Оливия Кросс
Мать, которой не было

Глава 1.

Пустые ладони

Я долго не могла назвать это болью.

Когда тебя не били, не кричали, не выгоняли на улицу – кажется, что жаловаться не на что. Вокруг были дети, у которых было хуже. И это «хуже» навсегда отняло у меня право говорить: мне было больно тоже.

Моя мать была. Я помню её руки, запах крема для лица, плотно сжатые губы.

Она приходила вечером с работы, ставила сумку, и я по глазам уже понимала – сегодня лучше молчать. Или наоборот: молчание будет расценено как неблагодарность, как уклонение от чего-то важного.

Я училась угадывать. Не чувствовать. Не мешать.

Я сидела за кухонным столом, болтая ногами, и смотрела, как она режет хлеб. Мне хотелось сказать:

– Мам, меня сегодня обидели.

– Мам, я боюсь темноты.

– Мам, я скучаю, когда ты уходишь.

Но ни одно из этих слов не звучало.

Я смотрела на её плечи, на то, как напряженно она вытирает стол, и понимала: если я сейчас скажу хоть что-то – она не выдержит. Она сорвётся. И это будет моя вина.

Так формируется странный рефлекс: ты как будто всегда мешаешь. Своими чувствами, своими вопросами, своим «хочу».

Моя мать не обнимала.

Нет, физически – может, и прикасалась. Иногда. Неловко. По праздникам.

Но это не об объятиях.

Это о том, что руки были пустыми.

Не для того, чтобы утешить. Не для того, чтобы согреть. Не для того, чтобы сказать: ты здесь, и ты важна.

А для того, чтобы держать сумку, стирать рубашки, тянуть на себе жизнь.

И я это понимаю теперь – как взрослый человек.

Но тогда, как девочка… я просто замерзала.

Внутри.

Я была удобным ребёнком.

Не капризничала, не лезла с вопросами, не требовала.

Я училась читать по взгляду. И угадывать, что можно. А что – ни в коем случае.

И главное, чему я научилась: не мешать ей жить.

Так я стала маленькой тенью.

Привычно одинокой.

Смирившейся с тем, что тепло – это то, что бывает в книгах. Или у других.

Но была одна вещь, которую я делала тайком.

Я клала ладони под подушку и представляла, что это – мамины руки.

Тёплые, мягкие, не спешащие.

Я засыпала, держа эти вымышленные руки.

И никто об этом не знал.

Даже я сама не понимала, как остро мне нужно было хоть что-то, что похоже на безопасность.

Позже, уже во взрослом теле, я с удивлением обнаруживала, как боюсь прикосновений.

Даже тёплых. Особенно тёплых.

Как будто тело не верит, что это не ловушка. Что это не просьба «не мешай».

Что это не будет отнято.

Когда я смотрю на старые фотографии, я вижу её – женщину с глазами, полными усталости.

Она была красива. Но замкнута в собственных страданиях.

Никто не научил её быть матерью.

Никто не обнял её, когда она сама была девочкой.

Её руки были пустыми – потому что и к ней никто не протянул руки.

И всё же – я была ребёнком.

И в моём детстве было много молчания.

Но больше всего – не было рук, в которых можно было бы спрятаться.

Глава 2.

Мама была, но не была

Мама была.

В комнате, в доме, в паспорте.

Была в моих тетрадях, которые проверяла.

В одежде, которую покупала.

В голосе, которым звала обедать.

Во фразах – «не забудь», «не опаздывай», «не сиди в темноте».

Она была.

Но не была.

Не в том смысле, чтобы исчезла.

А в другом – как будто не доходила до меня целиком.

Оставалась где-то на полпути.

Между обязанностями и усталостью.

Между тревогой и делами.

Я долго не могла этого объяснить – себе, другим.

Когда говоришь «у меня было всё» —

А внутри почему-то пусто.

Не потому что плохо обращались.

А потому что не было тепла.

Живого. Неспешного. Настоящего.

