизбежной пустоте, наступающей после каждого подобного эпизода. Это было мимолётное помрачение рассудка – вскоре разум взял верх, вернув привычное холодное спокойствие.

Анна тихо плакала, дрожала, её прерывистое дыхание напоминало жалобные стоны затравленного зверька. В её глазах застыл ужас, смешанный с непониманием и глухим отчаянием – мир для неё только что необратимо рухнул.

Я смотрел на девушку бесстрастно, словно коллекционер на новый, пусть и жалкий, экспонат своей галереи человеческих трагедий. Её судьба была решена ещё тогда, когда я впервые увидел её в баре. Оставалось лишь завершить начатое – действие столь же неизбежное, как и вся цепочка событий до этого.

Мои пальцы сомкнулись на её горле, ощущая тонкую кожу под ладонями. Девушка заёрзала, попыталась дёрнуться, но сил сопротивляться уже не было – лишь паника в глазах и беззвучный крик, застрявший в груди. Я сжимал пальцы сильнее, чувствуя тепло её плоти и затихающую пульсацию жизни.

В голове бушевала пустота, лишённая эмоций и колебаний. Это не была месть, злость или ярость – лишь хладнокровное, безжалостное действие, финальный штрих картины, созданной по моему сценарию. Я смотрел в её расширенные от ужаса глаза и видел там своё отражение – тёмное и чуждое, но полностью меня устраивающее.

Через несколько долгих мгновений всё закончилось. Девушка обмякла, её глаза померкли, тело полностью расслабилось, утратив последние признаки жизни. Я осторожно убрал руки, словно стараясь не потревожить её мёртвый покой. На меня вдруг нахлынуло странное ощущение – будто я завершил важное дело, поставив последнюю точку, после которой можно спокойно перевернуть страницу.

Я застыл на мгновение, слушая собственное дыхание и глухой стук сердца в висках. Лес вокруг притих, будто осуждающе наблюдая за мной, но мне было всё равно. Этот мир, как и любой другой, устроен просто и жестоко – победитель получает всё, а проигравший остаётся лежать в грязи и забвении.

Выпрямившись, я внимательно осмотрел себя, тщательно убрал следы, способные выдать моё присутствие, и восстановил внешний вид обычного советского гражданина. Мои движения были чёткими и уверенными – ни одна деталь не осталась без внимания.

Сквозь ветви деревьев на землю падал холодный и равнодушный свет луны, подчёркивая бессмысленность случившегося и эфемерность жизни, оборванной по моей прихоти. Я вдохнул ночной воздух, пропитанный запахом влажной листвы и земли, чувствуя, как тело наполняется странной лёгкостью, а разум – холодной ясностью.

Покинув лес, я шёл по пустынной улице, удаляясь от места преступления и собственной тёмной сущности, которая теперь затихла, насытившись. Внутренне я ощущал свободу и невидимость среди советских граждан, наивно верящих в свою мораль и безопасность.

Мимо проплывали тусклые фонари и тёмные окна, за которыми мирно спали люди, уверенные в своей защищённости. Я иронично улыбнулся, осознавая, насколько легко существовать среди тех, кто не признаёт моё существование. Их добровольная слепота была моей лучшей защитой.

Моё состояние напоминало шахматиста, только что завершившего сложную партию, разгромив противника. Моим противником был весь мир, уверенный в собственной безопасности и нерушимости законов.

Я ускорил шаг, возвращаясь в своё убогое жилище, к привычной маске доброго бармена и приветливого человека. Это была лишь небольшая остановка в бесконечном круговороте игр, которые обещали стать ещё жестче и интереснее.

Сегодня я вновь подтвердил своё превосходство и власть над чужими судьбами. Это давало мне уверенность, наполняло сердце спокойствием. Эта ночь принадлежала мне, как и многие последующие, ведь только я решал, кому жить, а кому умереть. В этом была вся правда моей жизни, спрятанной за улыбкой простого советского гражданина.

Возвращаясь по пустынной улице, я чувствовал внутри тяжёлую усталость, похожую на остывающий металл. Напряжение спадало, мышцы расслаблялись, разум прояснялся. Вместе с ясностью пришла резкая, неприятная мысль, заставившая меня резко остановиться.

Что-то в липкой ночной тишине выдернуло меня из состояния триумфа. Сначала я не понял, что именно. Просто ощущение – навязчивое и беспокойное: что-то было не так. Какой-то промах, оставшийся без внимания. След, оставленный по глупости. И в следующую секунду я понял, в чём заключалась ошибка.

Когда Анна расплачивалась за вино в баре, я машинально отдал ей сдачу. Среди банкнот, выданных из кассы, оказались купюры из потайного кармана – телепортированные деньги из 2025 года, точные копии советских рублей, созданные современными технологиями. Не фальшивка, а настоящие деньги, но слишком совершенные.

Бумага была слишком новой, структура непривычно плотной. Рез купюр оказался чрезмерно точным, словно обрезан лазером, а шрифт – идеально ровным, недоступным советской типографии 1978 года.

Я пошатнулся. Холод пробежал по затылку. Сердце, только что удовлетворённое властью, провалилось вниз и забилось часто – уже не от возбуждения, а от острой тревоги.

Вот он, этот прокол.

Ошибка, которую совершает каждый, считающий себя безупречным. Мелочь, на которой спотыкаются даже самые осторожные хищники. Я, конечно, не пьяный идиот с заточкой, но и мне свойственны человеческие ошибки. Просто полез не в тот карман и случайно отдал ей купюру, которую вовсе не собирался использовать.

Теперь эта банкнота лежала в кошельке мёртвой девчонки. Найди её кто-нибудь – и игра окончена.

Меня вычислили бы не по почерку или следам, а по бумаге. По клочку будущего, нелепо оставленному в чужих руках. Самое отвратительное, что в тот момент я это почувствовал. Внутри что-то кольнуло, но я проигнорировал сигнал, решив, что никто ничего не заметит. Убеждённость в собственной непогрешимости всегда становится началом конца.

Я зашагал быстрее, теперь уже с раздражением и злостью. Злость была направлена даже не на меня самого, а на систему, заставляющую соблюдать ничтожные условности. Моя природа выше этого – я не создан для допросов и отчётов. Но если играешь в зверя в клетке, не забывай, что решётка хоть и невидима, но крепка.

Если тело найдут и обнаружат среди её вещей купюру, которой там быть не могло, начнётся расследование. Если банкнота попадёт в руки милиции, этого будет достаточно для вопросов. Если кто-нибудь, особенно из органов, заподозрит неладное и начнёт копать глубже…

Вариантов было слишком много, и все – плохие. Я ненавидел неопределённость, особенно исходящую от моих собственных промахов. Ошибка, вышедшая из-под контроля, разрастается, как опухоль, и в итоге пожирает всё вокруг, включая меня.

Свернув в переулок, я выбрал кратчайший путь к дому, уже прокручивая в голове варианты возвращения на место преступления. Место было выбрано тщательно – малолюдное, затемнённое, но сейчас каждый куст казался мне под прицелом.

Я остановился, обдумал и взвесил. Возвращение казалось слишком рискованным: девушку могли уже найти, начать проверку или выставить дежурство. Можно было нарваться на прохожего, оперативника или даже дворника с лопатой, который запомнит моё лицо. Один шаг в сторону – и конец. Купюра не стоила моей жизни.

Я решил не возвращаться. Оставить всё как есть. Поверить, что купюру не заметят, выбросят или потратят случайно. Надеяться на халатность советской экспертизы, ленивого патологоанатома и простое везение. Это не идеально, но безопаснее. И именно безопасность сейчас была важнее всего.

## Глава 2

Серое московское утро, пробиваясь сквозь мутные стёкла автомобиля, придавало лицам Варвары и Виталия строгую и непривычную серьёзность. Девушка безучастно смотрела на вытянувшиеся вдоль дороги дома, которые будто вырастали прямо из земли, напитанные хмурой и дождливой тоской столицы. В такие минуты она чувствовала себя отстранённой, словно наблюдая жизнь сквозь тусклое окно чужой квартиры.

Виталий, обычно невозмутимый, сегодня раздражённо вздыхал, нервно перебирая руки на руле, будто это могло ускорить вязкое движение автомобильного потока. Он изредка бросал короткие взгляды на коллегу, явно ожидая, что молчание нарушит именно она. Оба привыкли к срочным вызовам, но сегодняшний явно выделялся из привычного ряда.

– Тебе не кажется, что Белоусов слишком драматизирует? – тихо спросила Варвара, словно опасаясь быть услышанной кем-то лишним даже здесь, в салоне машины.

Виталий усмехнулся одними уголками губ и покачал головой:

– Белоусов и драматизм? Он мастер сухой конкретики. Скорее уж, это реальная чрезвычайная ситуация. Он не из тех, кто любит пустую суету.

– Именно, – негромко подтвердила Варвара, вновь погружаясь в размышления.

Им редко приходилось отправляться в Кремль без веской причины. Подобные вызовы всегда сопровождались неприятным напряжением, нарастающим с каждым метром приближения к красным стенам.

Когда машина остановилась возле пропускного пункта, Варвара внутренне собралась. Сегодня проверка была особенно скрупулёзной: охранники тщательно изучали документы, переглядывались и обменивались короткими, едва уловимыми фразами. Виталий молча терпел досмотр, но нервная складка на его переносице ясно выдавала раздражение излишней строгостью. Варвара позволила досмотреть свою сумку и куртку, скрывая желание поторопить медлительных охранников.

Наконец они оказались внутри Кремля, чья атмосфера всегда веяла холодной торжественностью. Длинные коридоры с тяжёлыми дверями и высокими потолками были знакомы, но сегодня казались особенно мрачными и пустыми. Каждый шаг по гладкому полу отражался гулким эхом, усиливая тревожное ожидание.

Перед массивной деревянной дверью кабинета Белоусова Варвара невольно вздохнула, собираясь с мыслями. Виталий спокойно и уверенно кивнул ей и открыл дверь.

Кабинет Аркадия Васильевича, как всегда, встречал нарочито сдержанной, почти стерильной обстановкой, свойственной человеку, привыкшему к абсолютному порядку. Здесь не было случайных вещей: строгий стол, массивное кресло, аккуратно заполненные документами шкафы, кожаный диван и кресла для гостей. Окно, за которым тянулась серая московская площадь, было распахнуто, и в комнату проникала холодная свежесть, не облегчающая напряжения.

Сегодня кабинет казался особенно гнетущим, словно воздух загустел, отяжелев от скрытой тревоги. Белоусов стоял у окна, задумчиво глядя вниз, и не сразу обратил внимание на вошедших, позволяя тишине усиливать напряжение.

Когда генерал повернулся к Варваре и Виталию, они сразу заметили, насколько необычно встревожен и раздражён он был. Всегда внимательный и проницательный взгляд стал холодным, губы плотно сжаты, руки, обычно спокойно сложенные за спиной, нервно сжимались и разжимались.

Эта перемена оказалась столь очевидной, что Варвара и Виталий невольно переглянулись, разделяя тревогу. Белоусов помолчал ещё несколько мгновений, прежде чем сухо произнести:

– Проходите, садитесь. Нам предстоит серьёзный разговор.

Его голос звучал жёстко, будто генерал боялся произнести лишнее. Варвара и Виталий молча сели в предложенные кресла, не отрывая взгляда от хозяина кабинета. Белоусов вновь отвернулся к окну, давая понять, что ему необходимо ещё немного времени, прежде чем он продолжит. В комнате повисла атмосфера ожидания и неясной тревоги, готовая вот-вот пролиться словами.

Кабинет Белоусова погрузился в настороженную тишину, будто в ожидании неминуемого и тревожного события. Аркадий Васильевич постоял у окна и неторопливо подошёл к столу. Взяв лежавшую там папку, он на мгновение замер, словно колеблясь, стоит ли вообще её открывать. Затем сдержанным жестом положил её ближе к Варваре и Виталию.

– Понимаю, выглядит абсурдно, – произнёс он, тщательно подбирая слова, – но документы подлинные. Проблема в другом: до недавнего времени их просто не существовало в архивах. Архивариусы не смогли объяснить их появление. Проверки подтвердили, что бумаги действительно пролежали там с семидесятых-восьмидесятых годов – об этом говорят и пыль, и печати. Но факт остаётся фактом: ещё несколько дней назад никто не подозревал о их существовании.

Варвара осторожно взяла папку, перелистывая документы. Её пальцы слегка дрожали, выдавая скрытое напряжение. Пожелтевшие страницы сухо шуршали, словно протестуя против своего изучения. Чем глубже Варвара погружалась в текст, тем сильнее проступала тревога на её лице.

– Очень странно, – тихо сказала Варвара, поднимая взгляд на мужчин. – Здесь совершенно невероятные показания. В документах описаны люди, появлявшиеся в СССР в семидесятые и восьмидесятые годы, утверждавшие, что прибыли из две тысячи двадцать пятого года. В протоколах допросов они используют слова и термины, которых тогда просто не существовало. Упоминаются даже технологии и события, которые не могли существовать в то время.

Она протянула папку мужу, внимательно наблюдая за его реакцией. Виталий изучал бумаги, с каждым мгновением его взгляд становился всё более настороженным. Закончив, он задумчиво взглянул на Белоусова:

– Аркадий Васильевич, даже если предположить, что все эти люди были сумасшедшими или провокаторами, как объяснить, что документы обнаружены только сейчас? У меня складывается впечатление, что нас сознательно вынуждают обратить на них внимание. Вопрос лишь в том – кто и зачем это делает?

Белоусов молча смотрел куда-то в сторону, затем тяжело вздохнул:

– Именно это и тревожит меня больше всего. Вы правы, Санин: кто-то действительно хочет привлечь наше внимание. Но есть и другая странность. В текстах присутствуют детали, о которых в те годы невозможно было знать. Либо авторы обладали невероятным даром предвидения, либо всё описанное действительно происходило. Если второе верно, речь идёт о вмешательстве из нашего времени в прошлое. А это уже не фантастика, а реальная угроза национальной безопасности.

Виталий задумчиво кивнул, но Варвара всё ещё не могла избавиться от тревожного ощущения, поселившегося внутри неё.

– Но как такое вмешательство вообще возможно? – осторожно спросила она. – И почему мы узнали об этом только сейчас? Ведь до сегодняшнего дня даже представить не могли подобное.

Генерал, словно давно ожидая вопроса, развёл руками:

– Я задаюсь теми же вопросами, Варвара. До недавнего времени это казалось немыслимым, но теперь есть доказательства, которые невозможно объяснить иначе, кроме как сознательным вмешательством. Значит, кто-то нашёл способ изменить прошлое – или хотя бы попытался.

Виталий, внимательно слушавший разговор, наклонился вперёд:

– Вы хотите сказать, что кто-то отправляет людей из нашего времени в СССР с целью повлиять на настоящее?

Белоусов поморщился и тихо ответил, будто каждое слово причиняло ему боль:

– Я не могу исключить такой возможности. Если это так, последствия могут быть катастрофическими. Нам необходимо срочно разобраться в происходящем. Выяснить, кто за этим стоит, каковы их цели, и почему эти бумаги появились именно сейчас. Я поручаю это вам – сейчас больше некому доверить такое дело.

Наступила пауза. Варвара и Виталий молчали, осознавая всю серьёзность и неопределённость стоявшей перед ними задачи. Первым заговорил Виталий:

– Понятно. Нам потребуется доступ к архивам и всем сопутствующим материалам, а также оперативные полномочия для работы в поле. Это возможно?

Белоусов уверенно кивнул:

– Конечно. У вас будет всё необходимое – полномочия, ресурсы, доступ к любым документам. Только не теряйте зря времени: мы должны разобраться в происходящем как можно быстрее.

Понимая, что разговор окончен, Варвара и Виталий поднялись и молча направились к выходу, бросив на Белоусова короткие взгляды.

Покидая Кремль, оба чувствовали внутреннее напряжение, тяжело осевшее на плечах. На улице Варвара внимательно взглянула на мужа, чувствуя, как тревога становится невыносимой:

– Знаешь, ведь это только начало. Что-то подсказывает, впереди нас ждёт ещё много сюрпризов, и далеко не самых приятных.

Виталий серьёзно посмотрел на неё и кивнул:

– Думаю, это не просто странные документы, а нечто гораздо большее. Теперь нам не отступить. Кто-то решил сыграть с прошлым, и наша задача – не дать этой игре зайти слишком далеко.

С этими словами они направились к машине. Тревога, порождённая неопределённостью, сжимала горло, предвещая долгую борьбу с неизвестностью, интригами и заговорами, которые лишь начали обретать очертания.

Здание триста второго отдела на узкой московской улице выглядело так, словно город сознательно забыл о его существовании. Среди пёстрых витрин и неоновых вывесок соседних домов особняк казался призраком давно минувшей эпохи. Двухэтажный дом с облупившейся фасадной лепниной и едва различимой вывеской «НИИ историко-социальных исследований» производил впечатление учреждения, существующего исключительно по привычке. И никому не приходило в голову, что за этой невзрачной ширмой скрывается один из самых загадочных и засекреченных отделов страны.

Варвара и Виталий быстро поднялись по знакомой лестнице с потрескавшимися перилами и вошли в просторный кабинет, строго обставленный в духе чиновничьих кабинетов позднего СССР. Высокие шкафы с тёмными дверцами хранили секреты, никогда не предназначавшиеся чужим глазам. Виталий включил лампу на массивном письменном столе, и комнату наполнил мягкий жёлтый свет.

Документы, разложенные на столе, казались ещё более странными и нелепыми в этой привычной атмосфере. Варвара вновь пробежала взглядом страницы, постепенно замедляясь и всё сильнее удивляясь написанному.

– Погоди, – произнесла она задумчиво, держа лист перед собой, словно диковинный экспонат. – Ты заметил, какие странные формулировки здесь используются? Кажется, будто отчёты писал человек, вынужденный описывать нечто совершенно ему непонятное. Послушай вот это: «Гражданин утверждает, что пользовался переносным телефонным аппаратом без проводов, позволяющим связываться с любым человеком в любой точке земного шара». Представляешь чувства офицера КГБ, записывающего подобный протокол в тысяча девятьсот семьдесят пятом году?

Виталий улыбнулся уголками губ, взял другой документ и задумчиво хмыкнул:

– Варя, тут ещё лучше: «Задержанный сообщает, что его средство связи оснащено функцией выхода во всемирную паутину, посредством которой можно получать любые данные в режиме реального времени». С трудом могу представить мучения несчастного сотрудника госбезопасности, который пытался подобрать слова, чтобы хоть как-то описать эту фантастику. Он явно думал, что задержал сумасшедшего или гениального провокатора. Забавно…

Варвара коротко рассмеялась, но почти сразу вновь стала серьёзной, снова переведя взгляд на бумаги.

– Забавно-то оно забавно, но здесь явно скрывается что-то серьёзное, – проговорила Варвара медленно, задумчиво всматриваясь в бумаги. – Посмотри на почерк. Он местами становится неуверенным, фразы будто написаны с оглядкой. Такое чувство, будто автор понимал, насколько абсурдно звучат его слова, и боялся, что его самого сочтут сумасшедшим.

Виталий кивнул, сосредоточенно рассматривая документы:

– Ты права, дело явно не в панике или растерянности. Здесь действительно тревожные вещи. В показаниях упоминаются разработки, которых в СССР того периода не существовало даже в засекреченных лабораториях. Например, речь идёт об искусственном интеллекте, способном управлять городскими системами, или миниатюрных устройствах с сенсорными экранами. Всё это не укладывается ни в какие исторические рамки. Самое странное, что подобная информация всплыла только сейчас – словно кто-то специально решил нас озадачить или намекнуть на что-то.

Варвара нахмурилась и помолчала, после чего нерешительно взглянула на мужа:

– Возможно, я скажу нечто нелепое для нашего рационального разговора, но… Ты не думаешь, что дело не просто в мистификации? Все эти странности, аномалии, внезапное появление бумаг – словно кто-то ведёт с нами тонкую, опасную игру. Мне кажется, мы столкнулись с чем-то выходящим за рамки обычной логики. Возможно, даже паранормальным.

Виталий несколько секунд молча смотрел на неё с удивлением и неподдельным интересом, затем медленно вздохнул и потёр виски:

– Варя, признаюсь, я обычно отбрасываю подобные мысли сразу же. Но сейчас чувствую, что мы стоим на грани чего-то, чего нас не учили в академии. Эти документы не просто возникли из пустоты. За ними явно чей-то очень сложный замысел. И, похоже, привычных объяснений тут не хватит.

Варвара слегка напряжённо улыбнулась, сама ещё не до конца веря в собственные слова. Но в глубине души она уже понимала: привычный мир рушится, а реальность оказалась гораздо сложнее и опаснее.

– Если мы допускаем, что такие явления возможны, – продолжила она уже увереннее, – значит, нам стоит быть готовыми к тому, что дальнейшие открытия потрясут нас сильнее этих документов. Возможно, обратной дороги к прежнему пониманию мира уже нет.

Виталий молча кивнул. Его взгляд вновь пробежал по тексту, но мысли были уже далеко. Он понимал, что Варвара права, а неизвестность только усиливала смесь любопытства и тревоги, превращая её в ощущение неизбежности встречи с тем, чего они пока не могли постичь, но уже не могли избежать.

Тихий шорох страниц снова наполнил кабинет, подчёркивая царившую здесь напряжённость. Документы казались теперь ещё более загадочными и тревожащими. Варвара вновь всмотрелась в верхний лист, внимательно изучая даты и обозначения:

– Смотри, Виталий, эти бумаги относятся к концу семидесятых. Поздний СССР, стабильность, по крайней мере официальная. Однако упомянутые здесь события должны были зафиксировать архивы КГБ. Но мы ничего подобного не нашли в известных нам источниках. Возможно ли, что какие-то происшествия были умышленно удалены или вообще не попали в отчёты?

Виталий слушал внимательно, задумчиво водя пальцем по строчкам, словно пытаясь удержать ускользающий смысл слов, написанных давно умершим чиновником. Вздохнув и отложив лист, он встретился взглядом с Варварой и долго смотрел ей в глаза, пытаясь прочесть в них мысли и ощущения, которые не могла передать даже она сама.

– Варя, мы оба знаем, как тогда велись дела с документацией. Любая мелочь фиксировалась и передавалась наверх. Даже незначительное происшествие оставило бы след, но тут – полная тишина. Ты права: похоже, информацию сознательно удаляли. Или, хуже того, события были настолько необычны, что их попросту боялись заносить в отчёты, опасаясь за карьеру и репутацию управления.

Варвара медленно кивнула, задумавшись ещё глубже. Её взгляд на мгновение задержался на окне, за которым город уже окутывали вечерние сумерки, словно усиливая тревожные подозрения.

– Есть ещё кое-что, – негромко продолжила она, переводя глаза обратно на мужа. – Эти документы содержат слишком точные детали, чтобы быть простой мистификацией. Указаны места, имена, обстоятельства. Обычная фантазия не бывает столь логичной и детализированной. Значит, информация подлинная или основана на реальных событиях. Но почему тогда архивы молчат? Меня не покидает ощущение, что мы столкнулись с намеренным и продуманным сокрытием данных.

Виталий, внимательно слушавший супругу, вдруг быстро пролистал несколько страниц и остановился на одной из них:

– Вот конкретный пример. Посмотри, необычный допрос в Лефортово. Задержанный демонстрировал подозрительно точные знания о политических событиях, которые ещё даже не произошли. Он приводил факты, известные лишь верхушке ЦК КПСС. Следователь сделал пометку о возможной мистификации, но явно был озадачен. Отчёт отправлен наверх, но реакции не последовало.

Заинтересовавшись, Варвара осторожно взяла документ и быстро пробежала глазами по тексту. На её лице отразилось беспокойство:

– Действительно странно. А вот ещё случай: сотрудник архивного отдела Госплана сообщал о человеке, настойчиво интересовавшемся планами развития советской электроники. Тот знал детали, доступные лишь узкому кругу людей, что вызвало подозрения. Однако расследование опять не продолжили. Дело попросту зависло.

Виталий медленно кивнул, обдумывая сказанное, и добавил:

– Ещё обрати внимание на случай с иностранной делегацией. Один иностранец свободно говорил по-русски и случайно упомянул о скорых санкциях Запада против СССР. Это вызвало тревогу у служб безопасности, о чём есть отчёт. После этого задержанный замолчал, а дальнейших действий вновь нет.

Варвара задумчиво провела рукой по лбу, словно пытаясь снять нарастающее напряжение:

– Каждый из этих случаев кажется отдельным, но в совокупности возникает ясная картина. Кто-то появлялся, сообщал невозможную информацию и исчезал, а отчёты об этом словно специально замалчивались и забывались.

Виталий серьёзно посмотрел на неё и спокойно заключил:

– Значит, мы не должны спешить с выводами и громкими заявлениями. Создание оперативной группы необходимо, но действовать она должна осторожно и тайно. Идём по следу, собираем крупицы информации, проверяем каждую деталь. Пока не поймём, что стоит за всем этим, наша задача – максимальная осторожность и никакого лишнего внимания.

Варвара с облегчением кивнула, понимая, что муж разделяет её мнение. Они снова погрузились в изучение документов, чувствуя, как атмосфера вокруг сгущается, предвещая новый уровень игры, в которую их втянула чья-то невидимая рука.

Ночная Москва окуталась густым туманом, будто стараясь скрыть происходящее в старинном особняке на тихой улице. Варвара и Виталий ожидали оперативников в просторном зале, тщательно защищённом от посторонних глаз и ушей. Тяжёлые шторы надёжно прятали свет, а толстые стены глушили даже самый тихий звук.

Оперативники приходили по одному и молча занимали места за длинным столом. В комнате царила напряжённая тишина: все прекрасно понимали, что предстоящий разговор выходит далеко за рамки обычной работы. Варвара и Виталий переглянулись, после чего девушка, внимательно оглядев присутствующих, заговорила первой:

– Мы собрались здесь, потому что столкнулись с одной из самых странных и опасных ситуаций за всю историю нашей службы. Всё сказанное останется между нами, и любая утечка будет иметь тяжёлые последствия. Речь идёт о странных документах, недавно появившихся в архивах КГБ. Эти материалы относятся к концу семидесятых и описывают события, которым мы не нашли подтверждений в официальных источниках.

Она сделала паузу, позволяя оперативникам осмыслить услышанное, затем продолжила более проникновенно:

– У нас есть основания полагать, что информация в этих документах достоверна. Люди, упомянутые в них, обладали знаниями, невозможными для того времени. На первый взгляд эти события кажутся случайными, но вместе складываются в тревожную картину. Мы подозреваем сознательное вмешательство в прошлое, последствия которого могут быть непредсказуемыми.

Среди оперативников пронёсся короткий шёпот, сразу прекратившийся, когда Виталий поднял руку, призывая к тишине:

– Сейчас не время задавать вопросы. Ваша задача – слушать внимательно и точно выполнять указания. Соберите всю доступную информацию о людях и событиях, указанных в документах. Особое внимание уделите фигурантам, свидетелям и местам происшествий. Действуйте осторожно и незаметно, соблюдая строгую конспирацию. Никаких посторонних разговоров и записей, кроме официальных отчётов. Каждый шаг должен быть продуман и выверен. Повторю ещё раз: осторожность и секретность – наши главные приоритеты.

Варвара вновь вступила в разговор, чуть наклонившись вперёд и внимательно посмотрев на присутствующих, вкладывая в каждое слово максимальную серьёзность:

– Особый акцент сделайте на архивах. Выясните, были ли записи по этим случаям удалены или изменены намеренно. Проверьте подлинность документов, выясните, кто именно их писал и при каких обстоятельствах. Убедитесь, не оказывалось ли на авторов давление. Нам нужно понять полную картину, чтобы определить, с чем именно мы столкнулись. От этого зависят все дальнейшие действия.

Виталий снова взял слово. Его голос звучал твёрдо и уверенно, не оставляя сомнений в серьёзности ситуации:

– Контроль за возможными утечками информации будет особенно строгим. Даже малейшая неосторожность может привести к катастрофическим последствиям. Мы создадим специальную группу, которая займётся наблюдением за всеми каналами связи и предотвращением любых утечек. Каждый должен осознавать меру ответственности и последствия своих действий.

Оперативники молча переглядывались, оценивая сложность и серьёзность поставленной задачи. Один из них, пожилой мужчина с внимательным и проницательным взглядом, осторожно поднял руку, чтобы задать вопрос.

– Варвара, Виталий, если мы обнаружим что-то действительно серьёзное, какие должны быть наши дальнейшие действия? Информировать вас сразу или ждать полной картины?

Варвара ответила без промедления, словно была готова к вопросу заранее:

– Любые находки, даже незначительные, немедленно сообщайте лично нам. Решения по полученной информации мы примем сами. Повторяю: никакой самодеятельности и личной инициативы, только строгая дисциплина и отчётность.

Виталий коротко подтвердил её слова:

– Инструкции вам ясны, можем приступать к работе. Каждый знает свои обязанности. Время работает против нас, завтра должны быть первые результаты. Действуйте осторожно, быстро, профессионально. Уверен, каждый справится с задачей.

Оперативники встали, обменялись короткими взглядами и начали расходиться. Варвара задержала молодого аналитика с серьёзным лицом, слегка понизив голос:

– Тебе отдельное задание: выясни всё по авторству документов. Кто писал, почему, было ли давление или влияние. Это может стать ключом ко всему расследованию.

Аналитик серьёзно кивнул и молча последовал за остальными.

Когда комната опустела, Варвара и Виталий переглянулись, чувствуя тяжесть ответственности. Впереди предстояла долгая, напряжённая работа, полная неожиданных поворотов и опасностей, которые уже начали проявляться.

За дверями оперативники приступили к своим заданиям, погружаясь в архивы и базы данных. Каждый понимал, что от результатов их работы зависит не только судьба отдела, но и будущее мира, каким они его знали.

Утренние коридоры центрального архива ФСБ встретили Варвару и Виталия холодным равнодушием, которым обычно здесь встречали незваных гостей. За бронированными дверями скрывались ряды металлических стеллажей с документами, способными перевернуть восприятие истории. Виталий осторожно шагал по кафельному полу, внимательно рассматривая двери и таблички, будто ожидая заметить что-то необычное.

Архивариус, пожилой человек с аккуратной седой бородой, настороженными глазами и неизменно чуть насупленными бровями, коротко представился и пригласил их в небольшой кабинет. Он нервно поглаживал бороду, время от времени поправлял очки в тонкой оправе, съезжавшие на кончик носа, и говорил, слегка растягивая слова, будто давал себе время подумать. Кабинет был идеально убран, и единственным предметом, нарушавшим строгий порядок, была старинная бронзовая чернильница с едва заметной трещиной, которую архивариус регулярно поправлял на столе, точно выставляя её параллельно краю стола.

Варвара, сев напротив, сразу перешла к сути:

– Ваше время мы тратить не будем. Нам нужны ясные ответы. Вы, разумеется, уже знаете, о каких документах идёт речь. Как могло случиться, что бумаги появились внезапно, несмотря на датировку семидесятыми годами?

Архивариус бесстрастно кивнул, хотя в его взгляде мелькнула тень беспокойства:

– Вашим коллегам я уже говорил, это беспрецедентный случай. Документы строго регистрируются и подшиваются по установленным инструкциям. Мы проверили архивные журналы и картотеки – всё указывает на то, что бумаги оформлены и подшиты естественным путём именно тогда. Никаких нарушений не обнаружено. Иными словами, они всегда были здесь.

Виталий задумчиво нахмурился, пристально наблюдая за архивариусом, затем осторожно продолжил:

– Хорошо, допустим, они всегда были здесь. Но кто конкретно имел доступ к этим документам? Можете подтвердить, что сюда не мог попасть посторонний или человек без соответствующего уровня допуска? И как именно выглядит процедура контроля и подшивки документов?

Архивариус откинулся на спинку кресла, словно давно ожидал вопроса, и заговорил уверенно и чётко:

– Доступ к документам такого уровня секретности всегда был строго ограничен. Попасть сюда могли только сотрудники КГБ или позже ФСБ с соответствующим уровнем допуска. Любое движение документов фиксировалось в журналах, личности проверялись неоднократно. Процедура подшивки также чёткая: документ регистрируется, заверяется печатями и подписью ответственного лица, затем строго под контролем помещается в нужное место архива.

Варвара слушала внимательно, задумчиво постукивая пальцами по столу. Чем дольше говорил архивариус, тем яснее и одновременно невероятнее выглядела картина событий. Её голос звучал тихо и ровно:

– Значит, исключено, что документы подбросили извне? Вы уверены, что внешнего вмешательства не могло быть?

Архивариус отрицательно покачал головой:

– Совершенно исключено. Проверены все возможные версии. Документы пролежали здесь десятилетиями. Никто посторонний не смог бы обойти систему безопасности.

Наступила короткая пауза, наполненная тяжёлым осознанием масштаба проблемы. Виталий первым нарушил молчание:

– Получается, бумаги подлинные и были здесь всегда. Просто до недавнего времени на них не обращали внимания. Это кажется совершенно невероятным.

Архивариус развёл руками, подтверждая:

– Именно. Это ставит в тупик и нас. Но процедуры были соблюдены безукоризненно. Документы лежат здесь ровно столько, сколько указано в записях.

Выйдя из кабинета, Варвара и Виталий медленно прошли вдоль стеллажей, погружённые в собственные мысли. Остановившись возле одной из полок, Виталий тихо сказал:

– Знаешь, Варя, после этого разговора я уже готов поверить во что угодно. Выходит, документы никто специально не подбрасывал. Они появились здесь естественным образом, будто были всегда. Словно…

– Словно прошлое само изменилось, – прервала его Варвара. – Кто-то уже начал вмешиваться, проник в прошлое, и последствия мы наблюдаем теперь. Документы не лгут, просто наша память и факты уже подстроились под новую реальность. Только сейчас мы начинаем понимать весь масштаб происходящего.

Виталий медленно выдохнул и внимательно посмотрел супруге в глаза, соглашаясь с ней:

– Значит, это не просто загадка или провокация. Мы имеем дело с масштабной попыткой переписать историю, которая, скорее всего, продолжается прямо сейчас. Если эти «попаданцы» действительно были отправлены в прошлое, это только вершина айсберга. Последствия такого вмешательства могут оказаться катастрофическими.

Варвара задумчиво взглянула на бесконечные ряды папок, будто представляя, какие ещё сюрпризы могут в них скрываться.

– Пора возвращаться, – тихо произнесла она наконец. – Здесь нам делать больше нечего. Теперь мы знаем главное: изменения идут уже давно. Кто-то играет с историей, и наша обязанность – остановить это, пока ещё есть шанс.

Они покинули архив молча, погружённые в тревожные мысли о будущем, в котором прошлое стало неустойчивым, как зыбкая поверхность болота. Варвара и Виталий теперь окончательно осознали масштаб угрозы и понимали, что времени на промедление у них больше нет.

Был уже поздний вечер, когда они вдвоем молча въехали во двор сталинского дома на Чистопрудном бульваре. Фары скользнули по фасаду с глухими окнами первых этажей, отражаясь в лужах на асфальте. Позади остались часы архивных разборов, звонки оперативников, первые тревожные отчёты. Двигатель заглох, и в салоне повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым звоном ночного трамвая, ползущего по рельсам вдоль бульвара.

Виталий вышел первым и привычно взглянул на окна – всё было на месте, но именно эта привычность теперь тревожила сильнее всего. Поднимаясь по широкой лестнице, он чувствовал, как внутри нарастает тяжёлое ощущение: привычный уклад жизни трещит по швам, и толстые стены дома не защитят от того, что надвигается.

Они вошли в просторную квартиру, где сразу стало легче от домашнего тепла и уюта. Виталий устало опустился в кресло, прикрыв глаза, словно пытаясь отгородиться от дневных переживаний. Варвара прошла на кухню, включила чайник и прислушалась к нарастающему знакомому гудению.

– Знаешь, Варя, никак не выходит из головы сегодняшнее, – произнёс Виталий, не открывая глаз. – История с архивами… я уже начинаю сомневаться в собственной адекватности. Документы не могут просто материализоваться сами по себе. Но другого объяснения, кроме вмешательства в прошлое, у меня просто нет.

Варвара присела напротив и нахмурилась, словно мысли, преследовавшие её весь вечер, теперь стали ещё назойливее:

– Ты прав, Виталь, всё это выходит за рамки здравого смысла. Если бы бумаги просто подкинули, это было бы проще объяснить. А здесь словно кто-то переписывает не только нашу жизнь, но и всю историю. И самое пугающее – зачем? Почему именно сейчас? Словно мы стоим на пороге чего-то совершенно непостижимого.

Не успели они продолжить разговор, как тишину прервал настойчивый звонок в дверь. Варвара удивлённо переглянулась с мужем и пошла открывать. На пороге стоял Дмитрий Марков, их друг и коллега из триста второго отдела, обычно уравновешенный и надёжный. Сейчас он выглядел непривычно: потерянный взгляд, слегка нетрезв, явно подавлен.

– Привет, ребята, – пробормотал Дмитрий, избегая смотреть в глаза. – Простите, что так поздно, но идти мне больше некуда. Можно я ненадолго?

Варвара сразу же взяла его под руку и завела в квартиру, тепло проговорив:

– Конечно, Дим, проходи. Ты знаешь, мы всегда рады тебя видеть. Что случилось?

Виталий поднялся навстречу другу и, нахмурившись от беспокойства, предложил сесть:

– Дима, мы свои люди, говори как есть. Давно не видел тебя таким. Что-то серьёзное?

Дмитрий тяжело опустился на диван, несколько секунд молчал, подбирая слова, потом глубоко вздохнул и тихо сказал:

– Мы с Лизой расстались. Сегодня окончательно. Ссора, разговор на повышенных тонах, сказаны вещи, которые не вернуть. Она сказала, что так больше нельзя, что наши отношения давно превратились в сплошной стресс и непонимание. Лучше разойтись сейчас, пока не стали врагами.

Варвара удивлённо взглянула на мужа, ожидая от него поддержки, но Виталий выглядел так же растерянно, как она сама.

– Подожди, Дима, – осторожно заговорила Варвара, присаживаясь рядом и мягко положив руку ему на плечо. – Вы с Лизой столько лет вместе, столько пережили, всегда прекрасно ладили и на работе, и дома. Она ведь сама сотрудник нашего отдела, пусть и внештатный. Чем именно она оказалась недовольна? Она же прекрасно знала, на что шла. Вы оба понимали особенности нашей работы.

Дмитрий устало махнул рукой, словно отгоняя неприятные мысли, и горько усмехнулся:

– Варя, Лиза действительно знала особенности нашей работы. Дело не в этом. Просто всё накопилось. Она сказала, что я стал другим: замкнутым, нервным, чужим. И самое страшное – я понимаю, что она права. Сам себя не узнаю. Постоянное напряжение, секретность… Она сотрудник нашего отдела и знает всё это не хуже нас, но проблема не в работе, а во мне самом. Я не смог сохранить то, что у нас было.

Виталий внимательно слушал Дмитрия и медленно кивнул, подбирая нужные слова:

– Послушай, Дим, я понимаю, тебе сейчас тяжело, но, может, вы ещё помиритесь? Столько всего пережили вместе. Люди иногда расстаются, потом сходятся снова, понимая, что не могут друг без друга. Возможно, Лизе просто нужно время остыть и всё обдумать. Ты знаешь, мы с Варварой всегда тебя поддержим.

Дмитрий покачал головой, прикрывая глаза и вздыхая:

– Спасибо вам, друзья, но сейчас я чётко понимаю, что точка поставлена. Мы оба слишком устали. Наши отношения стали тяжёлым грузом, который мы уже не можем нести дальше. Я её очень люблю, но понимаю, что она права. Возможно, нам лучше отпустить друг друга, пока не стало ещё хуже. Я просто не представляю, как жить дальше. Вот и пришёл к вам, потому что вы единственные, с кем я могу честно поговорить.

Варвара сжала плечо Дмитрия, передавая поддержку и заботу:

– Дим, ты правильно сделал, что пришёл к нам. Ты не один. Пока не делай окончательных выводов. Главное сейчас – отдохнуть и прийти в себя. Со временем ты посмотришь на всё иначе. А пока знай, что у тебя есть друзья, которые никогда тебя не бросят.

Дмитрий благодарно взглянул на Варвару, затем на Виталия и слегка улыбнулся:

– Ребята, даже не знаю, что бы я без вас делал. Простите, что пришёл так внезапно и не в лучшем виде. Я сейчас действительно не справляюсь.

Виталий тепло и ободряюще улыбнулся:

– Дим, перестань. Ты всегда можешь прийти. Мы же семья. Сейчас просто отдохни, а завтра посмотрим, что делать дальше.

Они сидели втроём в гостиной, слыша тихий шум трамвая за окном и успокаивающее кипение чайника. Несмотря на тревоги последних дней, в кругу близких друзей по-прежнему царило тепло и чувство уверенности – именно то, что было необходимо, когда мир вокруг казался холодным и чужим.

Комната постепенно наполнялась ароматом чая с мятой и лимоном, растворяя неловкость внезапного визита Дмитрия. Варвара поставила перед другом кружку, надеясь хоть немного привести его в чувство. Дмитрий неуверенно обхватил чашку обеими руками, тихо и невнятно бормоча что-то бессвязное, похожее больше на бред, чем на осмысленную речь.

– Вот что я вам скажу, – с трудом произнёс Дмитрий, глядя поверх плеча Варвары. – Как-то странно получается: живём, стараемся, работаем, а потом вдруг всё рушится. И непонятно, зачем было так стараться, если в один миг всё становится бессмысленным…

Виталий заметно напрягся и едва удержался от тяжёлого вздоха. Он с трудом переносил философствования Дмитрия, особенно в таком состоянии. Тем не менее, он сдержанно кивнул, стараясь не выдать раздражения:

– Дима, ты просто устал и переживаешь сложный период. Допей чай, мы уложим тебя спать. Завтра наступит новый день, всё будет выглядеть иначе. Сейчас тебе явно не на пользу разговоры и размышления.

Но Дмитрий будто не услышал коллегу и снова вернулся к наболевшему:

– Нет, ну правда, Виталий, посмотри вокруг! Всё какая-то бессмыслица. Архивы наши, документы эти, отдел наш проклятый – одна сплошная ловушка, и выбраться мы из неё не можем. Ведь кто-то же должен был это понимать с самого начала! Я Лизе так и сказал: зачем мы себя мучаем? Вот и результат – я совершенно один. То есть не один, вы есть, конечно… но всё равно один, понимаете?

Варвара слегка нахмурилась, участливо посмотрела на Дмитрия и осторожно перебила его:

– Дима, мы всё понимаем. Сейчас лучше прекратить себя мучить и просто отдохнуть. Утром всё будет яснее, поверь. Ты устал и расстроен, не стоит ещё больше себя изводить. Позволь себе покой и сон, а утром спокойно обо всём поговорим.

Но Дмитрий снова не услышал её, лишь махнул рукой и горько усмехнулся:

– Варя, ты умная женщина, всегда тебя уважал. Скажи, почему мы, мужчины, такие идиоты? Сами усложняем себе жизнь. Ведь всё же просто было у нас с Лизой. А теперь ничего непонятно. Ни с Лизой, ни с вами, ни с работой нашей загадочной, от которой одни неприятности… Ничего не понимаю.

Виталий устало прикрыл глаза, борясь с раздражением, но всё же спокойно ответил:

– Дим, сейчас не нужно думать о том, что тебя беспокоит. Тебе нужен отдых. Мы сейчас устроим тебе постель, поспишь немного, а завтра посмотришь на всё иначе. Когда человек уставший и выпивший, всё кажется безнадёжным и бессмысленным. Завтра ты увидишь мир другими глазами, и многое станет понятнее.

Дмитрий слабо кивнул, хотя взгляд оставался растерянным. Варвара решительно поднялась и осторожно взяла его под руку:

– Давай-ка, Димочка, хватит философии на сегодня. Идём лучше спать. Завтра утром будет легче, вот увидишь.

Виталий поднялся следом и помог жене отвести Дмитрия, едва державшегося на ногах, в уютную гостевую комнату, предназначенную для близких друзей и родственников. Варвара заботливо поправила постель, а Виталий аккуратно уложил друга, укрыв одеялом и строго наказав:

– Спи, Дима. И постарайся больше ни о чём сегодня не думать. Утром разберёмся.

Дмитрий слабо улыбнулся, что-то невнятно пробормотал и почти сразу провалился в тяжёлый сон, негромко посапывая и постанывая.

Вернувшись в гостиную, Варвара и Виталий некоторое время молча сидели друг напротив друга, собираясь с мыслями. Виталий первым нарушил молчание, его голос звучал устало и раздражённо:

– Знаешь, Варя, сегодня с Дмитрием совершенно невозможно говорить. Он совсем расклеился. А нам так нужен его ясный ум, особенно сейчас, когда на нас свалилось дело с этими документами. Что будем делать?

Варвара мягко улыбнулась мужу, стараясь успокоить и себя, и его:

– Ничего страшного, Виталь. Сегодня Дима не способен слушать и вникать в проблемы. Давай не будем форсировать события. Завтра утром спокойно всё обсудим. Он придёт в себя, и тогда обстоятельно поговорим обо всём. Сейчас главное – дать ему отдохнуть. В таком состоянии он не помощник никому.

Виталий глубоко вздохнул и медленно кивнул, соглашаясь с ней и стараясь сбросить накопленное раздражение:

– Ты права, Варя. Сегодня от него пользы никакой, одни нервы. Пусть спит. Завтра поговорим. Надеюсь, он быстро придёт в себя.

Варвара осторожно взяла мужа за руку, передавая ему часть того спокойствия и уверенности, которых сейчас так не хватало им обоим.

– Всё будет хорошо, Виталь. Завтра новый день, и мы, как всегда, найдём решение. Сейчас нам всем нужно отдохнуть.

Их голоса постепенно стихли, растворяясь в шелесте вечерней Москвы и тихом дыхании Дмитрия из соседней комнаты. Несмотря на тревоги, ночь могла подарить им хотя бы краткий покой перед загадками завтрашнего дня.

В гостиной повисла тишина, лишь изредка нарушаемая далёкими звуками ночного города и мягким позвякиванием трамваев. Дмитрий уже спал, тяжело и глубоко, словно ребёнок после долгого дня. Варвара и Виталий остались наедине, чувствуя, как напряжение уступает место усталости и смутной тревоге перед грядущим.

Варвара подошла к мужу, ласково положила руки на его плечи и медленно начала массировать напряжённые мышцы. Виталий закрыл глаза и откинул голову назад, с благодарностью принимая нежность жены.

– Знаешь, Варя, – произнёс он тихо, не открывая глаз и наслаждаясь её прикосновениями, – иногда мне кажется, что Дмитрий создаёт нам больше проблем, чем приносит пользы. Вот так появляется на пороге, пьяный и несчастный, и вместо важных дел мы вынуждены возиться с ним, словно с ребёнком. Это начинает утомлять.

Варвара осторожно улыбнулась, продолжая мягкие движения, словно передавая мужу спокойствие и уверенность, которых сейчас не хватало обоим.

– Я понимаю, Виталий. Но вспомни, сколько раз именно этот легкомысленный Дмитрий вытаскивал нас из ситуаций, которые казались безвыходными. Помнишь ту операцию год назад? Мы тогда думали, всё провалится. Но именно Дмитрий в критический момент перехватил инициативу. Ты ведь не забыл?

Виталий усмехнулся, открыл глаза и посмотрел на Варвару, его взгляд был тёплым и благодарным.

– Как я могу забыть? Именно он тогда спас всю операцию, когда мы уже были уверены, что проиграли. Его нестандартное мышление в трудных обстоятельствах всегда оказывается нашим козырем. Наверное, поэтому я до сих пор терплю его странности.

Варвара наклонилась и нежно поцеловала его в макушку, затем присела рядом, положив голову ему на плечо и наслаждаясь близостью, которую они хранили уже столько лет.

– Вот именно, Виталий. И сейчас снова наступает момент, когда стандартные решения могут не сработать. Дмитрий, со всеми его недостатками, снова может оказаться незаменимым. Конечно, мы серьёзно поговорим с ним и объясним всю важность дела. Я уверена, он не подведёт.

Виталий вздохнул и крепче обнял Варвару, чувствуя, как тревога медленно растворяется в её тепле:

– Пожалуй, ты права, как всегда. Завтра поговорим с Дмитрием, официально включим его в оперативную группу, дадим чёткие инструкции. Главное, чтобы он осознал серьёзность момента. Уже ясно, что дело не просто сложное, а запутанное и опасное, и любая неосторожность может дорого нам стоить.

Варвара осторожно погладила его руку, успокаивая и себя, и мужа, осознавая всю серьёзность момента.

– Именно поэтому нужно быть максимально осторожными. Протоколы и инструкции обязательны, даже если всё покажется странным или нелогичным. Ты же знаешь, как легко потерять контроль, столкнувшись с чем-то непредсказуемым. Мы должны быть готовы ко всему, и Дмитрий тоже должен это понимать.

Виталий молча кивнул, задумчиво уставившись в пространство перед собой. В душе смешались тревожное предчувствие и знакомая решимость, всегда помогавшая преодолевать любые трудности.

– Да, Варя, ты снова права. Нужно быть осторожными и внимательными. Но мы справимся, как всегда. И Дмитрий нам поможет. Главное – не дать ему снова расслабиться и уйти в депрессию с алкоголем. Сейчас это последнее, что нам нужно.

Варвара улыбнулась, повернулась лицом к мужу и обняла его, тесно прижавшись и чувствуя, как тепло его тела согревает её изнутри.

– Мы обязательно справимся. Вместе мы преодолевали и не такие трудности. Сейчас важно дать Дмитрию почувствовать, что он нам нужен, что мы на него рассчитываем. Ему это необходимо больше всего. Он сильный, хоть и нестабильный. Завтра напомним ему об этом.

Виталий с благодарностью посмотрел на жену, чувствуя, как их близость становится якорем, удерживающим в этом непростом мире.

– Ты найдёшь правильные слова, Варя, как всегда. Завтра начнём действовать чётко, без паники и лишних эмоций. У нас есть друг друга, а это главное.

Варвара снова нежно поцеловала его, чувствуя, как напряжение уходит, уступая место тихой нежности и спокойной, почти домашней эротике.

– Да, любимый, мы справимся. А сейчас давай просто побудем вместе и забудем на минуту обо всём. Завтра будет новый день, а сегодня нам предстоит столкнуться только друг с другом, а не с тревогами и опасностями.

Их губы снова встретились в долгом, чувственном поцелуе, позволяя обоим забыть обо всём, кроме друг друга, отдаваясь глубокой близости и любви, столь нужной в канун неизвестности.

Ночь медленно окутывала город, укрывая его мягким покрывалом тишины и лёгкого летнего воздуха. За окнами сталинского дома Чистопрудный бульвар погружался в сон, нарушаемый лишь редкими звуками ночных трамваев. В квартире царила уютная, почти осязаемая нежность, которую оба тщательно берегли.

Свет от ночника в спальне мягко ложился на мебель и стены, окрашивая всё тёплым золотистым оттенком. Варвара приблизилась к мужу, позволив теплу своих ладоней коснуться его груди. Виталий улыбнулся, чуть наклонив голову, и легко коснулся её плеч, скользя по ткани любимого тёмно-синего платья. Оно подчёркивало изгибы её стройной фигуры, открывало элегантным вырезом шею и едва касалось плеч короткими рукавами.

Пальцы Виталия осторожно расстёгивали пуговицы платья, постепенно открывая нежную кожу шеи и груди, скрытую под тонким кружевом бежевого лифчика, гармонично оттенявшего загорелую кожу Варвары. Его взгляд скользнул ниже, задержавшись на стройном животе и маленькой родинке, хранившей память о каждом прикосновении. Платье бесшумно упало на пол, оставив Варвару в элегантном и соблазнительном нижнем белье, подчёркивавшем её естественную красоту.

Она улыбнулась, чуть прикрыв глаза от удовольствия, и нежно провела ладонью по рубашке мужа, словно снимая с него накопленную за день усталость. Рубашка исчезла вслед за платьем, открывая его крепкий торс. Варвара любила смотреть, как тёплый свет ночника играет на его коже, выделяя рельефы и линии тела, привыкшего к движению и активности. Виталий, поймав её взгляд, с тихим смехом притянул её к себе, и они замерли на мгновение, чувствуя друг друга, дыхание и сердцебиение, слившиеся в общий ритм.

Пальцы Виталия мягко коснулись её спины, освобождая застёжку лифчика, и кружево легко скользнуло вниз. Перед ним предстала грудь Варвары, трепещущая от волнения и нежности, отчего его дыхание сбилось. Осторожно, едва касаясь губами кожи, он провёл линию по её плечу, шее, ниже, к груди, оставляя на ней чувственные, почти невесомые поцелуи.

Движения его рук становились всё нетерпеливее, осторожно освобождая её от тонких, идеально подобранных трусиков, словно созданных специально, чтобы подчеркнуть её женственность. Варвара помогла ему избавиться от оставшейся одежды, позволяя обоим почувствовать полную открытость и доверие друг к другу.

Они медленно опустились на кровать, наслаждаясь каждым прикосновением и движением. Виталий не спеша покрывал её тело ласковыми поцелуями, опускаясь всё ниже, будто заново открывая для себя Варвару, сантиметр за сантиметром. Наконец, бережно раздвинув её колени, он коснулся губами того самого места, где нежность превращалась в трепет, а волнение – в сладкую истому.

Варвара негромко вздохнула, её дыхание сбилось, тело напряглось от удовольствия и томительного ожидания чего-то ещё большего и прекрасного. Её пальцы осторожно вплелись в его волосы, направляя его движения и заставляя её сердце биться чаще, подчиняясь ритму его ласк.

Когда Варвара почувствовала, что сознание полностью растворяется в ощущениях, Виталий медленно поднялся и оказался над ней. Их взгляды встретились, глаза заблестели от невыносимой нежности и страсти, и в этот момент он вошёл в неё, осторожно и бережно, словно стараясь запомнить каждое мгновение и движение.

Их тела двигались в едином ритме, дыхание смешалось в поток тепла и нежности. Варвара крепко прижималась к мужу, обнимая его плечи, словно боясь потерять хоть мгновение этой близости. Виталий чувствовал её дыхание на коже, ощущал, как её тело отвечает на каждое его движение, сливаясь с ним в единый порыв.

Каждое движение было наполнено любовью и заботой, каждое прикосновение несло обещание близости, сильнее всех тревог и невзгод. Они растворялись друг в друге, забывая обо всём, кроме этого мгновения, не нуждавшегося в словах и объяснениях.

Напряжение постепенно нарастало, сердца били всё чаще и громче, пока, наконец, вся нежность и страсть не выплеснулись наружу единым сладким дуэтом тихих стонов, наполняя комнату гармонией любви и близости.

Они ещё долго лежали, переплетясь телами, чувствуя, как постепенно замедляется дыхание, а сердцебиение возвращается к привычному ритму. Виталий нежно провёл рукой по волосам Варвары, ощущая бесконечную благодарность и любовь к этой женщине, ставшей смыслом его жизни. Варвара улыбнулась, прижимаясь к нему ещё крепче и понимая, что пока они вместе, никакие трудности не смогут сломить их.

## Глава 3

Пётр Иванович Курносов шёл по коридору Второго Главного управления КГБ, ловя себя на том, что его шаги звучат мягче обычного, словно он всё ещё ступал по влажному песку прибоя, а не по казённому линолеуму. На календаре значился семьдесят девятый год, и Москва жила в напряжённом ожидании грядущей Олимпиады. Это обстоятельство придавало возвращению из отпуска дополнительную ответственность. Ещё вчера казалось, будто отпуск продлится вечно, но сегодняшнее утро выдернуло его из крымского спокойствия тревожным звонком и срочным вызовом начальства. Безмятежность, накопленная за две недели, быстро исчезала, уступая место привычной бдительности, натянутой, как струна.

Подойдя к своему кабинету, Курносов осторожно открыл дверь и, осмотрев знакомые стены, мысленно поздоровался с привычным рабочим пространством. Но стоило ему потянуться к креслу, как телефон на столе разорвал тишину настойчивым трезвоном. Секретарь начальника коротко сообщил, что генералу Фролову он нужен срочно.

В кабинете генерала царила напряжённая тишина. Обычно уверенный и насмешливый, Фролов сейчас казался встревоженным и непривычно серьёзным.

– Присаживайтесь, Пётр Иванович, – указал он на кресло перед столом. – Извините, что прямо с корабля на бал, но дело не терпит отлагательств.

Курносов сел, положив руки на колени и внимательно вгляделся в глаза руководителя.

– Как отпуск, отдохнули? – спросил Фролов механически, явно не рассчитывая услышать подробности.

– Благодарю, Виктор Михайлович, вполне, хотя не ожидал столь резкого возвращения в реальность, – ответил Курносов, слегка улыбнувшись. – Но служба зовёт, а отпуск всегда кончается в самый неподходящий момент.

– Да уж, хуже момента и не придумаешь, – нахмурился Фролов и, помолчав несколько секунд, продолжил: – Дело необычное и серьёзное. Три дня назад в Москве убили девушку, студентку вечернего института. Перед смертью её жестоко изнасиловали, что добавляет ситуации тревожности и мрачности. Всё выглядело бы обычной зверской расправой, если бы не одна крайне неприятная для нас деталь.

Фролов взял со стола папку и положил её перед Курносовым.

– У жертвы в кармане нашли спичечный коробок. Вроде ничего особенного, однако на коробке номер телефона объекта настолько секретного, что о нём знают лишь единицы в стране. Именно поэтому дело перешло к нам.

– Насколько серьёзна утечка? – уточнил Курносов, открывая папку и пробегая взглядом документы.

– Это мы и должны выяснить, – тяжело вздохнул генерал. – Если номер попал случайно – одно дело. Но если намеренно… сами понимаете.

– Понимаю, Виктор Михайлович, – произнёс Курносов. – Особые указания?

– Действовать максимально осторожно, – отчётливо сказал Фролов. – Дело деликатное, резонанс огромный, ставки высоки. Подозреваемых пятеро, всех уже ведут наши оперативники. Но нужен твой свежий взгляд, Пётр Иванович. Лично изучи материалы и определи, с кого начать.

– Слушаюсь, – кивнул Курносов, поднимаясь и забирая папку. – Начну немедленно.

– Спасибо, Пётр Иванович, – Фролов проводил его взглядом до двери. – Только ради Бога, аккуратнее. Дело может оказаться сложнее, чем кажется.

Вернувшись в кабинет, Курносов запер дверь и сел за стол. Он методично разложил фотографии и бумаги, вчитываясь в каждую строку. На снимках чётко проступала жестокость убийцы, подчёркнутая холодной педантичностью.

Раздался короткий стук, и в кабинет вошёл молодой оперативник.

– Разрешите? – негромко спросил он.

– Входи, Юра, – Курносов махнул рукой, не поднимая глаз от бумаг. – Уже есть что-нибудь?

– Пока только общая картина, – слегка смущённо сообщил оперативник. – Подозреваемых пятеро: двое преподавателей института, сосед девушки, случайный свидетель и ещё один… Александр Панов, бармен из ресторана «Волга». Его личность вызывает больше всего вопросов.

Курносов поднял глаза и внимательно посмотрел на оперативника.

– Почему именно Панов? Что в нём особенного?

– Близкие девушки сообщили, что за день до убийства она посетила ресторан «Волга», хотя раньше подобных мест избегала. Наш осведомитель заметил, что именно бармен проявлял к ней повышенный интерес. Что-то в нём тревожное, чуждое. Наружка говорит, он будто ведёт двойную жизнь.

– Двойную жизнь, значит, – Курносов задумчиво потёр подбородок. – Интересно. С ним уже разговаривали?