Я смотрела на неё – и знала, что люблю.

Но не чувствовала, что вижу.

Как будто она закрыта изнутри.

Как будто её чувства происходили где-то в другом месте, не здесь.

Не в нашей кухне. Не в нашей жизни.

Я не помню её смеющейся.

Иногда – улыбающейся.

Иногда – смягчающейся на секунду.

Но не смеющейся легко, как бывают смеются женщины, которые в покое.

В ней всё было собрано в комок.

Сдержано.

Жестко.

Как будто любое расслабление опасно.

И мне тоже стало страшно расслабляться.

Плакать – значит быть слабой.

Скучать – значит быть привязанной.

Просить – значит быть обузой.

Я впитывала это, как ребёнок впитывает интонацию – ещё до смысла слов.

Она была, но не для того, чтобы быть с.

А чтобы всё успевать.

Чтобы справляться.

Чтобы контролировать, кормить, держать.

И я, как могла, становилась частью этого – незаметной, послушной, аккуратной.

Чтобы не добавлять ей лишнего.

С возрастом я стала ловить себя на странной привычке —

Не говорить, когда больно.

Не делиться, когда трудно.

Не верить, что кто-то захочет услышать.

Не потому что кто-то обидел.

А потому что мама была. Но не была.

Я не сержусь на неё.

Я понимаю: её тоже не научили.

Наверное, она тоже смотрела в глаза женщине, которая не обнимала.

Которая говорила «перестань выдумывать»,

Когда ей хотелось просто лечь рядом.

И всё же это не отменяет мою боль.

Мою тоску по той матери, которой не было.

Которая бы смотрела в глаза.

Говорила: «я рядом, не бойся».

Которая бы держала, даже когда я молчала.

Не потому что надо. А потому что – любит.

Такой у меня не было.

И очень долго я искала её в других.

В чужих женщинах.

В любовях.

В книгах.

В себе самой.

И, наверное, когда ты вырастаешь с той, кто не была —

Тебе приходится стать той, кто будет.

Для себя.

Для своего будущего.

Для внутреннего ребёнка, который всё ещё ждёт, что кто-то скажет:

«Я здесь. Я не уйду. Мне важно, что ты чувствуешь.»

Глава 3.

Запрет на нужду

Я не помню, чтобы мне говорили вслух: «не проси».

Никто не наказывал меня за слёзы.

Не запрещал говорить о страхе.

Но каждый раз, когда я открывала рот – воздух становился плотнее.

Каждая моя потребность как будто меняла атмосферу в доме.

Мама не злилась – просто становилась строже.

И я чувствовала: я снова не вовремя.

Снова слишком.

Снова лишняя.

Именно тогда, кажется, и родился этот тихий запрет:

Не нуждайся.

Ни в чём. Ни в ком.

Не проси. Не показывай. Не бойся вслух.

Не потому что нельзя.

А потому что это – неудобно.

Моё желание уюта, тепла, внимания – как будто отнимало у неё силы.

И я научилась быть скромной даже в чувствах.

Праздновать молча. Плакать молча. Радоваться – тоже молча.

Я гордилась этим.

Как будто это делает меня выше.

«Я сама справляюсь».

«Мне не нужно».

«Я не мешаю».

Только с возрастом пришло другое понимание.

Это не была сила.

Это была защита от отказа.

От непринятия. От равнодушия.

От взгляда, в котором нет мягкости,

Когда ты протягиваешь руки.

Когда ты растёшь с этим чувством —

Что твоя нужда стесняет, раздражает, утомляет —

Ты учишься опережать боль.

Становишься взрослой внутри раньше, чем тело успевает вырасти.

Ты уговариваешь себя, что тебе и правда не нужно.

Что всё хорошо.

Что ты справляешься.

И перестаёшь звать.

Даже когда тонешь.

Я помню, как в подростковом возрасте начала отвергать заботу.

Мне предлагали помощь – я отмахивалась.

Меня спрашивали, как дела – я отвечала: «нормально».