– Пока нет, решили дождаться вашего возвращения.

– Верно сделали, – одобрительно кивнул Курносов. – Бармен с холодными глазами и двойной жизнью – звучит многообещающе. Начнём с него. Организуйте наблюдение так, чтобы он даже не почувствовал вашего дыхания. Если это действительно он, поймать его будет непросто, но мы справимся.

Оперативник кивнул, вышел и тихо закрыл за собой дверь. Курносов снова погрузился в бумаги, и с каждой новой деталью в нём пробуждалась профессиональная хватка, окончательно вытесняя отпускную расслабленность и наполняя его энергией, упругой и напряжённой, словно натянутая струна.

Пётр Иванович методично изучал материалы дела, раскладывая на столе фотографии, протоколы допросов и экспертные заключения. За окном Второго Главного управления стоял пасмурный московский день семьдесят девятого года. Город жил ожиданием Олимпиады, что придавало расследованию особую деликатность. Любое громкое преступление мгновенно приобретало политический оттенок, требуя предельной осторожности.

Фотографии с места преступления были беспощадно откровенны. Тело студентки нашли в лесополосе возле Института стали и сплавов. Студенты часто ходили здесь домой, сокращая путь до общежития. Курносов мрачно рассматривал снимки, ощущая нарастающую тревогу от расчётливой жестокости убийцы. Следы насилия свидетельствовали о том, что преступник действовал хладнокровно и точно, будто заранее продумав каждое движение, словно наслаждаясь собственным извращением.

Курносов поднялся, прошёлся по кабинету, тяжело вздохнул и снова вернулся к бумагам. Чем внимательнее он вчитывался, тем крепче становилась уверенность, что это не просто убийство. Номер телефона сверхсекретного объекта, обнаруженный в кармане жертвы, подтверждал худшие подозрения: кто-то мог намеренно вовлечь в это преступление структуры, обычно скрытые даже от высших чинов.

Нужно было лично осмотреть место происшествия. Документам всегда не хватало чего-то неуловимого, деталей, которые можно было заметить только на месте. Сыщик снял трубку внутреннего телефона и набрал номер гаража:

– Лёша, привет, это Курносов. Подгони машину, надо кое-что посмотреть лично.

– Понял, Пётр Иванович, – отозвался водитель, давно привыкший к таким срочным вызовам.

Выйдя из здания управления, Курносов сел в знакомую чёрную «Волгу». За рулём ожидал водитель, молодой парень с живым взглядом и дружелюбной улыбкой.

– Куда едем, Пётр Иванович? – спросил он, заводя мотор.

– К лесополосе возле Института стали и сплавов. Дорогу знаешь?

– Конечно, не впервой, – кивнул водитель и плавно тронул машину.

В дороге они негромко беседовали об обычных вещах: об отпуске, погоде, последнем футбольном матче. Однако по мере приближения к месту преступления разговор стих, и водитель, почувствовав настрой Курносова, тоже замолчал, сосредоточившись на дороге.

Подъехав к лесополосе, Курносов вышел из машины, коротко поблагодарив водителя, и попросил подождать.

Лесополоса выглядела уныло и мрачно, осенний ветер шуршал сухой листвой, словно тревожно нашёптывал что-то своё. Курносов шёл по тропе, внимательно вглядываясь в землю, деревья и кусты, пытаясь представить произошедшее.

Спустя три дня здесь уже не было оперативников и оцепления – лишь давящая тишина и холодное одиночество. Пётр медленно обходил место преступления, постепенно осознавая, что это дело гораздо глубже и опаснее, чем казалось сначала. Осознание этого делало его особенно осторожным и сосредоточенным.

Неожиданно внимание Курносова привлёк едва заметный отпечаток обуви. Он присел на корточки, пристально рассматривая необычный след: вероятно, обувь была иностранного производства или индивидуального пошива. Эту важную деталь оперативники явно пропустили.

Поднявшись, Пётр ещё раз внимательно осмотрелся, зафиксировав в памяти увиденное. Теперь предстояло самое важное: беседы со свидетелями и знакомыми погибшей.

Курносов направился к общежитию, где жила убитая студентка. Атмосфера во дворе оставалась тяжёлой, будто сама природа не решалась сделать вдох. Пустой двор, усыпанный листьями, провожал его насторожённым молчанием. Пётр остановился, оглядывая фасад старого кирпичного здания, окна которого равнодушно смотрели в серую даль.

В общежитии его встретила пожилая вахтёрша с настороженным взглядом и печальной улыбкой. Тщательно изучив удостоверение, она тихо сказала:

– Проходите, товарищ следователь. Тут теперь все испуганы, даже шуметь перестали. Беда какая – совсем молоденькая ведь.

В её голосе звучала искренняя скорбь, а руки заметно дрожали, когда она показывала на лестницу. Поднимаясь наверх, Курносов думал, как часто видел подобную реакцию – неподдельный ужас соседей, их искренние слёзы и такое же искреннее, но обычно бесполезное желание помочь следствию.

Соседки убитой студентки собрались на общей кухне. Они смотрели на следователя с тревогой и надеждой, словно ожидая, что он скажет что-то утешительное и сразу снимет напряжение. Но Курносов привык разочаровывать людей суровой правдой.

– Мне нужно задать несколько вопросов, – начал он мягко, стараясь не усугубить тревогу. – Любая мелочь может быть важной. Кто-нибудь знает, встречалась ли погибшая с кем-то незнакомым в последние дни?

Одна из девушек, худенькая и бледная, неуверенно заговорила:

– Я её видела, товарищ следователь. Поздно вечером возвращалась от подруги и заметила её выходящей из бара «Волга». Очень странно, потому что она раньше таких мест избегала, даже близко не подходила.

– Она была одна или с кем-то? – уточнил Курносов.

– Одна, точно одна. Я удивилась, хотела окликнуть, но она быстро прошла мимо, будто не замечая меня. Какая-то расстроенная показалась, задумчивая.

Пётр тщательно записал её показания и поблагодарил девушек. Выйдя в коридор, он задумчиво прошёлся, понимая, что зацепок по-прежнему недостаточно.

Информацию о пожилом свидетеле Курносов получил от местного участкового, предварительно связавшись по служебной линии. Тот упомянул, что один из старожилов района, внимательный и неглупый человек, вечером в день убийства находился возле института и мог что-то заметить. Курносов нашёл старика на лавочке возле подъезда – тот кормил голубей, делая вид, будто не замечает приближения следователя.

– Добрый день, я из КГБ, старший следователь Курносов, – представился Пётр. – Можно вас на пару слов?

Старик медленно поднял голову, отряхнул с пальцев крошки хлеба и прищурился:

– А что спрашивать-то? Я всё уже милиционеру сказал. Но раз из Комитета… – он слегка выпрямился, – спрашивайте, коль надо.

– Вы были здесь в тот вечер, когда убили девушку. Замечали что-нибудь необычное? Незнакомца возле института, например?

Старик задумался, потирая подбородок:

– Был один. Высокий, худой, костюмчик модный, не наш. Стоял под фонарём, курил, смотрел на вход. Ждал кого-то явно. Я ещё подумал: зачем он тут вечером? Глаза у него были… ледяные. Такие не забываются.

Курносов кратко записал показания, отмечая точность совпадения описания со сведениями о Панове. Поблагодарив свидетеля, он направился к машине.

Сев в автомобиль, Пётр снова открыл папку с материалами дела. В его руках оказался спичечный коробок с номером сверхсекретного объекта – тот самый, что нашли у убитой. Курносов долго разглядывал его, мысленно перебирая варианты появления такой вещи у простой студентки. Мысль о том, что убийство не было случайностью, крепла с каждой минутой.

Эта маленькая деталь казалась ему отчётливым сигналом, спланированной акцией, за которой скрывалась более серьёзная цель. Теперь дело приобрело иной масштаб и особую значимость. Слишком много вопросов оставалось без ответа, и каждый вёл глубже, к тайнам, которые до сих пор оставались скрытыми от его глаз.

С тревогой, граничащей с ознобом, Курносов понимал, что впереди длительное и сложное расследование, в котором малейшая ошибка может привести к катастрофе.

Вечер медленно накрывал город терпкой осенней меланхолией. Курносов ехал домой, задумчиво глядя в окно служебной машины. За стеклом мелькали здания, освещённые тусклым светом фонарей, и казалось, что они хотят что-то сказать – но рассказ их был печален и безысходен.

Мягкое покачивание автомобиля погружало Курносова в воспоминания о начале его службы в КГБ. Тогда, много лет назад, молодой лейтенант впервые надел строгий костюм сотрудника Комитета. Его сердце наполняла вера в справедливость системы и уверенность, что именно он, Пётр, будет защищать правду и порядок в огромной стране.

С грустной улыбкой он вспоминал себя наивным и идеалистичным. В памяти всплывали первые серьёзные расследования, научившие его, как зыбка грань между истиной и ложью, порядком и хаосом. Эти годы заставили его сомневаться во всём, кроме собственного долга. Сомнения закалили его, но лишили многого, что прежде казалось важным.

Вспомнилось одно из первых дел, когда молодого инженера обвинили в шпионаже. Долгое и мучительное расследование раскрыло жестокую правду: инженер был невиновен, а его обвинители действовали из зависти и личной неприязни. Этот случай навсегда изменил Курносова, приучив к осторожности и болезненному вниманию к деталям, одновременно лишив наивной веры в безупречность системы.

Пётр тяжело вздохнул, понимая, что путь, избранный им много лет назад, оказался верным, но мучительно тяжёлым. Именно тогда он осознал цену собственной принципиальности. Личная жизнь превратилась в редкие встречи с женой, становившиеся с годами всё более напряжёнными и болезненными.

Жена не выдержала. Однажды вечером он обнаружил дома короткую записку, написанную аккуратным почерком: «Пётр, я больше не могу. Ты всегда выбирал работу, а не меня. Прости». Эти слова остались с ним навсегда, пронзительно и болезненно напоминая о цене, которую он платил за свою службу.

Иногда в минуты одиночества Курносов представлял себе другую жизнь – тихую, спокойную, с уютным домом, где вечерами зажигаются тёплые лампы и звучат детские голоса. Он видел себя человеком, возвращающимся домой с обычной, простой и понятной работы. Но такие мечты он считал греховными и быстро гнал прочь, понимая, что они не для него.

Он знал, что выбрал путь жертвы осознанно. Твёрдая вера в необходимость таких, как он, для сохранения порядка и безопасности страны, была сильнее личной боли и одиночества. Служба для него была не работой, а миссией, долгом перед людьми и Родиной, которую он любил всем сердцем.

Машина плавно остановилась возле дома. Курносов поблагодарил водителя и вышел, задержавшись у подъезда, взглянув в небо, затянутое тяжёлыми осенними облаками. Он глубоко вдохнул прохладный воздух, снова убеждая себя, что его выбор единственно верный, и никакие личные потери не заставят его свернуть с пути, избранного однажды и навсегда.

Утром старший следователь вернулся в управление раньше обычного. Коридоры встретили его пустотой и молчанием, а дежурный сотрудник поднял глаза, на секунду удивившись, и тут же снова погрузился в бумаги. За ночь накопилось слишком много тревожных вопросов, слишком противоречивой и запутанной казалась картина, чтобы можно было терять время.

Закрывшись в кабинете, Пётр тщательно пересмотрел материалы по каждому подозреваемому. Фотографии, характеристики и личные дела лежали на столе аккуратными стопками, словно карты в мрачной игре с неопределённым исходом.

Решение пришло быстро и ясно – необходимо установить круглосуточное и незаметное наблюдение за всеми фигурантами. Ошибки быть не могло, ставки были слишком высоки. По телефону Курносов вызвал оперативников, проверенных им лично и зарекомендовавших себя надёжными и профессиональными.

Когда сотрудники собрались, Пётр коротко и чётко начал инструктаж:

– Времени мало, поэтому слушайте внимательно. Обеспечьте негласный контроль за каждым из списка. Работайте предельно аккуратно, незаметно. Любая оплошность может дорого нам стоить.

Он распределил группы по объектам наблюдения, остановившись подробнее на последнем и наиболее значимом подозреваемом:

– Особое внимание Александру Панову. Группа Петрова займет позицию возле его дома в Бибиреве, на Плещеева, тридцать два. Мне нужны подробные отчёты обо всех его перемещениях, действиях и встречах. Никаких упущений.

Петров уверенно кивнул, показывая, что задача ему ясна. Оперативники быстро и бесшумно покинули кабинет, оставив Курносова одного.

Пётр Иванович не привык полагаться лишь на отчёты подчинённых, всегда стараясь лично вникнуть в детали и прочувствовать ситуацию. Поэтому он сразу же отправился к дому Панова.

Двор в Бибиреве встретил его типичной окраинной серостью: облупившаяся краска панельных домов, покосившиеся лавочки, уставшие от городской пыли деревья. Курносов занял удобную позицию, откуда был хорошо виден подъезд и окна квартиры подозреваемого. Время тянулось медленно, просачиваясь сквозь влажный воздух, наполненный редкими шагами прохожих, пока Пётр терпеливо ждал появления подозреваемого.

Наконец дверь подъезда скрипнула, и наружу вышел человек, шагавший с неторопливой и холодной уверенностью. Это был Александр Панов, точно соответствующий описаниям: худощавый, подтянутый, в аккуратном костюме, с выражением абсолютной отрешённости на лице.

Курносов внимательно следил за каждым движением. В походке Панова не было ни спешки, ни нервозности, лишь странное внутреннее спокойствие, граничащее с полным безразличием к происходящему вокруг. Остановившись возле подъезда, Панов спокойно закурил, равнодушно глядя вдаль и игнорируя прохожих.

Именно это равнодушие встревожило Курносова больше всего. За годы службы он встречал разных преступников: нервных и беспокойных, самоуверенных и наглых, растерянных и испуганных. Панов же не вписывался ни в один привычный образ. Казалось, он существовал в своём отдельном мире, где не было места тревогам, сомнениям и даже простому человеческому любопытству.

Курносов почувствовал холодок, пробежавший по спине. Такое поведение чаще всего присуще тем, кто без колебаний переступает грань обычной жизни, не задумываясь о последствиях. В Панове, несомненно, было нечто опасное и непредсказуемое.

Продолжая наблюдение, Пётр отметил, как подозреваемый неторопливо докурил, бросил окурок и, поправив манжеты, направился в сторону центра. Он шагал легко, словно совершал вечерний променад без конкретных целей и забот.

Курносов проследил за ним взглядом, отмечая каждую деталь этого странного поведения. Убедившись, что оперативники приступили к работе и справятся без него, он медленно направился к машине.

По дороге следователь снова и снова мысленно возвращался к образу Панова, пытаясь понять, кем тот является на самом деле. Его тревожила увиденная сегодня абсолютная отстранённость, будто окружающий мир был для подозреваемого лишь декорацией к иной, скрытой жизни.

Покидая двор, Курносов задержался у подъезда, бросив последний взгляд на балкон квартиры Панова. Окна были плотно закрыты, а занавески неподвижны. Ни света, ни движения, словно за ними притаилась тьма, способная бесконечно ждать своего часа.

Шагая к машине, Пётр уже не сомневался: размытые прежде детали сложились в чёткий образ. Панов. Именно он. Других вариантов не было. Это не обычное равнодушие усталого советского обывателя – это затяжное безразличие хищника в засаде, спокойное, уверенное и полное скрытого расчёта. Не страх, не нервозность, а убеждённость в собственной непредсказуемости.

Пока у Курносова не было доказательств, лишь острая интуиция и тревожащая его странность поведения Панова. Но Пётр был уверен: человек, способный хладнокровно совершить такое убийство, сейчас стоит на тёмном балконе, курит и спокойно смотрит вниз.

Курносов сел в машину, не торопясь заводить двигатель. На душе было тяжело. Впереди ждала долгая дорога. Панов не допустит ошибок. Придётся выманивать его из тени медленно, шаг за шагом, разрушая идеальную маску, за которой тот умело скрывался. И право на ошибку исключалось.

Едва Курносов вошёл в кабинет, телефон резко зазвонил, оборвав его напряжённые мысли. Пётр поднял трубку и сухо произнёс:

– Курносов слушает.

– Пётр Иванович, вас срочно вызывает генерал Фролов, – прозвучал официальный голос секретаря. – Совещание уже началось, вас ждут немедленно.

– Буду через минуту, – коротко ответил он.

Повесив трубку, Курносов ощутил неприятный холод в груди. Совещания с руководством редко обещали что-то хорошее, особенно при таких сложных и неоднозначных расследованиях. Он собрал бумаги со стола и направился наверх, плотно прикрыв за собой дверь.

Кабинет генерала Фролова находился двумя этажами выше и всегда вызывал у Курносова осторожное уважение. Старинные интерьеры и тяжёлые двери словно подчёркивали значимость решений, принимаемых здесь. Он вошёл, тихо поздоровался и занял место у длинного стола, за которым сидели руководители отделов, заместители и представители контрразведки.

Фролов поднял голову и почти без приветствия строго произнёс:

– Пётр Иванович, мы обсуждаем ваше расследование. Накопилось много вопросов, и далеко не все приятные.

Генерал сделал паузу, пристально глядя на следователя. В кабинете повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием паркета под чьим-то стулом.

– Я внимательно слушаю, товарищ генерал, – спокойно ответил Курносов, внутренне готовясь к трудному разговору.

Фролов тяжело вздохнул и продолжил уже резче:

– Дело затягивается. Ситуация требует немедленных действий, а результатов пока нет. Что происходит, Пётр Иванович? Почему расследование топчется на месте?

Курносов на мгновение опустил взгляд на бумаги, затем снова посмотрел генералу прямо в глаза и ответил твёрдо:

– Товарищ генерал, понимаю ваше беспокойство, но мы столкнулись с крайне непростым преступлением. Преступник осторожен и действует с холодным расчётом. Любое поспешное действие с нашей стороны может загнать его в тень навсегда. Вы же знаете, что такие дела требуют предельной аккуратности и подготовки.

– Осторожность – это прекрасно, – резко вмешался подполковник контрразведки, нервно поправляя очки. – Но речь идёт не просто об убийстве. В деле замешан номер телефона сверхсекретного государственного объекта. Мы рассматриваем версию иностранной разведки. Представляете последствия, если утечка подтвердится?

Курносов спокойно кивнул:

– Именно поэтому я и настаиваю на осторожности. Есть серьёзный подозреваемый – Александр Панов. Его поведение явно указывает на способность совершить подобное преступление. Но прямых доказательств у нас пока нет. Поспешив, мы просто спугнём его и потеряем единственную реальную зацепку.

Фролов нахмурился, сцепил пальцы в замок и внимательно посмотрел на следователя:

– Я верю в ваш профессионализм, Пётр Иванович, иначе вас бы тут не было. Но мы под огромным давлением сверху. Ускорьтесь, найдите способ подобраться к Панову и расколоть его. Цена ошибки слишком высока.

– Я понимаю всю ответственность, товарищ генерал, – твёрдо ответил Курносов. – Но мы должны действовать методично. Панов не простой подозреваемый, он наверняка просчитывает каждый наш шаг. Мне нужно время, чтобы добыть доказательства аккуратно и без лишнего шума.

Генерал устало откинулся на спинку кресла и, бросив короткий взгляд на присутствующих, произнёс уже спокойнее, но по-прежнему строго:

– Хорошо, Пётр Иванович, вы убедительны. Но повторяю: времени мало. Вы понимаете масштаб дела? Секретные объекты, иностранная разведка – цена ошибки огромна. Мне нужны результаты, а не оправдания.

– Обещаю сделать всё возможное, – ответил Курносов. – Но прошу позволить мне действовать так, как требует ситуация, а не спешка.

Фролов несколько секунд молча смотрел на него, словно что-то взвешивал в уме, затем коротко кивнул:

– Ладно, действуйте. Но помните, что на ваших плечах огромная ответственность. Жду первых конкретных результатов в ближайшие дни. Все свободны.

Сотрудники молча поднялись и стали расходиться. Курносов вышел последним, мысленно планируя дальнейшие шаги. Он понимал: потребуется вся его осторожность, терпение и опыт. Цена ошибки была и в самом деле слишком велика, но цена успеха – ещё выше. Впереди ждали тяжёлые дни и бессонные ночи, но к этому он давно привык.

Вернувшись в кабинет, Курносов плотно закрыл за собой дверь, отгораживаясь от внешнего мира, и разложил на столе папки с досье подозреваемых: фотографии, характеристики, протоколы наблюдений и показания свидетелей. Он вновь медленно прошёлся взглядом по списку имён, задержавшись на фамилии Панова. Решение было принято заранее: этого фигуранта следовало оставить напоследок, предварительно разобравшись с остальными участниками дела.

Первым на беседу вызвали преподавателя – научного руководителя убитой студентки, немолодого мужчину с аккуратно зачёсанными назад волосами и строгим взглядом. Сев напротив, тот сразу перешёл к делу, сохраняя уверенный тон и прямой взгляд:

– Понимаю всю серьёзность ситуации и готов оказать максимальное содействие расследованию. Вечером, когда случилось убийство, находился на кафедральном собрании, что могут подтвердить мои коллеги и секретарь, ведущий протокол заседания. Копия протокола уже передана вам. После собрания проверял студенческие работы дома, свидетели – жена и дочь. Всё подтверждено документально.

Изучив бумаги, следователь быстро убедился в убедительности алиби преподавателя. У того явно отсутствовали мотивы и возможности совершить преступление. Этого человека можно было сразу исключить из списка.

Следующим вызвали молодого парня, живущего неподалёку от погибшей и знакомого с ней по институтским кружкам. Согласно свидетельствам очевидцев, они несколько раз общались. Следователь не торопился задавать вопросы, выдерживая паузу и наблюдая за реакцией допрашиваемого.

Юноша не выдержал и заговорил первым – нервно, торопливо:

– Я не причастен! В тот вечер был в гостях у девушки, совершенно в другом конце города. Её родители могут подтвердить, мы вместе ужинали, я ночевал у них и уехал только утром. Вот адрес, телефоны, проверьте каждое моё слово.

Следователь передал данные помощнику и вскоре получил подтверждение алиби. Парень, явно испуганный, к делу отношения не имел. Его фамилию тоже вычеркнули из списка.

Третий вызванный, сотрудник института, сразу положил на стол целую стопку документов и слегка усмехнулся уголками губ, демонстрируя уверенность человека, не в первый раз сталкивающегося с подобными процедурами.

– Процедура мне известна, и ваши подозрения понятны, – спокойно произнёс он. – Однако вынужден вас разочаровать: в день убийства я находился в Ленинграде, на конференции. Вот билеты, справка из гостиницы и список участников, подтверждающих моё присутствие там.

Изучив предоставленные бумаги, следователь убедился в бесспорности алиби сотрудника и отпустил его, чувствуя, как круг подозреваемых сужается до двух человек – Панова и странного, нервного соседа погибшей, уже отмеченного следствием за неадекватность поведения.

Сосед явился на допрос поздним вечером. Мужчина средних лет, с взлохмаченными волосами и беспокойными движениями, вошёл в помещение и начал тревожно оглядываться по сторонам, словно подозревая подвох.

– Присаживайтесь, – спокойно сказал Курносов, пристально наблюдая за реакцией вошедшего.

Подозреваемый сел, тут же вскочил, снова присел и, нервно теребя пальцы, сбивчиво заговорил:

– Не понимаю, зачем меня сюда привели, честное слово! Я ничего плохого не делал, никого не трогал. Живу тихо, мирно. Да, выпью иногда, пошумлю, соседи жалуются, но разве это повод подозревать меня в таком страшном деле?

– Успокойтесь, – мягко и твёрдо произнёс Курносов, стараясь не усиливать тревогу допрашиваемого. – Если вы невиновны, вам нечего бояться. Просто расскажите подробно, где вы были вечером в день убийства, и кто может это подтвердить.

Мужчина тяжело вздохнул, сглотнул и вновь заговорил, пытаясь звучать убедительнее, но голос дрожал:

– Я был дома. Выпил немного, смотрел телевизор, потом уснул. Никого у меня не было, свидетелей нет. Но клянусь, я никуда не выходил! Спросите соседей, они точно слышали, что телевизор работал. Я ничего не скрываю, просто боюсь, понимаете?

Следователь внимательно наблюдал за выражением его лица. Очевидно было, что перед ним человек нервный и неуверенный, вряд ли способный на ту хладнокровную жестокость, которой отличалось совершённое преступление. Тем не менее каждое слово было тщательно записано – прямых доказательств ни его вины, ни невиновности пока не было.

Проводив предпоследнего фигуранта, Курносов проследил, как тот нервно удаляется по коридору управления. Закрыв дверь кабинета, следователь глубоко вздохнул, словно сбрасывая усталость последних часов, и вернулся к столу. Ночь давно вступила в свои права, погрузив здание КГБ в напряжённую тишину, нарушаемую лишь редкими шагами дежурных сотрудников.

Ещё раз перелистав материалы дела, он вглядывался в каждую деталь, каждую мелочь. Протоколы допросов, свидетельские показания, фотографии и заметки оперативников – все эти, казалось бы, разрозненные документы складывались в тревожную, отчётливую картину.

Перечитывая записи, Курносов снова отмечал странную, почти идеальную точность действий преступника. Ни одного лишнего движения, никаких свидетелей, никакого неоправданного риска. Всё было просчитано заранее, словно фигуры на шахматной доске, расставленные опытным и хладнокровным игроком. Даже место преступления было выбрано так, чтобы исключить случайных очевидцев.

Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок и мысленно перебирая события последнего дня. Подозреваемые, допрошенные сегодня, не обладали достаточной выдержкой и расчётливостью, чтобы совершить столь продуманное преступление. Это должен был быть кто-то другой, человек с особым складом ума и абсолютной невозмутимостью. Вновь и вновь следователю вспоминался Панов.

Снова переведя взгляд на фотографию Панова, лежавшую отдельно от других документов, он долго смотрел на его лицо. Холодные, будто стеклянные глаза на снимке смотрели спокойно и с едва заметной насмешкой, словно вызывая на негласную дуэль. Следователь чувствовал, что предстоящий разговор станет ключевым моментом всего расследования.

Представляя встречу с этим человеком, Курносов не мог избавиться от тревожного предчувствия. Панов не был похож ни на одного из тех, кого он ранее допрашивал. Он не нервничал, не боялся, возможно, даже не испытывал обычного человеческого беспокойства. Цинизм и абсолютная уверенность подозреваемого ощущались даже на расстоянии. Во всём его облике читалась внутренняя дистанция и холодная продуманность.

Закурив сигарету, Курносов глубоко затянулся и выпустил дым к потолку. Он ясно понимал: в таких случаях любая небрежность – неверный жест, неосторожное слово – могла привести к полному краху расследования. Надо было продумать каждую деталь, определить подходящий тон беседы, точные вопросы и подготовить небольшие ловушки, способные вывести Панова на откровенность или заставить его совершить ошибку.

Курносов детально представил себе предстоящий разговор. Он будет вести его спокойно, сдержанно, без открытой агрессии, создавая у Панова уверенность, что следствию уже всё известно. Важно было дать понять подозреваемому, что внимание органов – не случайность. Требовалось добиться ощущения безвыходности, чтобы вынудить его нервничать или совершить хотя бы малейшую ошибку.

Следователь снова взглянул на часы. Стрелки неумолимо приближали момент встречи. На душе было тяжело, словно перед прыжком в неизвестность, где на кону стоит всё – либо убедительная победа, либо полный провал.

Сигаретный дым заполнял комнату, становилось душно. Курносов поднялся, открыл окно и вдохнул прохладный ночной московский воздух. Мысли немного прояснились, но напряжение осталось. Мысленно он прокручивал возможные сценарии беседы, снова и снова расставляя паузы, акценты и ловушки.

Предстоящий допрос – не формальность, а тонкая психологическая дуэль. Панова нельзя было брать нажимом, его нужно было раскрывать постепенно и осторожно, как запутанный узел. Курносов понимал, что права на ошибку у него нет.

Он вернулся к столу, погасил сигарету и, ещё раз взглянув на фотографию Панова, тихо произнёс:

– Что ж, попробуем.

***

Маша Лунева сидела в просторном кабинете, стараясь не выдать напряжение ни жестом, ни даже лёгкой дрожью ресниц. Обстановка была подобрана так, чтобы гость чувствовал себя на чужой планете: строгий минимализм, матово-чёрные стены, полированное дерево, прямые линии без намёка на уют. Огромное окно открывало панораму ночного города, где огни сливались в нечёткие очертания зданий, продолжая атмосферу неопределённости, охватившую Машу.

Напротив неё за массивным столом сидели двое мужчин, не назвавших ни имён, ни должностей. Оба привыкли к власти, но выражали её по-разному. Первый был высоким, с холодным, пронзительным взглядом. Он говорил негромко, каждое слово звучало с внутренним напряжением, подчёркивая серьёзность ситуации. Второй, в очках с тонкой оправой, нервно поправлял галстук и поглядывал на часы, будто в уме постоянно проводил некие расчёты.

Высокий мужчина изучал Машу так, словно видел насквозь не только её лицо, но и мысли, спрятанные за ним. Он слегка наклонился вперёд и заговорил, нарочито растягивая паузы между словами:

– Маша, вы понимаете серьёзность задания? Это не путешествие и не приключение, а событие, которое изменит не только вашу жизнь, но и жизнь многих людей. Вы готовы принять на себя ответственность такого уровня?

Она молча выслушала, чуть подалась вперёд и кивнула, ощущая, как внутренний голос эхом повторяет его вопросы. Ответила спокойно, с лёгким напряжением в голосе:

– Я понимаю и ответственность, и риск, и возможные последствия ошибок. Я знаю, куда иду, и уверена, что справлюсь.

Второй собеседник в очках внезапно вмешался, торопливо заговорив и часто моргая, сбиваясь на полуслове:

– Вы изучили эпоху, в которую попадёте? Это не просто дата, это целый мир со своими особенностями. Вам надо знать мельчайшие детали быта и повседневной жизни конца семидесятых годов прошлого века. Ошибка в любой мелочи может дорого обойтись. Вы уверены, что владеете информацией в полной мере?