Не потому что хотела выглядеть сильной.

А потому что просто не верила, что кому-то может быть важно.

Запрет на нужду – он не сразу ломает.

Сначала он закаляет.

Ты умеешь много. Ты независимая. Ты вон какая молодец.

А потом…

В какой-то момент

Ты вдруг понимаешь, что не умеешь

Быть рядом с собой в боли.

Что даже себе не можешь сказать:

«Мне страшно. Мне плохо. Мне нужна поддержка».

Я долго жила в этом.

И до сих пор ловлю себя на том, как не прошу.

Даже если сердце стучит в горле.

Даже если хочется обнять.

Даже если просто – устала.

Но я учусь.

Медленно.

Сначала – замечать, что мне что-то нужно.

Потом – не ругать себя за это.

А потом – говорить. Не крича. Не с надрывом. Просто – говорить.

Обычными словами.

Без страха, что мир отвернётся.

Потому что нуждаться – это не слабость.

Это форма живости.

И я хочу быть живой.

Глава 4.

Осторожное дыхание рядом с ней

Я с детства научилась дышать тихо. Не в буквальном смысле – а как будто незаметно, не мешая, не занимая слишком много места. Мой вдох был осторожным, как шаг по тонкому льду. Я не знала, какой будет следующий момент, каким будет её настроение, в каком состоянии она вернётся домой, как поведёт себя, если я спрошу, улыбнусь или просто подойду слишком близко. Рядом с ней мир как будто сужался. Пространство становилось натянутым, как поверхность воды перед штормом. Казалось, если я сейчас слишком громко вздохну – вода взорвётся. И это будет моя вина.

Я помню эти вечера. Тишина на кухне, запах супа, звон ложек в раковине. Она стояла спиной ко мне, сосредоточенно вытирая стол или складывая посуду. Я хотела что-то сказать – простое, вроде: «мам, а можно…» – но внутри будто загоралась лампочка тревоги. Стой. Подожди. Почувствуй, можно ли. Дождись правильного момента. Угадай.

Это была не игра, а навык выживания. Я стала чувствительной до боли – к выражению лица, к интонации, к движениям. Если её плечи были сжаты, если она мыла посуду слишком резко, если сигарета в её руке дрожала – я понимала: не время. Надо отступить. Исчезнуть. Притвориться, что меня нет. Иногда я уходила в комнату, включала музыку в наушниках и делала вид, что читаю. Иногда просто садилась в коридоре, рядом с ботинками, и смотрела в стену. Это было безопаснее, чем войти в её поле зрения.

Рядом с ней я не могла быть спонтанной. Ни в эмоциях, ни в желаниях. Я не бегала к ней с радостной новостью, не приносила рисунки, не говорила «смотри, что у меня получилось». Потому что не знала, увижу ли в ответ раздражённый жест или холодный взгляд. Она не кричала, она почти никогда не срывалась. Но в ней была постоянная внутренняя сжатость, как будто весь её день – это борьба. А я – помеха. Даже если она ничего не говорила, я чувствовала: моё присутствие – нагрузка.

Со временем я стала бояться не только её. Я стала бояться быть собой рядом с кем бы то ни было. Быть громкой. Быть счастливой. Быть слабой. Любое проявление становилось потенциальной угрозой. И это был не страх наказания. Это был страх отвержения. Страх быть неуместной. Страх увидеть в чьих-то глазах то же, что было в её – усталость, в которую я больше не вмещаюсь.

Меня нельзя было обнимать внезапно. Я вздрагивала от прикосновений. Не потому что мне не нравилось, а потому что тело не верило, что это – просто так. Что это безопасно. Меня нельзя было хвалить – я не знала, как это принимать. Я сразу чувствовала вину, как будто не заслужила. И уж точно нельзя было говорить мне «расскажи, что чувствуешь». Я сама не знала, что чувствую, потому что слишком долго училась не чувствовать ничего, когда рядом с ней».

И всё это не потому, что она была плохим человеком. Я теперь это понимаю. Она сама жила как на пороховой бочке. Она была одна, она уставала, она не умела просить помощи, она боялась слабости. В ней было столько внутреннего напряжения, что любое движение извне воспринималось как давление. Я стала для неё дополнительным источником непредсказуемости. А она – для меня тем, перед кем нельзя быть живой.

И вот что странно: я не помню, чтобы мечтала, чтобы она стала другой. Я не ждала, что она изменится. Я просто хотела быть рядом с ней без страха. Просто дышать – легко. Просто существовать – не заглядывая ей в глаза в поисках оценки. Просто знать, что мне можно быть.

Я не помню, чтобы она смотрела на меня долго. Как на человека, которого действительно видит. Её взгляд часто скользил мимо. Она отвечала на вопросы, помогала с домашним заданием, даже иногда гладила по голове. Но в этом не было остановки. Не было фокуса. Не было того, что называют «контакт глаз». Когда ты в центре её внимания не потому, что что-то натворил или добился, а просто потому, что ты – есть.

Так я стала женщиной, которая всегда проверяет, можно ли сейчас дышать. В отношениях. В дружбе. Даже в одиночестве. Мне всё ещё требуется время, чтобы поверить, что я не мешаю. Что можно жить, не замеряя температуру чужого настроения. Что я могу говорить, просить, быть неудобной, и это не приведёт к разрыву.

Что я могу быть – и всё равно быть любимой.

Иногда я думаю, что осталась той девочкой, которая живёт в напряжённом мире, полном невысказанного. Которая держит чувства в себе, потому что боится, что ими разрушит хрупкий баланс вокруг. Но всё чаще я ловлю себя на другом. На том, что я учусь дышать в полный грудь. Пусть не каждый день. Пусть не рядом с каждым. Но я чувствую, как тело больше не сжимается при слове «нужна». Как я всё чаще выбираю говорить, даже если страшно. Как я встаю утром, не заглядывая никому в глаза в поисках разрешения на существование.

Я не злюсь на неё. Я больше не жду от неё ничего. Я просто хочу быть женщиной, рядом с которой можно не угадывать. Не замирать. Не бояться дышать. Быть той, кого мне не хватало. Не для кого-то. Для себя.

Глава 5.

Она тоже была чьей-то дочерью

Пожалуй, это было одним из самых трудных открытий. Не громких, не внезапных, не переломных. А тех, что приходят исподтишка, когда ты вроде бы уже давно всё понял. Я вдруг увидела в своей матери не только женщину, от которой мне чего-то не хватило. Я увидела в ней – девочку. Маленькую, зажатую, с теми же самыми глазами, в которых больше ожидания, чем уверенности. В ней тоже когда-то кто-то не остановился. Не услышал. Не прижал. И это осознание ударило сильнее любых обвинений, которые я когда-то внутри носила.

Она была чьей-то дочерью. До того, как стала моей матерью.

И скорее всего – не самой счастливой.

Я не знаю подробностей. Она почти не говорила о своём детстве.

Упоминала бабушку отрывочно, формально: «Она была строгая», «Она не любила, когда плачут».

И каждый раз, когда речь заходила об этом, я чувствовала: внутри у мамы как будто закрываются ставни.

Туда – не лезь. Там – ничего хорошего. Или наоборот – слишком больно.

И тогда я впервые поняла: возможно, она сама не знает, как это – быть дочерью, которую любят легко.

Я представляла её – совсем маленькую, с косичками, в сандалиях, с пятнами от черники на платье.

Такую же растерянную, как и я в детстве.

Только без внутренней опоры, которую никто ей не дал.

Без слов поддержки, без утешения, без права быть капризной, ранимой, живой.

Если ей тоже говорили: «перестань ныть», «будь умницей», «не выдумывай» – то откуда ей было знать, как иначе?

Она воспитывала меня не с позиции силы.

А с позиции выживания.

Сделай как надо. Не мешай. Подумай, что скажут. Терпи.

Она не придумывала это.