Маша, не сводя с него глаз, перечислила, будто отвечая на экзамене:

– Политическая ситуация, культурные особенности, манеры общения, одежда, бытовая техника, автомобили, телевидение, литература того времени – я изучила всё. Я даже освоила письмо тех лет, лексику и сленг. Я знаю всё, что необходимо.

Высокий мужчина молча слушал, слегка прищурившись, будто взвешивал каждое её слово. Затем он поднялся, медленно подошёл к окну и, не поворачиваясь, глядя на ночной город, сказал:

– Ваша уверенность похвальна. Но поймите, это не просто проверка знаний или тренировка памяти. Главное – психологическая стойкость. Вы окажетесь в чужом теле, проживёте чужую жизнь среди людей, которые вас не знают и могут не принять. Вас не пугает мысль о том, что можно потерять себя настоящую, связь с реальностью и навсегда застрять в чужом времени?

Маша замолчала, понимая, что эти слова уже звучали внутри неё самой. Но выбор был сделан, пути назад не существовало. Она глубоко вздохнула и заговорила ровным голосом, хотя тот слегка дрогнул:

– Я готова к любым трудностям, даже к таким, о которых вы говорите. Я иду на это не от бесстрашия, а от осознания важности задачи.

Мужчина в очках, не выдержав паузы, снова вмешался, явно нервничая:

– Тогда запомните: каждое ваше действие в прошлом повлияет на настоящее. Цена ошибки огромна, и случайностей мы допустить не можем.

Высокий мужчина медленно повернулся и снова внимательно посмотрел на девушку, словно проверяя прочность её решения. Голос его стал тише и строже:

– Именно так. Там нет права на ошибку, нет возможности что-то исправить. Всё, что вы сделаете, отразится на сегодняшнем дне и станет частью нашей истории. Это огромная ответственность, Маша. Я должен убедиться, что вы это понимаете.

– Понимаю, – твёрдо ответила она, внутренне вздрагивая от тяжести его слов.

Высокий мужчина снова сел за стол, сцепив пальцы рук. Некоторое время он молчал, глядя на Машу пристально, почти без моргания, словно проверяя её ещё раз, уже без слов. Его спутник нервно перебирал бумаги и наконец выдавил нечто, похожее на улыбку:

– Раз вы всё осознали, остаётся следовать инструкциям. Теперь ответственность полностью на вас. Будем надеяться, что вы справитесь.

Высокий мужчина всё ещё смотрел на девушку, а затем, будто очнувшись от глубоких раздумий, сказал медленно и отчётливо:

– Помните: дорога, на которую вы вступаете, ведёт только вперёд. Вернуться обратно будет невозможно. Если что-то пойдёт не так, мы не сможем помочь. Надеюсь, вы ясно понимаете это.

Вставая, Маша ощутила внутренний холод и лёгкую дрожь в руках. Всё, сказанное в кабинете, было правдой – страшной, неизбежной и неотвратимой. Тревога нарастала, словно перед последним шагом с края обрыва. Она взглянула на мужчин ещё раз и твёрдо произнесла:

– Я готова.

Выходя из кабинета, девушка почувствовала, будто окружающий мир уже начал меняться, перестраиваясь под её новое, непредсказуемое будущее. Звук шагов по длинному пустому коридору отдавался в сознании эхом принятого решения. Пути назад действительно не было.

Небольшой кабинет, куда Машу привели вскоре, напоминал комнату, предназначенную для психологических бесед с теми, чей внутренний мир мог внезапно рухнуть. Мягкий свет едва освещал пространство, окрашенное в пастельные тона, успокаивающие и внушающие доверие. Два глубоких кресла с высокими спинками стояли друг напротив друга, а между ними разместился маленький журнальный столик с бумагами и стаканом воды. Эта подчёркнутая забота и аккуратность вызывали у Маши неприятное ощущение, будто её намеренно готовили к чему-то страшному и безвозвратному.

Напротив сидел уже знакомый ей мужчина в очках, нервный и суетливый. Он перебирал бумаги, избегая прямого взгляда. Его пальцы заметно дрожали, и листы шелестели, выдавая внутреннюю тревогу.

– Итак, перейдём сразу к делу, – голос прозвучал быстро и напряжённо, словно собеседник хотел скорее закончить неприятный разговор. – Вы должны полностью понимать, куда и в каких условиях попадёте. Сейчас я объясню вашу новую личность и историю. Очень важно, чтобы вы запомнили абсолютно всё до мелочей.

Снова переложив бумаги, он продолжил, часто сбиваясь и поглядывая на часы:

– Ваше сознание будет перенесено в одна тысяча девятьсот семьдесят девятый год, в тело девушки по имени Мария Вертинская. Ей двадцать три года, недавно окончила вечернее отделение педагогического института. Вы должны помнить, что она стала жертвой нападения маньяка и долгое время находилась на грани жизни и смерти. Врачи чудом спасли девушку, хотя никто не ожидал, что она когда-либо очнётся от комы.

Маша слушала, чувствуя, как сердце болезненно сжимается от подробностей чужой трагедии. Она с трудом держала себя в руках, подавляя вязкий ужас огромным усилием воли.

– Теперь самое важное, – собеседник нервно поправил очки и продолжил почти шёпотом, словно опасаясь, что его могут услышать даже здесь, – ваше сознание окажется в теле Вертинской ровно в момент её пробуждения. Никто не должен заметить подмену. Вы обязаны моментально войти в её роль и вести себя так, будто всегда были ею. Малейшая ошибка может разрушить всю операцию.

Маша медленно кивнула, не сводя глаз с мужчины и осознавая всю тяжесть возложенной на неё ответственности.

– А теперь подробнее о легенде, – продолжил он, нервно потирая переносицу. – Мария Вертинская – скромная советская девушка, секретарь-референт министра электронной промышленности СССР Александра Ивановича Шокина. Замкнутая, робкая и почти незаметная, особенно после нападения. Друзей почти нет, контакты минимальны. Ваша первоочередная задача – осторожно и естественно войти в доверие к министру, наладить с ним контакт и, главное, познакомить его с двумя людьми, которые, как и вы, будут попаданцами. От вас требуется способствовать внедрению в СССР технологий, которых там в то время не существовало.

Маша ловила каждое слово, укладывая детали в памяти, и чувствовала, как ответственность придавливает всё сильнее.

Мужчина снова перелистнул бумаги, голос его стал строже:

– Особое внимание прошу уделить следующему. Во-первых, вам предстоит наладить связь с представителями КГБ, если среди них окажется подходящий союзник. Такой человек необходим для сбора информации и продвижения наших интересов. Но действовать нужно предельно осторожно, без лишнего раскрытия информации и современных привычек. Любое неосторожное слово или поведение, чуждое советской девушке семьдесят девятого года, приведёт к провалу. Вам необходимо полностью стать Марией Вертинской – это единственный способ выжить и успешно выполнить задачу.

Он замолчал, внимательно глядя из-под очков с такой напряжённостью, что у Маши невольно пробежал холодок по спине.

– Во-вторых, – продолжил он чуть тише, – избегайте любых нестандартных ситуаций. Если что-то пойдёт не так, действуйте спокойно и естественно, анализируя происходящее. У вас всего одна попытка, повторить её невозможно.

Мужчина снова умолк, медленно выдохнул, отложил бумаги и посмотрел на девушку уже спокойнее, словно подводя итог:

– Понимаете ли вы, насколько серьёзна ваша задача? Любая мелочь может иметь необратимые последствия. Вам предстоит не просто сыграть роль – вы должны стать другой личностью полностью, убедительно и без сомнений.

Маша глубоко вдохнула, собирая внутренние силы, и уверенно ответила:

– Я понимаю и сделаю всё возможное.

Он коротко кивнул, затем поднялся и жестом предложил следовать за собой.

Они шли по узкому коридору в полумраке, и каждый шаг звучал эхом необратимого решения. Маша ловила себя на мысли, что почти не чувствует ног: тело двигалось механически, а сознание, парализованное тревогой, словно отставало на шаг.

Остановились возле неприметной двери без надписи. Мужчина приложил ладонь к панели, дверь беззвучно отъехала, открывая комнату, освещённую мягким голубым светом. В центре стояла странная конструкция, напоминающая медицинскую капсулу, окружённая пультами, экранами и тонкими жгутами кабелей.

Кабина выглядела гладкой, словно отлитой из единого куска металла. Внутри просматривалось мягкое ложе – место, куда предстояло лечь. Всё здесь навевало не страх, а неизбежность, будто само пространство обозначало точку невозврата.

– Это она, – наконец нарушил молчание мужчина. Голос его звучал приглушённо. – Когда ляжешь внутрь, система запустит обратный отсчёт. Процесс займёт около двух минут. Сознание перенесётся, тело… останется здесь.

Маша молча кивнула. Ей было известно, что прощаний не будет – ни «удачи», ни «до свидания». Только безмолвие между эпохами.

Она сделала шаг вперёд. Сердце гулко билось в горле, дыхание стало прерывистым и тяжёлым. Капсула бесшумно раскрылась, являя внутренний отсек – тёплый, светлый, почти уютный, похожий скорее на место последнего покоя, чем отправную точку пути.

Девушка оглянулась на мужчину в очках. Он смотрел на неё тревожно, но больше ничего не сказал. В его взгляде смешались страх, вина и слабая надежда.

Маша аккуратно вошла внутрь и легла, ощущая, как мягкая поверхность принимает её тело. Крышка капсулы плавно опустилась, и в полумраке, перед тем как свет окончательно угас, девушка позволила себе задрожать. Ладони покрылись холодным потом, а в висках отчётливо бился пульс.

«Ты готова. Ты всё запомнила. Ошибиться нельзя», – мысленно повторяла она, пока металлический обод не сомкнулся окончательно, отрезая её от привычного мира.

Впереди оставались только темнота и тысяча девятьсот семьдесят девятый год.

## Глава 4

В квартире царила приятная тишина, которую лишь изредка нарушал далёкий гул трамвая, едва различимый, словно эхо забытых воспоминаний. На столе дымилась чашка крепкого кофе. Ароматный пар медленно таял, растворяясь в уюте моего убежища. Умиротворение после удачной охоты напоминало дорогое вино – со временем оно становилось лишь насыщеннее, приобретая терпкие нотки сладострастной пустоты.

Мысли неторопливо кружили вокруг последнего убийства, возвращая меня к той ночи, когда всё прошло даже лучше обычного. Девчонка оказалась удивительно покорной, хрупкой и по-особому беззащитной, словно природа создала её специально для таких, как Панов, словно кто-то свыше подарил ему миг абсолютного триумфа. Не было суеты, лишних движений или ненужных слов, лишь гармония абсолютного контроля и утончённая, спокойная жестокость, возведённая в совершенство.

Прикрыв глаза, я вновь переживал моменты, когда пальцы касались кожи девушки, ощущая под ними учащённый ритм обречённой жизни. Она стояла передо мной в разорванном платье, с обнажённой грудью и дрожащими от холода и ужаса плечами. Девушка шептала сбивчиво, умоляюще, как ребёнок, всё ещё надеясь на чудо: «Пожалуйста… не надо… я никому… я забуду… только отпусти…».

Её слова путались, как шаги умирающего, но я ловил каждую интонацию. В этих фразах не было ни сопротивления, ни гнева – лишь страх и трещина в разуме. Помню, как она тихо плакала после, беззвучно глядя в темноту. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью и слюной, но в глазах горел не ужас случившегося, а понимание куда более страшного – это был не конец, боль оказалась лишь прелюдией.

Когда мои пальцы сомкнулись на шее, в её глазах вспыхнула искра осознания – беспомощного, окончательного: живой она отсюда не уйдёт. Именно этот миг полной душевной капитуляции стал моим настоящим торжеством. Тогда я ощущал себя богом, хирургом страха, разрезавшим реальность до самой сути человеческой природы.

Кофе постепенно остывал, аромат слабел, растворяясь в потоке моих воспоминаний. Образ жертвы медленно исчезал, смешиваясь с другими лицами, тоже когда-то бывшими частью моей тщательно построенной истории. Теперь всё это не имело большого значения – каждая жертва становилась лишь ступенькой, где важным было не убийство, а сладостное чувство власти, абсолютной безнаказанности и непогрешимости. Игра заключалась именно в этом: не совершать ошибок, не оставлять лишних следов.

Я считал себя безупречным игроком, шахматистом, заранее знающим исход партии. Каждая деталь была важна, каждая мелочь – значима. Даже сейчас, отдыхая, сознание работало чётко, как отлаженный механизм. Нельзя было расслабляться до конца, нельзя было допустить оплошности, способной перечеркнуть всё достигнутое.

Телефон зазвонил неожиданно резко, грубо выдернув меня из приятных размышлений. Недовольный взгляд скользнул к аппарату, чей требовательный звук казался чужим и неуместным в моей квартире. С каждой секундой его настойчивость раздражала всё сильнее, словно кто-то нарочно пытался вернуть меня в реальность, напомнить об обязанностях, нарушить уединение личной жизни.

Наконец я лениво снял трубку, нарочито медленно поднеся её к уху. Мой голос прозвучал ровно, холодно, с ноткой высокомерия, скрывая внутреннее раздражение:

– Слушаю вас.

На другом конце линии отозвался бесстрастный, излишне вежливый голос, каким обычно говорят чиновники или сотрудники спецслужб:

– Александр, добрый вечер. Надеюсь, не потревожил вас в неподходящий момент?

Я усмехнулся, подумав, как раздражала эта фальшивая вежливость. Формальности всегда казались глупыми и пустыми, словно попытка замаскировать намерения, которые никто и не скрывал.

– Говорите по делу, – холодно ответил я, давая понять, что церемонии не уместны.

На секунду голос замялся, но быстро продолжил, не изменив тона:

– Получено указание сверху. Сегодня прибыла очередная клиентка из нашего времени. Ей необходим подробный инструктаж по легенде и правилам поведения. Рассчитываем на вашу помощь.

Я сдержал раздражение и медленно прикрыл глаза, осознавая, что вечер потерял своё очарование окончательно. Такие задания всегда казались скучной рутиной, лишённой тонкости и наслаждения, которые сопровождали мои личные дела. Приходилось объяснять очевидное, выслушивать глупые вопросы, терпеть робость и нервозность новичков, ещё не осознавших своё положение.

– Подробности, – сухо потребовал я.

На другом конце линии зашуршали бумаги, словно собеседник тщательно подбирал формулировки, боясь упустить важные детали. Наконец он продолжил более уверенно:

– Клиентка недавно перенесла серьёзную травму, несколько месяцев провела в коме и пришла в себя неделю назад. Сознание нашей сотрудницы из две тысячи двадцать пятого года переместилось именно в это тело. Для окружающих она прежняя девушка, лишь немного изменившаяся после болезни. Сейчас уже устроилась секретарём к советскому чиновнику высокого ранга – это упрощает её пребывание и обеспечивает доступ к нужной информации.

Я слушал внимательно, запоминая каждую деталь. Ситуация была типична, разве что использование тела, бывшего на грани смерти, придавало истории особый привкус. Забавно представить, как девушке придётся притворяться прежней, зная, что настоящее её «я» давно покинуло этот мир.

– Особые указания есть? – спросил я, смирившись с предстоящим инструктажем.

– Нет, только стандартные, – голос прозвучал ровно и бесцветно. – Убедитесь, что она понимает своё положение, знает легенду и не совершит ошибок, способных привлечь внимание госбезопасности. Встречу назначьте на своё усмотрение, желательно в ближайшие дни.

Я равнодушно бросил трубку на рычаг, не заботясь об аккуратности. Такие звонки давно волновали не больше комариного писка в промозглой подворотне. Очередная миссия без интриги – подвести к краю чужую пешку и следить, чтобы та не сорвалась раньше времени. Обыденная рутина в мире, полностью подчинённом моей игре.

С ленцой достал блокнот, вывел сухо: «Юность». Название кафе вызвало краткий приступ презрения. Шумное, с облезлым фасадом, пахнущее подогретыми пирожками – идеальное место встречи с новоиспечённой секретаршей, которая ещё вчера держала смартфон, а сегодня впервые увидела советские рубли и треснутый стакан.

Таких отправляли регулярно – вежливых, пугливых, с глазами на мокром месте и надеждой на героизм. Все как одна верили, что участвуют в чём-то великом. Им – миссия, мне – процедура.

Я поднялся, подошёл к зеркалу и посмотрел на отражение. Холодный взгляд. Лицо привычное до скуки: строго очерченные скулы, светлые, пустые глаза, в которых не было ничего, кроме выверенного спокойствия и абсолютного порядка.

Открыл шкаф, рука скользнула по плотной шерсти костюмов – серых, тёмно-синих, графитовых. Выбрал тёмный в тонкую полоску, подчёркивающий фигуру, но не привлекающий внимания. Советская элегантность, доведённая до совершенства. Среди затрапезной московской публики я выглядел почти министром, но всё же своим.

Натянул пиджак, поправил лацканы, набросил узкий галстук – чуть ослабленный, как у привыкших командовать без помпы. Белоснежная рубашка завершала образ, манжеты застёгнуты строго, волосы аккуратно уложены. Едва уловимый аромат одеколона – последний штрих к совершенству, без следа ночи и её сущности.

Я был безупречен. Не ради одобрения окружающих – просто иначе не умел. Хищник, которому важно, чтобы шерсть лежала ровно, не выдавая мускулов.

Ключ повернулся в замке тихим щелчком, дверь мягко закрылась за спиной, отрезав от убежища, где порядок поддерживался без усилий. На лестничной площадке царила равнодушная тишина бетонных стен и чужих жизней за соседними дверями. Где-то на соседнем этаже плакал ребёнок – от каприза или страха. Я даже не взглянул в ту сторону.

На улице стоял типичный московский день – пасмурный, вязкий, безликий. Сырость въедалась в ткань, но я воспринимал её равнодушно, почти с отрешением. Ветер шевелил полы пиджака, и от этого возникало странное чувство, будто я оказался в старой кинохронике. Всё вокруг было на своих местах.

Прохожие спешили, не замечая меня, занятые личными делами, страхами и мелкими радостями. Я шёл мимо, словно по искусственным декорациям, невидимый, неинтересный, чужой.

Внутри царила глубокая тишина – не давящая, а стерильная, выверенная, словно само пространство отказалось от эмоций. Не было ни тревоги, ни предвкушения – лишь привычная сосредоточенность и ровная готовность действовать, говорить, приказывать, управлять. Моё лицо оставалось пустым, как ритуальная маска, скрывающая лишь абсолютный порядок.

Кафе «Юность» появилось за углом. Облезлое, с треснувшей краской и мутными окнами. Изнутри доносился смех, звон ложек и приглушённые разговоры. Место, где собирались студенты, старушки с авоськами и влюблённые, которым негде было укрыться.

Я ненадолго задержался у входа, поправил галстук и медленно выдохнул. Не от волнения – просто влажный воздух казался особенно густым: его вкус хотелось ощутить отчётливее. Затем шагнул внутрь, как хирург входит в операционную, заранее уверенный, что каждый предмет внутри уже подчинён его движениям.

Кафе встретило меня привычной атмосферой: душноватый воздух, смесь застоявшегося кофе с чем-то сладковатым и несвежим, редкие посетители, тихие разговоры, полустёртое меню. Официантка у стойки в форменном халатике погрузилась в собственные мысли и не заметила моего прихода.

Привычно прошёл к заранее выбранному столику в дальнем углу, скрытому тяжёлой бархатной портьерой от чужих взглядов. Усевшись на неудобный стул, откинулся назад, мгновенно сливаясь с общей неприметностью заведения.

Несколько минут прошло, прежде чем официантка, наконец, лениво обернулась и заметила нового гостя. Во взгляде её мелькнуло недовольство, будто я нарушил внутреннее спокойствие и привычную медитацию. Она неторопливо приблизилась, достала из кармана замызганный блокнот и с усталостью спросила:

– Чего будете?

– Чёрный кофе, без сахара, – коротко сказал я, не рассчитывая на качество или быстроту исполнения.

Официантка кивнула, будто получила тяжёлое поручение, и медленно побрела обратно к стойке, бросив на ходу:

– Сейчас сделают, подождите.

Настало время ожидания – привычного, почти приятного. В такие минуты особенно остро ощущал собственную невидимость и лёгкость, с которой растворялся среди ничего не подозревающих людей. Взглянул на часы: до встречи оставалось несколько минут.

Дверь кафе тихо скрипнула, и на пороге появилась женская фигура. Мой взгляд автоматически скользнул по ней, сознание машинально начало сопоставлять её с описанием клиентки. Но в следующую секунду мысли оборвались, и по телу прошла волна неестественного холода.

Девушка, стоявшая у входа, не просто была похожа – это была та самая жертва, которую я считал мёртвой. Та, чью жизнь лично оборвал в парке, напав сзади и затащив за скамейку, зажимая рот рукой и разрывая платье. Она пыталась кричать, плакала, дёргалась, умоляла меня остановиться, обещала забыть всё, если отпущу. Эти мольбы звучали почти по-детски – наивные и абсурдные в надежде пробудить человечность в том, кто давно перестал быть человеком.

Я спокойно сделал всё, что намеревался, возвращаясь к этому снова и снова, смакуя её беспомощность. После, когда тело девушки обмякло, а слёзы высохли на щеках, я сомкнул пальцы на её горле, внимательно наблюдая за угасанием её взгляда, где страх сменялся мольбой, а затем – пустотой. Воспоминание было слишком отчётливым, чтобы ошибиться.

Паника мгновенно охватила меня. Сердце застучало болезненно быстро, тело напряглось до дрожи, а мысли судорожно пытались понять, как такое возможно. Губы пересохли, пальцы сжались в кулаки с такой силой, что стало больно, и пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать себя ни движением, ни взглядом. Лишь холодная внешняя маска, отработанная годами, удержала от бегства.

Девушка спокойно оглядела зал и уверенно направилась прямо ко мне. Её лицо не выражало ни узнавания, ни страха – лишь лёгкое любопытство человека, ищущего нужного собеседника в незнакомом месте. Я заставил себя успокоить дыхание и принять непринуждённую позу, скрывая внутреннюю бурю.

Остановившись у столика, она мягко улыбнулась и негромко сказала:

– Добрый день. Меня зовут Маша Вертинская. Кажется, мы договаривались встретиться здесь?

Её голос звучал естественно, будто между нами никогда ничего не случалось. В глазах девушки не мелькнуло даже тени воспоминания – она просто ждала ответа совершенно спокойно, не подозревая, какую катастрофу вызвала в моём сознании.

С трудом поднявшись, я протянул ей руку, почувствовав едва заметную дрожь в собственных пальцах. Прикосновение её ладони мгновенно усилило тревогу, но давняя привычка контролировать себя не позволила эмоциям прорваться наружу.

– Добрый день, Маша. Рад, что вы добрались оперативно. Надеюсь, трудностей в пути не возникло? – спросил я, заставляя голос звучать максимально дружелюбно, хотя каждое слово давалось с невероятным усилием, словно вырывалось из глубин страха.

Она улыбнулась открыто, непринуждённо, усиливая моё внутреннее смятение:

– Нет, спасибо, всё прошло хорошо. Немного непривычно после больницы, но я быстро осваиваюсь. Честно говоря, ожидала встретить человека постарше. Мне сказали, вы один из лучших инструкторов и сможете ввести меня в курс дела без лишних эмоций и сантиментов.

Я заставил себя усмехнуться, хотя внутри всё захлёбывалось страхом и подозрением. Девушка говорила так естественно, что я начал сомневаться в собственной памяти. Возможно ли настолько невероятное сходство?

Сделав глубокий вдох, я постарался поймать её взгляд, надеясь увидеть хоть намёк на узнавание. Но в её глазах отражалось только спокойное ожидание продолжения разговора.

– Приятно слышать, – негромко ответил я, не отводя взгляда. – Давайте сразу к делу. Ваша задача – быстро адаптироваться. Мы не знаем, сколько времени продлится ваш визит, поэтому важно строго следовать инструкциям и минимизировать риски.

Она внимательно кивнула и чуть наклонилась вперёд, заставив моё сердце болезненно ёкнуть. Под воротником её платья проступали бледные, почти исчезнувшие следы от пальцев – моих пальцев.

Меня охватил ледяной, парализующий ужас. Кровь отхлынула от лица, и только усилием воли удалось подавить желание вскочить и убежать, лишь бы покинуть эту кошмарную сцену.

– Что-то не так? – мягко спросила она, искренне встревоженная моим состоянием.

– Нет, всё нормально, просто… день был длинный, немного устал, – с трудом выговорил я, внутренне презирая себя за проявленную слабость. Голос прозвучал хрипло, и я поспешно отпил остывший кофе, пытаясь скрыть нервозность.

Она чуть улыбнулась, приняв объяснение без подозрений:

– Понимаю, у вас, наверное, такие встречи по нескольку раз на день. Простите, если утомляю расспросами, но мне действительно важно разобраться во всех деталях. В больнице, конечно, провели инструктаж, но всё это было так быстро и поверхностно…

Я попытался собраться с мыслями. Нужно было понять – её незнание искренне или это искусно разыгранная ловушка, рассчитанная на мою малейшую оплошность.

– Вы меня ничуть не утомляете, – спокойно сказал я, внутренне вздрагивая от каждого слова. – Лучше задать вопросы сейчас, чем потом совершить ошибку. Что именно вызывает у вас сложности? Чем конкретно занимаетесь?

Она откинулась на спинку стула и начала рассказ:

– Сейчас я работаю секретарём у крупного советского чиновника. Это непривычно после всего, что со мной произошло. Иногда ловлю себя на непонимании элементарных вещей, обычных для окружающих. Мне сказали, любая неосторожность может сорвать всю операцию, поэтому я и рассчитываю на вашу помощь.

Я старался слушать её внимательно, но мысли упорно возвращались к той ночи в парке, вновь и вновь сопоставляя воспоминания с девушкой напротив. Вопросы роились в голове без ответов: как такое могло произойти? Почему она ведёт себя так, словно совершенно ничего не помнит?

– Ваша главная задача – не вызывать подозрений, – начал я с трудом, тщательно подбирая слова. – Советская действительность сурова, и вам нужно полностью слиться с ней. Будьте осторожны в высказываниях и поступках. Никогда не забывайте легенду, строго следуйте инструкциям.

Она серьёзно кивнула:

– Конечно, я это понимаю. Но можно подробнее? Какие ошибки чаще всего совершают такие, как я? Что особенно опасно?

Сделав глубокий вдох и собрав остатки самообладания, я ответил, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью:

– Самая распространённая ошибка – стремление что-то изменить вопреки инструкциям. Это может быть неосторожно сказанное слово, слишком современный взгляд, казалось бы, незначительная деталь. Даже лишний жест может привлечь ненужное внимание.

Девушка внимательно слушала, чуть нахмурившись, словно запоминала каждое слово. Я вглядывался в её лицо, отчаянно ища хоть намёк на притворство, малейший знак того, что она узнаёт меня. Но тщетно – её интерес был абсолютно искренним, словно перед ней сидел обычный инструктор, и никакого прошлого для неё не существовало.

Это полное отсутствие реакции пугало меня сильнее всего, заставляя сомневаться в собственной реальности. В голове метались гипотезы, одна безумнее другой: возможно, это тщательно спланированная ловушка, организованная теми, кто всё знает, или же я теряю рассудок, а происходящее – лишь плод безумия.

С трудом удерживая маску профессионального спокойствия, я продолжал объяснять тонкости её роли, каждую секунду борясь с желанием вскочить и убежать. Разоблачение казалось неизбежным, опасность нависла надо мной, как лезвие гильотины.

Осторожно выдохнув, я начал вводить её в детали советского быта, стараясь говорить предельно ясно и обстоятельно. Каждое слово было шагом по тонкому льду: одна ошибка – и всё рухнет. Девушка слушала внимательно, время от времени что-то записывая в свой маленький блокнот, и её серьёзность лишь усиливала моё беспокойство.

– Начнём с простого, – сказал я с напускной уверенностью, которой уже не чувствовал. – Покупки в советском магазине – задача не из лёгких для привыкших к комфорту. Очереди, нехватка товаров, грубость продавцов – это норма. Главное – не показывать раздражения или нетерпения. Ваша реакция должна быть абсолютно естественной. Не удивляйтесь, если продавщица проигнорирует вас или нагрубит без видимой причины, – продолжил я, тщательно контролируя голос.

Маша подняла глаза и слегка улыбнулась, представив себе эту сцену.

– А как вести себя, если нужно что-то купить? Я привыкла к нормальному обслуживанию и боюсь не сдержать раздражения, – спросила она негромко, с лёгкой растерянностью.

Я кивнул, изображая понимающего наставника, хотя внутреннее напряжение душило дыхание.

– Терпение и вежливость. Советские люди привыкли часами стоять в очередях, обсуждать мелочи жизни и новости. Вступайте в их разговор, жалуйтесь на усталость, нехватку продуктов, хвалите достижения страны в космосе или строительстве. Говорите спокойно, без эмоций и критики системы. Важно, чтобы вас принимали за свою – иначе подозрения возникнут моментально.

Маша задумчиво кивнула, записала что-то в блокнот и вновь серьёзно посмотрела на меня. От её взгляда у меня по спине прошла дрожь.

– Понятно. А как быть с друзьями? – спросила она осторожно. – Я не могу быть совсем одна, нужно заводить знакомства, общаться. Как выглядит обычная дружба в Советском Союзе?

Я сделал глубокий вдох и заставил себя говорить ровно, хотя каждое слово отдавалось болью.

– Здесь дружба часто поверхностна, хотя внешне выглядит искренне. Люди годами ходят друг к другу в гости, обсуждают личные проблемы, но не делятся самым важным. Обычно это совместное времяпрепровождение: посиделки с чаем на кухне, походы на природу, просмотры фильмов. Принимайте эти привычки, посещайте мероприятия, будьте приветливы, но не раскрывайте истинных мыслей и чувств.

Она нахмурилась, обдумывая мои слова, и спросила:

– А если зададут личный вопрос? Что принято обсуждать, а что нет?

Я выдержал паузу, подбирая слова:

– Личные вопросы задают часто, но откровенность необязательна. Ограничьтесь общими ответами. Например, о семье, работе, здоровье отвечайте нейтрально, кратко и без деталей. Советские люди обычно чувствуют грань и не настаивают. Если заметите настойчивость, мягко переведите тему на успехи советского спорта, кино или книги. Это работает всегда.

Она снова кивнула, записала несколько слов и подняла взгляд, чуть наклонив голову:

– А как отдыхают советские люди? Я плохо понимаю, что тут принято считать отдыхом.

Сердце моё забилось чаще – вопрос казался очередной ловушкой. Собравшись, я спокойно объяснил:

– Отдых здесь особый: походы в кино, театры, парки. На выходные люди выезжают за город, устраивают шашлыки, купаются в речке, играют в волейбол. Если пригласят – обязательно соглашайтесь. Вам необходимо быть частью коллектива. Но и здесь есть нюансы: отказываться выпить за компанию подозрительно, но и увлекаться нельзя, чтобы не потерять контроль.

Она улыбнулась искренне и легко, словно представила себя на такой даче.

– Поняла. Значит, умеренность во всём и не выделяться. Верно?

– Именно, – подтвердил я, чувствуя, как с каждым словом голос становится всё напряжённее. – Советская жизнь требует постоянного контроля слов и действий. Любая, даже незначительная ошибка может вызвать подозрение. Вам придётся привыкнуть к осторожности даже в самых обычных ситуациях.

Она снова сделала запись, задумчиво провела пальцем по странице блокнота и тихо спросила, словно боялась озвучить вслух:

– А если я всё же ошибусь? Что тогда?

Я едва заметно напрягся, с трудом удержав самообладание.

– Тогда срочно придётся придумать правдоподобное объяснение. Всегда держите в голове несколько простых легенд на случай неожиданных вопросов или ситуаций. Не показывайте страха и растерянности. Чем естественнее вы себя ведёте, тем меньше привлекаете внимания.

Она вновь кивнула, теперь уже с лёгкой улыбкой, отчего моё напряжение лишь усилилось.

– Спасибо, – тихо и искренне сказала она. – Я постараюсь запомнить. Надеюсь, я справлюсь.

– Другого выбора у вас нет, – негромко произнёс я, ощущая нарастающую панику. – Иначе последствия будут катастрофическими, и не только для вас.

Слова прозвучали жёстче, чем хотелось. Она быстро справилась с лёгким испугом, притворившись, что всё в порядке, а внутри меня уже накатывала новая волна страха: возможно, это начало ещё более опасной игры.

Разговор постепенно вяз в напряжении, каждое слово звучало шагом по минному полю. Когда Маша тщательно записывала мои советы в потрёпанный блокнот, её сосредоточенность бросала меня в холодный пот – предчувствие катастрофы становилось невыносимым.

– Понимаете, Маша, главное – вести себя так, чтобы никто не усомнился в вашей естественности. Советские люди очень настороженно относятся к тем, кто кажется им чужим или странным. Малейший промах может вас выдать, – осторожно продолжил я, стараясь выглядеть уверенным.

Она внимательно посмотрела на меня, слегка склонив голову, и спросила:

– А если кто-то всё-таки заподозрит? Допустим, случайная оплошность… Можно ли исправить ситуацию?

От её вопроса по позвоночнику пробежал холодок: слишком близко он был к моим собственным страхам. С трудом сохраняя маску спокойствия, я ответил:

– Ситуацию почти всегда можно исправить, если действовать быстро и уверенно. Главное – не паниковать, дать простое и правдоподобное объяснение. Люди верят в очевидное. Не теряйте самообладания, и всё обойдётся.

Она серьёзно кивнула, сделала новую пометку и продолжила:

– Понимаю. А стоит ли подробнее изучить моё окружение? Например, моего начальника, чтобы избежать неожиданностей?

Я выдержал паузу, стараясь восстановить внутреннее равновесие. Её вопрос был логичен, но именно его логичность сейчас тревожила особенно остро – каждый неверный шаг мог привести нас обоих в бездну.

– Конечно, изучите его привычки, стиль общения, манеру одеваться и реагировать. Но будьте осторожны, не проявляйте явного интереса. Советский человек чутко замечает повышенное внимание к своей персоне. Узнавайте информацию незаметно, из разговоров с коллегами, через наблюдение. Ваша задача – слиться с окружением, а не выделяться.

Она улыбнулась, однако глаза оставались серьёзными и напряжёнными.

– Спасибо, это действительно полезно. Понимаю, как сложно и ответственно действовать правильно. Даже страшно представить, что любая ошибка может всё разрушить.

– Именно, – тяжело кивнул я. – Ваша работа – не игра. Любая неосторожность может дорого обойтись.

В этот момент с улицы донёсся звук резкого торможения. Мы оба повернулись к окну. Перед кафе остановилась блестящая чёрная «Волга», замерев с заведённым мотором, словно хищник, готовый к броску. Из машины вышел мужчина в строгом костюме и водительской кепке, огляделся и решительно направился к входу.

Маша нахмурилась и встревоженно прошептала:

– Это водитель моего начальника. Что-то случилось?

Я почувствовал, как горло сжалось, а сердце забилось быстрее. Каждый шаг приближавшегося водителя был наполнен уверенностью, от которой страх вновь охватил меня.

Мужчина остановился у нашего столика и официально кивнул Маше:

– Мария Александровна, прошу прощения, но вас срочно вызывает Александр Иванович. Просил не задерживаться.

Маша удивлённо посмотрела на него, её замешательство быстро сменилось профессиональной серьёзностью:

– Понимаю. Спасибо, что сообщили, Виктор Петрович.

Водитель кивнул, сохраняя невозмутимость:

– Машина у входа, не будем терять время.

Маша виновато улыбнулась мне, сложив блокнот и ручку в сумочку:

– Простите за столь неожиданный уход. Мой начальник не любит ждать. Надеюсь, мы сможем продолжить позже?

Я почувствовал, как мышцы лица расслабились, а напряжение последних минут сменилось осторожным облегчением. С трудом удерживая маску спокойствия, я вежливо улыбнулся.

– Безусловно, Маша, служебные обязанности превыше всего. Лучше не заставлять начальство ждать. Уверен, мы ещё найдём возможность поговорить в более спокойной обстановке. Будьте осторожны и не забывайте, о чём мы говорили.

Она уверенно кивнула и поднялась, поправив на шее лёгкий шарфик.

– Спасибо за понимание. Я всё запомнила. До скорой встречи.

Водитель внимательно следил за нашим разговором с бесстрастным лицом и, слегка отойдя в сторону, уступил ей дорогу. Я смотрел, как она выходит из кафе, ощущая, что с каждым её шагом давление в груди ослабевает, а дыхание становится ровнее. Когда дверь за ней закрылась, меня накрыло почти физическое облегчение, словно исчез груз, висевший над головой всё это время.

В кафе снова вернулась атмосфера сонной обыденности, наполненная тихими разговорами и негромким стуком посуды. Я остался за столиком, пытаясь понять, что это было: случайное совпадение, жестокий розыгрыш судьбы или начало чего-то гораздо более опасного. От этих мыслей охватил липкий холод тревоги, смешанный с отчаянной надеждой, что всё снова под контролем.

С уходом девушки пришло странное облегчение, похожее на ощущение человека, стоявшего на краю крыши и вовремя отступившего назад. Я почувствовал, как внутри ослабло напряжение, как разжались пальцы, расслабилась челюсть и затылок перестал звенеть. Машинально потянувшись к чашке, я только сейчас понял, насколько глубок был страх и как внезапно он исчез.

Но вместо покоя возникло другое чувство – сильнее, грязнее. Тяжёлое осознание того, что она не просто жива, а находится под защитой. За её спиной стояли высокие кабинеты, запертые двери, сдержанные рукопожатия и люди, чьи имена произносят шёпотом. Те, кто может стереть тебя не только физически, но и из памяти, из протоколов, из судеб.

Я неподвижно смотрел, как чёрная «Волга» плавно отъезжает от тротуара, будто это не машина, а решение. Она не рванула с места, а уходила уверенно и неторопливо, словно человек, знающий свою цену. В этом спокойном отъезде было нечто пугающе окончательное.

С этого момента всё изменилось. Я больше не находился в привычной системе координат. То, что казалось моей игрой, превратилось в конструкцию с чужими правилами, к которым меня не подпускали. Маша – или кем она теперь стала – уже не просто ошибка. Она была началом, узлом, сигналом того, что теперь за мной наблюдают.

Я заплатил, не глядя на официантку, и, к счастью, она тоже не проявила ко мне никакого интереса. Сейчас любой взгляд был угрозой, даже самый нейтральный, просто потому, что фиксировал. Я поднялся медленно, осторожно, словно под ногами была не кафельная плитка, а шаткая доска над пропастью, и направился к выходу.

На улице холодный воздух ударил в лицо реальностью. Сырой, густой, он казался липким. Люди шли мимо, разговаривали, смеялись, но в их лицах я видел не выражения, а угрозу. Каждый прохожий стал для меня источником тревоги: кто-то смотрел слишком пристально, кто-то поспешно отводил глаза, а кто-то задерживался на углу дольше, чем позволяла случайность. В этом молчаливом наблюдении угадывалось нечто почти осязаемое, словно дыхание на затылке в пустом помещении.

Я двигался вперёд, сохраняя размеренный шаг и не позволяя себе оглянуться. Нужно было выглядеть естественно и обыденно. Я умел вести себя в таких ситуациях: растворяться в потоке, быть ветром, тенью, человеком, которого никто не запоминает. Но внутри бушевала тревога.

Мысли сталкивались, как запертые звери в тесной клетке. Она была жива. У неё появились покровители. Стало очевидно: её появление не случайность. Возможно, её оставили мне намеренно. Или это совпадение настолько изощрённо, что само стало угрозой? А может, проверка? Или ещё хуже – тщательно подготовленная казнь, где я исполняю главную роль, не зная сценария.

Каждый шаг отзывался оголённым нервом. Серый асфальт, облупленные фасады, воняющие подворотни – всё казалось искусственным, чужим. Будто это не Москва, а декорация, где за мной наблюдают сквозь фанерные стены. Я больше не ощущал улицы – я чувствовал взгляд.

Я свернул в переулок, где дома нависали с двух сторон, словно хмурые свидетели. Только здесь позволил себе глубокий вдох – первый после её ухода. Но облегчения он не принёс. Напротив, отчётливо осознал: я загнан в угол – серьёзно, глубоко, без права на ошибку.

Теперь мне нужно было стать другим: сдержанным, точным, непроницаемым. Каждое моё слово, встреча и жест будут подвергаться бесконечному анализу, словно под увеличительным стеклом. Любая ошибка превращалась в потенциальный приговор. Случайное движение, не вписанное в сценарий, могло стать последним аккордом, за которым раздастся шаг за спиной и тень обретёт вес. А за ней – темнота, бесповоротная и окончательная.

Я больше не мог действовать по привычке и полагаться на интуицию. Отныне каждый шаг требовал холодного расчёта, точности, учёта всех возможных переменных. Пора забыть об удовольствии, отказаться от спонтанности и захлопнуть дверь жизни, где охота была наслаждением. Теперь единственным сценарием стало выживание – осторожное, продуманное до последней запятой.

Как плотник, поранившийся однажды и дующий на руки перед ударом молотка, я считывал реальность по миллиметрам. Теперь нельзя позволить себе ни импульса, ни неверного взгляда, ни слова, не проверенного на прочность.

Маша… если это была она… если всё случившееся реально… я должен принять: пока я всё ещё хищник, но баланс сместился. Я не стал целью – пока. Но запах погони уже витал в воздухе, и охота могла начаться в любую секунду. Только теперь уже не я выбирал её начало.

Выйдя на улицу, я свернул в полутёмный переулок и нервно закурил, ощущая, как тяжёлый дым заполняет лёгкие, немного снимая напряжение последних минут. Каждая затяжка приносила краткое облегчение, сменяясь новой волной тревоги. В голове кружились воспоминания о встрече с Машей и о том, как стремительно ситуация вышла из-под контроля. Прежняя уверенность исчезла, чувство превосходства пошатнулось, оставив опасную пустоту, которую требовалось немедленно заполнить.

Стоя в полумраке, докуривая почти до ожога пальцев, я заметил на противоположной стороне улицы женскую фигуру. Молодая брюнетка с длинными шелковистыми волосами и яркими зелёными глазами медленно и уверенно шла по тротуару, грациозная и безразличная к окружающим. Её движения были естественными и непринуждёнными – такой красоте невозможно научиться.

Внутри внезапно проснулось знакомое чувство – тёмное, вязкое, садистское желание, всегда возникавшее с первого взгляда и мимолётной оценки внешности и внутренней хрупкости. Женщина не должна была быть просто красивой, ей необходимо быть беззащитной, идеально подходящей на роль новой жертвы. Эта брюнетка была именно такой: её утончённость и кажущаяся безмятежность уже рисовали картины новой охоты, усиливая возбуждение и предвкушение.

Я бросил сигарету под ноги и раздавил каблуком, не сводя глаз с девушки. Сейчас требовалось действовать осторожно, неспеша. Каждый шаг должен выглядеть естественно, ничто не могло выдать истинных намерений. Я поправил воротник, чуть скрыв лицо, и двинулся вслед за ней, сохраняя достаточную дистанцию.

Её стройная фигура двигалась легко, словно танцовщица. Я изучал каждую деталь: тонкую шею, оголённую под воротником пальто, узкие плечи, подчёркнутые линиями одежды, хрупкую талию, подчёркивавшую женственность и уязвимость. В сознании мелькали образы того, как изменится её лицо в момент, когда безмятежность сменится пониманием неминуемого конца. Как зелёные глаза наполнятся ужасом и слезами, как тело дрогнет под моими руками, не способное сопротивляться неизбежному.

С каждым шагом за ней мой пульс учащался, а страх, владевший мною ещё недавно, постепенно растворялся в новой волне возбуждения. Мысли становились чётче, и прежняя уверенность, словно утраченная на время власть, возвращалась. Я снова чувствовал себя хозяином положения, а не жертвой чужого взгляда.

Я запоминал каждую деталь её поведения: походку, ритм шагов, жесты, с которыми она поправляла волосы или шарф, взгляд, которым девушка скользила по улице, не подозревая, что её изучают с хищной внимательностью. Эти наблюдения были необходимы, чтобы идеально спланировать будущую встречу, определить, как привлечь её внимание, завоевать доверие.

В сознании постепенно складывался чёткий план, где каждый жест, каждая реплика были продуманы заранее. Она должна была стать моей новой жертвой, тем, кто вернёт мне чувство превосходства, утраченное в кафе. Девушка идеально подходила на эту роль – молода, красива и доверчива.

Мысль о том, что я снова охотник, наполняла меня уверенностью. Страх, мучивший после встречи с Машей, исчез, уступив место холодному расчёту и азарту предстоящей игры. Брюнетка продолжала идти, погружённая в свои мысли и не замечая моего взгляда.

Она даже не представляла, как близка к границе, за которой её привычная жизнь оборвётся. Я ощущал себя режиссёром, контролирующим сценарий, а она была актрисой, ещё не знающей своего финала. Это чувство абсолютной власти завораживало, делая каждый шаг за ней желанным.

Следуя за ней в тени зданий, я аккуратно сокращал расстояние, не приближаясь слишком близко, чтобы не вызвать подозрений. Моё дыхание стало ровным, движения – плавными, как у хищника, готового к броску. В сгущающихся сумерках её фигура казалась особенно уязвимой.

Постепенно я окончательно убедился: именно она сможет вернуть мне уверенность и удовлетворение, позволит вновь почувствовать себя хозяином своей судьбы. Она была создана для того, чтобы я снова испытал знакомое наслаждение от охоты, где исход заранее известен, но каждый шаг приносит непередаваемое удовольствие.

Я точно знал, как подойду к ней, что скажу и каким взглядом посмотрю, чтобы развеять любые подозрения. В голове прокручивал сценарии финала этой охоты, понимая всё отчётливее: я снова становлюсь собой – опасным и безжалостным.

Она продолжала идти, не подозревая, что её судьба уже решена в моём сознании. Я улыбнулся, чувствуя внутри приятное напряжение: скоро всё станет на свои места, и начнётся настоящая охота.

Следующие дни прошли в сладостном напряжении и превратились в отточенный ритуал наблюдения. Я тщательно изучал Екатерину – так звали мою новую цель, как удалось выяснить из разговоров у проходной и документов на вахте. Постепенно передо мной раскрывались подробности её жизни, привычек и маршрутов. Медленное изучение будущей жертвы приносило наслаждение и садистское предвкушение неизбежного триумфа.

Вскоре выяснилось, что Екатерина работала не просто в учреждении, а в закрытом научном институте – сером здании с высокими стенами и тусклыми окнами, за которыми прятались длинные коридоры, наполненные тихим скрипом дверей и скучной повседневностью. Я наблюдал из укрытия, как девушка входила в массивную дверь, предъявляла пропуск и исчезала на весь день. В её лице не читалось ни энтузиазма, ни раздражения – лишь профессиональная сосредоточенность человека, погружённого в ежедневную рутину.

Моя память жадно фиксировала каждую деталь, каждое движение Екатерины: как она аккуратно поправляла пальто, лёгким движением убирала волосы за ухо. Наблюдая за ней, я наслаждался растущей близостью, создавая в сознании подробный портрет её жизни. Для неё каждый день начинался и заканчивался строго по расписанию, упрощая мою задачу и превращая её в удовольствие.

Екатерина всегда шла домой одним маршрутом – тихим, почти безлюдным переулком, где фонари словно намеренно расставили слишком далеко друг от друга, создавая островки густой тьмы. Этот переулок казался сценой, подготовленной специально для меня – мастера ужаса, предпочитавшего тишину и уединение. Я с особым удовольствием следовал за ней каждый вечер, запоминая её плавную походку и ровный ритм шагов, отсчитывающих последние дни её спокойной жизни.

Она неизменно шла одна, не оглядываясь, не выдавая признаков беспокойства, и это обстоятельство приводило меня в восторг. Мысленно я уже видел, как резко изменится её поведение в тот вечер, когда я, наконец, выйду из тени и встану на её пути. Я сотни раз прокручивал в воображении, как её глаза широко распахнутся от ужаса, как дрогнут губы, пытаясь произнести слова мольбы и беспомощной надежды на спасение, которого не будет.

Эти детали стали моим ежедневным ритуалом. Я изучал её с упорством художника, готовящегося создать свой главный шедевр. Мною двигал не только азарт охотника, но и глубокое, тёмное удовольствие от собственной власти, от ощущения, что её жизнь уже в моих руках – хотя Екатерина ещё не подозревала об этом.

Однако прежние ошибки, особенно история с Машей, были слишком свежи в памяти, чтобы действовать импульсивно. Теперь каждая мелочь должна быть просчитана заранее, исключая малейшие шансы на ошибку. Осторожность и терпение стали моими главными союзниками, и я намеревался строго следовать им, не позволяя спешке или эмоциям овладеть мной раньше времени.

Вечерами, стоя в тени возле её подъезда, я испытывал особое удовольствие от неторопливого ожидания. Оно само по себе стало игрой – тонкой, извращённой, где главным наслаждением было предвкушение того, что случится очень скоро. Каждый новый день, проведённый в слежке, усиливал мою жажду, делая ярче и отчётливее картины грядущего нападения.

Я снова и снова проигрывал эту сцену в мыслях: Екатерина остановится, почувствовав моё присутствие слишком поздно, её дыхание собьётся от испуга, а голос дрогнет, когда она спросит, кто я и что мне нужно. Я уже ясно видел, как спокойствие и уверенность исчезнут с её лица, уступая место отчаянию в момент осознания, что пути назад нет, а впереди лишь неминуемый конец. Эта картина завораживала и будоражила, заставляя сердце учащённо биться от сладкого предвкушения.

Но теперь охота должна была быть безукоризненной. Даже мельчайшие ошибки могли обернуться катастрофой, особенно после истории с жертвой, неожиданно вернувшейся из мёртвых. Екатерина требовала особого внимания и осторожности. Каждый шаг, каждое слово и движение должны были быть идеально продуманы.

Я решил потратить ещё несколько дней на наблюдение, чтобы узнать её лучше, чем она сама знала себя: изучить привычки, страхи, слабости – всё то, что поможет в нужный момент нанести точный удар. Этот процесс стал не просто слежкой, а искусством, которым я владел в совершенстве, получая удовольствие от каждого мгновения новой, безупречной игры.

Постепенно во мне снова нарастала уверенность, которой так не хватало последние дни. Екатерина была идеальной жертвой: хрупкой, красивой, совершенно беззащитной. Скоро её привычная жизнь навсегда сменится на нечто страшное и неизбежное. Я ждал этого с наслаждением, осознавая, что снова стал хозяином ситуации, охотником, для которого охота была единственным смыслом и сутью существования.

Я прятался в тени двора, прижавшись к тёплой кирпичной стене и растворяясь в полумраке. Местные давно привыкли к теням в этих закоулках и не задавали вопросов – Москва семидесятых жила с опущенным взглядом. Мне это было на руку. Я стоял достаточно близко, чтобы видеть всё, и достаточно далеко, чтобы меня не заметили. Это ощущение – наблюдать, оставаясь незримым хозяином чужой жизни – опьяняло.

Екатерина шла привычным маршрутом. Я знал его наизусть: поворот у аптеки, короткая пауза у газетного киоска, затем вдоль стены жилого дома, где тусклый фонарь придавал её фигуре почти призрачную чёткость. Походка оставалась уверенной и лёгкой, и это радовало. Я ненавидел женщин, которые тревожатся заранее, задолго до опасности. Екатерина же жила в уютном неведении, будто меня не существовало, – и это было прекрасно, усиливая мою власть.

Я следил за каждым её шагом с особым вниманием охотника. Ни один жест не ускользал от меня: как она поправила шарф, задержалась у подъезда, вытаскивая ключи, как на мгновение прислушалась к чему-то далёкому и, ничего не услышав, спокойно вошла в дом. Она исчезла в темноте подъезда, не оставив мне шанса приблизиться.

Оставшись стоять в тени, я ощутил, как внутри поднимается глухая досада. Простая будничная дверь – облупленный железный прямоугольник с ржавым звонком – отрезала меня от жертвы. Я не мог туда войти сегодня, и это ощущение ограничения злило. Я не выносил, когда обстоятельства вставали между мной и тем, что я считал своим.

Екатерина уже принадлежала мне – её хрупкость, незащищённость, привычка не оглядываться, даже когда в спину дышит ночь. Её страх, ещё не рождённый, но уже живущий во мне, был моей добычей. А теперь я стоял здесь, как мальчишка перед витриной, не способный дотянуться до желаемого.

Сознание тут же откликнулось садистской вспышкой: я представил, как она будет медленно пятиться по коридору, осознав, что дверь далеко, а крик никто не услышит. Губы её задрожат, дыхание собьётся в кашель, взгляд мечется по стенам в поисках спасения. Она будет молить – сначала тихо, затем громче, предлагая деньги, тело, жизнь, словно это хоть что-то значит.

Я закрыл глаза, позволяя фантазии немного успокоить раздражение. В такие моменты чувствовал себя богом, творящим трагедии в маленьких мирах. Екатерина была героиней моего безмолвного спектакля. В этом была эстетика, было искусство.

Но внезапно, словно холодной водой в лицо, в сознание ворвалась мысль о Маше. Та самая Маша, которую я оставил умирать, а она вернулась, смотрела в глаза и не узнавала меня, будто того вечера не существовало. Она стояла передо мной – живая, спокойная, и в её спокойствии таилась угроза.

Внезапно меня охватила та же дрожь, предчувствие чужого вмешательства. Будто за мной уже наблюдали с другой стороны стены. Что-то неуловимое ползло по затылку, вызывая холодное напряжение. Это был не стыд – подобная чушь была мне чужда. Это был страх: чистый, древний, инстинктивный, не умеющий лгать. Мне показалось, что весь мой план, просчитанный до последней детали, начал рушиться от первого же дуновения.

Резко отступив назад, я выровнял дыхание, перестал смотреть на подъезд. На сегодня хватит. Я почувствовал, что теряю хладнокровие, а это было недопустимо. В таких делах нельзя ошибаться дважды. Одну ошибку я уже совершил, позволив прошлой тени вернуться. Второй такой роскоши мне не позволят.

Развернувшись, я ушёл, не оглядываясь. Двор затихал, ночь сгущалась, но теперь в ней было нечто недоброе. Я понимал, что всё, что было до сих пор – лишь прелюдия. Настоящее только начиналось. И если я хочу остаться собой, придётся действовать с абсолютной точностью. Каждая деталь, слово, жест должны быть выверены с такой скрупулёзностью, которой я раньше не позволял себе. На кону была не просто охота – на кону стояла моя жизнь.

И проигрывать я не собирался.

## Глава 5

Приёмная Федеральной службы безопасности встречала посетителей казённой тишиной и холодом, будто была создана для подавления любых проявлений эмоций. За массивной стойкой из тёмного, многократно лакированного дерева сидел дежурный офицер, майор Сергей Анатольевич Макаров, лицо которого давно застыло в выражении безразличия. Годы, проведённые за этим столом, превратили его равнодушие в профессиональный цинизм, а каждое новое обращение воспринималось как досадная помеха, а не служебный долг.

За толстыми стенами еле слышался слабый городской гул, здесь же тишина нарушалась лишь тихим тиканьем часов и ленивым перелистыванием журнала, в который Макаров изредка бросал скучающий взгляд.

Дверь приёмной медленно отворилась, пропуская внутрь пожилого человека, который ступал с явной неловкостью. Мужчина оглядел помещение настороженно, будто ожидая подвоха. Старый выцветший плащ висел на его худой фигуре длинной неопрятной тенью, а из-под потрёпанной шапки выбивались редкие клочья седых волос, усиливая его жалкий и растерянный вид.

– Здравствуйте, – негромко сказал он дрожащим голосом, приближаясь к стойке и выкладывая паспорт. – Мне нужно сделать важное заявление.

Макаров с привычной усталостью взглянул на документ и без интереса спросил:

– Какое именно заявление, гражданин… – он слегка склонился, уточняя фамилию, – Локтев?

– Павел Андреевич Локтев, – старик попытался выпрямиться, будто имя придавало ему больше уверенности. – Я являюсь участником тайного проекта. Точнее, даже жертвой этого проекта и обязан сообщить об этом.

Макаров отложил журнал и внимательно, но уже с раздражением взглянул на посетителя. В его глазах промелькнуло явное неудовольствие от необходимости слушать очередного странного визитёра.

– Что ещё за тайный проект, товарищ Локтев? Уверены, что обратились по адресу? Может быть, вам лучше пойти в другое ведомство?

Павел Андреевич нахмурился, почувствовав, что его слова не произвели ожидаемого впечатления. Усилием воли взяв себя в руки, он заговорил отчётливее и громче:

– Нет, я пришёл именно сюда, потому что вопрос касается государственной безопасности. Речь идёт о проекте переноса сознания в прошлое, в Советский Союз. Моё сознание перенесли примерно год назад по нашему времени, а моё настоящее тело, которому сейчас тридцать лет, находится в специальной капсуле у организаторов эксперимента.

Макаров демонстративно медленно потёр переносицу пальцами, выражая полное сожаление о потраченном времени.

– Гражданин Локтев, извините, конечно, – произнёс он подчёркнуто вежливо, – но вы понимаете, как странно звучат ваши слова? Какая капсула, какое сознание? Вам стоит отдохнуть и прийти в себя вместо того, чтобы ходить по госучреждениям с подобными сказками.

Локтев тяжело вздохнул, осознавая абсурдность сказанного, но упрямо продолжил, надеясь убедить офицера хотя бы выслушать его внимательнее:

– Я прекрасно понимаю, насколько всё это звучит странно, но поймите и вы меня! Я не сошёл с ума. Я был жертвой чудовищного эксперимента, последствия которого могут быть катастрофическими. Другого выхода у меня нет. Где сейчас капсула, я не знаю, но уверен: моё настоящее молодое тело там, а сознание перенесли в это старое. Вы обязаны отнестись к этому серьёзно!

Макаров раздражённо вздохнул и резко махнул рукой, прерывая старика, словно стирал его слова из воздуха.

– Всё, довольно! – резко произнёс он. – Я не собираюсь слушать эту фантастическую чушь. Послушайте меня внимательно, гражданин Локтев. Здесь вам не цирк и уж точно не кабинет психиатра. Советую немедленно отправиться домой и перестать морочить голову серьёзным людям. Работы и без ваших фантазий хватает.

Макаров демонстративно откинулся на спинку стула, показывая, что разговор окончен, и вернулся к журналу. Старик продолжал стоять у стойки, растерянно переводя взгляд с офицера на свой паспорт, словно надеялся найти в этом клочке бумаги хотя бы малейшую поддержку.

Он уже собрался снова заговорить, но встретив тяжёлый, непреклонный взгляд майора, окончательно сник и опустил глаза, мучительно размышляя, куда идти с невероятной историей, которой никто не верил.

Приёмная снова погрузилась в вязкую, казённую тишину. Старик неподвижно застыл у массивной стойки, глядя перед собой, будто мог найти утешение или объяснение в глянцевом покрытии лакированного дерева. Майор полностью ушёл в чтение, словно позабыв о присутствии странного посетителя.

Внезапно скрипнула дверь внутреннего кабинета. Из неё вышел молодой капитан Артём Васильевич Ерофеев, человек дотошный до занудства, отчего коллеги старшего поколения испытывали лёгкое раздражение. Бегло оглядев пожилого посетителя, он негромко, но отчётливо обратился к майору:

– Сергей Анатольевич, я невольно слышал ваш разговор и сначала решил, что это полный бред. Но потом вспомнил недавнюю ориентировку: всех граждан, заявляющих о переносе сознания во времени, следует немедленно направлять в триста второй отдел. Абсурд, конечно, но приказ есть приказ. Вы что, забыли?