Она копировала то, что когда-то помогло ей остаться целой.

И в этом, наверное, самая сложная правда:

Моя мама не отказала мне в любви намеренно.

Она просто не умела.

Не научили. Не показали. Не дали.

Когда я думаю о ней как о женщине, которая растила меня одна, уставала, не получала поддержки и тащила всё на себе – мне становится немного легче дышать.

Не потому что стало меньше боли.

А потому что в этой боли больше не только моя часть.

Я поняла, что за её сдержанностью могла быть не только холодность.

Но и страх.

Страх сблизиться, если ты не знаешь, что делать с чужой уязвимостью.

Страх быть тронутой, если никто не трогал тебя с нежностью.

Страх что-то разрушить, если внутри всё построено на тонких нитях.

Она, возможно, и сама хотела обнять.

Просто не знала – как.

И, может быть, ей тоже было больно видеть, что я отдаляюсь.

Но признать это значило бы прикоснуться к ране, которую она всю жизнь прятала.

Иногда, когда я стала старше, я ловила в её глазах не злость, а растерянность.

Как будто она ждала от меня чего-то, чего я не могла дать – лёгкости, беззаботности, нормальности.

А я не могла, потому что внутри у меня был груз – недосказанностей, недополученностей, недолюбленностей.

Я тоже не знала, как быть дочерью, которую не боятся.

Однажды, когда мы с ней сидели за столом, и разговор почему-то зашёл о бабушке, она вдруг тихо сказала:

– Она меня никогда не хвалила.

И потом сразу поправилась:

– Ну, может, один раз.

И эта фраза осталась во мне как след.

Не оттого, что она сказала что-то новое, а оттого, как она это сказала – будто между делом, будто вскользь.

Но я почувствовала: в ней всё ещё жива та девочка, которая ждала доброго слова.

И тогда я поняла: я – не единственная в этой истории, кому было одиноко.

Это было не освобождение. Не прощение. Не великодушие.

Это было принятие – спокойное, взрослое, не отменяющее ни боли, ни последствий.

Я не стала меньше грустить о том, чего не было.

Я просто больше не искала, с кого бы потребовать.

Потому что теперь знала: потребовать не с кого.

Кто-то должен был разорвать этот круг.

И этот кто-то – я.

Не потому что я сильнее.

А потому что я осознала:

Она – тоже была чьей-то дочерью.

Тоже не получала. Тоже не умела.

И это не оправдание. Это – объяснение.

А объяснение иногда нужно не ей.

А мне.

Чтобы не жить больше с чувством вины за то, что мне чего-то не хватало.

Теперь, когда я смотрю на неё в своей памяти, я вижу не только мать.

Я вижу женщину, которая сама всю жизнь ходила в броне.

Не потому что хотела – а потому что иначе не умела.

И, может быть, если бы однажды кто-то прижал её к себе крепко и долго,

Она бы тоже стала другой.

А может, и нет.

Но теперь я знаю точно —

Я могу остановить эту цепь.

Я могу стать женщиной, которая не боится чувств.

Которая умеет говорить «мне больно» – и не прятать глаза.

Которая может обнять – первой.

Которая может услышать, даже если внутри всё дрожит.

Которая может быть – дочерью, которой не было.

И матерью, которой не дали быть.

Глава 6. Женская боль как наследство

Иногда боль не кричит. Она просто переходит по цепочке – от матери к дочери, от бабушки к матери, тихо, почти нежно, как будто это что-то нужное, привычное, обязательное. Не злость. Не ожесточение. А именно – боль. Внутренняя сжатость. Неразрешённая тоска. Чувство вины за свои желания. Страх показаться слабой. Поколения женщин, привыкших выживать, но не жить.

Когда я стала взрослой, я начала замечать это в других женщинах. В их плечах – всегда немного приподнятых. В голосе – ровном, даже когда внутри буря. В способе заботиться обо всех, кроме себя. В умении молчать, когда очень хочется закричать. Мысли были разными, слова – тоже, но жесты повторялись. Как будто нас всех учили одному и тому же: не показывай, что тебе больно, не мешай, не проси, не распахивайся слишком сильно. Женская сила – это не быть. Женская зрелость – это терпеть.