Макаров медленно поднял глаза от журнала и с явным раздражением потёр переносицу, будто сама мысль о серьёзном отношении к словам старика причиняла ему боль. Он тяжело вздохнул, демонстративно подчёркивая своё недовольство неизбежностью происходящего:

– Что-то такое припоминаю, Артём Васильевич, но, честно говоря, счёл это очередной бюрократической глупостью. Неужели теперь каждого психа будем по серьёзным отделам таскать?

Капитан пожал плечами, не желая спорить с начальством, однако осторожно продолжил:

– Я тоже не верю в подобные сказки, но указание чёткое: всех заявителей без промедления отправлять в триста второй отдел. Обсуждению, как сами понимаете, не подлежит.

Майор с явной обречённостью снова вздохнул и махнул рукой, окончательно сдаваясь перед абсурдностью ситуации:

– Ладно, если такова воля высшего руководства, действуйте по инструкции. Свяжитесь с триста вторым отделом, доложите о ситуации и пусть сами разбираются с этим… – он метнул короткий взгляд на старика, – необычным гражданином.

Ерофеев, не откладывая, скрылся в кабинете. Вскоре оттуда донеслись обрывки приглушённого телефонного разговора. Павел Андреевич, молча наблюдавший за происходящим, почувствовал, что тревога отступает, уступая робкой надежде: кажется, его наконец-то восприняли всерьёз.

Минуты тянулись бесконечно. Наконец капитан снова вышел к стойке и деловым тоном доложил:

– В 302 отделе подтвердили готовность принять гражданина Локтева. Машина уже в пути. Нам поручено сопроводить его и передать лично Варваре Олеговне Смолиной и Виталию Дмитриевичу Санину.

Макаров удовлетворённо кивнул, радуясь, что ответственность теперь ляжет на чужие плечи, и небрежно махнул рукой в сторону Павла Андреевича:

– Что ж, товарищ Локтев, поздравляю, вы добились своего. Вас ждут люди, которые, возможно, поймут вас лучше, чем я. Следуйте за капитаном.

Капитан Ерофеев подошёл к пожилому человеку и с подчёркнутой вежливостью произнёс:

– Павел Андреевич, прошу за мной. Машина уже подъехала. Не волнуйтесь, теперь вы в надёжных руках, и, если говорите правду, вам обязательно помогут.

Старик молча кивнул, взял паспорт и медленно последовал за капитаном, ощущая на себе пристальный, скептический взгляд майора Макарова, недовольного странностью ситуации.

Во дворе стоял тёмный строгий автомобиль, идеально вписывавшийся в атмосферу здания. Капитан заботливо открыл заднюю дверь, жестом приглашая внутрь.

Устроившись на жёстком сиденье, Павел Андреевич почувствовал, как понемногу уходит напряжение, так долго сковывавшее грудь и плечи. Машина тронулась мягко, и он смотрел на проплывающие за окнами улицы, будто не изменившиеся за последние годы. Локтев напряжённо размышлял, как убедительно изложить свою историю, чтобы его вновь не посчитали сумасшедшим.

Глядя на мелькающие дома, он мысленно подбирал слова, избегая фантастических деталей и надеясь на понимание людей, знакомых с реальной сутью происходящего. Тайна, которую он столько лет хранил в себе, готова была сорваться с губ, и старик одновременно испытывал облегчение и страх перед неизбежным признанием.

Автомобиль остановился перед небольшим двухэтажным особняком, затерянным среди современных зданий центра Москвы. Он не выделялся ничем особенным: простой фасад, тёмные окна и строгие линии без декоративных излишеств. Ни охраны, ни шлагбаума, однако Локтев чувствовал: за этими стенами скрывается нечто большее, чем обычная бюрократическая рутина. В груди нарастало волнение, смешанное с тревогой. Оставалось только правильно начать рассказ.

Когда двигатель заглох, в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием пассажиров. Павел Андреевич глубоко вздохнул, собирая последние силы и твёрдость, чтобы войти и наконец избавиться от груза, мучившего его столько времени.

Кабинет, куда привели Локтева, полностью соответствовал негласным правилам и порядкам триста второго отдела: официальная строгость без намёка на уют, серые стены и мебель, предназначенная не для удобства, а для долгих бесед, где ничто не отвлекает от сути дела. Старик сел напротив Виталия и Варвары и, выпрямив спину, встретил их внимательные, настороженные взгляды.

Виталий демонстративно перелистал бумаги на столе и холодно, с едва скрытым подозрением произнёс:

– Павел Андреевич, надеюсь, вы понимаете, насколько необычно звучит то, что вы рассказали моим коллегам? Подобные истории мы слышим не впервые, и, к сожалению, чаще всего они оказываются плодом нездорового воображения или попыткой манипуляции. Поэтому прошу вас подумать дважды: любое неточное слово или сознательная ложь могут привести к неприятным последствиям.

Павел Андреевич медленно, но твёрдо покачал головой и с лёгкой улыбкой ответил:

– Виталий Дмитриевич, я осознаю, как фантастически звучит моя история. Но это единственная правда, которая у меня есть. Я не стал бы тратить ваше и своё время на выдумки. Мне уже давно не двадцать, и я не ищу приключений или славы. Поверьте, я пришёл сюда, потому что другого выхода у меня просто нет.

Варвара нахмурилась и внимательным, чуть более тёплым, чем у её коллеги, взглядом изучала Павла Андреевича. Голос её прозвучал осторожно и ровно:

– Павел Андреевич, начнём с самого начала. Изложите всё подробно и спокойно. Если нужна вода или что-то ещё – скажите, мы обеспечим.

– Спасибо, Варвара Олеговна, я в порядке, – старик благодарно кивнул. – Тогда позвольте я начну с подготовки, которую прошёл перед переносом. Это поможет вам понять всю картину.

Виталий едва заметно поднял бровь, и в его глазах мелькнул интерес:

– То есть перед вашим переносом в прошлое была специальная подготовка? Это не случилось случайно?

– Разумеется, – подтвердил Павел Андреевич. – Всё было спланировано заранее. За полгода до эксперимента меня поместили в закрытый научный центр. Там я прошёл психологическую подготовку и глубокое изучение бытовых и исторических реалий СССР конца семидесятых. Нас учили адаптироваться незаметно, не совершая ошибок. Мы знали правила поведения, мельчайшие детали повседневной жизни, даже правильную формулировку мыслей, чтобы не вызывать подозрений. Поверьте, теоретически я мог полностью слиться с той эпохой.

Виталий усмехнулся и слегка покачал головой:

– Звучит стройно, Павел Андреевич. Но тогда почему вы здесь, почему нарушили инструкцию и пришли именно к нам? Наверняка вы получили чёткие указания на случай чрезвычайных ситуаций?

Старик вздохнул и на мгновение опустил глаза, собираясь с мыслями, затем поднял голову и твёрдо ответил:

– Совершенно верно, Виталий Дмитриевич. Нам давали инструкции на все случаи жизни. Объясняли, как действовать, если что-то пойдёт не по плану. Но я оказался в ситуации, которую инструкциями не предусмотрели. Сейчас моё сознание находится в теле пожилого человека, хотя моё настоящее тридцатилетнее тело лежит в специальной капсуле, поддерживаемое медицинскими устройствами. Произошёл сбой, и теперь я не могу самостоятельно вернуться обратно.

Варвара внимательно слушала, отмечая внутреннюю уверенность старика и то, с какой тщательностью он подбирает слова. Её интуиция подсказывала, что за невероятной историей кроется нечто серьёзное.

– Что именно пошло не так, Павел Андреевич? – тихо спросила она, вглядываясь в его усталое лицо. – Опишите точный момент, когда ситуация вышла из-под контроля.

Павел Андреевич осторожно кивнул:

– Перенос прошёл по плану. Меня вселили в тело тридцатилетнего мужчины, идеально подходившее по моей психофизиологии, с тщательно проработанной легендой для максимальной незаметности. Я жил по инструкции: работал, общался, выполнял задачи и оставался в тени. Но прошло более полувека, и тело естественно состарилось. Сейчас перед вами старик, хотя с моего личного восприятия прошло совсем немного времени. Моё сознание по-прежнему принадлежит человеку по имени Максим Негин – так зовут меня и сейчас. Моё молодое тело до сих пор лежит в капсуле под этим именем. Связь с организаторами давно прервалась, а инструкции не предусматривали такой долгий срок пребывания. Я остался здесь без связи и пути назад.

Виталий откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и со скепсисом произнёс:

– Предположим, мы вам поверим, Павел Андреевич. Излагаете вы убедительно и последовательно. Но сначала вы обратились в ФСБ, а не к нам. Почему?

– Я не знал о вашем существовании. Мне казалось, что если кто-то и понимает происходящее в этой стране, то только ФСБ. Я обратился к ним, надеясь, что там воспримут мои слова всерьёз. И когда меня не только не выставили за дверь, а сразу же отправили к вам, я почувствовал, что ещё не всё потеряно. Значит, информация о таких, как я, всё-таки существует. Сам я понятия не имел, кто вы такие – меня просто посадили в машину и привезли сюда. Но раз меня направили именно к вам, значит наверху уверены, что вы способны понять, с чем имеете дело.

Варвара посмотрела на Виталия и почувствовала, как слова старика вызвали в ней отклик, несмотря на всю фантастичность рассказанного. Она ещё не решила, как действовать, но отчётливо понимала: Павел Андреевич не лжёт. Оставалось лишь убедить в этом Виталия – задача, возможно, более сложная, чем принять сам рассказ.

Старик ненадолго замолчал, глядя на свои слегка дрожащие руки. Глубокие морщины на его лице казались теперь ещё резче, подчёркивая тяжесть второй прожитой жизни, которую ему предстояло открыть незнакомым людям. Глубоко вздохнув, он поднял глаза на Варвару и Виталия и начал осторожно и ровно:

– Я понимаю, как это звучит со стороны, но прошу вас поверить: моя жизнь здесь, в СССР, наполнена такими деталями, которые нельзя узнать из книг или архивов. С первого дня я жил среди обычных советских граждан, старался не выделяться и строго следовал инструкциям. Но вскоре я понял, что настоящая жизнь той эпохи не похожа на представления историков и политиков из будущего.

Варвара слегка подалась вперёд, ловя каждое его слово и пытаясь уловить скрытые смыслы:

– Продолжайте, Павел Андреевич. Важны любые мелочи, которые кажутся вам значимыми. Именно детали помогают отличить правду от вымысла.

Павел Андреевич кивнул и заговорил с горькой усталостью в голосе:

– Первое время было невероятно трудно привыкнуть к постоянному страху, буквально висевшему в воздухе. Люди боялись лишнего слова, случайного взгляда, неосторожной фразы. Кажется мелочью, но именно это стало моим первым серьёзным испытанием. Даже хорошо подготовленному человеку сложно представить, насколько глубоко эта настороженность въелась в повседневную жизнь. Я сам вскоре стал вздрагивать от стука в дверь или взгляда прохожего, задержавшегося чуть дольше обычного.

Он замолчал на мгновение и продолжил с новой энергией, словно вновь переживая собственные воспоминания:

– Я прожил не просто годы – целую жизнь, каждый шаг которой давался с трудом и ощущением чужеродности. Я видел, как рушились судьбы из-за мелких оплошностей, видел людей, годами живших под гнётом подозрений и недоверия. Чем дольше я здесь оставался, тем яснее понимал: наш эксперимент был чудовищным не только с научной, но и с человеческой точки зрения. Нас отправляли сюда, не задумываясь, как это повлияет на душу и разум.

Виталий внимательно слушал, нахмурив лоб и несколько расслабившись. Его голос прозвучал спокойнее, хотя настороженность никуда не исчезла:

– Павел Андреевич, приведите конкретные примеры из повседневной жизни того периода, которые особенно запомнились и не могли быть известны без реального опыта проживания в СССР.

Старик задумался, затем негромко произнёс:

– Очереди. Бесконечные очереди, которые не забыть никогда. Люди занимали место до рассвета и стояли часами ради элементарных вещей. Очередь становилась отдельным миром: люди знакомились, делились новостями, ссорились и мирились, порой проводя вместе целые дни. Помню, как однажды стоял за финскими сапогами почти двенадцать часов на морозе, а когда подошла моя очередь, товар закончился прямо передо мной. Знаете, что страшнее всего? Никто даже не удивился, не возмутился – просто молча разошлись, приняв это как неизбежность, как часть своей жизни.

Он замолчал и тяжело вздохнул, словно воспоминания причиняли ему физическую боль.

– И эта бесконечная слежка… Каждый второй, с кем приходилось общаться, мог оказаться доносчиком или сотрудником органов. Доверие стало редкостью, роскошью, доступной единицам. Даже в личных отношениях оставалась тревожная настороженность, полностью никогда не исчезавшая. Понимаете, эту атмосферу нельзя постичь по книгам. Её нужно пережить самому, чтобы понять, какие шрамы она оставляет на душе.

Варвара и Виталий почти незаметно переглянулись. В коротком взгляде было ясно одно: перед ними ключевой свидетель, способный подтвердить или опровергнуть факты, о которых они до этого могли только догадываться.

Варвара снова повернулась к Павлу Андреевичу и осторожно, но чуть напряжённее спросила:

– Вы назвали эксперимент чудовищным. Что можете рассказать о людях, стоявших за ним? Кто они? Чем руководствовались, отправляя вас и других в прошлое? Нам важны любые детали: имена, должности, организации. Всё, что сможете вспомнить.

Павел Андреевич снова замолчал и посмотрел сквозь Варвару и Виталия, словно перед его глазами разворачивалась невидимая для остальных картина прошлого. Голос его прозвучал тихо, осторожно, с тревожными нотами:

– Я хотел бы помочь вам подробностями, но доступ к такой информации был полностью закрыт. Моё тело находится там, где я никогда не чувствовал себя свободным. Меня доставляли туда и обратно на машине с зашторенными окнами. Организаторы строго следили, чтобы никто не смог определить точное местонахождение комплекса. Всё, что я знаю наверняка: это закрытый объект, тщательно охраняемый и, скорее всего, расположенный далеко за пределами Москвы.

Виталий подался вперёд и вопросительно поднял бровь:

– Значит, вы совсем не знаете, где именно находится ваше тело? Нет никаких ориентиров или деталей, которые могли бы указать на местонахождение?

Старик грустно покачал головой, глядя в глаза собеседника так, будто пытался передать всю глубину собственной беспомощности:

– Боюсь, что нет. Нас перевозили ночью, всегда разными маршрутами. Снаружи не доносилось особых звуков, каждый шаг сопровождался строгой секретностью. Я понимаю, как это усложняет ситуацию, но больше сказать нечего. Единственное, в чём я уверен: моё тело живо, оно лежит в капсуле, и им распоряжаются именно те люди, которых вы сейчас ищете.

Варвара слегка нахмурилась. Её голос стал ещё более сдержанным, словно она опасалась спугнуть осторожные признания старика:

– Вы упоминали некого «Профессора». Это единственный человек, с которым вы общались, или были контакты с другими организаторами?

Павел Андреевич вздохнул и развёл руками, как бы подчёркивая невозможность оказать больше помощи:

– Лично я знал только технического руководителя, отвечавшего за перенос сознания и весь технологический процесс. Его звали Борис Тимошин. Он всегда появлялся с охраной, был немногословен и крайне осторожен в формулировках. Его имя звучало часто, и у меня сложилось чёткое впечатление, что именно он являлся мозговым центром всего процесса.

– Борис Тимошин… – Варвара произнесла имя вслух, словно пробуя его на вкус. – Вы уверены, что именно он отвечал за технологическую часть?

Старик кивнул:

– Да, именно Тимошин давал указания техникам, контролировал процесс переноса сознания и лично присутствовал при моём перемещении. Я не могу забыть его голос – холодный, спокойный, без единой эмоции. В каждом его слове и движении была абсолютная уверенность. Если кто-то и знает все детали этой технологии и местонахождение капсул, то только он.

Виталий пристально всматривался в лицо Павла Андреевича, словно пытался найти в нём малейшие признаки неуверенности, но старик выглядел спокойно и уверенно. В голосе Виталия вновь появилась напряжённость:

– Хорошо, Тимошин. Запомнили. Но вы говорили о группе людей, управляющих проектом. Значит, кроме Тимошина должны быть другие. Может быть, вы слышали ещё какие-нибудь имена или фамилии?

Павел Андреевич покачал головой, во взгляде мелькнула едва заметная печаль:

– Нет. Тимошин был единственным, с кем я лично встречался и разговаривал. Остальные были предельно осторожны. Я слышал лишь отрывки разговоров, из которых было ясно, что решения принимаются коллективно, но никаких имён они не называли – только условные обозначения и коды. Мне жаль, но это всё, что я знаю.

Варвара обменялась взглядом с Виталием: оба осознавали, что ситуация становилась серьёзнее. Перед ними сидел человек, способный пролить свет на эксперимент и указать на тех, кто за ним стоит. Однако нить, ведущая к организаторам заговора, была тонка и неясна. Имя Бориса Тимошина стало первым и пока единственным чётким указанием на тех, кто скрывался за завесой секретности.

Варвара наклонилась чуть ближе, понизила голос и внимательно посмотрела на старика:

– Павел Андреевич, вы только что дали нам первую важную зацепку. Любые мелочи, которые вспомните позже, могут стать решающими. Подумайте ещё раз, вспомните всё, что происходило с вами перед отправкой сюда: случайно услышанные слова, лица, голоса – любая деталь важна. Пока же вернёмся к Тимошину. Что ещё вы можете рассказать о нём лично?

Павел Андреевич замолчал и долго смотрел куда-то сквозь Варвару, будто снова видел Тимошина. В его глазах мелькнула тревога, смешанная с решимостью. Сделав глубокий вдох, он медленно заговорил:

– Тимошин был особым человеком. Мне казалось, он воспринимал проект как высший смысл своей жизни. В нём чувствовалась абсолютная уверенность и знание, превышающее то, что было у остальных участников. Однажды я слышал его телефонный разговор. Он сказал: «Мы приближаемся к главной цели». Я не знаю, что он подразумевал под «главной целью», но звучало это зловеще и однозначно.

Наступило молчание, и в этой тишине Варвара и Виталий ощутили тяжесть вопросов, ответы на которые могли повлиять не только на судьбу старика перед ними, но и на многих других, втянутых в пугающий заговор.

Павел Андреевич снова задумался, словно собирал по крупицам воспоминания, тщательно подбирая слова, боясь упустить хоть одну деталь. Наконец он осторожно поднял взгляд и продолжил:

– Я вспомнил ещё кое-что. С Тимошиным напрямую связаться было почти невозможно. Каждый контакт с ним проходил через человека по имени Евгений. Именно он завербовал меня, точнее Максима Негина, в проект. Евгений не просто передавал инструкции – он приходил первым. Он знал, какие слова использовать, чтобы человек поверил, как обосновать происходящее. Евгений был не посредником, а вербовщиком.

Виталий резко вскинул взгляд на Варвару и едва заметно кивнул, показывая важность новой информации. Тут же повернувшись к компьютеру, он быстро запустил программы поиска данных по оперативным базам. Голос его прозвучал напряжённо и чётко:

– Евгений – это хорошо. Любое имя – ниточка, за которую можно тянуть. Проверьте всё, что есть: контакты, пересечения с Тимошиным, любой след. Поднимите регистрации и данные тех, кто контактировал с Негиным до исчезновения.

– Вы знали его лично? – уточнила Варвара, внимательно глядя на старика.

– Да, – ответил Павел. – Мы встречались несколько раз. Евгений не любил повторяться и всегда умел расположить к себе. Не давил – действовал мягко, почти ласково, умел слушать. Казалось, решение принимал ты сам, хотя оно давно было принято за тебя. Он говорил, что я помогу стране, что всё это ради высшей цели, ради будущего.

– Он называл фамилию? – спросил Виталий, не отрывая взгляда от экрана компьютера.

– Нет, только имя – Евгений. Он не скрывался, но и лишних вопросов задавать не позволял. Всё было словно в тумане. Я тогда и не пытался копать глубже – просто верил ему.

Варвара переглянулась с Виталием и снова обратилась к Павлу:

– А Тимошин? Как они взаимодействовали друг с другом?

– Евгений подводил, Тимошин принимал. Всё чётко по ролям. Тимошин – инженер, гений. Холодный, как хирург. Для него сознание – структура, которую можно перенести на другой носитель. Я слышал однажды, как он сказал: «Человек – это всего лишь поток, который можно направить».

– А капсула с вашим телом где находится? – спросил Виталий.

– Я уже говорил – не знаю. Меня привозили с зашторенными окнами. Место охранялось. Внутри царила стерильность. Почти уверен, это где-то за городом. Точнее сказать не могу. Но моё тело – тело Максима Негина – там, живое, поддерживаемое аппаратурой.

– Значит, Евгений и Тимошин. Пока два имени, – тихо произнесла Варвара. – Больше никого не слышали?

Павел Андреевич покачал головой:

– Нет, других имён не звучало. Я лишь чувствовал, что над ними стоят люди, которые платят и принимают решения. Но их лиц и имён я не знаю. Передо мной были только Евгений и Тимошин.

Варвара и Виталий снова обменялись взглядами. Теперь у них было два имени и свидетель, которого нельзя игнорировать.

Виталий ненадолго задумался, затем поднял глаза и, чуть наклонившись вперёд, спросил сдержанно, но настойчиво:

– Павел Андреевич, вы сказали, что Евгений лично вас вербовал. Вы знаете, как его найти сейчас? Где он, как с ним связаться?

Павел кивнул не сразу, но твёрдо:

– Да. У меня сохранились его контакты: номер телефона, электронная почта. Я записал их когда-то, чтобы не забыть, хотя тогда и не думал, что пригодятся. Теперь они могут вывести вас на след. Я готов передать всё.

Он достал из кармана старый бумажник и осторожно вытащил сложенный листок, положив перед Варварой. Она приняла его без слов, быстро взглянула на написанное и кивнула Виталию. Оба понимали, что у них появилась первая реальная зацепка.

Когда дверь за Павлом Андреевичем тихо закрылась, кабинет погрузился в напряжённую тишину, наполненную отголосками его рассказа. Виталий первым нарушил паузу, устало потирая переносицу и глядя куда-то в сторону, будто искал ответы на невысказанные вопросы:

– Всё выглядит странно, даже безумно. Но согласись, Варя, старик не похож на фантазёра или афериста. Если бы он всё выдумал, зачем так подробно и убедительно рассказывать каждую деталь? Нет, здесь что-то действительно есть, я это чувствую.

Варвара медленно кивнула, откинулась на спинку стула и слегка прищурилась, рассматривая точку на стене, словно пыталась мысленно сложить услышанное в единую картину:

– Ты прав, Виталь. Рассказ звучит слишком логично и детально. В глазах Локтева была не ложь, а боль и усталость человека, прожившего чужую жизнь. Это невозможно подделать, даже профессиональному актёру. Но прежде, чем делать серьёзные выводы, нужно убедиться, что он на самом деле тот, за кого себя выдаёт. Надо проверить его биографию и всё, что можно найти о его исчезновении.

Виталий немедленно развернулся к монитору и, запустив внутренний коммуникатор, чётко распорядился:

– Срочно поднимите из архивов материалы на Максима Негина и Павла Андреевича Локтева. Нас интересует всё, что связано с исчезновением Негина год назад: заявления родственников, полицейские отчёты, любые сохранившиеся записи. Сравните собранные данные с рассказом этого человека и как можно скорее доложите результаты.

Пока Виталий отдавал указания оперативникам, Варвара уже просматривала базу данных, сосредоточенно вчитываясь в появляющиеся на экране строки. Спустя несколько минут она ровным, уверенным голосом произнесла:

– Есть совпадение. Смотри, Максим Негин действительно пропал ровно год назад. Заявление подано родственниками после того, как он не вернулся из рабочей командировки. Полиция объявляла розыск, который не дал результатов – ни свидетелей, ни улик. Просто исчез бесследно.

Виталий медленно откинулся назад, не скрывая тревоги и напряжения. Голос его звучал теперь с холодным профессионализмом:

– Значит, совпадения есть. Перед нами реальный свидетель, игнорировать которого мы уже не можем. Варя, ты понимаешь, что это значит? Если его слова правда, то описанный проект – не просто гипотеза, а серьёзная угроза национальной безопасности.

Варвара кивнула, мысленно готовясь к дальнейшим шагам:

– Понимаю. Нам нужно действовать ещё осторожнее и точнее. У нас есть Тимошин, загадочный Евгений и его контакты. Поспешные действия недопустимы. Сначала необходимо понять, кто такой Борис Тимошин, выйти на него незаметно и выяснить, чем он сейчас занимается.

Виталий вздохнул и, нервно постукивая пальцами по столу, тщательно подбирал слова:

– Согласен. Пока мы точно не установим личность Тимошина, наблюдение организовать невозможно. Фамилия распространённая, информации мало. Дам указание собрать всё возможное по Борису Тимошину, особенно в связи с научными проектами, новейшими технологиями и экспериментами с сознанием. Любая косвенная связь с этим будет важна. Только когда найдём конкретного человека, можно будет обсуждать следующие шаги.

Он снова обратился к оперативникам, на этот раз строже и настойчивее:

– Немедленно начинайте проверку Бориса Тимошина. Приоритет – его участие в науке, технологических разработках и экспериментальных проектах, особенно связанных с сознанием и его переносом. Ищите любые связи с Евгением, любые пересечения по контактам и проектам. Действуйте максимально аккуратно, не привлекая внимания.

Закончив, Виталий снова взглянул на Варвару, и в его глазах читалось осознание всей серьёзности ситуации:

– Варя, дело и правда необычное. Я не до конца понимаю, с чем мы столкнулись, но чувствую – всё намного серьёзнее, чем мы предполагали. Работа предстоит кропотливая, и каждый шаг нужно просчитывать до мельчайших деталей.

Варвара молча кивнула в ответ. Оба понимали, что обратного пути нет. Теперь им предстояло идти до конца, сталкиваясь с угрозами и тайнами, каждая из которых могла оказаться серьёзнее предыдущей. Но они были готовы, осознавая, что речь идёт не просто о странной истории исчезновения человека, а о реальной угрозе, способной повлиять на многое.

Вечер, сгустившийся над городом, погрузил кабинет триста второго отдела в сумеречную тишину, неспособную скрыть напряжения между Варварой и Виталием. На столах беспорядочно лежали стопки документов, отчёты и распечатки – символ общей неопределённости.

Виталий перебирал бумаги, периодически бросая взгляд на монитор, пока внезапно не замер, вчитавшись в очередной отчёт. Спустя мгновение он резко поднял глаза на Варвару и произнёс голосом, в котором звучала тревожная взволнованность:

– Совпадение, Варя. Похоже, мы нащупали ниточку. Борис Аркадьевич Тимошин, руководитель Института биопсихологии. Известный учёный, специалист по сознанию и психофизиологии. Но интереснее другое: его институт финансируется крупной частной корпорацией с крайне запутанными и непрозрачными денежными потоками. Согласись, это вряд ли случайность.

Варвара отложила бумаги, внимательно посмотрев на Виталия без лишних эмоций, словно обдумывая возможные последствия. Её голос звучал ровно и серьёзно:

– Это многое объясняет. Частное финансирование, непрозрачные схемы – наши опасения оправдываются. Такая корпорация обладает огромными ресурсами, связями и почти полной независимостью от государственных органов. Если они действительно стоят за Тимошиным, нам необходимо действовать максимально осторожно и быстро. Любая ошибка или промедление могут дорого стоить.

Виталий коротко кивнул и, чуть подавшись вперёд, тихо добавил:

– Тогда надо немедленно обратиться к генералу Белоусову. Это уже не тот случай, чтобы действовать самостоятельно. Нам понадобятся его санкция и поддержка. Если дело так серьёзно, как мы предполагаем, без его одобрения наши шаги слишком рискованны.

Через полчаса они уже стояли перед кабинетом генерала Белоусова. Несмотря на поздний час, генерал был на месте, будто ожидал важной новости. Пригласив их внутрь, он сел за массивный стол и жестом указал на стулья напротив.

Варвара глубоко вздохнула и начала первой, тщательно взвешивая каждое слово:

– Аркадий Васильевич, ситуация намного серьёзнее, чем мы предполагали. Сегодня к нам доставили Павла Андреевича Локтева. Он утверждает, что его настоящее имя – Дмитрий Негин, и год назад он стал участником эксперимента по переносу сознания в прошлое. Проверка подтвердила основные моменты его рассказа: исчезновение Негина зафиксировано полицией, детали совпадают с архивными данными. Этот человек – ключевой свидетель в деле, масштабы которого мы пока только начинаем осознавать.

Генерал слушал внимательно и молча, лишь иногда нахмуриваясь, будто соотносил услышанное с имеющейся информацией. Его внешнее спокойствие было почти абсолютным, но исходящее от него напряжение ощущалось явно.

Закончив, Варвара сделала паузу и продолжила уже настойчивее:

– Аркадий Васильевич, я считаю, что Локтеву необходима усиленная охрана. Если те, кто стоит за проектом, узнают о его контакте с нами, ему будет грозить серьёзная опасность. Мы не можем рисковать таким важным свидетелем.

Генерал медленно кивнул, принимая её слова, и перевёл взгляд на Виталия. Тот, чувствуя его пристальное внимание, начал доклад чётко и уверенно:

– Первая проверка дала результат. Борис Аркадьевич Тимошин возглавляет Институт биопсихологии, финансируемый частной корпорацией с подозрительной структурой управления и закрытым финансированием. Евгений, вербовщик проекта, пока полностью не идентифицирован, но поиски уже ведутся. Однако сейчас можно сказать уверенно: Угроза, о которой говорит Локтев, вполне реальна, и последствия такого проекта могут быть катастрофическими.

Белоусов снова едва заметно нахмурился, переплетая пальцы и опираясь на стол, будто взвешивая услышанное. Голос его прозвучал тихо, но с такой внутренней твёрдостью, что сомневаться в серьёзности намерений не приходилось:

– Понимаю. Ситуация выходит за рамки обычного расследования и требует экстраординарных мер. Варвара Олеговна, Виталий Дмитриевич, я полностью доверяю вашей оценке и подтверждаю ваши полномочия. Действуйте жёстко и оперативно. Все необходимые ресурсы будут предоставлены немедленно. Мы должны не просто раскрыть этот проект, а полностью устранить угрозу национальной безопасности.

Генерал сделал короткую паузу, внимательно посмотрев сначала на Варвару, затем на Виталия, и добавил уже более личным тоном:

– Ещё одно. Прошу держать меня в курсе всех событий. Любая новая информация должна немедленно поступать ко мне. Мы вступили на очень тонкий лёд, права на ошибку больше нет. Всё ясно?

Оба офицера одновременно и коротко кивнули, подтверждая готовность принять ответственность.

Кабинет на верхнем этаже высотного здания был островом власти, скрытым за толстым стеклом и тёмными шторами. Отсюда город казался безмолвной россыпью огней, подчинённой взгляду хозяина кабинета. Мужчина за массивным столом из чёрного дерева молча смотрел на ночную панораму, словно оценивая масштаб своих планов и грядущих свершений.

Напротив него сидел человек явно учёного склада – в строгом сером костюме, в очках с тонкой оправой. В его взгляде и движениях читалась точность и уверенность того, кто привык управлять не только теориями, но и человеческими жизнями. Его невозмутимость могла бы раздражать любого, кто попытался бы проникнуть в тайны его замыслов.

Хозяин кабинета медленно откинулся в кресле и негромко произнёс голосом ровным и властным:

– Думаю, наступил момент напомнить вам о целях, ради которых мы начали этот проект. Вы помните главную задачу? Не просто эксперименты и исследования. Наша цель – реконструкция прошлого путём внедрения людей в сознание граждан той эпохи. Изменения должны быть необратимыми и в итоге обеспечить мне абсолютную власть, которую невозможно будет оспорить. Идея была вашей, а я её поддержал и оплатил. Теперь хочу знать, насколько мы приблизились к финальной точке?

Собеседник слегка поправил очки, выдержал паузу, продумывая слова, и ответил подчеркнуто спокойно, словно отчитываясь перед строгим куратором:

– Я помню поставленные задачи и заверяю, что они остаются приоритетными. Каждый агент, отправленный нами в прошлое, тщательно подобран и внедрён с абсолютной точностью. Технология переноса сознания работает без сбоев и находится полностью под моим контролем. Уже сейчас начались изменения: наши люди занимают ключевые позиции не только в прошлом, но и в настоящем, их влияние растёт.

Хозяин кабинета внимательно слушал, лишь лёгкая усмешка тронула уголки его губ, когда он снова заговорил, наклонив голову и пристально глядя на собеседника:

– Не люблю абстракций. Дайте конкретику. Я должен чётко понимать, насколько ситуация соответствует первоначальным планам и как близко мы к тому, чтобы изменения стали необратимыми?

Учёный снова кивнул, принимая скрытую критику, и ответил уже конкретно, размеренно и чётко, как привык делать на закрытых совещаниях:

– Сейчас внедрение наших агентов в сознание ключевых фигур прошлого идёт строго по плану. Они заняли позиции, позволяющие влиять на важнейшие решения и формировать будущее по нашим замыслам. Изменения уже ощутимы: государственные структуры постепенно занимают нужные нам люди, а те, кто способен помешать, систематически вытесняются. По расчётам, через год агенты окончательно закрепят новую реальность. Тогда политическое устройство страны изменится настолько, что возврат к старому порядку станет невозможен.

Хозяин кабинета снова улыбнулся, на этот раз шире, явно довольный услышанным. Однако голос его сохранил строгую осторожность:

– Вы умеете успокоить, когда это необходимо. Но я не терплю даже минимального риска. Если хотя бы один агент ошибётся, последствия будут катастрофическими для всех нас. Скажите прямо: могу ли я быть уверен, что всё произойдёт именно так, как запланировано?

Учёный ответил мгновенно, голосом, полным решимости и уверенности:

– Я лично отвечаю за каждую деталь проекта. Сам подбирал агентов, контролировал их подготовку и внедрение. Ошибки исключены, ведь цена любого промаха для меня столь же высока, как и для вас. Я осознаю всю ответственность и заверяю: наш механизм воздействия на прошлое безупречен. Люди, отправленные нами туда, следуют плану без колебаний. Через год новая реальность станет необратимой. И абсолютная власть, которую вы хотите получить, окажется в ваших руках.

Хозяин кабинета снова откинулся на спинку кресла и удовлетворённо посмотрел на огни ночного города:

– Что ж, звучит убедительно. Продолжайте действовать так же тщательно и не упускайте из виду ни одной детали. Вы прекрасно знаете, что в нашем деле нет права на ошибку. Любое неверное действие обернётся катастрофой.

Учёный кивнул в последний раз, взгляд его был твёрд и ясен:

– Я полностью осознаю это и обещаю, что всё будет выполнено безупречно. Ваши цели – это и мои цели. Они будут достигнуты точно так, как задумано.

Оба замолчали, погрузившись в созерцание ночного города. Впереди их ожидал долгий путь, полный риска, тайн и сложных решений. Но каждый из них ясно понимал, что другого пути нет. Власть, к которой они стремились, была слишком соблазнительна, чтобы от неё отказаться сейчас, когда она уже так близка.

## Глава 6

Курносов утопал в бумагах, и связь с реальностью начинала рваться. Перед глазами мелькали отчёты и протоколы, с упрямой усмешкой прятавшие ту единственную деталь, которая могла вывести его из тупика. Следователь раздражённо отбросил очередной лист и глубоко вдохнул, собирая разбегающиеся мысли.

Тихий, подчеркнуто вежливый стук в дверь прозвучал так неожиданно, что Курносов вздрогнул. Он бросил на дверь недовольный взгляд и резко проговорил:

– Входите уже.

Дверь мягко открылась, пропуская оперативника, который двигался так, словно ходил по невидимым рельсам – чётко и без лишних эмоций. Едва слышно поздоровавшись, он сразу же протянул Курносову свежий отчёт.

– Пётр Иванович, появились новые данные по делу Панова.

Следователь недоверчиво взглянул на бумаги, чувствуя, как в груди вновь нарастает тревожное напряжение. За сухими словами оперативника он ясно улавливал нечто значительное, способное изменить расклад в этой странной истории.

– Ну, излагайте, – нетерпеливо сказал он.

– Вчера вечером, около половины шестого, Александр Панов встречался с женщиной в кафе «Юность». Личность установили – Мария Александровна Вертинская, помощница министра Шокина.

Имя министра прозвучало, словно кто-то невидимый активировал таймер до неизбежного взрыва. Этот отчёт не казался рутиной – в воздухе ощутимо запахло крупной бедой.

Курносов нахмурился, вспоминая образ Вертинской, и вопросительно взглянул на оперативника:

– Сколько длилась встреча? Как они вели себя? Характер разговора?

Оперативник спокойно продолжил, тщательно подбирая слова:

– Примерно час. Общались сдержанно и по-деловому. Панов держался уверенно, направлял разговор. Девушка нервничала, поправляла шарфик, перелистывала блокнот, но паники или желания уйти раньше времени не проявляла. Говорили тихо, старались не привлекать внимания.

Курносов внимательно слушал, просеивая каждое слово, выискивая малейшие нестыковки. Имя Вертинской, словно заноза, не давало ему покоя – недавно он уже слышал его, и связано оно было отнюдь не с чиновничьей рутиной.

Оперативник снова кашлянул, собираясь с мыслями, и добавил уже тише, подчёркивая важность:

– Пётр Иванович, есть ещё кое-что важное. Вертинская полностью идентифицирована. Это та самая девушка, которая была жертвой маньяка, в котором мы подозреваем Панова.

Эти слова резко и болезненно ударили Курносова, заставив его поднять взгляд и недоумённо уставиться на оперативника, будто перепроверяя услышанное. Следователь помнил дело слишком хорошо: холодный парк, бездыханное тело девушки, жестокие следы удушения, медицинские прогнозы без шансов на жизнь. Вертинская стала невозможной жертвой, выжившей вопреки всем прогнозам.

– Та самая? – переспросил он шёпотом, боясь, что ответ разрушит последнюю ясность.

– Именно, Пётр Иванович. Несколько месяцев в коме, врачи буквально вытащили её с того света, – подтвердил оперативник, неловко опустив глаза, словно извиняясь за то, что приходится напоминать столь неприятные детали.

Курносов тяжело вздохнул, пытаясь понять, во что превратилось дело. Жертва маньяка выходит из комы, занимает значимую должность и встречается с тем, кто едва не лишил её жизни, ведя с ним какие-то тайные разговоры в кафе. Хитрая игра, ловушка или настолько абсурдная случайность, что даже поверить сложно?

Следователь поднялся и подошёл к окну, задумчиво глядя на улицу, где спокойно текла московская жизнь, даже не подозревавшая о кипящих под её поверхностью интригах и опасностях. Курносов ясно осознавал – теперь это не просто уголовное дело, это схватка с высокими ставками, где цена ошибки – карьера, если не сама жизнь.

– Усилить наблюдение, – произнёс он резко, не оборачиваясь. – Каждый шаг, звонок, встреча – всё под контролем. Отчёты сразу мне, без задержек.

Оперативник коротко кивнул, ожидая дальнейших распоряжений, но Курносов ненадолго замолчал, мысленно взвешивая следующий шаг. Он чувствовал – отчётов и чужих глаз теперь недостаточно. За происходящим следовало смотреть лично, слишком многое стояло на кону, чтобы оставаться простым наблюдателем.

– Я сам подключусь к слежке, – повернулся он к оперативнику. – Продолжайте работать в усиленном режиме. Связь между Пановым и Вертинской беру на личный контроль. Это приказ.

Оперативник быстро кивнул, ощутив, что дело принимает совсем серьёзный оборот. Курносов же тяжело опустился в кресло, снова взял отчёт и задумался над тем, в какую игру ему предстоит включиться.

Это была уже не простая охота за преступником. Это был театр абсурда, в котором жертва и её предполагаемый убийца вдруг оказались партнёрами, а следователю, оставаясь за кулисами, приходилось искать того, кто дёргает за ниточки.

Курносов закурил, глубоко затянулся, чувствуя, как сигаретный дым прочищает голову, возвращая ясность и силы перед новой битвой. Дело, казавшееся изначально обычным, превратилось в опасную и запутанную игру, ставки в которой повышались с каждым новым поворотом.

Теперь следовало только двигаться вперёд и избегать ошибок. Его ожидали долгие ночи наблюдений, сомнения и тревоги, тот самый риск, без которого он давно уже не представлял своей профессии. Но он был готов к вызову – другого пути не было.

Курносов снова посмотрел на фотографию Вертинской, лежавшую рядом с делом. Чёрно-белое изображение молодой девушки с простым, серьёзным лицом на мгновение задержало его взгляд. Фотография была сделана ещё до трагедии – на ней Маша была целой и живой.

Следователь взял снимок в руки, внимательно рассмотрев девушку: глаза чуть прищурены, выражение спокойное, даже сдержанное, как будто она смотрела против яркого света. Лицо не модельное, простое и приятное, такое не сразу запомнишь, но сложно забыть потом.

В памяти вновь всплыли детали дела: вечер, лесополоса, тело девушки со следами жестокости. Судмедэксперты равнодушно перечисляли повреждения – изнасилование, удушение, множественные ссадины. Тогда почти никто не верил, что она выживет. Кома, отёк мозга, два месяца между жизнью и смертью. Медленное и мучительное возвращение. Врачи устало констатировали: «вытянули».

Он долго смотрел на фотографию, медленно проводя пальцем по её краю. Выжившая чудом девушка теперь сидела напротив Панова, подозреваемого в серии аналогичных преступлений, включая нападение на неё саму. Сидела спокойно, без страха, словно ничего и не было.

Что это – психологический слом, последствия пережитого или сложная комбинация, предусмотренная кем-то заранее?

Курносов вновь открыл папку, пробежался глазами по биографическим данным. Вертинская Мария Александровна, двадцать три года. Окончила вечерний педагогический институт. Родители – простые инженеры. Отец погиб в семьдесят четвёртом на стройке, мать – пенсионерка по состоянию здоровья. Подруг немного, характер замкнутый. До трагедии уже работала референтом у министра Шокина в Министерстве электронной промышленности.

Вся эта история напоминала старое архивное дело, полное скрытых связей и недосказанностей, где каждая новая деталь порождала ещё больше вопросов.

Курносов вернул фотографию на место, мысленно удерживая образ. Вертинская, которую он помнил по делу, и Вертинская, недавно замеченная с Пановым, казались разными женщинами – не внешне, а по намерениям. Первая – напуганная девочка, жертва насилия; вторая – спокойная женщина, ведущая с маньяком деловой разговор без малейшей паники.

Откинувшись на спинку кресла, Курносов сцепил руки на животе и прикрыл глаза. Мозг включился в иную работу – не по протоколам, а по наитию. Он представил Панова: циничный, хладнокровный тип, воспринимающий людей как материал. Умный, осторожный, расчётливый. Такой не стал бы рисковать зря. Если он решил встретиться с Вертинской, значит, видел в ней ценность. Возможно, она была прикрытием, напоминанием или инструментом давления.

Курносов мысленно вернулся к девушке. Амнезия после комы могла объяснить её поведение, но не закрывала всех вопросов. Почему в министерстве никто не удивлён её скорым возвращением? Почему никто не держит её под медицинским наблюдением? Вывод был один: кто-то использует Вертинскую или она действует по собственной воле. Травмы меняют людей, но здесь замешан Панов, а это исключало простые объяснения.

Он снова взял фотографию. Упрямый взгляд девушки будто пронзал объектив, не обвиняя, не требуя – просто смотря в упор. Положив снимок на край стола, Курносов откинул голову и долго смотрел в потолок, теряясь в мыслях.

Что если нападение было не тем, чем казалось? Что если маньяк знал, кто его жертва, заранее? Что если она была выбрана сознательно?

Версий становилось всё больше, и каждая хуже предыдущей. Убийца и его жертва вдруг становились партнёрами, спокойно общаясь в атмосфере, где за каждым действием стояла цепь тщательно скрытых событий.

Курносов выпрямился, снял очки и протёр их платком – движения медленные и напряжённые, как у человека, уставшего быть простым наблюдателем. Это дело перестало быть формальным – оно стало личным, и речь шла не о мести, а о профессиональном долге. В этом расследовании пересекались границы права и нравственности.

Одних отчётов было мало. Курносов должен был сам увидеть Машу Вертинскую, услышать её голос, понять – врёт ли она, боится, или же ничего не понимает. Только личное впечатление могло раскрыть её истинную роль: жертва, свидетель или участник? Остальное было лишь бумагой.

Следователь взял ручку и написал записку: «Запросить данные о месте жительства и графике Вертинской. Проверить маршруты и окружение. Подготовить нейтральную легенду для личного контакта».

Снова взглянув на фотографию, Курносов тихо произнёс:

– Ладно, Маша. Познакомимся.

Он понимал, что полагаться на случай нельзя. Встреча должна быть тонкой игрой, в которой любой неверный шаг мог обернуться провалом. В подобных делах случайность не имеет права на существование – только чёткий расчёт и безупречная подготовка.

Курносов вновь углубился в отчёты о её ежедневных перемещениях. Чёткий маршрут: утром на работу, вечером домой, иногда – остановки в небольшом сквере или газетном киоске. Обычная советская девушка, размеренно и незаметно живущая, словно ничего не случилось. В этом ритме было легко найти точку пересечения, замаскировав её под искусно организованную случайность.

Мысленно перебрав варианты, Курносов остановился на вечернем времени, когда Вертинская возвращалась с работы и обычно проходила через небольшой сквер между старыми пятиэтажками. Тихое, спокойное место, без посторонних глаз и ушей – идеальная сцена для встречи, которую должен был поставить невидимый режиссёр.

Теперь предстояло придумать легенду, подходящую его статусу: правдоподобную, ненавязчивую, способную вызвать доверие. Курносов решил не представляться сотрудником КГБ – это могло спугнуть девушку или породить излишнюю формальность. Лучше всего подойдёт скромный служащий из министерства, близкого к ведомству Шокина. Формально незнакомы, но через общих коллег могли пересекаться, это идеально балансировало между естественностью и убедительностью. Небольшой круг общих знакомых, дружелюбие и лёгкая ирония – то, что нужно, чтобы расположить к себе человека.

Следователь тщательно продумывал каждую деталь будущего разговора, интонацию, выражение лица. Он заранее проигрывал в голове множество диалогов, чтобы в реальной ситуации говорить естественно и непринуждённо. Здесь важно не только то, что сказать, но и как это сказать. В такой игре исход мог зависеть от незначительных мелочей: улыбки, взгляда, паузы в нужный момент.

Курносов знал, что здесь недопустимы настойчивость и спешка. Разговор должен начаться легко и плавно перейти от общих знакомых и рабочих вопросов к интересующей теме – к Панову. Осторожно и незаметно, так, чтобы девушка сама начала делиться информацией, не осознавая этого.

Подготовившись, следователь придирчиво оглядел своё отражение в зеркале: взгляд усталый, но внимательный, одежда скромная, элегантная. Ничего лишнего. Улыбнулся своему отражению слегка иронично, с лёгкой теплотой в глазах. Именно так он будет смотреть на Машу. Именно так с ней и заговорит.

В назначенный день Курносов прибыл к месту заранее, но не настолько, чтобы вызвать подозрения. Несколько минут он неспешно гулял по скверу, затем остановился возле газетного киоска, изображая интерес к прессе. Он внимательно следил за прохожими, которые быстро сменяли друг друга на вечерней улице.

Вскоре появилась она. Девушка шла быстро, но спокойно, без нервозности. Курносов сразу узнал её по фигуре, походке, привычке поправлять на ходу прядь волос. Он ощущал себя актёром, стоящим за кулисами и ждущим своего выхода. Сердце слегка кольнуло от волнения, но внутренний голос профессионала быстро подавил эмоцию: никаких ошибок, только точность.

Он выждал пару секунд, позволив ей приблизиться, затем резко повернулся от киоска, точно рассчитанным шагом чуть не столкнувшись с ней. Курносов вовремя остановился и извинился улыбкой, изображая лёгкую неловкость человека, случайно задевшего незнакомку:

– Простите, ради Бога! Вот же неуклюжий я сегодня, совсем задумался…

Маша слегка отпрянула, прижав руку к груди, но тут же расслабилась, ответив неловкой, но естественной улыбкой, приняв всё за случайность:

– Ничего страшного, – тихо произнесла она, и в её глазах мелькнуло любопытство. – Со всеми бывает.

Курносов тут же подхватил интонацию, легко улыбаясь с наигранной досадой:

– Со мной такое чаще, чем хотелось бы признать. Особенно по вечерам. Сами понимаете – работа, куча мыслей, иногда трудно переключиться…

Курносов сделал короткую паузу, с дружелюбной теплотой изучая её лицо, избегая при этом навязчивости во взгляде. Так обычно смотрят люди, впервые встретившиеся, но уже ощутившие взаимную симпатию.

– Кстати, – легко произнёс он, чуть придав голосу официальности, – мне кажется, я недавно видел вас в министерстве, у Александра Ивановича. Вы ведь там работаете, если не ошибаюсь?

Девушка с лёгким удивлением подняла на него глаза – в них промелькнули растерянность и искренний интерес:

– Да, совершенно верно… А вы?..

– Я из соседнего министерства, – ответил Курносов так, будто сам только что это осознал. – Наши ведомства давно сотрудничают, поэтому с Александром Ивановичем несколько раз пересекались на совещаниях. А вы, кажется, его референт? Точно помню, пару раз видел вас в кабинете. Забавно выходит – столько раз рядом по работе, а знакомимся случайно, на улице…

В голосе звучала лёгкая, дружелюбная ирония, снимающая любые вопросы и сомнения. Следователь внутренне улыбнулся, заметив, как осторожность в глазах девушки постепенно сменяется доверием.

Теперь нельзя торопиться. Важно дать ей время привыкнуть к его голосу, взгляду, манерам, а затем осторожно, почти незаметно, направить беседу в нужное русло.

В этот момент Курносов ощутил, как напряжение последних дней постепенно растворяется, уступая место уверенности и лёгкости. Он снова входил в привычный ритм работы, где ставки были гораздо серьёзнее, чем простая симпатия или случайное знакомство.

Курносов перевёл взгляд на здание за её спиной, затем снова посмотрел на неё и, будто извиняясь, сказал:

– Честно говоря, очень рад, что так удачно с вами столкнулся. Уже минут двадцать пытаюсь найти дом номер восемнадцать. Район вроде не лабиринт, а я второй круг делаю. Хотел спросить у прохожих, но сами понимаете – все спешат, не остановишь.

Маша улыбнулась, почувствовав себя увереннее. Курносов уловил этот тонкий сдвиг и продолжил, не позволяя беседе угаснуть:

– И вот вдруг вы. Просто спасение! Простите за навязчивость, не могли бы подсказать направление?

– Конечно, – ответила Маша слегка удивлённо, но охотно. – Это недалеко, я подскажу. Если хотите, можем пройти вместе – мне по пути.

Она смущённо улыбнулась и слегка отвела взгляд, предоставив ему возможность продолжить разговор.

– Спасибо огромное за помощь, – тепло произнёс Курносов чуть тише обычного, заставляя её немного наклониться навстречу голосу. – Даже неловко как-то получилось. На таких должностях, наверное, следует ориентироваться получше.

Маша с едва заметным любопытством взглянула на него, нервно поправляя волосы:

– А вы на какой должности, если не секрет?

Курносов словно невзначай пожал плечами, изображая обычную беседу двух случайных знакомых:

– Видите ли, тут такая небольшая тонкость… Я не совсем тот, кем представился вначале. Точнее, не совсем сотрудник того министерства, о котором говорил.

Она удивлённо приподняла бровь и остановилась, всматриваясь в его лицо. Её голос прозвучал уже не так легко и уверенно, как прежде:

– Не понимаю… А почему вы сказали иначе?

Курносов мягко улыбнулся, глядя в её встревоженные глаза, намеренно излучая доброжелательность и спокойствие, словно подсказывая, что волноваться не стоит.

– Простите, Маша, пришлось немного схитрить. Дело в том, что моя реальная должность… специфическая. Я сотрудник КГБ, временно прикомандирован к вашему министерству для решения вопросов внутренней безопасности. Согласитесь, не слишком удобно начинать знакомство с упоминания спецслужбы – люди нервничают и замыкаются. А мне хотелось общаться легко, без напряжения.

Девушка замолчала, и напряжение в её плечах ослабло. В её глазах Курносов заметил облегчение, и это было неожиданно. Он отметил про себя: важный и показательный момент.

– Значит, вы не из министерства… – задумчиво произнесла она, постепенно осознавая сказанное. – А я-то думаю, почему вас не знаю. Обычно всех партнёров помню.

Курносов негромко и тепло рассмеялся, снимая её замешательство своей искренностью и улыбкой:

– Признаюсь, легенда оказалась не совсем удачной. Я не учёл, что референт министра должна прекрасно знать всех сотрудников партнёрских ведомств. Даже профессионалы иногда ошибаются.

Она тихо рассмеялась в ответ, окончательно расслабившись:

– Это нормально… Наверное, профессиональная привычка – сначала одно говорить, потом другое раскрывать. Я не обижаюсь, просто немного удивилась.

Курносов внимательно наблюдал за ней, отмечая каждое изменение в выражении лица и позе, чувствуя, как беседа становится доверительнее. Теперь было очевидно – Маша восприняла его признание не как угрозу, а наоборот, оно неожиданно расположило её.

– Спасибо за понимание, – произнёс он легко. – Просто специфика такая, знаете ли, иногда приходится осторожничать там, где не хочется. Хотя сейчас думаю, что можно было и без этого обойтись.

Маша слегка наклонила голову, но улыбка стала чуть сдержаннее, во взгляде промелькнула осторожность:

– КГБ… Интересно. Наверное, фильмов насмотрелась, но с этой аббревиатурой ассоциации не самые простые. Если честно, возникает вопрос: вы меня случайно встретили или искали?

Реакция была естественной для умной женщины, пережившей потрясение. Курносов выдержал короткую паузу, позволяя ей почувствовать себя вправе задать такой вопрос, затем мягко и серьёзно ответил:

– Вопрос справедливый. На вашем месте подумал бы так же. Но поверьте – если бы я всё заранее организовал, точно выбрал бы другой способ, без этой комедии с поиском дома на Зеленогорской.

Он улыбнулся с теплотой и открытостью, добавляя:

– Я вас действительно увидел случайно. Наверное, просто профессионально среагировал – решил познакомиться. А насчёт КГБ… Мы ведь тоже люди. Ходим по улицам, путаемся в кварталах и тоже иногда просто хотим поговорить с хорошим человеком.

Маша всё ещё смотрела настороженно, но испуг из её глаз ушёл, сменившись любопытством:

– Тогда ладно, – тихо произнесла она. – Пусть будет просто прогулка. Пока.

Курносов кивнул мягче обычного:

– Пусть так. Остальное приложится. Главное – не спешить.

Она слегка приподняла бровь, кокетливо взглянув на него сбоку, и с лёгкой улыбкой спросила:

– А что именно приложится?

Курносов хмыкнул, затем склонил голову и с игривой серьёзностью ответил:

– Адрес, конечно. А может, и что-то поважнее. Например, хорошее настроение.

С того момента, как Маша поверила ему, Курносов начал аккуратно выстраивать линию ухаживания. Ненавязчиво, с холодноватым изяществом человека, знающего цену деталям. Он приглашал её на прогулки под благовидными предлогами, иногда открыто, позволяя встречам перерастать в простые свидания. Время выбирал тщательно, маршрут продумывал до мелочей: где предложить горячий чай, где помолчать у реки.

Маша отвечала без настороженности, словно так и должно было быть. И только ближе к четвёртой или пятой встрече Курносов позволил себе приблизиться к тонкой границе между деликатной заботой и чувством, в котором сам ещё не решался признаться.

Курносов чувствовал, как излишняя осторожность уступает место лёгкой близости, возникающей между людьми после первых шагов навстречу друг другу. С каждым новым свиданием он позволял себе становиться теплее и ближе, незаметно стирая привычную дистанцию. Рядом с Машей ему было легко – её искренность невольно открывала в нём что-то давно забытое и настоящее.

Осень окончательно вступила в свои права, унося последние остатки лета и заставляя прохожих плотнее закутываться в пальто и шарфы. Деревья в московских парках походили на задумчивых философов – нахохленные, притихшие, сбрасывающие пожелтевшие листья на мокрый асфальт. Прохладный ветер и ранние сумерки неустанно напоминали о приближающейся зиме.

В один из таких вечеров, когда над городом висела тихая дымка и фонари начали мягко освещать влажные улицы, Курносов и Маша медленно шли по аллеям парка, шурша опавшими листьями. Он шёл рядом, словно прикрывая её от случайных порывов ветра, а она всё чаще улыбалась, не скрывая удовольствия от их спокойной и доверительной прогулки.

– Знаешь, Петь, уже и не помню, когда вот так просто гуляла с кем-то, – произнесла Маша, задумчиво подняв на него глаза. – Последнее время было совсем не до прогулок, да и настроение, честно говоря, не очень располагало.

Курносов внимательно посмотрел на неё, слегка нахмурившись, будто пытаясь разглядеть в глубине взгляда что-то важное:

– Ты уже не первый раз упоминаешь о неприятном периоде в жизни. Может, пришло время поделиться? Ты ведь знаешь – я готов выслушать и поддержать.

Она чуть замедлила шаг, словно решаясь, затем осторожно коснулась его рукава, подтверждая готовность говорить:

– Понимаешь, я пыталась справиться сама, думала, сил хватит. Но теперь всё яснее понимаю, что есть вещи, с которыми одной не справиться. Я пережила нечто ужасное, и сейчас мне действительно нужна помощь и защита. Кто-то, кому можно довериться. И кажется, я поняла, что это именно ты.

Она смотрела ему в глаза спокойно, но в голосе ещё звучала лёгкая тревога. Курносов мягко взял её за руку, слегка сжав пальцы в знак поддержки:

– Спасибо за доверие, Маш. Для меня это правда важно. Я вижу, как нелегко дались тебе эти слова, и хочу, чтобы ты знала: я сделаю всё, чтобы ты больше не чувствовала себя одинокой. Но здесь не самое подходящее место для такого разговора. Давай зайдём в кафе, сядем спокойно, и ты расскажешь обо всём, что тебя тревожит. Не против?

Маша улыбнулась, чувствуя, как внутреннее напряжение медленно отпускает её, будто зажатая пружина наконец-то ослабла:

– Конечно, Петя. Будет лучше поговорить в тепле и тишине. Сам понимаешь, улица не располагает к откровениям.

Курносов усмехнулся, чуть иронично добавив:

– Тем более осенью. Летом ещё куда ни шло, а сейчас такой холод, что все твои мысли о высоком могут запросто улететь вместе с порывом ветра.

Она негромко рассмеялась, и в её голосе впервые за вечер прозвучала настоящая лёгкость:

– Знаешь, с тобой даже серьёзные разговоры становятся проще. Как тебе это удаётся? Ты вроде и не стараешься специально разрядить атмосферу, а получается само собой.

Курносов повёл её в сторону уютного кафе неподалёку и, улыбнувшись, заметил с иронией:

– Это профессиональная привычка, Маш. В моём ведомстве главное – расслабить собеседника, чтобы он сам захотел всё рассказать.

Она прищурилась, пытаясь понять, шутит он или нет, затем кокетливо улыбнулась и легко толкнула его в плечо:

– Знаешь, Петя, после таких слов возникает подозрение, что ты снова шутишь. Хотя в каждой шутке, как известно, только доля шутки. Может, ты и правда всё это время просто пытался меня разговорить?