И я всё чаще ловила себя на вопросе: откуда это во мне? Я ведь не помню, чтобы кто-то объяснял мне, как надо. Но внутри всё уже было встроено. Я, как и моя мать, умела стирать себя ради других. Я, как и она, боялась быть в центре внимания. Я, как и она, считала, что любовь нужно заслужить – молчанием, покорностью, хорошим поведением. Я несла в себе её боль, даже не зная всех подробностей её жизни.

Женская боль – это не только про травмы. Это ещё и про отсутствие пространства для жизни. Когда некуда деться со своими чувствами. Когда в доме нет языка, чтобы сказать «я боюсь», «мне одиноко», «мне тяжело». Когда единственная доступная эмоция – раздражение, или усталость, или резкое «отстань». Когда плачут украдкой, за дверью, а потом вытирают глаза и снова идут жарить котлеты. Как будто ничего не случилось.

И всё это передаётся – не через наставления, а через тишину. Через недосказанность. Через напряжение в воздухе. Я это чувствовала с детства, не понимая слов, но зная точно: здесь нельзя быть слишком живой. Здесь нужно быть удобной. Сдержанной. Умеренной. Если тебе больно – сиди тихо. Если радостно – не шуми. Если страшно – справляйся сама.

Я часто думаю: сколько поколений женщин прошли через это? Сколько из них так и не позволили себе дышать свободно, смеяться громко, жить так, как хочется, а не так, как правильно? Сколько из них погибли тихо – не телом, а душой? Сколько детей выросли рядом с матерями, которые любили, но не умели показывать это? А потом сами стали такими же. И сколько ещё детей будут смотреть на своих матерей с вопросом, на который те не смогут ответить: «почему мне одиноко рядом с тобой?»

Я не виню их. Ни одну. Моя бабушка жила в другое время. Её жизнь была борьбой. Война, потери, страх, выживание – это не пространство для чувств. Она передала своей дочери всё, что могла – крепость, жёсткость, умение стоять. Только любви в этом не оказалось. А мама передала это мне. Уже мягче. Уже с попытками обнять. Уже с какими-то словами. Но всё равно – через сдержанность. Через выносливость. Через тихую тоску, которую она и сама не знала, как назвать.

И вот я здесь. Я, у которой в руках этот невидимый узел. Из боли. Из молчания. Из чужих, непрожитых чувств. Я не знаю, как его развязать. Я просто знаю, что больше не хочу передавать его дальше. Не хочу быть следующей в цепи.

Это не значит, что я умею жить иначе.

Я учусь.

Медленно, иногда неловко.

Иногда всё ещё замираю, когда хочется попросить о помощи.

Иногда ловлю себя на мысли: «не будь слабой».

Иногда всё ещё думаю, что чувство – это угроза.

Но я замечаю это. Я вижу. Я говорю себе: можно. Можно быть живой. Можно быть уязвимой. Можно нуждаться.

Женская боль не исчезает, если её не замечать. Она просто меняет лицо. Она становится привычкой. Тоном. Стилем общения. Она живёт в фразах «всё нормально», «ничего страшного», «сама виновата». Она уходит в тело – в зажимы, болезни, усталость, которую не объяснить. Она молчит внутри, пока ты не начнёшь слушать себя. По-настоящему. Не судя, не торопя, не обесценивая.

Иногда мне кажется, что лучшее, что я могу сделать – это просто остановиться. Не торопиться дальше. Не воспроизводить. Не повторять. Просто жить. Медленно. Внимательно. Не отказываясь от себя.

Иногда мне страшно, что я не справлюсь. Что всё равно где-то повторю, передам, не замечу.

Но потом я думаю: возможно, разорвать круг – не значит стать идеальной матерью, идеальной женщиной, идеальной дочерью.

А значит – просто быть той, кто больше не прячет боль. Кто не делает вид. Кто не требует от себя невозможного. Кто учится быть рядом с собой – как с другом.

Я думаю о других женщинах. О тех, кто идёт сейчас этим же путём.

О тех, кто просыпается ночью от чувства вины, не зная, за что.

О тех, кто вырос без обнимания, но всё равно ищет тепло.

О тех, кто молчит, хотя внутри уже невыносимо.

Я думаю о них – и мне хочется, чтобы каждая из нас в какой-то момент сказала себе:

Я имею право быть собой, даже если никто до меня этого не умел.

Женская боль – это не приговор.

Это наследство, которое можно не передать.

Можно оставить его у себя. Посмотреть на него. Признать. И выбрать другое.

Я не знаю, будет ли это легко.

Но знаю: я начинаю.

С себя.

С маленького «мне можно».

С первого прикосновения, которое не прячется.

С одного шага – туда, где нет страха быть женщиной,

Которая чувствует.

Которая выбирает.

Которая не передаёт боль дальше.

Глава 7.

Я училась угадывать, не говорить

Я всегда знала, что говорить можно не всё. Не потому что мне так сказали. Просто так складывалось – раз за разом. Я начинала говорить и чувствовала, как воздух в комнате становился тяжелее. Как будто мои слова – лишние, как будто я нарушаю какое-то хрупкое равновесие. И тогда я училась останавливаться. Училась молчать.

Не сразу. Сначала я просто говорила и смотрела в её лицо. В лицо мамы. И почти каждый раз видела в нём то, что заставляло меня пожалеть о своих словах. Усталость. Раздражение. Иногда – равнодушие. Иногда она просто переводила тему, как будто не услышала. И тогда я начинала догадываться: лучше бы я не говорила.

Я помню, как в младшей школе ко мне подбежала девочка и разбила коленку прямо у меня на глазах. Я испугалась, растерялась, не знала, что делать. А потом рассказала об этом маме. Просто потому, что сердце стучало, потому что хотелось поделиться. И она тогда ответила без злобы, но холодно:

– И что? Ты что, не могла ей помочь?

И в этой фразе было всё. Я не так поступила. Я не справилась. И теперь это – моя вина.

С тех пор я старалась не рассказывать то, в чём была неуверена.

А потом – вообще всё.

Чтобы не ошибиться. Чтобы не быть причиной её недовольства. Чтобы не чувствовать, что я опять – не та.

Я училась угадывать. Это стало почти навыком. Умение читать по лицу, по дыханию, по походке. Утром я всматривалась в её глаза, в то, как она ставит чашку на стол, в то, как поправляет волосы. Я неосознанно сканировала: сегодня можно заговорить? А если да, то о чём? И в какой момент?

Этот навык остался со мной надолго. Даже сейчас, когда рядом другие люди, другое время, другая жизнь – я всё ещё вглядываюсь. Всё ещё прислушиваюсь. Всё ещё боюсь сказать лишнее. Как будто каждое слово – возможный триггер. Как будто я должна всё время быть в безопасности, а значит – предугадывать.

Но угадывание – это не присутствие. Это попытка защититься.

И в этой защите я начала терять себя.

Когда ты всё время проверяешь, удобно ли другому,

Ты перестаёшь чувствовать – а удобно ли тебе.

Ты не знаешь, что хочешь.

Ты не уверен, что тебе можно.

Ты сливаешься с фоном – стараясь быть как можно менее заметной.

Я помню, как в подростковом возрасте мне очень хотелось спросить у мамы, как она пережила свою первую любовь. Не ради советов. Просто из потребности прикоснуться к ней как к женщине, не только как к матери. Я долго выбирала момент. Но так и не спросила. Потому что в её интонации в тот вечер было что-то закрытое. Потому что в её взгляде мелькнула тревога. Потому что я снова почувствовала: это не тема, здесь нельзя.

И вот это «здесь нельзя» стало тенью во мне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.