Курносов негромко рассмеялся, отвёл взгляд, делая вид, что задумался, затем с притворной серьёзностью ответил:

– Если бы я преследовал исключительно рабочие цели, наш разговор уже давно стал бы официальным и менее приятным. Но я просто хочу, чтобы ты наконец отпустила то, что тебя тревожит, и почувствовала себя лучше.

Маша медленно кивнула, ощущая, как ей становится легче дышать и возвращается столь необходимая в этот вечер уверенность:

– Хорошо, Петя. Я тебе верю. По крайней мере, пока у тебя неплохо получается убеждать. Но учти, если в кафе я снова начну подозревать тебя, придётся заказывать ещё кофе и сидеть до утра, пока не докажешь обратное.

Курносов театрально вздохнул, подняв глаза к небу, где уже проглядывали первые звёзды:

– Что ж, придётся сидеть до утра. Такая уж судьба у людей моей профессии – доказывать свою честность в круглосуточном режиме.

Она снова засмеялась – легко и непринуждённо, словно сейчас они могли позволить себе не думать ни о чём, кроме приятного общения.

Войдя в кафе, они заняли уютный уголок у окна, где приглушённый свет и негромкая музыка создавали доверительную атмосферу, необходимую для личных разговоров. Курносов помог Маше снять пальто, аккуратно подвинул стул и сел напротив, внимательно и мягко глядя в её глаза:

– Теперь рассказывай по порядку, Маш. Я готов слушать до утра, если понадобится. Главное – не спеши и ничего не бойся. Я сейчас позову официантку и что-нибудь закажем, а то окончательно замёрзли.

Маша кивнула с лёгкой улыбкой и села за столик, покрытый простой, но безупречно чистой белой скатертью. Она невольно обвела взглядом полутёмный зал, стараясь успокоиться. Столы стояли ровными рядами, по углам висели скромные репродукции, создавая ощущение домашнего уюта.

В этот миг оба поняли, что доверие между ними окончательно установилось. Теперь ничто не могло помешать им разобраться во всех загадках, окружавших Машу и её непростую историю.

Официантка – немолодая женщина в белой блузке и строгой юбке с передником – подошла неспешно, с профессиональной вежливостью:

– Что будете заказывать?

Курносов спокойно кивнул и без колебаний ответил:

– Нам два кофе и пирожные, какие сегодня есть. Желательно посвежее.

Официантка коротко кивнула, едва скрывая улыбку, словно давая понять, что выбора здесь не так много:

– Кофе и эклеры с кремом. Всё свежее, не сомневайтесь.

Когда она отошла, Курносов вновь посмотрел на Машу и негромко сказал, стараясь говорить спокойно и доверительно:

– Маш, мы никуда не торопимся, рассказывай всё как есть. Я понимаю, тебе тяжело, но мне можно довериться. Что произошло?

Маша несколько секунд молчала, глядя вниз, словно собиралась с мыслями. Затем осторожно подняла глаза и почти шёпотом, тщательно подбирая слова, заговорила:

– Знаешь, Петь, я долго не могла решиться сказать это вслух. Но, наверное, пора. Со мной случилось нечто страшное. Меня изнасиловали, жестоко. Бросили умирать в парке. Если бы случайный прохожий не вызвал скорую, я бы там и осталась. Очнулась уже в больнице, три месяца была в коме. Но самое страшное – я почти ничего не помню. В голове чёрная дыра. Ни лица нападавшего, ни его голоса. Даже не помню, как оказалась там. Только обрывки. И от этого ещё страшнее.

Курносов внимательно слушал, не перебивая и не торопя, замечая каждое движение, выражение её лица, едва уловимую дрожь пальцев. Осторожно и мягко он взял её руку, демонстрируя поддержку:

– Я понимаю, как тяжело вспоминать подобное, и, если ты действительно не помнишь, это нормально. Но, может, всплывали какие-то мелочи или детали позже? Места, люди, имена?

Маша покачала головой, стараясь выглядеть естественно и искренне, хотя внутреннее напряжение росло от необходимости придерживаться легенды:

– Нет, Петя, ничего такого. Иногда снятся странные сны: тени, голоса, запах бензина или мокрой травы. Но всё расплывчато. Я пыталась вспомнить, правда, но это бесполезно. Врачи говорят, что это защитная реакция организма – не даёт мне вспомнить.

Курносов понимающе кивнул, чуть прищурившись и продолжая наблюдать за девушкой, словно пытался определить, до конца ли она искренна или умалчивает часть правды. В этот момент официантка принесла две чашки крепкого кофе и тарелочки с эклерами, присыпанными сахарной пудрой.

Маша механически взяла чашку, сделала осторожный глоток и едва заметно улыбнулась:

– Вкусный кофе. Впрочем, сейчас любой кофе кажется особенно вкусным и нужным.

Курносов тепло улыбнулся, поддерживая её попытку снять напряжение:

– Точно подмечено. Иногда кофе – единственное спасение от осенней тоски. Слушай, скажи честно: рядом с тобой не было какого-то человека… ну, сдержанного, тихого, но с таким взглядом, будто он знает гораздо больше, чем говорит? Может, он приходил к тебе в палату или был рядом после выписки? Вопрос странный, понимаю, но всё же.

Маша напряглась. Лицо её оставалось спокойным, но взгляд сузился, а пальцы крепче обхватили чашку. Курносов заметил этот жест и тут же перевёл взгляд на эклер, будто просто болтал. Она ответила после небольшой паузы, тщательно подбирая интонации:

– Был один человек. Плохо его помню. Он приходил, когда я ещё почти не могла говорить. У него была спокойная манера… и как будто странный акцент. Он что-то объяснял врачам, но казалось, больше наблюдал, чем помогал. Кто он – не знаю. Может, куратор какой-то или из службы поддержки. С тех пор я его не видела.

Она тщательно контролировала каждое слово и движение, внутренне похвалив себя за точность соблюдения легенды. Курносов же, отметив её реакцию, мягко продолжил, переходя к следующей теме:

– Хорошо, забудем пока об этом. Расскажи лучше, как ты попала на работу к Шокину? Ведомство серьёзное, просто так туда не устроишься, даже с твоими способностями. Кто-то помог?

Маша расслабленно откинулась на спинку стула, внешне спокойная, хотя внутренне сосредоточенная, словно боялась упустить важную деталь продуманного заранее рассказа.

– Я и до трагедии работала в министерстве, была референтом у Шокина. После больницы мне предложили вернуться, сначала на облегчённый режим, постепенно я полностью вошла в колею. Сказали, что мои навыки нужны, что дадут возможность восстановиться. Не скажу, что это было легко, но меня там ждали.

Курносов слушал молча, пытаясь уловить хоть намёк на неискренность, но девушка была уверена в каждом слове. Он слегка улыбнулся, показывая, что полностью ей верит, но осторожно продолжил:

– Понятно. А как складывались твои отношения с самим Шокиным и его окружением? Наверняка пересекалась и с другими высокопоставленными людьми, например, с помощницей министра?

Маша пожала плечами, глядя прямо в глаза, стараясь держаться естественно:

– Нормальные рабочие отношения, ничего особенного. Сам понимаешь, моя должность подразумевает постоянные контакты. Но ничего личного, если ты об этом.

Курносов мягко кивнул, показывая, что удовлетворён ответом и не намерен давить. Сейчас главным было сохранить и укрепить атмосферу доверия, установившуюся между ними.

– Хорошо, Маш. Спасибо, что рассказала. Ты сильная и смелая, и я обещаю, что теперь ты не одна. Мы вместе разберёмся со всем, что тебя тревожит.

Она тепло улыбнулась, чувствуя, как напряжение наконец-то ослабевает, позволяя ей вновь ощутить себя живой рядом с этим человеком.

Вернувшись домой, Курносов первым делом включил настольную лампу и устало опустился в кресло, потянувшись за сигаретой. Закурив, он с жадностью вдохнул терпкий дым и медленно выпустил его в полутьму комнаты. Перед глазами всё ещё стоял образ Маши: внешне хрупкой и беззащитной, но на удивление спокойной и даже слишком уверенной для человека, пережившего такое потрясение.

Курносов знал, как ведут себя жертвы подобных преступлений: нервозность, сбивчивость, попытки уйти от темы или, наоборот, бесконтрольные потоки слов. Но Маша была другой. Её ответы звучали ровно, будто она заучила их заранее. Эта аккуратность настораживала его сильнее, чем ожидаемые истерика или слёзы.

Он медленно откинулся в кресле, задумчиво наблюдая за струйками дыма, растворявшимися в воздухе. Нет, Маша явно была не той простой девочкой, какой пыталась казаться. Что-то в её словах, в интонациях, в том, как она избегала конкретики, выдавало внутреннее напряжение. Она сознательно и искусно скрывала что-то важное.

Но что именно? Что такого могло быть у девушки-референта в министерстве, чего нельзя открыть даже сотруднику КГБ? Связь с Пановым была очевидной, хотя Маша и пыталась её отрицать. Этот сдержанный человек с холодным взглядом, о котором она рассказывала, явно не был ни врачом, ни случайным посетителем больницы. Это был кто-то другой, важный и опасный. Скорее всего – именно Панов. Курносов понимал это, хотя и не имел прямых доказательств.

Особенно странной была её реакция на упоминание КГБ. Советские люди обычно напрягались и замыкались при упоминании спецслужбы. Маша же после краткого замешательства слишком быстро приняла эту информацию, будто заранее была готова к такому повороту. Что это – расчёт или тщательно продуманная тактика? Возможно, она знала, с кем имеет дело, и просто ждала, когда он сам раскроется?

Курносов поморщился, затушил сигарету и с досадой потянулся к лежащей на столе папке с делом Панова. Он снова и снова просматривал материалы, сопоставляя их с услышанным от Маши. Но в её словах не было явных противоречий. Девушка говорила аккуратно, словно актриса в театральной постановке, где каждый шаг и реплика были тщательно отработаны заранее.

Это ощущение крепло, заставляя Курносова видеть в Маше уже не просто жертву, а фигуру, сознательно вовлечённую в игру. Но кем она была в ней: сообщницей или пешкой в манипуляциях Панова – человека холодного и расчётливого, способного на любые комбинации ради достижения своих целей?

Курносов резко поднялся с кресла, решив немедленно прояснить хотя бы часть вопросов. Подошёл к телефону, набрал номер оперативной группы, и через секунду в трубке прозвучал сухой голос дежурного:

– Да, слушаю.

– Это Курносов. К утру нужны полные сведения по Марии Вертинской: её окружение, места посещений, контакты. Усильте наблюдение, не упускайте из виду ни одного её шага. Особое внимание обратите на встречи с незнакомцами – мне важно знать, кто и зачем к ней подходит.

– Будет сделано, – коротко ответил дежурный и отключился.

Вернувшись в кресло, Курносов закурил и закрыл глаза, мысленно возвращаясь к образу Маши, пытаясь разгадать, какие тайны скрывала её простая, на первый взгляд, улыбка. Он не исключал, что девушку использовали вслепую, и она не вполне осознавала серьёзность своего положения.

Однако оставалась и другая, тревожная версия: Маша могла сознательно участвовать в чём-то, чего он пока даже не предполагал. Это казалось невероятным, но его опыт говорил, что именно такие невероятности случаются гораздо чаще, чем принято думать.

Следователь чувствовал, как постепенно складывается общая картина, в которой Маше отводилась далеко не второстепенная роль. Возможно, именно её странная, почти театральная манера держаться была ключом к разгадке. Теперь нельзя было упустить ни одной детали.

Он медленно затушил сигарету и поднялся, ощущая одновременно усталость и прилив той особой, почти хищной энергии, которая всегда приходит, когда цель близка. Курносов ещё раз оглядел комнату, взял папку с материалами и начал внимательно сопоставлять даты, факты и показания.

Он уже ощущал близость разгадки: тонкая нить, связывающая Машу и Панова, скоро должна была проявиться. Тогда дело приобретёт совершенно иной смысл – возможно, более мрачный и тревожный, чем он предполагал вначале. Но иного пути не было. Только вперёд, глубже в тайну, с каждым шагом становящуюся всё запутаннее и ближе к решению.

Именно сейчас он понял, что игра началась всерьёз, и права на ошибку больше нет. Ставки были высоки, фигуры расставлены с такой хитростью, что любой неверный шаг мог привести к поражению. Но Курносов был готов идти до конца, потому что прекрасно понимал: другого выхода нет. Впереди ждали не только ответы, но и новые, возможно, ещё более опасные вопросы.

На следующее утро Курносов прибыл в кабинет раньше всех, ощущая знакомую пульсирующую боль в висках после бессонной ночи. За окном медленно светлело серое осеннее небо, равнодушное к городу, хранящему собственные тревожные тайны.

На столе уже лежали отчёты оперативников, аккуратно сложенные в стопку и чуть сдвинутые, будто кто-то проверял порядок документов. Курносов без промедления сел и внимательно начал изучать материалы, впитывая каждую строчку.

Первый отчёт о Маше Вертинской сразу привлёк его внимание. Активность девушки за последние дни заметно возросла. Телефонные разговоры следовали один за другим, и большинство из них были конфиденциальными. Она звонила с улицы, из телефонных автоматов или по внутренней линии министерства, избегая имён и конкретики. Курносов досадливо хмыкнул и тихо произнёс:

– А ты, оказывается, не такая уж тихая свидетельница, Машенька. Ты ведёшь игру похитрее многих, кто давно варится в этом котле.

Отчёт содержал подробности о её визитах в государственные учреждения, не всегда связанных с рабочими обязанностями. Список посещаемых мест впечатлял и тревожил одновременно: ведомства, комитеты, даже научные институты. Следователь слегка поморщился и задумчиво пробормотал:

– Что же ты ищешь, дорогая? Что за вопросы так срочно решаешь, что устроила целые гастроли по кабинетам?

Размышления прервал тихий стук. На пороге возник оперативник, которого Курносов ценил за чёткость и немногословность. Молодой человек вошёл, коротко кивнул и сразу перешёл к делу:

– Пётр Иванович, важная деталь по Панову. Он переключил своё внимание на другую женщину и регулярно появляется возле дома Екатерины Морозовой. Мы проверили: обычная девушка, без видимой связи с делом. Но интерес Панова не праздный. Он ведёт себя осторожно, соблюдает конспирацию, словно готовится к чему-то серьёзному.

Курносов резко выпрямился, ощутив, как по позвоночнику пробежал холодок. Если его подозрения верны, Екатерина могла оказаться следующей жертвой. Следователь напряжённо спросил:

– Вы уверены, что он следит именно за ней? Ошибки нет?

Оперативник уверенно покачал головой:

– Абсолютно. Мы фиксировали его неоднократно возле её дома и на маршрутах. Он действует профессионально, избегает контактов и наблюдает издалека. Именно эта осторожность подтвердила наши предположения.

Курносов кивнул, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение, словно тугая пружина. Он решительно сказал:

– Немедленно усилить наблюдение за Екатериной и Пановым. Фиксировать каждый шаг. Нужно понять, когда, как и зачем он подходит к ней. Если версия подтвердится, Морозова – его потенциальная жертва. Действуйте быстро и чётко.

Оперативник коротко кивнул и вышел. Оставшись один, Курносов медленно прошёлся по кабинету, стараясь соединить факты в единую картину. Если Панов – маньяк, за которым они охотятся, Екатерина в опасности. А роль Маши Вертинской могла быть намного сложнее. Возможно, она даже не осознавала до конца, во что втянута.

Он вернулся к столу и набрал номер оперативного отдела. В трубке раздался голос дежурного:

– Слушаю, Пётр Иванович.

– Мне нужна полная информация по Екатерине Морозовой: связи, привычки, маршруты, частые места посещения. Проверьте её окружение, коллег, друзей и родственников. Особое внимание Панову: каждое его действие должно быть зафиксировано. Сейчас важна каждая мелочь. Всё ясно?

– Так точно, – чётко ответил оперативник.

Курносов медленно положил трубку, чувствуя, как его захватывает знакомое возбуждение, сопровождающее каждое сложное дело. Он понимал, что стоит на пороге открытия, способного полностью изменить его представления о происходящем и людях, вовлечённых в эту историю.

Курносов думал о Маше, пытаясь понять её роль в этой запутанной истории. Девушка, так тщательно скрывавшая свои истинные намерения, явно не была простой свидетельницей или жертвой обстоятельств. Её активность, скрытые звонки и многочисленные контакты свидетельствовали о том, что она могла быть причастна к чему-то гораздо более серьёзному, чем обычное нападение.

Однако теперь в этой головоломке появилась новая фигура – Екатерина Морозова. Следователь ощущал, как его охватывает тревога от одной мысли о возможной ошибке: тогда Екатерина станет следующей жертвой. Допустить такое было немыслимо.

Он устало опустился за стол, одновременно чувствуя внутренний подъём, знакомый ему по моментам приближения к истине. Курносов понимал, что сейчас нужно действовать решительно. Ему необходимо сблизиться с Машей, понять её мотивы и намерения, определить её настоящую роль и предотвратить трагедию, которая могла случиться с Екатериной.

Следователь достал папку с материалами дела и снова начал тщательно перелистывать страницы, стараясь найти нить, способную связать воедино всех участников. Он чувствовал, что разгадка уже близко, стоит только правильно потянуть за нужную ниточку.

Теперь для Курносова был только один путь – вперёд. Он был готов идти до конца, преодолевая любые препятствия, пока не раскроет всю правду, скрывающуюся за этими событиями. Он не сомневался: истина близко, но она могла оказаться страшнее самых мрачных предположений.

## Глава 7

Когда Дмитрий вернулся в кабинет, Варвара уже сидела за его столом, чуть подавшись вперёд, и перебирала бумаги, аккуратно разложенные так, будто перед ней были не досье, а карты судьбы, способные предсказать завтрашний день. Виталий стоял у стены, скрестив руки, лениво постукивая пальцами по деревянной панели. Складывалось ощущение, что ожидание затянулось, и пространство уже пропиталось их присутствием.

Гул вентиляции в углу едва слышно подчёркивал камерность обстановки, свойственной моментам перед важными решениями. Прохлада здесь была не температурной, а скорее эмоциональной – от напряжения, сдержанно искрящего в воздухе.

Появление Дмитрия не нарушило тишину, а лишь дополнило её. Он легко прикрыл дверь и чуть сощурился, заметив во взглядах друзей едва уловимое ожидание, похожее на сговор.

– Ну, здравствуйте, мои заговорщики. Явился, как и обещал. Неужели действительно нашёлся повод вытащить меня из уютного мрачного угла самобичевания?

– Даже не сомневайся, – Виталий оттолкнулся от стены и указал на стул. – Проходи, садись. Мы тут как раз решали: ставить тебе памятник сейчас или отложить до вечера. Мало ли, что ты ещё успеешь натворить.

– Зная твою фантазию, – усмехнулся Дмитрий, – памятник окажется гипсовым и будет стоять где-то между курилкой и туалетом.

Варвара отложила бумаги и внимательно посмотрела на него с тёплой насмешкой:

– Если продолжишь так театрально вздыхать по Лизе, мы, возможно, тебя туда и отправим. Только не к курилке, а в тысяча девятьсот семьдесят девятый. Там, наконец, заведёшь семью, напишешь пьесу об утраченной любви и забудешь о смартфонах.

– Смартфоны-то забуду, а вот кофе – вряд ли. Хотя пьеса о тоске по капсульной машине могла бы войти в школьную программу, – Дмитрий уселся удобнее, погружаясь в атмосферу разговора.

– Кстати, кофе тут играет немалую роль, – Виталий улыбнулся. – Твоё лицо вчера, когда кончились капсулы, напоминало капитана «Титаника» за минуту до столкновения с айсбергом. Именно это выражение нам и пригодится.

– Рад, что всё-таки стану полезен родине, – Дмитрий кивнул, принимая шутку. – Но почему именно я?

– Ты для этого идеален, – Варвара говорила спокойно, не допуская сомнений. – Евгений не вербует случайных людей. Ему нужны сломленные, потерянные, те, кто лишился цели. Ты можешь достоверно изобразить это состояние, даже не играя. Ты там уже был. И, главное, умеешь не терять себя.

– Он тебя проверит, – подключился Виталий. – Будет провоцировать, искать фальшь, колоть словами. А ты умеешь держать лицо даже там, где другие пасуют. И если вдруг он начнёт критиковать твою любимую марку кофе – я верю, ты выдержишь.

– Это уже перебор, – Дмитрий трагично вздохнул. – Ладно. Допустим, я подхожу. Но как появлюсь в его поле зрения? Просто подойду и скажу: здравствуйте, у меня кризис смысла?

– Нет, конечно, – Варвара вытащила один из листов и положила перед ним. – Легенда такая: бывший сотрудник ведомства, уволен, развёлся, потерял всё. Оказался в одиночестве. Никто не ждёт. Всё очень тонко и достоверно. Да, действительно, не видишь больше смысла, если единственное, что осталось – растворимый кофе.

– Варя, если после такого Евгений не расчувствуется, значит, сердца у него просто нет.

– Или вкуса, – добавил Виталий. – Но есть и запасной вариант: ты забыл пароль от Wi-Fi и больше не можешь смотреть сериалы. Это добьёт даже бесчувственного.

Дмитрий рассмеялся по-настоящему – не как агент под прикрытием, а как человек, который вдруг ощутил себя среди друзей.

– Хорошо, мне нравится этот план. Даже если напоминает репетицию шпионской комедии. Давайте по порядку: что, где, когда и почему.

– Только при одном условии, – Виталий взглянул на часы. – Если закончим до шести, памятник тебе отливают из бронзы. Если позже – из картона.

– Не пугай человека, – Варвара покачала головой. – Дмитрий и без того справится. Главное – не забыть в легенде прописать категорический запрет на растворимый кофе, иначе вся операция рухнет уже на первом же допросе.

Все трое рассмеялись.

Дмитрий занял привычное место и слегка откинулся на спинку кресла. Варвара, почувствовав момент, медленно выпрямилась и придала себе важности. Её тонкие пальцы перебирали листы бумаги, напоминая движения дирижёра, готовящегося дать сигнал к новой части симфонии. Виталий, уловив смену её настроения, отстранился от стены и приблизился, подчёркивая серьёзность ситуации.

– Дим, здесь важен каждый нюанс, – Варвара слегка сузила взгляд, словно прицеливаясь точным словом. – Евгений не просто посредник, он паук, чувствующий малейшую вибрацию своей паутины. Нельзя допустить ошибку, даже малейшая небрежность раскроет истинную цель твоего появления. Будь собой, но сдержанно. Балансируй осторожно, демонстрируя уязвимость ровно настолько, чтобы вызвать сочувствие, но не подозрения.

– Точно, – подтвердил Виталий, опираясь ладонями на край стола и глядя на Дмитрия взглядом тренера перед решающим матчем. – Помнишь, как мы готовили твою легенду для прошлой миссии? Тогда сработало именно потому, что ты смешивал правду с выдумкой. Используй этот приём и сейчас: бери реальные факты из своей жизни, ситуации, которые ты прожил. Не случайно выбрали именно тебя – твоё прошлое идеально подходит для создания убедительного образа раздавленного человека. Воспоминания помогут убрать искусственность и сделать легенду живой.

Дмитрий задумчиво посмотрел на обоих, прищурившись. Каждое слово взвешивалось им осторожно и внимательно, словно решение было уже принято, но озвучивалось впервые:

– А ты прав, Виталий. Подлинность всегда чувствуется. Но воспоминания надо выбирать аккуратно. Что-то слишком личное может подвести, если Евгений найдёт болевую точку. Он, конечно, не экстрасенс, но слишком опытен и проницателен. Нельзя недооценивать его способности к анализу. Я использую лишь те эпизоды, которые вызовут сочувствие, но не раскроют истинной цели. Например, время после ухода Лизы, когда действительно казалось, что смысла больше нет. Это будет искренне и логично даже в его глазах.

Виталий удовлетворённо улыбнулся решительности Дмитрия:

– Именно этого мы и добиваемся. Понимаешь, Дим, твоя сила не только в способности держать лицо, но и в естественной правдоподобности. Мы знаем, как ты умеешь контролировать себя, но сейчас отпусти контроль ровно настолько, чтобы выглядеть искренне подавленным. Евгений должен увидеть человека, у которого отняли последнюю надежду. И помни: всё, что ты скажешь, он проверит. Чем меньше лжи, тем прочнее твоя легенда.

Варвара коротко кивнула, плавно подхватив мысль, словно вступая в уже знакомый ей ритм беседы:

– И избегай лишнего драматизма. Евгений терпеть не может театральности. Ты должен выглядеть человеком, по-настоящему живущим своей драмой. Пусть эмоции проступают естественно, как бы сами собой. Евгений должен поверить, что ты не играешь, а действительно больше не можешь бороться с обстоятельствами. Только так завоюешь его доверие.

Дмитрий усмехнулся и пожал плечами, будто задача была ему по силам и без лишних наставлений:

– Варя, я понял. Меньше театра, больше реализма. Это как хороший кофе: если слишком горько – невкусно, слишком сладко – уже не кофе. Буду держаться ровно посередине. Умеренная естественность поможет пройти все проверки.

Виталий удовлетворённо улыбнулся и отступил назад, снова заняв своё место у стены. Его поза вновь стала небрежной и расслабленной, хотя глаза оставались напряжённо сосредоточенными.

– Дим, если бы я не знал тебя так давно, сейчас бы, возможно, волновался. Но ты профессионал, а это не пустые слова. Чутьё и опыт всегда были твоей главной силой. Используй их, и всё получится.

Варвара слегка наклонилась вперёд, и её голос приобрёл почти материнскую заботу:

– Мы полностью доверяем тебе, Дим. Задача не из лёгких, но сомнений в тебе у нас нет. Просто будь осторожен и не торопись. Лучше выдержать паузу, чем сказать лишнее.

Дмитрий благодарно улыбнулся, чувствуя за спиной надёжность товарищей:

– Спасибо, друзья. Я ощущаю вашу поддержку, и это очень важно. Не подведу. Знаю, что требуется, понимаю всю серьёзность ситуации. Но и вы будьте наготове, если вдруг что-то пойдёт не так. Я ведь не волшебник, хоть иногда сам и верю в обратное.

Виталий дружески похлопал его по плечу и широко улыбнулся:

– Ты не волшебник, Дим. Ты профессионал. Именно поэтому мы верим, что всё закончится успешно.

Дмитрий сидел перед большим зеркалом в дальнем углу кабинета, изучая своё отражение, словно видел незнакомца, у которого жизнь пошла под откос. Его глаза потемнели, губы сжались в тонкую линию, а плечи поникли, будто на них внезапно упала тяжесть всех бед мира. Он выглядел человеком, потерявшим всё, кроме последней ниточки, удерживающей его в реальности.

Варвара стояла чуть сбоку и внимательно следила за каждой деталью его мимики. Её придирчивый взгляд словно просвечивал насквозь, пытаясь уловить даже намёк на фальшь. Время от времени она легко касалась плеча Дмитрия, поправляя его позу так, чтобы отчаяние выглядело естественным и правдивым.

– Дима, расслабь брови, – тихо сказала Варвара, проводя пальцами по его лбу, словно стирая невидимые складки напряжения. – Ты должен выглядеть сломленным, а не злым. Это тонкая грань. Пусть в глазах будет безысходность, а не вызов. Для Евгения ты не соперник, а жертва, отчаянно ищущая спасения.

– Вот так лучше? – Дмитрий чуть наклонил голову набок, углубляя взгляд. – Или нужно ещё мрачнее? Я легко вспомню, как ты на прошлой неделе разбила мой любимый термос с кофе. Это точно поможет достичь нужного уровня отчаяния.

Виталий, сидевший в стороне с едва заметной улыбкой, фыркнул и покачал головой:

– Осторожнее, Варя, не переборщи с депрессивностью. Если Дима слишком войдёт в роль, Евгению придётся его не вербовать, а срочно спасать горячим чаем с вареньем.

– Очень смешно, Виталий, – Варвара сдержанно улыбнулась, закатив глаза. – Если бы Евгений мог утешать чаем, мы бы столько сил не тратили на подготовку. Дима, держи баланс. Меньше напряжения в челюсти и больше подавленности в глазах.

– Понял, меньше напряжения, – Дмитрий расслабил лицо, позволяя усталости проступить естественнее. – Тогда лучше вспомню, как Виталий выпил последний энергетик из холодильника и оставил пустую банку на память. Подавленность искренняя, гарантирую.

Виталий рассмеялся, вытягивая ноги и закинув руки за голову:

– Видишь, Варвара, какой у нас чувствительный друг? Нужно быть осторожнее с моими энергетиками, иначе операция закончится настоящим преступлением. Ладно, серьёзно. Проверим твою спонтанность. Евгений спрашивает: «Почему ты не попросил помощи у близких?» Что ответишь?

Дмитрий отреагировал мгновенно, не успев даже моргнуть. Лицо осталось удручённым, а голос прозвучал уверенно и с горечью обиды:

– Потому что те, кого я считал близкими, давно уже ушли. Не судьба их забрала – сами отвернулись, когда поняли, что я больше не могу ничего им дать. Люди уходят, если перестают видеть в тебе того, кем ты был. А я давно уже никто. Обращаться за помощью бессмысленно. Кому я такой нужен?

В кабинете наступила пауза. Варвара и Виталий переглянулись – слова Дмитрия прозвучали так убедительно, что даже они почувствовали неловкость, будто случайно заглянули в душу человека, стоящего на краю.

– Великолепно, – первой нарушила тишину Варвара, едва заметно выдыхая напряжение. – Именно такой убедительности мы и ждали. Дима, это настолько правдоподобно, что даже стало немного страшно за тебя.

– И мне, – поддержал Виталий, сдержанно улыбнувшись. – Ты так вошёл в роль, что я уже готов был бежать за горячим шоколадом с маршмеллоу и укутывать тебя в плед.

Дмитрий откинулся на спинку кресла, позволяя себе иронию, чтобы немного разрядить обстановку: