Наталья Елецкая
Таёжный, до востребования

© Наталья Елецкая, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Часть первая

1

Я как раз думала об отце, когда зазвонил телефон. Резкая трель взорвала тишину, заставив меня вздрогнуть.

Оставив чашку с недопитым чаем на подоконнике распахнутого в теплый июньский вечер окна, я поплелась в коридор, не испытывая желания говорить с кем бы то ни было. Телефон надрывался, словно от того, сниму ли я трубку, зависела моя дальнейшая жизнь.

О том, что так оно и есть, я в тот момент не догадывалась.

– Привет, солнышко.

– Привет, пап.

– Ты уже вернулась с дежурства? Или у тебя сегодня ночное? Вечно путаю твое расписание.

– Сегодня я отдыхаю, а завтра заступаю в вечернюю смену.

– Может, заскочишь перед больницей? Есть разговор.

– Да, я тоже хотела с тобой поговорить…

– Что-то случилось? – встревожился отец. – Хочешь, приезжай прямо сейчас.

– Это терпит до завтра.

– Ну хорошо. Как дела у Матвея? Как его диссертация?

Мои пальцы инстинктивно сжали трубку. Прежде чем ответить, я расслабила руку, испугавшись, что физическое напряжение передастся голосу, отец это почувствует и примчится на ночь глядя, а этого мне совсем не хотелось.

– У него всё хорошо, пап. Диссертация продвигается.

– Вы, кажется, планировали в июле поехать в отпуск?

– Это еще не точно. Матвея могут не отпустить с работы.

Пора было заканчивать разговор. Я ненавидела лгать, особенно близким людям и особенно – отцу. Я еще не успела свыкнуться с фатальными изменениями в своей такой налаженной, безоблачной, счастливой жизни. Слишком неожиданно все произошло.

Пауза затягивалась; я не знала, что сказать, но медлила вешать трубку. Почувствовав мою напряженность, отец произнес нарочито бодрым голосом:

– У меня завтра заседание кафедры, но после пяти я дома.

– Тогда я приеду к шести.

Прежде чем вернуться в комнату, я немного постояла в прихожей, вслушиваясь во вновь наступившую тишину, которая больше не была уютной.

Эта тишина сулила одиночество и душевную боль. Я была готова к тому, что за периодом отрицания и гнева последуют самые тяжелые стадии – депрессия и принятие. Правда, существовала еще промежуточная стадия – стадия торга. Но торговаться мне было не с кем, разве что с самой собой. Однако мысль о том, что мы с Матвеем могли бы договориться, ничего, кроме отвращения, не вызывала.

Я привыкла считать эту тесную квартирку, расположенную на последнем этаже панельного дома в Калининском районе, своей, хотя прожила здесь немногим более четырех лет. До того, как я основательно потрудилась над ее интерьером, это была аскетичная холостяцкая нора, доставшаяся Матвею от покойной двоюродной бабки. Будучи одинокой, она прописала его фиктивно, чтобы квартира после ее смерти не отошла государству. Матвей, на тот момент студент третьего курса, появлялся у нее два-три раза в год, когда нужно было что-то починить, прибить или передвинуть, а сам жил с родителями в большой коммунальной квартире возле Александро-Невской лавры.

Последние четыре года я каждое утро (или вечер, если выпадало ночное дежурство) садилась в переполненный автобус, доезжала до Финляндского вокзала, спускалась в метро, ныряла в вагон поезда красной ветки, а потом шла пешком от площади Восстания до больницы имени Куйбышева[1].

Ирония заключалась в том, что до замужества я жила с отцом на углу улиц Жуковского и Маяковского, в пяти минутах ходьбы от больницы, в которую смогла устроиться только потому, что на последнем курсе мединститута вышла за Матвея. Тем самым я, по меткому выражению одной из одногруппниц, убила сразу двух зайцев: заполучила перспективного мужа и избежала распределения в глухомань. Матвей, ведущий специалист НИИ радиоаппаратуры, был рад, что уберег жену от суровой жизни на периферии. Вузовская комиссия по распределению вошла в мое положение, хотя в том году Ленинград не испытывал потребности в молодых врачах; один из членов комиссии подыскал мне должность интерна в Куйбышевской больнице. К тому времени я уже переехала к мужу на Замшину улицу, и мы немало посмеялись над таким вывертом судьбы: стоило перебраться на другой конец города, чтобы, спеша на работу, каждый день проходить мимо своего прежнего дома.

Мама умерла, когда мне было четырнадцать. Мы с отцом говорили именно так – умерла, хотя на самом деле ее убили.

Убийцу так и не нашли. Мама не дошла до арки, ведущей в наш двор-колодец, всего каких-то тридцать метров. Она возвращалась поздно вечером от подруги, переживавшей тяжелый, с дележом детей и имущества, развод. Мама, психотерапевт с шестилетним стажем работы в больнице им. Кащенко, поддерживала подругу как могла. Они с отцом условились, что он встретит ее на углу, но то ли он вышел из дома позже, то ли мама доехала на метро быстрее, но только живой мы ее больше не видели. Маму ударили по голове чем-то тяжелым, отняли сумочку и сорвали норковую горжетку: она следила за модой и всегда одевалась очень хорошо. Следователь сказал, что ее, вероятно, вели от метро. Если бы удар пришелся чуть левее и ниже, мама получила бы сотрясение, потеряла бы много крови, но осталась бы жива. Но ей не повезло.

Все эти годы отец не переставал винить себя за то фатальное промедление. Мы никогда не говорили с ним об этом, условившись не тревожить память о маме бесплодными сетованиями на тему «Что было бы, если…». Но тяжкое бремя вины наложило на отца неизгладимый отпечаток.

Даже спустя несколько лет он так и не оправился от горя. Он больше не смеялся. Улыбнуться мог, но улыбались только губы – глаза оставались потухшими. Каждый раз, когда отец смотрел на меня, я понимала, что на самом деле он видит маму: мы были очень похожи. В двадцать лет я фактически стала ее копией. Маме было двадцать, когда она встретила отца.

После похорон меня хотела забрать к себе тетя Поля, мамина старшая сестра, жившая в Луге. Мне нравились тетя Поля и ее муж дядя Олег; я часто гостила у них на летних каникулах. Но отец меня не отдал. Он сказал тете Поле, что я – единственное, что у него осталось после Марины. Так и сказал, словно я была неодушевленным предметом. Но я на него не обиделась.

Декан филологического факультета предоставил моему отцу, профессору кафедры истории зарубежных литератур ЛГУ, бессрочный отпуск по семейным обстоятельствам. До того, как нас с отцом постигла трагедия, я жила беззаботной жизнью. Вступила в комсомол, вела общественную работу, сдавала нормы ГТО и опекала одиноких пенсионеров-блокадников. Чтобы хоть как-то отвлечь меня от горя, директор школы выделил мне путевку на две смены в пионерлагерь «Орленок». Я поехала без всякого желания, только чтобы дать отцу передышку от необходимости видеть меня изо дня в день, когда он так хотел остаться наедине со своим горем.

Через несколько месяцев отец вернулся к работе. Вокруг него постоянно вились симпатичные студентки. Я боялась, что рано или поздно он женится на одной из них, но этого не произошло. Отец продолжал хранить маме верность, хотя возможностей создать новую семью у него было предостаточно. Я научилась вести домашнее хозяйство. Отец был совершенно неприхотлив в быту. Все, что ему было нужно, – свежие рубашки в шкафу и суп в холодильнике.

Как и большинство обитателей Центрального района, мы жили в коммунальной квартире.

С соседями нам повезло: один, вахтовик-полярник Слава, круглый год проводил в Арктике, появляясь дома короткими наездами, а второй, одинокий пенсионер дядя Коля, относился к моему отцу как к сыну, а ко мне – как к внучке, которой у него никогда не было. О том, насколько неприятной может быть коммуналка, я знала благодаря школьным подругам, к которым часто заходила после школы, чтобы вместе сделать уроки или подготовить стенгазету. Чего я только не насмотрелась! Пьяные драки, семейные дрязги, буйные помешательства, ругань соседей, рев грудничков, графики посещения уборной… Тем приятнее было возвращаться домой, в свою уютную комнатку, смежную с папиным кабинетом, который одновременно служил ему и спальней, и столовой – и гостиной, когда к нему приходили друзья или сослуживцы.

Отец не сомневался, что я пойду по его стопам: поступлю в ЛГУ и стану филологом. Я разделяла его страсть к литературе (не только зарубежной, но и отечественной), и к окончанию шестого класса прочла все тома, которыми были забиты полки наших книжных шкафов, не считая постоянно обновляющихся книг из школьной и районной библиотек. Поэтому отец был весьма удивлен, если не сказать – поражен, когда я сообщила ему, что подала документы в мединститут. Несомненно, его это неприятно задело.

Надо отдать отцу должное: он не пытался меня отговорить. Дело было не в том, что он уважал меня как личность и ни в чем не ограничивал мою свободу; скорее он понадеялся на то, что я или провалю вступительные экзамены, или, если все же поступлю, уйду после первого курса, не выдержав испытаний анатомичкой. Я снова сильно его удивила, сначала поступив, а потом и втянувшись в учебу. Даже анатомический театр не отвратил меня от выбранного поприща. Не пугало меня и то, что учиться предстоит шесть лет, не считая интернатуры и ординатуры, если в дальнейшем я решу уйти в науку.

Отец, вначале не понимавший моего увлечения медициной, в конце концов убедился в серьезности моих намерений и гордо демонстрировал меня друзьям и коллегам, когда те приходили к нам домой, как демонстрируют посетителям зоопарка редкостный экземпляр заморской птицы. Мамины гены оказались сильнее отцовских. Она ведь тоже была врачом, только врачевала души.

С Матвеем мы познакомились в палате интенсивной терапии.

Его отец, мой будущий свекор, попал в автомобильную аварию, и его привезли в НИИ скорой помощи, где я проходила практику, с черепно-мозговой травмой, переломами ребер и подозрением на перелом позвонка грудного отдела. Последнее, к счастью, не подтвердилось, но он пробыл на отделении неврологии достаточно долго, чтобы Матвей успел в меня влюбиться и добиться взаимности. Спустя шесть месяцев мы поженились.

Мой отец понимал, что рано или поздно я его покину. Он и хотел, чтобы я устроила свою личную жизнь, и боялся этого. Боялся не столько того, что останется один, сколько того, что мой брак может оказаться несчастливым. Матвей расположил его к себе тем, что имел серьезную специальность, жил отдельно от родителей и был заядлым спортсменом, а на знакомство с потенциальным тестем принес бутылку марочного коньяка десятилетней выдержки.

Все мои бывшие одноклассницы уже были замужем (некоторые даже успели развестись); мне исполнилось двадцать три, а этот возраст считался почти критическим для девушки; и все же, когда Матвей сделал мне предложение, я согласилась не сразу.

Не то чтобы я сомневалась. Я любила Матвея и знала, что мое чувство взаимно. Мне нравились его взрослость (он был на восемь лет старше), серьезное отношение к жизни, устремления и характер. Он не был моим первым мужчиной, но именно он открыл для меня всю полноту физической близости. Мы отлично смотрелись вместе: Матвей – высокий широкоплечий брюнет с обаятельной улыбкой, и я – миниатюрная, русоволосая, голубоглазая, как говорила тетя Поля – «кукольная». Родственники и друзья не сомневались, что мы станем прекрасной парой.

Тем не менее что-то помешало мне сразу ответить «да».

Я привыкла взвешивать за и против, прежде чем принимать серьезные решения. Девять лет без матери приучили меня к осторожности, возможно потому, что я не получала от отца той поддержки, которую могла бы оказывать мне мама, если бы осталась жива. Безусловно, отец делал все возможное, чтобы я не чувствовала себя обделенной вниманием и заботой, но он при всем желании не мог заменить взрослеющей девушке мать; между нами не было и не могло быть той откровенности, которая возможна только между двумя самыми близкими женщинами.

Я не видела смысла уходить от одного мужчины к другому, точно так же не способному понять и развеять мои страхи перед грядущей взрослой жизнью. К тому же приближалась сдача госэкзамена, поэтому все свободное от вузовских занятий время я проводила за письменным столом, заваленным конспектами и пособиями. Свадьба означала не просто регистрацию в загсе, но и обязательное двухдневное отмечание с родственниками с обеих сторон до седьмого колена; от одной этой мысли у меня начиналась паника.

Однако Матвей, твердо решивший сделать меня своей женой, проявил завидное терпение и настойчивость. Он пообещал, что, если я не захочу, никакой свадьбы не будет: мы просто распишемся, и я продолжу готовиться к госэкзамену. Решающим аргументом (о котором я не подумала, хотя это лежало на поверхности) оказалось вполне обоснованное опасение Матвея, что если на момент получения диплома я останусь незамужней, то к осени могу оказаться за тысячу километров от Ленинграда, в глухом сибирском поселке или в калмыцкой степи, с гарантированной потерей ленинградской прописки. Матвей, накрепко связанный со своим НИИ солидной зарплатой и серьезными обязательствами, при всем желании не смог бы со мной поехать, а это означало трехлетнюю разлуку с неопределенным будущим.

И я сдалась.

Мы скромно расписались, так же скромно посидели с родителями в кафе, и на следующий день я перебралась к Матвею. Как он и обещал, для меня ничего не изменилось: я усиленно занималась, великодушно освобожденная новоиспеченным мужем не только от бытовых дел, но и от всего остального, на что он был вправе рассчитывать. Когда я получила диплом и вопрос о моем трудоустройстве решился положительно, мы на три недели уехали в Сухуми: жили в санатории, купались в море, гуляли по кипарисовым аллеям, объедались фруктами, пили молодое вино и не могли друг от друга оторваться.

Мы договорились пока не заводить детей. Моя интернатура означала сменные дежурства, физическое и эмоциональное напряжение, ответственность за человеческие жизни и усиленную наработку практического опыта. После окончания интернатуры я планировала остаться в больнице на должности штатного врача, а для этого требовалось всю себя отдавать работе. Матвей меня поддерживал. Я заверила его, что не стану тянуть с беременностью, чтобы избежать статуса старородящей (которым клеймили всех рожениц старше двадцати шести), хотя, на самом-то деле, не представляла себя в роли матери.

Постепенно я обустроила квартиру на Замшиной улице по своему вкусу. Я не любила шить и вязать, как мама, однако при помощи разных красивых вещиц, добытых в основном в комиссионках, смогла добиться уюта, к которому привыкла в родительском доме.

Мы с Матвеем были счастливы четыре года и три месяца, пока не случилось событие, вновь, как и тринадцать лет назад, перевернувшее мою жизнь с ног на голову.

2

Я открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и вдохнула привычные с детства запахи. Пахло пылью, нафталином и полиролью для мебели, и над всем этим витал флер туалетной воды отца, которую ему привозил из-за границы его друг, работавший в торгпредстве.

Темный коридор, заставленный громоздкой мебелью, уходил влево, тянулся мимо комнат соседей и возле туалета заворачивал к кухне. Справа коридор был коротким и вскоре упирался в нашу дверь; я по привычке говорила «нашу», хотя формально это было давно не так.

Я взялась за ручку двери, когда она неожиданно распахнулась. Отец, явно спешивший, едва на меня не налетел.

– Зоя! – воскликнул он. – Разве уже шесть?

– Без четверти. Я принесла эклеры.

– А я шел на кухню ставить чайник. Здравствуй.

Отец обнял меня, поцеловал и вгляделся в мое лицо:

– Выглядишь усталой. Много работаешь?

– Приходится. Коллега ушла в декрет, ее нагрузку распределили между врачами отделения.

– Но ты хотя бы высыпаешься?

– Конечно, пап, не переживай. Давай я поставлю чайник?

– Нет-нет, я сам. Проходи, располагайся.

Гостиная – просторная, с эркерным окном и лепниной на потолке – больше не служила отцу ни кабинетом, ни спальней. Он теперь работал и отдыхал в смежной комнате, которая раньше была моей. Туда перекочевали его письменный стол, кресло и японская печатная машинка Brother deluxe, которой отец очень дорожил. Окно той комнаты выходило не на шумный двор-колодец, а на глухую стену соседнего дома, поэтому там одинаково хорошо и работалось, и спалось, хотя вид из окна оставлял желать лучшего.

В 1944-м осколок немецкой гранаты раздробил отцу правую кисть; два пальца – большой и указательный – пришлось ампутировать. Вернувшись после войны на последний курс института, с которого его призвали на фронт, отец обучился слепой машинописи, чтобы не переучиваться на левшу. С тех пор он печатал не только все свои лекции, статьи и официальную корреспонденцию, но и личные письма, которые подписывал не без самоиронии: впечатывал фамилию и инициалы и рядом ставил чернильный крестик, делая его намеренно искривленным, хотя умел неплохо управляться с ручкой при помощи двух средних пальцев.

Я поставила коробку с эклерами на стол, где уже стояли чашки, заварочный чайник и вазочка с печеньем, прошлась по комнате, выглянула в окно, села на диван и попыталась успокоиться. Сердце колотилось, ладони вспотели. Меня тяготил предстоящий разговор, я боялась реакции отца, не хотела, чтобы он меня жалел. Если б можно было этого избежать, я бы с радостью ухватилась за любую возможность. Но мой измученный мозг так ничего и не придумал. Ко всему прочему мне предстояло уложиться в определенные временные рамки, поскольку через два часа я заступала на суточное дежурство.

Отец принес чайник. Я разлила чай, выложила пирожные, спросила, как отец планирует провести предстоящий отпуск, как продвигается его монография, есть ли новости о переиздании учебника. Он отвечал рассеянно, его мысли были заняты чем-то другим.

Наконец беседа себя исчерпала. Повисла пауза. Я машинально ела эклер, не чувствуя вкуса, собираясь с силами словно перед прыжком в ледяную воду, мысленно репетируя первую фразу, после которой пути назад уже не будет.

Мы заговорили одновременно.

– Пап, я хотела тебе сказать…

– Солнышко, у меня для тебя новость…

Отец улыбнулся и поощрительно кивнул:

– Говори.

– Мы с Матвеем разводимся.

– Что? – Он недоуменно нахмурился. – То есть как – разводитесь?

– Ну как люди разводятся? Подают заявление, потом являются в назначенное им время и…

– Я не это имел в виду! – Отец яростно взъерошил свою густую шевелюру, вскочил и принялся быстро ходить по комнате, бросая на меня растерянные и сердитые взгляды.

В свои пятьдесят семь он был по-прежнему красив и выглядел на несколько лет моложе. Высокий, с внушительной фигурой, посеребренными сединой темными волосами и такой же бородкой, всегда аккуратно подстриженной, он походил на Хемингуэя: не хватало только свитера с грубым воротом и трубки во рту. Студентки и аспирантки ходили за ним табунами, что вызывало у сослуживцев отца завистливые насмешки и не всегда приличные комментарии. Изуродованная кисть нисколько его не портила, наоборот – придавала мужественности и напоминала о героическом прошлом, особенно в День Победы, когда он надевал китель со всеми орденами.

Сдержанный и немногословный, отец, тем не менее, был душой компании. Он не переносил недалеких, пошлых, ограниченных людей и не желал иметь с ними ничего общего. Он дружил с поэтами, переводчиками, филологами, журналистами-международниками… Литература и русский язык были его страстью – страстью сдержанной, как он сам, но не проходящей, с годами становившейся только крепче.

Я знала, что причиню отцу боль, но не ожидала, что он настолько рассердится. Остановившись посреди комнаты, он скрестил руки на груди и, раздувая ноздри, свирепо спросил:

– Это что еще за глупости?

Я растерялась и не сразу нашлась с ответом.

– Ты ведь не всерьез это сказала, признайся? – Отец наклонился и заглянул мне в глаза.

Я отвернулась, не в силах выносить его пытливого взгляда, и пробормотала:

– Мы больше не живем вместе. Уже неделю. Матвей временно перебрался к родителям.

– Не драматизируй. Вы просто поссорились. – Отец придвинул свой стул к моему, сел и успокаивающе положил руку мне на плечо. – Мы с твоей мамой тоже ссорились. Но потом всегда мирились. Вы тоже помиритесь. Вам просто нужно остыть, и…

– Ты ей изменял?

– Что? – Отец не сразу понял суть вопроса и возмутился: – Как ты могла такое подумать? Я никогда даже не… – Он осекся, пораженный догадкой. – Ты хочешь сказать, Матвей…

Я кивнула и стиснула зубы, пытаясь удержать слезы. Я была уверена, что уже все их выплакала; перед тем, как выйти из дома, я выпила столько валерьянки, что за мной должны были увязаться все бродячие коты Ленинграда. Но стоило мне заговорить о предательстве Матвея, как хрупкая защитная стена, возведенная мною в попытке убедить себя, что ничего страшного не произошло, моментально рухнула.

– Ты точно знаешь? Или предполагаешь? Потому что если это только подозрения…

– Он сам сказал.

– Матвей? – изумился отец. – Сам признался?

Я кивнула и все-таки расплакалась.

Отец протянул мне носовой платок и подождал, пока я высморкаюсь и приведу лицо в порядок. Потом налил воды в стакан и заставил выпить.

– Теперь рассказывай. Только без эмоций. Я совершенно теряюсь, когда женщина плачет.

– У Матвея роман с коллегой. Это не просто интрижка на стороне… Все гораздо серьезней.

– Он хочет уйти к ней?

– Он должен уйти. – Я выдержала паузу в надежде, что отец сам поймет, но он недоуменно смотрел на меня, и я выложила последний козырь: – Она ждет ребенка.

– От Матвея?

– Ну а от кого еще, пап!

– Так, – отец снова принялся расхаживать по комнате, – а она, эта коллега, не замужем?

– Не только не замужем, но еще и дочь замдиректора НИИ радиоаппаратуры.

– Тогда у Матвея действительно нет выхода. Он – кандидат в члены партии, пишет диссертацию и его карьера зависит…

– Ты что, его оправдываешь? – возмущенно перебила я.

– Ни в коей мере. Я просто констатирую, что он должен развестись и жениться на этой девушке. Дело даже не в том, что она – дочь замдиректора. Ребенку следует родиться в полной семье. И раз уж так сложилось, что у вас нет детей…

– Вот именно! – Я задохнулась от нового приступа слез. – Он меня предал! Мы договорились, что я не стану беременеть, пока не определюсь с ординатурой. Он уверял, что и сам не спешит становиться отцом, поддерживал мое стремление стать опытным специалистом. Я верила ему. Я верила ему! – истерически выкрикнула я, позабыв о том, что отец терпеть не может мелодрам.

В другое время он, несомненно, осадил бы меня, заставил взять другой тон, но сейчас просто отошел к окну и повернулся ко мне спиной, ожидая, пока я успокоюсь.

В такие минуты я ненавидела его холодность, граничащую с нравственной жестокостью.

В такие минуты я жалела, что погибла мама, а не он.

Мне, как никогда, нужна была его поддержка. Пусть он ничем не мог помочь фактически – достаточно было теплых слов, объятий, участливого взгляда; но даже на это я рассчитывать не могла. Отец и раньше не был склонен к сантиментам, а после смерти мамы совсем закрылся эмоционально. Мои слезы действовали на него как красная тряпка на быка: вместо того, чтобы посочувствовать, он, наоборот, злился. Я могла сколько угодно на него обижаться, но это ни к чему бы не привело. Проще было не лить слезы по пустякам, однако измена мужа и грядущий развод к пустякам не относились.

– А чего хочет сам Матвей? – неожиданно спросил отец. – Он твердо намерен развестись и жениться на той девушке? Или надеется как-то исправить ситуацию – конечно, при условии, что ты его простишь?

– Я не собираюсь его прощать и не понимаю, как это можно исправить.

– Зоя, ты врач, и прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Прямолинейность отца меня покоробила, но разговор был такого рода, что не предполагал иносказаний или завуалированности.

– Матвей хочет жениться на этой Гале, – сухо сказала я. – И ребенка он тоже хочет. Действительно хочет, а не потому, что в противном случае получит неприятности на работе или не сможет вступить в партию. Он надеется, что я не стану жаловаться в профком или пытаться как-то еще ему навредить. Вначале у меня была такая мысль, я очень на него разозлилась, но сейчас… – я покачала головой. – Сейчас я уже ничего не хочу. Только чтобы все поскорее закончилось.

– Значит, ты вот так просто сдашься? Не станешь бороться, не попытаешься его удержать? Неужели ты совсем его не любишь?

– Именно потому что люблю, я не стану этого делать. Если Матвей предал один раз, он может предать снова. Я не хочу жить в постоянном страхе, контролировать его, пытаться подловить на лжи… – Я остановилась, чувствуя, что закипаю, и добавила более спокойно: – В общем, я подаю на развод.

– Матвей оставляет тебе квартиру, а сам будет жить у родителей?

– Нет, он перебрался к ним временно, пока мы не решим квартирный вопрос. Ты ведь знаешь, у его родителей всего одна комната.

– Но ваша квартира совсем крошечная. При размене вам в лучшем случае достанется по комнате в коммуналке на самой окраине города. И то с доплатой.

– Мы не будем ее разменивать. Я хочу вернуться сюда. Если, конечно, ты не против.

Последняя фраза была своего рода вежливым реверансом, уступкой условности. Я знала, что отец не станет возражать – более того, он сам бы мне это предложил, просто я его опередила.

Я ждала, что отец скажет: «Конечно, переезжай хоть завтра», но он молчал, по-прежнему стоя ко мне спиной, словно ему было неприятно на меня смотреть.

Пауза затягивалась. Меня охватило беспокойство.

– Пап, ты ведь не против?

– Солнышко, видишь ли… В другое время я бы, конечно… Но обстоятельства таковы…

– Какие обстоятельства?

Отец наконец повернулся. Его лицо было растерянным. Виноватым.

Мое беспокойство переросло в опасение, что сейчас я услышу нечто такое, что вряд ли поднимет мне настроение. Я неуверенно спросила:

– Ты не хочешь, чтобы мы снова жили вместе?

– Дело не в этом. А в том, о чем я собирался тебе рассказать.

– Да, ты упоминал какую-то новость…

– Она может тебе не понравиться.

Я была готова ко всему: что отец решил произвести обмен или фиктивно продать обе комнаты и переехать в другой город, или узнал неутешительный диагноз и сейчас сообщит, что жить ему осталось несколько месяцев…

Однако о самом очевидном я не подумала. Наверно, просто привыкла к тому, что, кроме меня, ему никто нужен.

– Я женюсь, Зоя.

– Женишься? – изумленно повторила я. – На ком?

– Ее зовут Ирина Сергеевна. Мы познакомились в январе и вчера подали заявление в загс. Регистрация через месяц, двадцатого июля.

Я ошеломленно молчала. Новость не укладывалась в голове.

Отец встретил женщину, влюбился в нее, позвал замуж. А я ни о чем не знала. За последние пять месяцев я приходила к нему много раз, одна или с Матвеем. Мы пили чай, говорили на разные темы, обсуждали летний отпуск, и все это время за спиной отца маячила некая Ирина Сергеевна, о которой он ни разу не упомянул.

– Почему ты говоришь об этом только сейчас? – наконец спросила я.

– Не знаю! – Отец развел руками. – Наверное, не хотел спугнуть свое счастье. Я не суеверен, но…

– Сколько ей лет? – перебила я, меньше всего желая выслушивать его оправдания.

– Сорок пять. Она вдова. Живет в Гатчине, работает в школе учительницей истории. Ира очень славная женщина. Я вас непременно познакомлю, когда Света вернется из пионерлагеря.

– Какая Света?

– Ирина дочь. Ей тринадцать. Она будет жить в той, маленькой комнате.

– А как же я?

Я вела себя словно растерянный ребенок, но эмоции – обида, растерянность, страх – были так сильны, что затмили голос разума и уничтожили остатки гордости. Я добавила почти жалобно:

– Когда я выходила замуж, ты обещал, что этот дом навсегда останется моим, и если что-то пойдет не так…

– Но ты же не думала, что я всю оставшуюся жизнь проведу один?

– Наверное, именно так я и думала. Во всяком случае, надеялась, что всегда буду занимать в твоей жизни первое место.

– В тебе говорит эгоизм.

– Возможно. Но ты должен был сказать! Я бы тогда не рассчитывала на этот вариант.

– В тот день, когда я сделал Ире предложение, вы с Матвеем уже разъехались и, насколько я понимаю, решили, что ты вернешься сюда, не поинтересовавшись моим мнением на этот счет. Ты тоже должна была сразу сказать, но предпочла поставить меня перед фактом, точно так же, как это сделал я. Так почему я должен оправдываться, а ты – нет?

Я молчала, прижав пальцы к вискам, в которых начинала пульсировать боль. Положение казалось безвыходным. Мы с Матвеем действительно не смогли бы разменять однокомнатную малогабаритку на две отдельные комнаты, если только не согласились бы переехать в жуткие клоповники с соседями-алкашами. Но у Матвея и не было желания разменивать квартиру, он собирался привести туда новую жену, свить новое любовное гнездышко. По большому счету, я не имела на эту квартиру никаких прав и не могла ничего требовать от Матвея. Тот факт, что это он решил от меня уйти, а не наоборот, ничего не менял. Официально на развод подавала я.

Словно прочитав мои мысли, отец сказал:

– Пусть Матвей что-нибудь придумает. Ведь это он виноват. Не выставит же он тебя на улицу! В конце концов, ты там прописана. Если будет упрямиться, пригрози, что обратишься в партком и профком.

– Я не привыкла действовать такими методами.

– А какими методами ты привыкла действовать, Зоя? Слезами, давлением на жалость, упреками? Ты уже взрослая, я не могу бесконечно тебя опекать. Не обижайся, но ты должна сама о себе позаботиться.

Отец помолчал и добавил более мягким тоном:

– Я всегда буду тебя любить, но не в ущерб своей личной жизни.

– Ты прав. – Я встала и направилась к двери. – Мне пора на работу.

– Да, насчет свадьбы… Мы не планируем торжество, отметим дома, по-семейному. Ты ведь придешь?

– Я еще не знаю, что буду делать двадцатого июля, – ответила я и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

3

Спрятавшись под зонтом, я шла по огромной, похожей на лабиринт-муравейник, территории alma mater, состоявшей из нескольких десятков корпусов, соединенных между собой асфальтированными тротуарами и протоптанными через газоны тропинками. Я ходила по ним тысячи раз и могла найти любой корпус с закрытыми глазами. Вокруг сновали люди – был разгар летней сессии. Зонт мешал обзору, приходилось постоянно отводить его в сторону, чтобы не налететь на очередного студента, одуревшего от ночных бдений и умственного перенапряжения, поэтому к концу пути я основательно вымокла.

Кафедра неврологии располагалась на первом этаже десятого корпуса, примыкавшего к соседнему одиннадцатому и соединенного с ним крытым переходом.

В коридоре с истертым линолеумом пахло хлоркой и лизолом, как в больнице. За четыре года ничего не изменилось, даже доска объявлений висела на прежнем месте, хотя ее еще при мне хотели перевесить; облупившиеся подоконники и рамы многостворчатых окон, тянущихся вдоль коридора и выходящих во внутренний двор, так и не покрасили.

Кабинет заведующего кафедрой располагался в самом конце коридора, напротив лестницы, ведущей на верхние этажи.

На двери висела табличка: «Кривонос А. В. Д. м. н., профессор. Завкафедрой неврологии».

Я постучала, услышала: «Войдите!», толкнула дверь и с порога погрузилась в воспоминания, нахлынувшие с неожиданной силой и пробудившие во мне ощущение невосполнимой утраты тех дней, когда я была полна радужных надежд, влюблена и счастлива. Ровно четыре года назад я вышла из этого кабинета, сжимая в руке направление в Куйбышевскую больницу и думая, что больше никогда сюда не вернусь. За эти четыре года Александр Вениаминович, талантливый диагност-клиницист и не менее талантливый преподаватель, успел отметить шестидесятилетний юбилей, занять место прежнего заведующего кафедрой и должность руководителя распределительной комиссии, хотя обычно эта функция возлагалась на декана факультета.

Александр Вениаминович по причине, известной ему одному, прочил мне блестящее будущее на поприще неврологии. Именно он, пользуясь своими связями, обеспечил мне место интерна в Куйбышевской больнице, куда хотели попасть многие студенты с моего курса; если бы я не справилась, профессиональная репутация Александра Вениаминовича, несомненно, пострадала бы, но он не сомневался в моих способностях, что придало мне уверенности в собственных силах. От общих знакомых я знала, что в прошлом году у него умерла жена и он перенес сердечный приступ, но благодаря неистощимой энергии и самодисциплине полностью восстановился и вернулся к работе.

И вот теперь я снова нуждалась в его помощи. Решение далось мне нелегко, но я понимала, что если кто и сможет помочь в реализации моего плана, то только он.

– Доктор Демьянова! – воскликнул Александр Вениаминович, поднимаясь из-за стола, заваленного бумагами и справочниками. – Вот неожиданность. Рад вас видеть!

– Взаимно, Александр Вениаминович, – я улыбнулась и протянула ему руку, которую он энергично пожал. – Только я больше не Демьянова. Я – Завьялова.

– Да, да, конечно, по мужу… Пожалуйста, садитесь, товарищ Завьялова.

– Зовите меня по имени.

Теперь при упоминании фамилии Матвея меня внутренне передергивало. Но и поменять фамилию обратно на девичью (то есть на отцовскую) я не могла. Это был тупик, из которого я пока не видела выхода.

– Сейчас налью вам горячего чаю. Я как раз собирался чаевничать.

– Не нужно, спасибо.

– Я настаиваю! Вы промокли, так и заболеть недолго.

– На улице плюс двадцать, и с моим иммунитетом всё в порядке. Как вы себя чувствуете, Александр Вениаминович? Мне говорили, что…

– Я здоров, и не будем об этом! – решительно перебил завкафедрой. – Лучше расскажите о себе. Вы по-прежнему в больнице на Литейном?

– Да, в должности штатного врача неврологического отделения.

– Не сомневался, что вы добьетесь успеха! – Он тепло улыбнулся, отчего его некрасивое, в сеточке морщин лицо удивительным образом преобразилось. – Нравится работа?

– Очень.

– Есть мысли насчет кандидатской?

– Я собираю материал.

– На какую тему?

– Наследственно-дегенеративные заболевания нервной системы.

– Весьма интересная и многообещающая тема! Могу помочь с выбором научного руководителя и с ординатурой.

– Спасибо. Но я сейчас… – Горло неожиданно сдавил спазм. – Я не совсем…

– Что случилось, Зоя? – Александр Вениаминович подался вперед. – У вас неприятности?

Я кивнула. Заранее заготовленная фраза застряла на уровне голосовых связок. Глупо, но мне казалось, что пока я не произнесла ее вслух, можно оставить всё как есть, хотя решение было принято и отступать я не собиралась.

Глубоко вздохнув, я спросила:

– Скажите, списки на распределение уже составлены?

– Не только составлены, но и утверждены деканом.

– Какое самое отдаленное место, где требуется невропатолог?

Завкафедрой, не выказав удивления, словно этот вопрос ему задавали по несколько раз на дню, взял со стола список и пробежал по нему глазами.

– Анадырь. Новоалтайск. Ходжамбаз, это в Туркмении. Зардоб в Азербайджане. Поселок Таёжный в Красноярском крае… Но зачем вам это, Зоя?

– Я хочу уехать из Ленинграда и начать всё сначала.

– Для такого решения нужны серьезные основания. И мне кажется, вы еще слишком молоды для того, чтобы начинать сначала.

– Наверное, со стороны это выглядит глупо. Но можно я не буду ничего объяснять? Просто помогите мне осуществить задуманное.

– Сделаю все, что в моих силах.

В данном случае это вовсе не было оборотом речи. Я не сомневалась, что Александр Вениаминович действительно постарается помочь.

– Я хочу перевестись из Куйбышевской больницы в одно из наиболее отдаленных мест, вместо распределенного туда студента. Выиграют обе стороны: выпускник останется в Ленинграде, а больница на периферии получит квалифицированного невропатолога.

Александр Вениаминович снял очки, протер их носовым платком, вернул на место и задумчиво произнес:

– Я могу лишь догадываться о причинах такого решения, Зоя, но, что бы ни было, боюсь, вы совершаете ошибку.

– Я совершила ее четыре года назад.

– Когда устроились в больницу на Литейном?

– Нет. Когда вышла замуж.

– Понятно. – Завкафедрой помолчал, и в его молчании мне почудилось осуждение; вероятно, он ожидал услышать более серьезный повод. – Если я правильно помню, вас должны были распределить в Абакан. Не так-то легко было договориться о вашем трудоустройстве в Куйбышевскую больницу, учитывая, что на то место претендовали несколько человек.

– Знаю, и я очень вам благодарна…

– Работая штатным невропатологом в многопрофильной больнице, вы имеете неплохие шансы подняться по служебной лестнице и защитить кандидатскую. Такими возможностями не разбрасываются. Ваше право – не рассказывать о семейных обстоятельствах, и, наверное, идя сюда, вы всё тщательно обдумали, однако ваша просьба – не обижайтесь – выглядит ребячеством.

– Тогда давайте считать, что мой переезд на периферию восстановит справедливость. Фактически я сделаю то, что должна была сделать сразу после выпуска. Тогда я воспользовалась своим правом остаться в Ленинграде, но это был поступок, недостойный комсомолки. Возможно, сейчас я не совершаю ошибку, а, наоборот, исправляю ее.

– Несомненно, любая ЦРБ будет рада заполучить грамотного специалиста. Но…

Я знала, что стоит за этим «но»: жизнь на периферии сильно отличается от ленинградской, семейные неурядицы бывают у всех, но это не повод – вот так срываться с места и, когда я наконец одумаюсь, мне придется очень постараться, чтобы вернуться на прежнюю должность и восстановить ленинградскую прописку.

Я прекрасно это понимала, но оставаться в Ленинграде не могла.

Дело было не только – и не столько – в предательстве Матвея. Дело было в отце.

Каждый день я вынужденно ходила по той же улице, по которой ходил и он. Я боялась случайно с ним столкнуться, поэтому выбирала окольные пути, но так не могло продолжаться вечно, рано или поздно мы должны были встретиться, и ожидание этой неизбежности отравляло радость, которую прежде приносила мне работа. Я могла бы, конечно, перевестись в какую-нибудь больницу на другом конце города, но Ленинград, как известно, город маленький. Да я и не хотела полумер.

Должно быть, по выражению моего лица Александр Вениаминович понял, что отговаривать меня бесполезно, и спросил:

– У вас есть пожелания по географическому расположению? Горы или тайга? Север или юг?

– Не люблю высоту и жару.

– Тогда или Анадырь, или Таёжный.

Чукотка или Восточная Сибирь. Я задумалась.

Анадырь находится гораздо дальше от Ленинграда, чем Красноярск, поэтому лететь предстояло на несколько часов дольше. В самолетах у меня сильно закладывало уши и болела голова, поэтому любой, даже не слишком дальний перелет давался мне мучительно.

– Расскажите про Таёжный, – попросила я.

– Поселок был основан около двадцати лет назад на базе леспромхоза. С тех пор он сильно разросся. Появились школа, больница, магазины, многоквартирные дома вместо бараков. Там по-прежнему занимаются лесозаготовками, только уже в более крупных масштабах.

Лес сплавляют по реке Ангаре и далее товарными поездами развозят по всему Союзу.

– А от Красноярска далеко?

– Больше пятисот километров. От Таёжного до ближайшего села, которое называется Богучаны, километров пятьдесят через тайгу по бездорожью.

– Что? – Я опешила.

– Красноярский край – большой, Зоя. – Александр Вениаминович улыбнулся, словно мои познания в географии его позабавили.

– И как до этого Таёжного добираться?

– В Богучанах есть аэропорт, но он уже несколько лет не принимает пассажирские самолеты. Остается только один путь: поездом из Красноярска. Подробного маршрута я не знаю. Из Таёжного впервые пришел запрос на невропатолога. Наверное, раньше главврач удовлетворялся кадрами из Красноярска. Да, и вот еще что. У них там не многопрофильная больница, а стационар.

– А разве больница и стационар – не одно и то же?

– Не совсем. Стационар обслуживает пациентов, нуждающихся в постоянном врачебном наблюдении и терапевтическом лечении либо в реабилитации после операций и перенесенных болезней. Иными словами, тех, кто по различным причинам не может получать лечение на дому.

– Но вы сказали, им нужен штатный невропатолог…

– Да, в амбулаторию при стационаре. С обязатель-ным ежедневным консультированием стационарных пациентов. Работать придется на полторы, а то и на две ставки. Второго невропатолога в стационаре нет.

– А где проводятся операции?

– Плановые – в больнице Богучан.

– А экстренные?

Александр Вениаминович замялся и ответил не сразу.

– Формально Таёжинский стационар не предназначен для проведения оперативных вмешательств. Но Таёжный – это не просто поселок, а леспромхоз, в котором регулярно происходят несчастные случаи. Поэтому районный здравотдел санкционировал оперативное вмешательство в случаях, когда транспортировка в Богучанскую больницу может стоить пациенту жизни. При стационаре есть ургентная[2] операционная, приемный покой, травматология и две кареты скорой помощи. Фактически Таёжинское медучреждение представляет собой симбиоз больницы, дневного стационара и амбулатории, но с более скромным объемом работы, нежели в многопрофильной ЦРБ. Поэтому карьеру вы там вряд ли построите. Впрочем, другие места, куда в этом году уезжают по распределению выпускники, имеют схожие условия. Сейчас не послевоенное время, никто не поставит вчерашнего студента проводить операции или руководить отделением. Поэтому для выпускников подбирают такие места, где они, если можно так выразиться, не наломают дров, прежде чем наработают достаточный опыт и смогут обходиться без наставников.

– А в больнице соседнего села… Богучанах, если я правильно запомнила… случайно нет вакансии невропатолога?

– Оттуда запросы не поступали.

Чем больше подробностей я узнавала, тем менее привлекательным казался Таёжный. Может, выбрать Анадырь? Там хотя бы есть аэропорт, не придется ехать сотни километров на поезде через тайгу ради того, чтобы вести прием в сельской амбулатории.

Нет. Нельзя поддаваться слабости. Моя цель – не только оказаться как можно дальше от Ленинграда, но и забраться в такую глушь, куда даже письма с трудом доходят.

Таёжный в этом смысле подходил идеально.

Я почувствовала внезапный азарт при мысли о преодолении трудностей, которые сулило это безрассудное, но увлекательное приключение. И решительно сказала, что выбираю Таёжный.

– Вы уверены, Зоя? Обратного пути не будет.

– Я не собираюсь возвращаться.

– И возиться с вами там тоже никто не будет. Самое большее, что вам предоставят – комнату в общежитии с удобствами на этаже.

– Я не ребенок, Александр Вениаминович! Бытовые трудности меня не пугают. – Я улыбнулась, чтобы смягчить свою запальчивость, и добавила: – Когда я была студенткой третьего курса, меня не взяли в летний стройотряд, который уезжал на БАМ. Я тогда очень расстроилась. Теперь хотя бы наверстаю упущенную возможность.

– Что ж, стационару нужны опытные специалисты. Сегодня же займусь вашим переводом.

– Спасибо! Александр Вениаминович, у меня еще одна просьба… Если после моего отъезда меня станут разыскивать…

– Кто?

– Неважно. Я к вам не приходила, и этого разговора не было.

– Вы можете на меня положиться, Зоя. Ваше новое местожительство я никому не выдам.

4

Из-за усталости и переизбытка впечатлений я не могла уснуть даже под размеренный перестук колес и, лежа на жесткой койке, смотрела в окно, за которым мелькали ели, кедры, лиственницы и сосны бесконечной тайги, подсвеченной заходящим солнцем.

Мое путешествие, начавшееся поздним вечером 26 июля, продолжалось уже больше восемнадцати часов.

Я вылетела из Ленинграда накануне незадолго до полуночи и за пять часов полета не сомкнула глаз, мучаясь от боли в заложенных ушах и от храпа соседа – могучего сибиряка под два метра ростом, с трудом уместившегося в своем кресле.

После приземления в Красноярске я долго ждала свой багаж; один из чемоданов, в котором была теплая одежда, потерялся, пришлось подключать к поискам начальника багажной службы; к счастью, чемодан в конце концов нашелся.

Когда я вышла из здания аэровокзала, начался ливень, и в такси я села абсолютно промокшая, выслушав от хмурого, издерганного шофера все, что он думает об испорченной мною тканевой обивке сиденья. Железнодорожный вокзал находился на другом конце города, и в пути я немного подремала, но облегчения этот кратковременный сон не принес.

На вокзале я сдала чемоданы в камеру хранения и заняла очередь в кассу, чтобы купить билет до станции Решоты, а оттуда – до Карабулы[3], конечной точки моего путешествия. Мне повезло, билеты были, в противном случае пришлось бы задержаться в Красноярске минимум на сутки, а это означало бы поиски свободного места в гостинице и лишние расходы.

Ежедневный поезд до станции Решоты отправлялся в 15:00 по местному времени, а на часах, когда я отошла от окошка кассы, было всего десять (то есть шесть утра по Ленинграду).

Мне казалось, что с того момента, когда я захлопнула дверь квартиры на Замшиной улице, прошло несколько суток. В самолете я ничего не ела, и теперь от голода меня подташнивало. В привокзальном буфете продавались только холодные беляши и бутерброды с колбасой сомнительного вида, поэтому мне пришлось снова взять такси и отправиться в центр города, чтобы найти приличную столовую. Заодно я решила посмотреть Красноярск, благо дождь кончился и хмурое промозглое утро неожиданно превратилось в теплое и солнечное.

Город, расположенный на двух берегах Енисея, был зеленым, чистым и ухоженным. Мои представления о Сибири изрядно пошатнулись. Я ожидала чуть ли не снега в июле, но на безоблачном небе, умытом недавним ливнем, сияло солнце; день обещал быть жарким, и я пожалела, что надела вязаный свитер, вместо того чтобы оставить его в чемодане.

Узнав, откуда я приехала, шофер – симпатичный разговорчивый парень, представившийся Пашей, – оживился и сказал, что в Ленинграде живет его старшая сестра, он гостил у нее пару раз и не прочь поехать снова, когда ему дадут отпуск.

– Как у вас со временем? – поинтересовался он, лихо выруливая на набережную.

Я ответила, что должна вернуться на вокзал к двум часам.

– Тогда отвезу вас в торговый центр «Красноярье», он недавно открылся. Гостинцев прикупите для домашних и позавтракаете не в столовой, а в приличном кафетерии.

Мы проехали по Коммунальному мосту, с которого полноводный Енисей был виден как на ладони, и оказались на правом берегу, застроенном жилыми домами сталинской архитектуры. Шофер специально сделал крюк, чтобы поехать мимо местной достопримечательности – кинотеатра «Родина», украшенного большим мозаичным панно «Родина-мать». Я попросила остановиться, чтобы выйти и получше рассмотреть панно, но шофер кивнул на работающий счетчик и сказал, что остановка влетит мне в копеечку.

– Вы лучше потом сюда вернетесь, «Красноярье» совсем рядом.

Остановив машину у входа в торговый комплекс, Паша сказал, что осенью непременно приедет в Ленинград, разыщет меня и познакомит с сестрой.

– Телефончик не дадите? – с надеждой спросил он.

Я покачала головой.

– Понятно… Замужем?

– Нет. Просто не знаю, когда вернусь в Ленинград, и вернусь ли вообще. Я ведь в Красноярске проездом.

– Понятно, – разочарованно повторил шофер и, отсчитав сдачу, уехал.

Кафетерий располагался на первом этаже торгового комплекса. Я с аппетитом позавтракала пшенной кашей и оладьями с яблочным повидлом, а потом прошлась по отделам, разглядывая витрины. Покупать я ничего не собиралась, у меня и без того был такой багаж, что я успела не раз пожалеть, что не послушала свою подругу Ингу и не оставила ей на сохранение добрую половину вещей, без которых вполне могла обойтись на новом месте.

Прогулявшись по набережной, я вернулась на вокзал, забрала чемоданы из камеры хранения и прошла в зал ожидания – многолюдный и шумный. Разыскав свободное место, села и закрыла глаза, постаравшись отгородиться от гула голосов, плача детей, объявлений диспетчера по хрипящему громкоговорителю и раздражающей вокзальной суеты.

Объявили посадку на поезд до станции Решоты, и пассажиры хлынули на платформу.

Майор средних лет, по всей видимости ожидавший тот же поезд, вызвался помочь с багажом. Я с облегчением согласилась, но в толкотне едва не потеряла его из виду, потом по моей ноге больно проехалась сумка-тележка, а ее владелец, вместо того чтобы извиниться, обругал меня за нерасторопность. Оказавшись наконец в вагоне, я была близка к тому, чтобы расплакаться от усталости, переживаний и боли в отдавленной ноге.

До станции Решоты было шесть часов пути. Брать постельное белье не имело смысла, поэтому я растянулась на жесткой полке как была, в свитере и брюках, подложив под голову сумку, и попыталась заснуть. Но сон не шел, и тогда я стала смотреть в окно, периодически смаргивая слезы и стараясь не шмыгать носом, чтобы не привлекать внимания соседей.

Я не любила кочевую жизнь: все эти школьные походы, студенческие выезды на картошку, туристические марш-броски с палатками и консервами. Узнав, что я намерена поселиться в сибирской тайге, Инга заявила, что я сошла с ума и ни один развод, даже самый неприятный, не стоит таких жертв. По сути, она высказала мнение Александра Вениаминовича, только другими словами – более откровенными и доходчивыми.

Я убедила себя, что готова к предстоящим трудностям, к тому, что придется привыкать не только к бытовым неудобствам, но и к гораздо более скромным, чем прежде, условиям работы. Меня, словно мощная волна, влекла вперед неведомая сила, и на гребне этой волны я держалась, не позволяя унынию и сомнениям взять верх.

Как я уже знала, лечебное учреждение, в которое я направлялась, имело статус терапевтического стационара. Полноценная районная больница находилась в селе Богучаны, расположенном на берегу Ангары в 45 километрах от Таёжного. Открытый в 1970 году стационар состоял из взрослого и детского отделений и обслуживал пять тысяч жителей поселка.

Я, как врач, могла рассчитывать на отдельную комнату в общежитии. Младшему и среднему медперсоналу полагались койко-места.

Весь штат, включая медсестер, не превышал тридцати пяти человек. Мне предстояло влиться в коллектив, по численности едва ли больший, чем штат неврологического отделения больницы, откуда я «позорно дезертировала ради сомнительной таежной романтики», как язвительно выразился завотделением, подписывая мой обходной лист.

Главврач стационара предупредила по телефону, что я буду работать на две ставки, совмещая амбулаторный прием с работой на отделении. Я не возражала, наоборот – хотела, чтобы меня максимально загрузили работой. Только так можно было избавиться от навязчивых мыслей о предательстве двух самых близких людей, забыть ту боль, которую они мне причинили.

Июль прошел в круговороте дел, которые я должна была успеть завершить до отъезда.

Поскольку у нас с Матвеем не было детей и взаимных претензий, нас развели очень быстро. Я попросила бывшего мужа не выписывать меня из квартиры до конца месяца, и Матвей, ощущавший свою вину, согласился, не задавая лишних вопросов. Убедившись, что я не собираюсь чинить ему препятствий в создании новой семьи и выносить его поведение на суд общественности, он вел себя со мной как ни в чем не бывало, даже пытался шутить. Я делала вид, что мне всё нипочем, но по вечерам, ложась в холодную постель, плакала навзрыд, давая соседям почву для пересудов (слышимость в квартире, в отличие от метража, была отличная).

С отцом я больше не виделась. Он звонил несколько раз, но, услышав его голос, я сразу вешала трубку, а обе его телеграммы разорвала, не прочитав. На свадьбу я, разумеется, не пошла.

Двадцать второго июля позвонила тетя Поля с вопросом, что я думаю о новой женитьбе отца, на что я ответила (почти искренне), что меня это не касается. Если бы тетя Поля знала, что моя прежняя жизнь кардинальным образом изменилась, что я развелась и собираюсь поселиться на другом конце страны, она, несомненно, не завершила бы разговор так быстро, но мне не хватило духу признаться, что через четыре дня я буду уже далеко от Ленинграда; мы попрощались как обычно, у меня даже голос не дрогнул, к этому времени я поднаторела изображать оптимизм и жизнерадостность, которых не испытывала.

Возможно, дело было еще и в том, что я не планировала исчезать насовсем. Мне просто требовалось время, чтобы прийти в себя, переосмыслить случившееся и понять, как жить дальше. Никаких четких планов на будущее я не строила, но одно важное правило для себя вывела: никаких близких знакомств и никакого доверия, особенно к незнакомым людям. Только так можно уберечься от предательства, когда ты меньше всего его ждешь.

Инга знала только название поселка, иных подробностей я ей не сообщила, пообещав написать, как только устроюсь на новом месте, а она, в свою очередь, обещала не выдавать мое местожительство. Такая предосторожность отнюдь не была излишней. Узнав о моей добровольной ссылке, отец мог испытать запоздалые угрызения совести и вознамериться вернуть домой свою единственную дочь, а этого я допустить никак не могла.

Поезд прибыл на станцию Решоты в десять часов вечера, с опозданием на полчаса. Майор, ехавший в соседнем купе, вынес мои чемоданы на платформу и предложил подбросить на служебной машине до Нижней Поймы[4], но я сказала, что еду дальше, в Карабулу. Тогда и выяснилось, что поезд до Карабулы курсирует по отдельной ветке, что отворот на эту ветку находится в двух километрах от вокзала, а до отправления поезда осталось всего ничего. Я совершенно растерялась, не понимая, как успеть на пересадку: ни автобусной станции, ни стоянки такси поблизости не наблюдалось.

Видя мое отчаяние, майор попросил водителя довезти меня до места посадки, благо военная часть, откуда за ним прислали машину, находилась неподалеку. Я испытала такое облегчение, что даже не догадалась спросить, как его зовут; не то чтобы меня это действительно интересовало, однако, когда тебе помогают, вежливость диктует свои законы, даже если с этим человеком ты никогда больше не увидишься.

Я едва успела заскочить в тамбур, как тепловоз, издав протяжный гудок, тронулся.

На этот раз я уснула как убитая, едва успев коснуться головой подушки. Проводник должен был разбудить пассажиров в пять утра, за пятнадцать минут до прибытия в Карабулу – конечную точку моего путешествия.

5

На платформе меня встречал пожилой коренастый мужчина в тужурке, припадающий на левую ногу. Последствие фронтового ранения, машинально отметила я.

– Зоя Евгеньевна? Я Бровкин, шофер скорой помощи. Велено доставить вас в общежитие медиков. Это ваши вещи?

Я кивнула, толком не успев проснуться.

Было раннее утро, но солнце уже взошло. В прозрачном воздухе, насыщенном ароматами хвои и креозота, разливалась прохлада, особенно приятная после духоты поезда. По ту сторону железнодорожной ветки плотной стеной высился лес. На запасном пути стояли, бесконечной вереницей уходя вдаль, грузовые вагоны, груженные древесиной.

Шофер, не слушая моих возражений (не очень, впрочем, убедительных), подхватил чемоданы и, хромая, направился к выкрашенному в бледно-голубой цвет деревянному строению с вывеской «КАРАБУЛА». Обогнув станцию, мы оказались на привокзальной площади, пустынной в этот час, если не считать припаркованного у обочины медицинского рафика.

Мне казалось невежливым называть пожилого человека по фамилии, поэтому я спросила:

– Товарищ Бровкин, как ваше имя-отчество?

– Мое-то? – весело сказал шофер, словно я спросила что-то смешное. – Иваном Афанасьевичем кличут. А вы что же, из самой Москвы?

– Из Ленинграда.

– Далековато! Молодая специалистка, значит? Только институт кончили?

– Нет, у меня уже есть стаж.

– Это хорошо. А вот и наша «ласточка».

– Ласточка? – удивленно переспросила я, разглядывая потрепанный рафик.

– Быстро летает! – Иван Афанасьевич любовно погладил дверцу с красным крестом. – Садитесь в кабину, Зоя Евгеньевна. А вещи в салоне поедут.

Я забралась на сиденье рядом с водительским, где обычно сидел фельдшер. Мне еще не доводилось ездить на скорой, и я представила, что еду на вызов, на производственную травму. У пострадавшего поврежден позвоночник, и необходимо срочно доставить его в больницу, зафиксировав таким образом, чтобы свести к минимуму последствия транспортировки в условиях бездорожья. Такие мысли возникли у меня не на пустом месте. Большинство трудоспособного населения Таёжного работало на лесозаготовках. Хотя техника безопасности строго соблюдалась, периодически имели место несчастные случаи с неприятными последствиями в виде сложных переломов, повреждений позвоночника и сотрясений мозга. Такими случаями занимались не только травматолог с хирургом, но и невропатолог.

Пока я об этом размышляла, шофер завел мотор и спросил:

– Ну что, Зоя Евгеньевна, готовы к экскурсии по Таёжному?

Я мечтала о том, чтобы поскорее принять душ, выпить чаю и поспать час-другой, но бодро ответила, что готова.

– По всему поселку не повезу, это уж вы потом сами прогуляетесь, но первое представление для себя обозначите.

– Поселок большой?

– Да как вам сказать… – Иван Афанасьевич почесал затылок, крутя баранку другой рукой. – По вашим, ленинградским меркам, наверное, маловат. С десяток улиц наберется, не считая переулков. И то сказать, лет пятнадцать назад тут ничего не было, кроме химлесхоза. Когда первый двухэтажный дом возвели – вот было событие! Раньше в бараках жили, ни тебе магазина, ни больницы, ни детского саду. А теперь у нас даже Дом культуры есть. Сам-то я из Богучан, после войны шофером там работал, а как Таёжный отстроили, сюда перевелся. Но в Богучанах все равно каждый день бываю, когда пациентов и анализы в тамошнюю больницу вожу. Там ведь и аппаратура всякая, и специалисты какие хочешь. Опять же лаборатория, которой у нас нету.

– А что у вас с ногой, Иван Афанасьевич?

– Каждый новый доктор о моей ноге спрашивает. Врачебное любопытство, так сказать.

Я покраснела: вопрос и в самом деле мог показаться бестактным.

– Балкой меня придавило при строительстве собственного дома, восемь лет назад. Леспромхоз нам с супругой участок выделил, стройку затеяли, а я возьми да залезь на стропила без страховки, не удержал равновесие и полетел вниз, а следом – балка незакрепленная, аккурат мне на ногу. Двойной перелом получился, вот как меня угораздило.

Я снова покраснела, на этот раз от досады. Поскольку отец вернулся с войны покалеченным, мне всюду мерещились последствия фронтовых ранений, хотя с тех пор прошло без малого сорок лет и мужчины давно приобретали обычные бытовые травмы.

Мы проехали по улице Вокзальной, которая тянулась параллельно железнодорожным путям и шла сначала прямо, а потом свернула налево и перешла в улицу Чапаева. Дома в основном были частные, сложенные из добротного бруса и окруженные палисадниками, но попадались и многоквартирные. На пустыре активно застраивался целый микрорайон.

– А стационар далеко?

– Близко, на Суворова. И общежитие там же, через дорогу.

Это была хорошая новость. Местные зимы длительны и суровы, а врача могли вызвать в больницу и посреди ночи, и в снежный буран, и в сорокаградусный мороз. Тот факт, что мне предстояло работать в амбулатории, вовсе не исключал экстренных вызовов.

– А вот школа-интернат, – сказал шофер, указав на одноэтажное деревянное строение с большими окнами, стоявшее в глубине обсаженного соснами просторного двора и обнесенное невысоким заборчиком.

– Для сирот?

– Не только. Тут дефективные дети живут.

– Дефективные? – Я нахмурилась. – Что вы имеете в виду, Иван Афанасьевич?

– Известно – что! – Шофер выразительно покрутил пальцем у виска. – Когда интернат пять лет назад открыли, этих детей сюда со всех соседних районов свезли. В основном, конечно, из Богучанского и Кежемского. Они тут и учатся, и лечатся, и трудовыми навыками овладевают. Как говорится, на полном государственном обеспечении. Хотя по мне, зря с ними так возятся. Вылечить их все равно не вылечишь, полноценными членами общества они не станут. Правильно я говорю, Зоя Евгеньевна?

Я промолчала, не желая вступать в полемику с пожилым человеком. По роду своей работы я часто сталкивалась с подобным отношением к инвалидам, которые многими воспринимались как бесполезные члены общества, не достойные заботы и внимания. Меня это всегда возмущало, а тут к тому же речь шла о детях, которые не были виноваты ни в своем сиротстве, ни в своих отклонениях. Но навязывать свою точку зрения я никому не собиралась.

Свернув с проулка на очередную улицу, машина остановилась.

Я вышла и осмотрелась. Передо мной высилось трехэтажное бревенчатое здание, окруженное пристройками. Табличка над входом гласила: «Таёжинский стационар». Чуть ниже висела еще одна: «Вход в амбулаторию – с торца здания». Пандуса – неотъемлемой составляющей любой городской больницы – не было, его заменяло обычное деревянное крыльцо.

На противоположной стороне улицы стояло здание более скромное, двухэтажное, обшитое вагонкой и выкрашенное в коричневый цвет.

– Это общежитие медиков? – зачем-то уточнила я, хотя ответ был очевиден.

– Оно самое! Пойдемте, провожу вас. Время раннее, комендантша, поди, дрыхнет без задних ног. Да вы не волнуйтесь, я ей в окошко постучу, она и откроет.

– Может, мне лучше сразу в стационар?

– В такую рань? – удивился Иван Афанасьевич. – Фаина Кузьминична только к восьми приходит. Да и комната для вас уже приготовлена. Отдохнете с дороги, в порядок себя приведете. Главврач к внешнему виду сотрудников очень строга, репутацию стационара блюдет как свою собственную.

Поставив чемоданы у входа, шофер прошел вдоль фасада и постучал в одно из окошек, расположенных низко над землей. В окне шевельнулась занавеска, мелькнуло чье-то лицо.

– Порядок! – возвестил Иван Афанасьевич. – Сейчас откроет.

Послышался звук отодвигаемого засова. Дверь распахнулась. На крыльце появилась заспанная женщина лет пятидесяти пяти, в застиранном фланелевом халате и тапочках на босу ногу, с собранными в небрежный узел тускло-рыжими волосами.

– Вот, Клавдия Прокопьевна, нового доктора привез! Как говорится, прошу любить и жаловать. Ну и ключики от комнатки неплохо бы Зое Евгеньевне вручить.

– Проходите, – буркнула комендантша и посторонилась.

В плохо освещенном вестибюле пахло пригоревшей едой. Слева от входа стояла конторка с телефоном и бюро с ящичками для ключей. Коридор, застланный истертой ковровой дорожкой, расходился на две стороны. В глубине вестибюля виднелась лестница.

Комендантша уселась за конторку, зевнула и включила лампу.

– Документы.

Я достала из сумочки паспорт и положила на конторку. Клавдия Прокопьевна внимательно его изучила и вернула вместе с ключом и ордером на заселение.

– Комната десять. Второй этаж. За утерю ключа штраф два рубля. Распишитесь в ордере.

Я расписалась и с тоской посмотрела на крутую деревянную лестницу, по которой мне предстояло тащить чемоданы. На этот раз рассчитывать на чью-либо помощь не приходилось, и я начала свое трудное восхождение, чувствуя спиной неприветливый взгляд комендантши.

– Простите, – я обернулась, вспомнив нечто важное. – Душевая ведь работает?

Клавдия Прокопьевна выдержала паузу и неприязненно ответила:

– Работает. Только горячей воды нет, из-за аварии. И неизвестно, когда будет.

– А как же тогда…

– Кипятильниками пользоваться запрещено! Курить тоже нельзя. Нарушителей выселяем.

– Я не курю. И кипятильника у меня нет.

Я возобновила подъем, таща чемоданы волоком и проклиная свое скопидомство. Зачем было брать с собой книги, если в поселке есть библиотека? Может, там и нет «Джейн Эйр», но «Анна Каренина» и «Евгений Онегин» наверняка найдутся. Мамина настольная лампа с зеленым абажуром хотя и не заняла много места, но весила прилично и чем дальше, тем больше казалась ненужной роскошью. Белые босоножки на платформе, в которых я становилась выше на целых шесть сантиметров, уместно смотрелись в Летнем саду, но вряд ли годились для прогулок по местным грунтовым дорогам и лесным тропинкам.

Изводя себя таким образом, я наконец втащила свою ношу на площадку второго этажа и остановилась, чтобы отдышаться и осмотреться.

Я наугад пошла налево по коридору с голым дощатым полом, выкрашенным такой же коричневой краской, что и фасад, вглядываясь в номера на дверях. Искомая комната обнаружилась почти сразу – она была второй от лестницы. Вставив ключ в замочную скважину, я помедлила, оттягивая момент столкновения с неизведанным, которое, судя по тому, что я успела увидеть, вряд ли могло мне понравиться.

Но выбора не было.

Я распахнула дверь и вошла в свое новое жилище.

Комнатка была небольшая, скромно (если не сказать – скудно) обставленная. Панцирная кровать со свернутым матрацем, внутри которого виднелась подушка без наволочки; шифоньер, тумбочка, две настенные полки, у окна – стол и два стула. В углу – раковина, над ней зеркало. На полу линолеум, на стенах – выцветшие полосатые обои. Убранство комнаты довершал торшер с расколотым пластиковым абажуром, вероятно, оставшийся от прежней хозяйки комнаты.

Я раздернула штапельные занавески и приоткрыла раму, чтобы впустить свежий воздух. Из окна хорошо просматривался вход в стационар. Мне вновь предстояло жить в непосредственной близости от места работы. Я увидела в этом злую иронию судьбы.

– К вам можно?

Не дожидаясь ответа, вошла молодая женщина в ситцевом халатике – пышнотелая, светловолосая. Полнота ее не портила, наоборот, придавала завершенность ее уютному, домашнему облику. Она улыбалась так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ. После холодного приема, оказанного комендантшей, контраст был особенно приятным.

– Здравствуйте! – Женщина протянула руку. – Нина Гулько. А вы наш новый невропатолог?

– Да. Очень приятно. Зоя Завьялова.

– Слышала, как вы поднимались по лестнице. – Нина посмотрела на чемоданы и покачала головой. – Это вы волокли такую тяжесть? Разве нам, женщинам, можно?

– Так всегда бывает при переезде.

– И там, конечно, все самое необходимое, вроде выходных туфель и любимых романов, – рассмеялась Нина.

Она настолько попала в точку, что я не выдержала и тоже рассмеялась. Но спохватилась и виновато спросила:

– Я, наверное, вас разбудила этим грохотом?

– Что вы! – Нина махнула рукой. – На работу к восьми, нужно еще воды вскипятить, пока кухня свободна, завтрак приготовить и помыться. Не люблю собираться второпях.

– Вы кем работаете?

– Акушером-гинекологом. Ну, не буду мешать. Вы наверняка устали, из Ленинграда путь неблизкий.

– Я смотрю, про меня уже всё знают: кто я, откуда…

– Еще бы! У нас каждый врач на вес золота. Стационар второй месяц без невропатолога.

– А с прежним что случилось?

– В Богучаны сбежал. Условия, видите ли, там лучше. – Нина скорчила гримаску. – Вы вот что: переодевайтесь и приходите завтракать, моя комната напротив вашей.

Запершись на ключ (мало ли кто еще мог пожаловать с приветственным визитом) и задернув занавески, я достала из чемодана спортивный костюм и переоделась. Халаты я не любила, не надевала их даже после ванны, поэтому в моем гардеробе не было ни одного.

Мне очень хотелось принять душ и вымыть голову, но я не была готова к испытанию ледяной водой, поэтому решила попросить у Нины помощи в таком малоприятном деле, как кипячение воды на общей кухне и мытье в тазике в душевой.

Горячую воду периодически отключали и в Ленинграде, но там в моем распоряжении была собственная ванна. Общей душевой я пользовалась только в пионерском лагере, и не сказала бы, что опыт был приятным.

Комната Нины оказалась гораздо более обжитой. Окно, заставленное горшками с геранью и бегонией, выходило во внутренний двор. На полу лежал ковер, еще один висел на стене, над кроватью с горой подушек в белоснежных наволочках. У противоположной стены выстроились в ряд трюмо, шкаф и низенький холодильник. Пахло духами «Ландыш», свежезаваренным чаем и копченой колбасой.

Круглый стол в центре комнаты был накрыт к завтраку, при виде которого мой желудок сжался от голодного спазма: с того момента, как я завтракала в кафетерии «Красноярья», прошли почти сутки. На тарелках лежали бутерброды с сыром и колбасой, в маслёнке таял кусок желтого сливочного масла. Завершала картину аппетитная плюшка, обсыпанная сахарной пудрой.

Хозяйка комнаты хлопотала у стола, разливая чай.

– Садитесь, Зоя. Будем завтракать.

– Мне как-то неловко… – пробормотала я. – У меня с собой ничего нет.

– Ну что за глупости вы говорите? Помню себя два года назад в такой же ситуации: приехала с одним чемоданом, ни посуды, ни еды, где магазин, где кухня – ничего не знала. Вот точно так же соседки пришли на выручку. В свое время вы тоже кому-нибудь поможете.

Чай был крепкий и ароматный, булка – свежая, словно только что выпеченная, масло – из настоящих коровьих сливок. Нина, судя по всему, любила вкусно поесть, не заботясь о фигуре. Я почувствовала к ней интуитивную симпатию и подумала, что мы станем подругами.

– Где вы покупаете такие вкусные продукты?

– Давай сразу на «ты», – предложила Нина, словно прочитав мои мысли. – Разница в возрасте у нас, судя по всему, незначительная.

– Давай! – согласилась я. – Мне двадцать семь. А тебе?

– Двадцать девять. Закупаемся мы в продмаге на Строителей, это улица в центре поселка. Одна из продавщиц – моя бывшая пациентка, я в том году у нее стремительные осложненные роды принимала. Монохориальная моноамниотическая двойня[5]. Обоих мальчиков удалось спасти, поэтому Катя мне теперь разные дефициты оставляет. Сперва неловко было, а потом я свою гордость под шкаф ногой задвинула. – Нина рассмеялась. – Могу вас познакомить. Тоже будешь с черного хода затовариваться. Это проще, чем дефициты караулить, тем более с нашим графиком особо в очередях не постоишь. Вечерний прием в семь заканчивается, раньше половины восьмого из стационара редко когда уйдешь, а к этому времени магазины уже закрыты.

– Посмотрим, – уклончиво ответила я. – Сначала надо освоиться, понять, что к чему. Я словно на другой планете оказалась. Мне кажется, все это происходит не со мной.

– Мне это знакомо! Первую неделю постоянно задавала себе вопрос: что я тут делаю?

– Откуда ты приехала?

– Из Ставрополя.

– И не побоялась из такой теплыни – в Сибирь?

– Ой, на Ставрополье морозы бывают – почище сибирских! С мая по сентябрь здесь отличная погода. Дожди бывают, но нечасто. Всю последнюю неделю жара стоит под тридцать градусов, чем не юг? Тут речка недалеко, вода, правда, даже сейчас холодная, но местные привыкли, купаются. Ягод видимо-невидимо, только за поселок выйдешь – обеими руками можно собирать. Земляника, черника, смородина, в августе малина поспеет, в сентябре – брусника. Мы с девчонками такие пироги на нашей кухне печем – пальчики оближешь. Грибов тоже навалом, но я их не очень уважаю.

– А почему ты сюда переехала?

– Долгая история. Не для утреннего чаепития. Ну а тебя каким ветром из Ленинграда занесло? Вряд ли ты здесь по комсомольской линии. Несчастливая любовь?

Я кивнула, не испытывая желания обсуждать свою личную жизнь с незнакомым человеком.

– Ладно, не кисни. Тут мужчин навалом. И не дохлики вроде городских избалованных мальчиков, а нормальные мужики с правильными понятиями.

– Лесорубы? – скептически уточнила я.

– Не только. По субботам в Доме культуры танцы, можем вместе сходить. Увидишь, какой тут контингент. Есть из кого выбрать.

– Меня это не интересует.

– Что именно? Танцы или мужчины?

– И то и другое.

– Значит, это случилось недавно.

– Что – недавно?

– Ваш разрыв… Всё, молчу, молчу, не смотри так! В душу лезть не собираюсь, захочешь – расскажешь. Налить еще чаю?

– Нет, спасибо. Мне бы помыться с дороги.

– На кухне на плите бак греется. Мыло и шампунь у меня возьмешь, тазы в душевой общие. Мне перед сменой тоже надо ополоснуться. С утра два плановых аборта, после обеда – прием в амбулатории. До вечера буду крутиться как белка в колесе.

– А где взять полотенце?

– Полотенца и постельное белье выдаются при заселении и меняются раз в неделю. Разве тебе Клава комплект не выдала?

– Кто?

– Комендантша наша. Мы ее Клавой зовем. За глаза, конечно.

– Нет. Она была… гм… не очень-то приветлива. Наверно, из-за того, что я ее разбудила.

– Дело не в тебе. Клава всегда такая, ни разу ее довольной не видела. Ты только в конфликты с ней не вступай, она баба стервозная. Но все, что полагается, затребуй, ты не из милости здесь поселилась. А полотенце я тебе одолжу. Ты, наверно, раньше в общежитиях не жила?

Я покачала головой. Мое настроение стремительно падало.

Разом навалились и усталость, и ответственность, и осознание тоскливого одиночества, на которое я себя сознательно обрекала, и необходимость налаживать контакты с новыми людьми…

– Вот и я была домашней девочкой, пока сюда не приехала. Пришлось привыкать к суровой правде жизни. – Нина перегнулась через стол и ободряюще сжала мою руку. – Поверь, это на пользу. Сейчас я ни о чем не жалею. Идем, покажу тебе удобства на этаже. Надо торопиться, пока не набежала очередь.

К моему удивлению, общежитие оказалось совместным, что вообще-то было против правил. Мужчины-врачи (хирург, два травматолога и анестезиолог) жили в левом крыле первого этажа, располагая собственной душевой и туалетом: очевидная привилегия для четверых человек. В правом крыле находились общая кухня, красный уголок и хозяйственные помещения.

Второй этаж был «женским». В той части, где находились наши с Ниной комнаты, проживали врачи: два терапевта, педиатр, физиотерапевт, окулист и отоларинголог. По другую сторону от лестницы располагались комнаты среднего медперсонала, туалеты и душевая.

Самым неприятным оказалось то, что нагретую на кухне воду пришлось таскать в эмалированных ведрах по той самой лестнице, которую я, едва заселившись, успела возненавидеть. Нам с Ниной пришлось сделать две ходки, чтобы заполнить три больших цинковых таза, какие обычно использовались в общественных банях.

Душевая оказалась комнатой с четырьмя отсеками, разделенными перегородками без дверей, кафельным полом и закрашенным белой краской окном. Воздух был спертый и влажный, пахло застоялой водой и дешевым мылом. На крючках висели мочалки и проштемпелеванные казенные полотенца.

Не успела я намылиться, пришли три медсестры терапевтического отделения. Они стали раздеваться, смеясь и обсуждая подробности своей и чужой личной жизни. Нина попыталась их урезонить, но, поняв, что это бесполезно, красноречиво закатила глаза, как бы говоря: «Ничего с ними не поделаешь!». Отсутствие горячей воды девушек не смутило, они встали под лейки, повизгивая от холода и энергично растираясь мочалками.

Я впервые мылась в такой тесноте и настолько на виду, поэтому постаралась свести процесс к минимуму, тем более воду приходилось расходовать очень экономно, зачерпывая ковшиком по чуть-чуть. Казенное полотенце, одолженное Ниной, оказалось настолько застиранным, что по тонкости напоминало марлю.

Глядя, как я пытаюсь натянуть на влажное тело спортивный костюм, Нина заметила:

– В следующий раз возьми халат. Ты не в гостях, щеголять тут не перед кем.

– Ну почему же? – вмешалась одна из медсестер. – А наши доктора с первого этажа?

Ее товарки прыснули со смеху, а я, покраснев от досады, наспех оделась, обернула мокрые волосы таким же мокрым полотенцем и сказала Нине, что подожду ее в коридоре.

– Не жди, иди к себе. Я тут пока приберу за нами и тазы вымою.

– Ой, – я снова покраснела. – Прости… Сейчас помогу.

– Оставь, я сама. Уже восьмой час, а тебе еще волосы сушить. Фаина Кузьминична не любит, когда опаздывают. Особенно в первый рабочий день.

– Это точно, не любит! – снова встряла самая бойкая из девушек, которую звали Люсей.

Никакого уважения к старшему персоналу, сердито подумала я, выходя из душевой. Оставалось надеяться, что в стационаре условности всё же соблюдаются и там Люся не будет столь беззастенчиво меня разглядывать и отпускать ненужные комментарии.

Тем временем этаж проснулся и пришел в движение. По коридору сновали женщины, сталкиваясь на бегу, извиняясь, смеясь и желая друг другу доброго утра. Кто-то спросил, не дали ли горячую воду, кто-то поздравил с приездом, а одна женщина, придержав меня за руку, сказала, что ее пациентке, девочке-подростку, срочно требуется неврологическая консультация и чтобы я, как только оформлюсь на работу, незамедлительно зашла в педиатрию.

Это была привычная жизнь маленького общежития, где все друг друга знают и продолжают общаться вне работы, однако для меня это оказалось настолько же внове, насколько и неприятно.

Я привыкла, выходя из больницы, забывать о работе до следующего дежурства. Мое личное время было только моим, это позволяло полноценно отдохнуть в промежутке между сменами (разумеется, за исключением непредвиденных ситуаций вроде массовых дорожных аварий или осложнений после операций, когда меня могли экстренно вызвать в больницу в любое время суток, но такое, к счастью, случалось редко).

Оказавшись в своей комнате, я заперла дверь и перевела дух. Здесь, по крайней мере, меня никто не побеспокоит. Какое счастье, что мне дали отдельную комнату, а не койко-место!

До восьми оставалось всего полчаса. Чемоданы стояли не разобранные, платье, которое я планировала надеть, нуждалось в основательной глажке, но время поджимало, к тому же я понятия не имела, где взять утюг. Когда я стянула с головы полотенце, волосы рассыпались мокрыми сосульками, и я запоздало осознала, что не смогу их высушить. Югославский фен – подарок Матвея на прошлый Новый год – был слишком громоздким и не поместился в чемодан. Лучше бы я взяла его вместо маминой лампы!

Вывалив одежду на кровать, я убедилась, что бежевое льняное платье, в котором я собиралась пойти на работу, безобразно измято. В таком же состоянии оказались юбки и блузки. Оставались еще твидовые брюки свободного кроя, которые никогда не мялись, и нарядное крепдешиновое платье с рюшами – сочно-бордовое, в розовых и сиреневых разводах.

О том, чтобы появиться в брюках перед главврачом, нечего было и думать. Пришлось надеть крепдешиновое платье, которое сейчас, в свете раннего утра, выглядело вызывающе и нелепо. Тщательно расчесав влажные волосы, я скрутила их узлом и закрепила шпильками.

Надев чулки и черные туфли-лодочки, я взяла сумочку и вышла в коридор, где меня ждала Нина. На ней был коричневый «учительский» костюм, волосы уложены в старомодную халу.

– Ох, ничего себе! – воскликнула она, окинув меня изумленным взглядом.

– Всё в порядке? – Я неуверенно улыбнулась.

Нина ответила не сразу, и по ее молчанию я поняла, что дело далеко не в порядке.

– Я говорила, что танцы в субботу, а сейчас только вторник, – наконец произнесла она.

– Да, платье не совсем подходящее, но только оно одно и не помялось…

– Ты правда хочешь появиться в таком виде перед Фаиной Кузьминичной?

– Я объясню ей, что приехала всего три часа назад.

– Ладно, пойдем. Нет. – Нина остановилась. – Ты уверена, что нет более скромного платья? Пусть даже мятого. Это не так страшно, как…

– Как опоздать, – решительно перебила я. – Уже без пяти восемь. Пойдем скорей.

6

Таёжинский стационар открылся в 1970 году. За одиннадцать лет Фаиной Кузьминичной Тобольской, фронтовым хирургом и заслуженным врачом РСФСР, была проведена огромная работа. Штат, вначале состоявший из семи человек, за эти годы увеличился в пять раз. Фаина Кузьминична выбила в районном здравотделе все необходимое: рентген-аппарат, оборудование для амбулаторной и ургентной операционных, автоклав для стерилизации инструментов и сами инструменты, которые не так-то просто было достать, учитывая более скромный, по сравнению с Богучанской больницей, статус лечебного заведения. Несколько лет назад на базе стационара открылось педиатрическое отделение – пусть небольшое, зато в отдельной пристройке, что предотвращало циркуляцию взрослых и детских инфекций между пациентами. Единственный минус, и минус весьма существенный, – у стационара до сих пор не было своей лаборатории, поэтому анализы приходилось ежедневно отправлять в Богучаны.

Сестра-хозяйка тщательно следила за порядком на вверенной ей территории. Кухня и прачечная работали безукоризненно, медикаменты, белье и хозинвентарь выдавались в строго отведенные для этого часы, младший персонал не пренебрегал своими обязанностями.

Фаина Кузьминична обладала непререкаемым авторитетом, ее уважали и побаивались не только медработники, но и пациенты. Всю войну она провела в полевых госпиталях, была дважды ранена, удостоилась наград и почетного звания, однако оставалась скромной до аскетизма, непритязательной в быту, непреклонной в суждениях, но при этом объективной. Семьи у нее не было, она жила при стационаре, хотя ей давно предлагали переселиться в отдельную квартиру.

Коллектив стационара слыл дружным и сплоченным. Врачи и медсестры участвовали в субботниках, вместе отмечали Первомай и Седьмое ноября, ходили в походы, сдавали нормы ГТО. Не было склок, сплетен, подковерной возни. Главврач пресекала любые нарушения трудовой дисциплины, не делая скидок на возраст или регалии провинившегося. Она не терпела лодырей и дилетантов, особенно тех, кто не желал совершенствоваться в своей профессии, кто не был готов целиком посвятить себя медицине. Таким людям Фаина Кузьминична прямо говорила: «Нам не по пути».

Она вырастила не одно поколение врачей, превратив вчерашних интернов в опытных специалистов. Ей писали благодарственные письма со всех уголков Советского Союза, из больших городов и затерянных на карте деревушек, а один ее бывший ученик присылал весточки с арктической станции, где работал хирургом.

Разумеется, все это я узнала о Фаине Кузьминичне не в тот день, когда впервые вошла в стационар, а гораздо позже.

Этим утром я не могла думать ни о чем, кроме злополучного крепдешинового платья, предательски шуршавшего при каждом шаге. Пока мы с Ниной поднимались по лестнице, встречные врачи и медсестры останавливались и провожали меня удивленными взглядами; некоторые почтительно здоровались.

– Наверное думают, что ты новая инспекторша из Богучанского здравотдела, – хихикнула Нина. – То-то удивятся, когда им тебя на утренней летучке представят!

Ей было весело, а мне – едва ли. Чем ближе мы подходили к кабинету Фаины Кузьминичны, расположенному на третьем этаже, тем больше я нервничала.

– Ну, ни пуха, – сказала Нина. – Увидимся через час на летучке.

Она ретировалась с подозрительной быстротой, оставив меня в одиночестве перед дверью с табличкой «Тобольская Ф. К. Главный врач».

Внутренне собравшись, я постучала и, услышав приглушенное: «Войдите!», открыла дверь, сделала шаг и споткнулась о высокий порожек, едва не полетев головой вперед, но в последний момент ухватилась за косяк, чтобы удержать равновесие.

– Мало того что на ногах не стоит, так еще и глухая! – шепелявя, желчно прокомментировала мое появление иссохшая старушка в халате со старомодными завязками на шее и спине и в надвинутом по самые брови колпаке, который был ей велик. – Сказано ведь: подождите!

Перед ней на столе стояла пепельница, в которой тлела притушенная папироса; рядом лежала бело-голубая пачка «Беломорканала». По кабинету расстилался вонючий дым, хотя окно было распахнуто настежь.

– Простите, – пробормотала я, вспыхнув от стыда и досады. – Мне послышалось…

– Ей послышалось! – передразнила старушка, вытряхивая пепельницу за окно. – Раз уж вошли, отцепитесь от косяка и подойдите ближе. Я не кусаюсь.

Я сделала несколько шагов и остановилась, пригвожденная к полу насмешливым взглядом черных, похожих на бусинки глаз. Вообще старушка удивительным образом походила на птицу. Тонкий нос с горбинкой напоминал птичий клюв, скрюченные артритом пальцы были словно лапки, и эта привычка склонять набок голову, разглядывая собеседника с бесцеремонным интересом… Я словно смотрела на говорящую галку или ворону и едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, такой забавной, при всей ее злобности, казалась эта старушка.

Она не может быть главврачом, подумала я. Ей уже за восемьдесят, и, судя по поведению, у нее начальная стадия деменции. А эти артритные руки? Она наверняка даже бланк заполнить не может, не говоря уже о более серьезных вещах.

– Вы кто?

– Завьялова Зоя Евгеньевна. Невропатолог из Ленинграда. Приехала утренним поездом…

– Сразу видно, что из Ленинграда! Вы бы еще в норковое манто разоделись.

– Прошу прощения за свой вид. Поезд прибыл в пять утра, я только недавно заселилась в общежитие и не успела…

– Кому нужны ваши оправдания? – снова перебила старушка. – И во сколько прибывает поезд в Карабулу, я прекрасно осведомлена. Немедленно снимите это безобразие. Даю вам пять минут, не успеете – можете убираться обратно в свой Ленинград.

Последнее слово было выплюнуто с таким презрением, что я едва удержалась от возмущенного замечания, но вовремя прикусила губу.

От желания рассмеяться не осталось и следа. Фаина Кузьминична явно не бросала слов на ветер. Я интуитивно поняла, что отпущенное мне время вовсе не является оборотом речи, и, если я собираюсь работать под руководством этого монстра в птичьем обличье, лучше мне поторопиться.

Выскочив за дверь, я лихорадочно осмотрелась. На третьем этаже располагаются административные и хозяйственные помещения, всплыл в памяти Нинин недавний ликбез по ориентированию на местности. Напротив был кабинет завхоза, дальше – бельевая, левее наискосок – кабинет сестры-хозяйки, еще дальше…

Бельевая!

Дверь, к счастью, оказалась не заперта. Под потолком горела лампочка, скупо освещавшая деревянные стеллажи с аккуратными стопками простыней, наволочек, полотенец, медицинских халатов и колпаков. Пахло стиральным порошком, крахмалом, свежевыглаженным бельем. Схватив из стопки халатов самый верхний, я развернула его и облегченно выдохнула: халат, на пуговицах и с кушаком, был длинным и просторным. Как раз то, что нужно.

Облачившись, я посмотрела на ноги. Халат достигал середины икры, с запасом прикрывая платье.

Закрепив шпильками колпак, я попыталась успокоиться. Сердце колотилось, ладони вспотели, от переизбытка адреналина меня трясло. Пять минут стремительно истекали, если уже не истекли. Подняв с пола брошенную впопыхах сумочку, я кинулась обратно.

На этот раз, прежде чем открыть дверь, я убедилась, что разрешение войти действительно прозвучало. Мне показалось, что голос изменился, стал менее шепелявым, но я не придала этому значения. Высоко, с запасом, переступила коварный порожек и вошла в кабинет со всем достоинством, как подобает врачу.

Главврач сидела на том же месте, куря очередную папиросу и выпуская дым в сторону окна. У стеллажа с документами, спиной к двери, стояла высокая худощавая женщина с собранными в тяжелый узел волнистыми седыми волосами. Она перебирала папки-скоросшиватели, недоумевая:

– Куда подевалось личное дело доктора Савельева? Не знаешь, Глаша?

– Откуда мне знать? На место надо документы класть, тогда и пропадать не будут.

«Глаша? – удивилась я. – Она же Фаина!»

– Да положила я вчера на место, в том-то и дело… Ладно, потом найду.

Женщина обернулась, стремительно приблизилась ко мне и протянула руку:

– Вы доктор Завьялова? Здравствуйте!

– Здравствуйте… – Я пожала ее ладонь – сухую, крепкую, с коротко остриженными ногтями.

– Добрались благополучно? В общежитие заселились? Ты посмотри, Глаша, вот что значит врач из Ленинграда: одета по всей форме, хоть сейчас на амбулаторный прием! Молодец.

Ей было явно не меньше семидесяти, но выглядела она лет на десять моложе благодаря подтянутой фигуре, гладкому, почти без морщин лицу, ясному взгляду голубых глаз и неукротимой энергии, которая ощущалась в каждом движении. Если бы она красила волосы и пользовалась косметикой, никто не дал бы ей больше пятидесяти лет.

Но кто эта женщина? И почему она назвала Фаину Кузьминичну Глашей?..

Мои размышления прервал дребезжащий смех. Это смеялась, подвизгивая и тряся птичьей головой, грозная старушка, без устали смолящая «беломор».

– Ой, не могу, ой, умора. Врач из Ленинграда… одета как подобает… Ой, не могу!

– Что с тобой, Глаша? – недоуменно нахмурилась женщина. – Ты чего зашлась?

– Да ведь это я ее переодеться заставила, новую докторшу-то! – задыхаясь от смеха и папиросного дыма, прошепелявила старушка. – Видела бы ты, в каком виде она трудоустраиваться явилась. Разодетая, словно актриса, в кружевах да рюшах. А верно ты, Фая, подметила: молодец, быстро соображает! Халатом срам прикрыла. Замаскировалась, стало быть. Да только кто вам позволил казенные халаты без спросу брать? Это я к вам обращаюсь, доктор Завьялова! Или в Ленинграде кастелянш и сестер-хозяек упразднили? Верните халат на место!

– Успокойся, Глаша, этак ты всех новых докторов распугаешь, а мы на днях пульмонолога ждем, я его с таким трудом в здравотделе выбила! И иди уже к себе, надымила как паровоз, – женщина взглянула на меня и улыбнулась. – Покажите уже ваши кружева, товарищ Завьялова.

– Кружев нет, – сухо ответила я. – Только рюши.

– Ну покажите хоть рюши.

Я развязала кушак, расстегнула пуговицы и продемонстрировала злосчастное платье.

– Красиво! Да только Глафира Петровна права: мы заняты серьезным делом, а не демонстрацией мод. И халат действительно следует вернуть, он вам на два размера велик. Глафира Петровна, наша сестра-хозяйка, вам другой выдаст. Ну, а я – Тобольская Фаина Кузьминична. Давайте оформляться. После утренней летучки познакомитесь со стационаром и заступите на смену. До часу дня работаете на отделении, после обеда – вечерний прием в амбулатории. Документы принесли?

Я кивнула, сохраняя бесстрастное выражение лица. Ловко старая грымза меня провела! Судя по тому, что она, будучи всего только сестрой-хозяйкой, вела себя в кабинете главврача как в своем собственном, ей многое позволялось. Ни в коем случае нельзя наживать в ее лице врага, решила я.

Зазвонил телефон. Фаина Кузьминична сняла трубку.

– Да, она здесь. Сейчас придет. Тебя, Глаша, завхоз разыскивает. Освободи мое место.

Глафира Петровна забрала папиросную пачку и, припадая на одну ногу, совсем как шофер Бровкин, удалилась.

– Присаживайтесь, доктор Завьялова.

Я села, вынула из сумочки паспорт, диплом, трудовую книжку, комсомольский билет и характеристику с предыдущего места работы и от комсорга. Надев очки в массивной оправе, Фаина Кузьминична углубилась в изучение документов.

Несмотря на неприятный осадок от недавнего инцидента, я испытывала облегчение от того, что главврач – не злобная фурия, а дружелюбно настроенная женщина. Все, с кем я успела пообщаться, описывали Фаину Кузьминичну как человека в высшей степени требовательного и нетерпимого к чужим недостаткам и слабостям, однако меня это не пугало. Главное, чтобы она была справедлива. В этом случае мы сработаемся.

Даже при своем небольшом опыте я могла принести стационару немалую пользу. Невропатолог, пусть и с маленьким стажем, куда эффективней вчерашнего студента, особенно если речь идет об обслуживании поселка с пятитысячным населением. Фаина Кузьминична прекрасно это понимала, как и то, что среди врачей немного найдется желающих перебраться из крупного города в таежную глушь.

– У вас отличная характеристика, доктор Завьялова. Впрочем, я не сомневалась, что в Ленинграде готовят действительно хороших специалистов. В свое время я могла только мечтать о том, чтобы просто пройтись по коридорам вашего Первого меда.

– А вы какое учебное заведение окончили, товарищ главврач?

– Харьковский мединститут. В 1934 году распределилась в Кутаиси. Успела за семь лет провести больше тысячи операций.

– А потом?

– А потом меня призвали на фронт, и там я тоже делала операции, только уже в более сложных условиях… На комсомольский и воинский учет встанете в нашем сельсовете. Вы в партию вступать собираетесь?

– Да, в будущем году.

– Не затягивайте. Письменные рекомендации я вам предоставлю. Главное нам сработаться, – главврач пристально взглянула на меня, словно читая мои мысли. – Мы ведь сработаемся?

– Конечно, – с легкой запинкой ответила я.

Моя неуверенность не осталась незамеченной. Фаина Кузьминична усмехнулась:

– Вам, очевидно, успели про меня рассказать. По большей части все, что вы услышали – правда. Я никому не делаю поблажек, разве только новичкам, чтобы у них было время привыкнуть к нашим порядкам. Не думайте, что за моим сегодняшним теплым приемом стоит нечто большее, чем обычная вежливость. Я ведь вас совсем не знаю. И пусть ваша характеристика безупречна, вам еще только предстоит доказать, что вы нам подходите. Предыдущий невропатолог проработал меньше года, а потом перевелся в Богучанскую больницу, потому что там и условия лучше, и платят больше. Надеюсь, вы не боитесь работы и готовы задерживаться сверхурочно, а также выезжать со скорой?

Я ответила утвердительно.

– Со статистикой несчастных случаев на лесозаготовках ознакомьтесь в самое ближайшее время. Вызов может поступить в любой момент. Хотя основной объем заготовительных работ приходится на зимний период, летом тоже случаются непредвиденные ситуации. Сезон сплава древесины по реке Карабула длится с мая по сентябрь. Поэтому обе бригады скорой помощи находятся в постоянной готовности.

Я кивнула, давая понять, что осознаю ответственность, которая ложится на мои плечи.

– Теперь еще один вопрос. Не самый приятный для вас, полагаю. – Фаина Кузьминична вынула из стопки документов мое свидетельство о разводе. – Вы развелись накануне отъезда из Ленинграда, после четырех лет брака. Что произошло?

Я вспыхнула. Первым моим порывом было ответить: «Не ваше дело!», но я сдержалась. Главврач имела право интересоваться личной жизнью подчиненных. В городах нравы стали более свободными, но на периферии разводы по-прежнему осуждались, особенно среди партийцев. Часто вина возлагалась на женщину, независимо от того, кто выступал инициатором развода.

– Не сошлись характерами?

– Нет! – с вызовом ответила я. – Муж меня бросил. Ушел к беременной любовнице.

Если главврача и шокировала моя откровенность, она не подала виду, только спросила:

– И поэтому вы решили уехать?

– Не только поэтому. Причин было несколько.

– Что ж, что бы ни было, в итоге вы оказались здесь. – Фаина Кузьминична помолчала и веско добавила: – Не думайте о прошлом. Двигайтесь вперед.

– Именно так я и собираюсь поступить.

Главврач поднялась и снова протянула мне руку:

– Доктор Завьялова, вы зачислены в штат. Приказ о назначении подпишете позже, когда он будет отпечатан. Поздравляю со вступлением в коллектив Таёжинского стационара.

Я тоже поднялась и пожала ее руку – крепкую руку хирурга, пусть и давно не оперирующего.

– Спасибо, товарищ главврач. Постараюсь оправдать ваше доверие.

Фаина Кузьминична взглянула на часы.

– Летучка через пятнадцать минут. Вам надо переодеться. Кабинет сестры-хозяйки дальше по коридору. Сдайте ей этот халат и получите подходящий по размеру. Потом возвращайтесь сюда, я вас представлю коллегам. И не бойтесь Глафиру Петровну. Она только с виду такая колючая, а вообще – отличный человек и надежный товарищ. Прошла со мной огонь и воду на фронте. Я на нее полностью полагаюсь.

Зал для собраний представлял собой просторную комнату с несколькими рядами коленкоровых стульев и двумя сдвинутыми столами, образующими нечто вроде президиума. Окна выходили на детский корпус, стоявший наискосок от основного здания и окруженный деревьями. В открытые форточки залетал неумолчный птичий щебет.

Фаину Кузьминичну кто-то задержал в дверях, и я вошла в зал одна, намереваясь занять место с краю и не привлекать к себе внимания, пока меня не представят официально.

Почти все стулья были заняты. В первых рядах расположились врачи, и среди них – Нина. За врачами сидели медсестры. Всего около двадцати пяти человек, прикинула я. Некоторых из них я уже видела в общежитии; часть сотрудников имели семьи и проживали в отдельных квартирах.

Проскользнуть незамеченной не получилось: взгляды тех, кто сидел в первых рядах, тут же обратились на меня. Крепкий молодой мужчина с конопатым лицом и рыжими вихрами хлопнул мощными ручищами по коленям и воскликнул:

– Ого, какая симпатичная новая медсестричка! Чур – моя, если не замужем.

Нина, сидевшая за ним, ткнула его в плечо и прошипела:

– Оставь свои шуточки, Игнат! Это новый невропатолог.

– Да ладно! – удивился мужчина. – А с виду – девочка девочкой.

Я вспыхнула и обернулась на дверь, мысленно призывая Фаину Кузьминичну поторопиться.

Пациенты действительно часто принимали меня за медсестру, пока не убеждались, что вообще-то разговаривают с лечащим врачом. Я не только выглядела моложе своих лет из-за роста и комплекции, но и обладала соответствующей внешностью, не раз становясь предметом шуток – порой довольно обидных, а то и не совсем приличных – со стороны коллег-мужчин. Приходилось постоянно доказывать, что я чего-то стою, что за внешностью вчерашней школьницы скрывается зрелая личность, что во мне есть стержень и шуток в свой адрес я не потерплю.

Мужчины принялись увлеченно обсуждать мою внешность, словно меня тут не было. К счастью, в этот момент вошла Фаина Кузьминична.

– Коллеги, прошу внимания! – громко сказала она.

Стало тихо. Я смотрела прямо перед собой, но не видела лиц, они расплывались, сливаясь с халатами в одно большое светлое пятно.

– В нашем штате пополнение. Знакомьтесь: Зоя Евгеньевна Завьялова, невропатолог из Ленинграда. Прошу любить и жаловать.

– Здравствуйте, коллеги, – выдавила я, но улыбку, как ни силилась, изобразить не смогла.

– Наконец-то! – раздалось из середины зала. – И двух месяцев не прошло…

– Прошел месяц, доктор Мостовой, – поправила Фаина Кузьминична. – Доктор Дегтярев перевелся от нас тридцать два дня назад. Я понимаю, что стационару без невропатолога пришлось нелегко, всех пациентов вынужденно отправляли в Богучаны. Особенно непросто пришлось детскому отделению, но тут нас хотя бы выручал невропатолог из школы-интерната. Все вы не раз приходили ко мне с вопросом, когда же столь ощутимая брешь в нашем штатном расписании будет заделана. Но, коллеги, мне кажется, стоило немного потерпеть, поскольку вместо интерна, которого только и смог пообещать районный здравотдел, мы получили опытного врача, несколько лет проработавшего в многопрофильной ленинградской больнице.

– Да ей от силы лет двадцать! – раздался удивленный возглас. – О каком опыте вы говорите?

Раздались смешки и перешептывания. Фаина Кузьминична постучала ладонью по столу:

– Тише, товарищи! Проявляйте уважение. Что касается вашего вопроса, доктор Мартынюк, можете сами задать его доктору Завьяловой. Встаньте и удовлетворите свое любопытство, а равно и любопытство ваших коллег.

Поднялся мужчина лет тридцати – худой, высокий, с растрепанной черной шевелюрой, похожий на разбойника, и, глядя мне в глаза, без стеснения поинтересовался:

– Сколько вам лет, доктор Завьялова?

– Двадцать семь, – ответила я. – Предвидя ваш следующий вопрос: я не замужем. Точнее, в разводе. Поселилась в общежитии медиков. Комната номер…

– Достаточно, – с нажимом шепнула Фаина Кузьминична и громко сказала: – Как видите, доктор Завьялова старше, чем кажется, поэтому за ее опытность можно не волноваться. Перейдем к текущим вопросам. Доктор Мансурова, доложитесь по неотложным случаям за последние сутки.

Пока дежурный врач приемного покоя докладывала о поступивших по скорой, я разыскала в третьем ряду свободный стул и села. Мои щеки пылали. Нужно немедленно научиться перестать краснеть! Я никак не могла избавиться от этой дурацкой привычки.

Нина обернулась ко мне и прошептала:

– Ты отлично держалась! А на Мартынюка не обращай внимания, он у нас личность бесцеремонная, даром что травматолог. Кстати, Игнат Денисов – вон тот, рыжий – тоже травматолог. Но он хороший, не хотел тебя обидеть.

– Всё в порядке, – заверила я, надеясь, что прозвучало искренне.

Летучка продолжалась минут двадцать. За это время успели доложиться приемный покой, педиатр, хирурги, гинеколог (Нинина сменщица, дежурившая накануне), заведующая амбулаторией и заведующая терапевтическим отделением. Я постаралась сосредоточиться на их докладах. Судя по тому, что стационар целый месяц был без невропатолога, меня ждало много работы. Главное – с первого же дня хорошо себя зарекомендовать.

А с любопытными товарищами вроде Мартынюка или Денисова я как-нибудь справлюсь.

7

Первая неделя промелькнула как один день.

Я не ожидала, что погружение в работу будет таким стремительным и глубоким. В Куйбышевской больнице это происходило постепенно, мне предоставили достаточно времени, чтобы влиться в процесс и в коллектив. Первые полгода мои действия контролировались заведующим отделением, он указывал на ошибки, по-отечески опекал и не перегружал дежурствами. Я всегда могла обратиться за помощью не только к нему, но и к любому из старших коллег, и они всегда помогали, помня, что сами когда-то с этого начинали.

В стационаре не оказалось ни покровителей, ни советчиков, ни времени на адаптацию, ни права на ошибку. С одной стороны – вал работы, с другой – спартанские бытовые условия, к которым пришлось срочно адаптироваться, ведь ни на какие другие рассчитывать не приходилось.

Болезненное осознание, что коллектив и пациенты ждали невропатолога, но не ждали меня, пришло очень быстро. Реплики на утренней летучке относительно моего возраста и внешности были обидными, но верными по сути. Тот факт, что врачи, высказываясь в мой адрес, не постеснялись присутствия Фаины Кузьминичны, о многом говорил. И если я была оскорблена их бесцеремонностью, они, несомненно, были не менее оскорблены, увидев вместо опытного доктора молоденькую пигалицу, в их представлении едва ли способную отличить вегетативную систему от соматической. Коллег не убедил аргумент главврача, что вместо меня они вообще могли получить интерна. И хотя позднее в тот день они вели себя со мной подчеркнуто дружелюбно, я знала, что за моей спиной продолжают обсуждать сомнительную кандидатуру нового невропатолога, и мучительно краснела, вспоминая свой ответ травматологу Мартынюку, наглядно продемонстрировавший коллективу мою импульсивность и несдержанность.

Вернувшись тем вечером в общежитие, я заперлась на ключ и расплакалась.

Торшер не включался, лампочка под потолком перегорела. Комната тонула в полумраке, хоть как-то скрывавшем убогость обстановки и беспорядок, который я оставила с утра.

Я совершенно вымоталась и к тому же проголодалась. При стационаре работала столовая, где сотрудников кормили обедами за весьма умеренную плату, вычитаемую из оклада, но в течение дня я не нашла ни времени, ни моральных сил, чтобы туда сходить. К усталости примешивалось чувство одиночества и неустроенности. Вещи, в спешке вываленные из чемодана на кровать, так и лежали: не разобранные, не выглаженные, не убранные в шкаф. Никто не мог сделать это за меня, как и застелить постель бельем, которое я забыла получить у комендантши, а ее рабочий день закончился, поэтому мне, ко всему прочему, предстояло спать на голом матраце.

От голода сводило живот, но я постеснялась постучаться к Нине и попросить у нее чашку чая и бутерброд. Слезы не принесли облегчения, только голова разболелась. Я распахнула окно, впуская в комнату прохладный, наполненный ароматом хвои вечерний воздух. Пахло здесь, конечно, совсем не так, как в Ленинграде, но даже это не могло примирить меня с осознанием того, что, переехав в Таёжный, я совершила ошибку.

Дело было даже не в моей уязвленной гордости (я-то ожидала, что коллеги примут меня с распростертыми объятиями), а в том, что я потеряла всё, не получив взамен ничего. Не обязательно было оставаться в Ленинграде, можно было найти работу в Москве или любом другом крупном городе. Но меня потянуло в глухомань.

Переложив одежду на стол и раскатав на панцирной сетке тощий матрац, я постелила поверх Нинино полотенце, а комковатую подушку обернула марлевым сарафаном. Одеяло я не нашла. Кровать выглядела такой жалкой, что ложиться на нее совершенно не хотелось.

Я привезла с собой деньги – достаточные, чтобы обосноваться на новом месте и продержаться до первой зарплаты, поэтому решила завтра же отправиться по магазинам и купить постельное белье, полотенца, посуду, съестные припасы и гигиенические принадлежности. Оставалось надеяться, что Фаина Кузьминична разрешит мне уйти пораньше. Я совершенно упустила из виду Нинин рассказ о том, что вещи и продукты надо «доставать». В Ленинграде эта проблема была решена добрый десяток лет назад.

В дверь постучали. Я решила, что это Нина, и испытала малодушное облегчение: она пришла, чтобы пригласить меня поужинать.

– Минутку! – крикнула я и торопливо умылась холодной водой.

Не нужно Нине знать, что я плакала. Мне не хотелось представать перед ней слабой, избалованной девчонкой, раскисающей от малейших неприятностей.

Но когда я открыла дверь, оказалось, что пришел доктор Мартынюк.

Не знаю, что удивило меня больше – собственно его появление или то, что без докторского халата, в клетчатой рубашке навыпуск и вельветовых брюках он казался совсем другим, чем на летучке. В первую секунду я даже его не узнала. А когда узнала, неприязненно спросила:

– Что вам нужно?

– Хочу извиниться. – Он располагающе улыбнулся. – Утром я вел себя… гм… некорректно.

– Извинения приняты.

Я попыталась закрыть дверь. Мартынюк придержал ее ногой.

– Можно войти?

– Нельзя. Я уже ложилась спать.

– Да? – Он вгляделся в мое лицо. – А по-моему, вы плакали.

– Одно другому не мешает. Товарищ Мартынюк, я не расположена принимать посетителей.

– Меня зовут Игорь Михайлович. Можно просто Игорь.

– Я бы предпочла держаться в рамках официального общения.

– С таким характером, Зоя Евгеньевна, вы вряд ли расположите к себе коллег и заведете друзей. Будьте проще, и люди к вам потянутся.

– Кому надо, тот дотянется. Вы, кажется, пришли с благими намерениями?

– Разумеется.

– Тогда почему ведете себя так, чтобы я прониклась к вам еще большей антипатией?

Мартынюк смотрел на меня с нескрываемым интересом, словно энтомолог – на только что открытый им вид бабочки.

– Скажите, все ленинградки такие?

– Какие? – неприязненно уточнила я.

– Такие, как вы. Холодные, ершистые и обидчивые.

– А вы сами откуда приехали?

– Из Дербента. Там девушки совсем другие: покладистые и мягкие.

– Ну и оставались бы в своем Дербенте!

Я снова попыталась закрыть дверь, но она распахнулась еще шире, подчиняясь непреодолимой силе извне.

Мартынюк вошел в комнату и саркастически спросил, разглядывая кровать:

– Это вы так спать собираетесь?

– Послушайте, я действительно…

– И почему вы сидите в темноте?

Травматолог подошел к торшеру, пощелкал выключателем, потом проделал то же самое с выключателем на стене.

– Да тут все лампочки перегорели. Наша Клава не очень-то расположена к заселению новых жильцов. Не переживайте, у меня есть запасная лампочка. Сейчас принесу.

– Говорю же вам…

– Две минуты. Хотя нет, в две не уложусь. Пять минут!

Едва он вышел, я тут же повернула в замке ключ и собралась ложиться, но в дверь снова постучали. «Да что же это такое? Оставят меня наконец в покое или нет?!»

Я рывком распахнула дверь и приготовилась выплеснуть на Мартынюка все, что думаю о его бесцеремонности, но моя гневная тирада споткнулась о сочувственную Нинину улыбку.

На ее согнутой руке лежал комплект постельного белья.

– Ко мне Игорь заглянул, сказал, ты тут плачешь в темноте и тебе кровать застелить нечем.

– А ему какое дело? – огрызнулась я.

– Такое, Зоенька, что мы помогать друг другу привыкли. А Игорь к тому же перед тобой виноват. Он ко мне сегодня раз десять забегал в промежутках между пациентками, посыпал голову пеплом и твердил, какой он кретин. А я не возражала.

– Не называй меня Зоенькой, я не ребенок.

– А ведешь себя как ребенок, – спокойно возразила Нина, заправляя простыню. – Почему ко мне не зашла?

– Ты мне в няньки не нанималась.

– Это правда. – Нина надела на подушку наволочку и хорошенько ее взбила. – Но я себя нянькой и не чувствую. Я просто помогаю. Но если ты не начнешь сама себе помогать, то пиши пропало. У тебя сегодня был непростой день. И завтра такой же будет, и послезавтра. Что, так и будешь сидеть в неустроенной комнате, отчаянно себя жалея?

– Мне самой неустроенная комната не нравится. Завтра пройдусь по магазинам, куплю все необходимое.

– Все необходимое? – повторила Нина со странной интонацией. – Ну-ну. Потом расскажешь.

– А что такое? – я насторожилась.

– Ничего. Ну вот, теперь нормальная постель. Одеяло завтра у Клавы затребуй, вместе с комплектом белья. Укроешься пока второй простыней, не замерзнешь. О, а вот и наш герой явился! – насмешливо прокомментировала Нина возвращение Мартынюка. – Что-то долго ты, Мартын, за лампочкой бегал.

– Да Савелий прицепился, еле отвязался от него.

Травматолог забрался на стул, выкрутил перегоревшую лампочку и ввернул новую.

– Готово.

Я нажала на выключатель. Комнату залил холодный свет, отчего она стала выглядеть еще неуютнее. Нина окинула критическим взглядом ворох одежды на столе, наполовину распакованные чемоданы, коробки с обувью и связки книг на полу, но промолчала.

– Спасибо, товарищ Мартынюк, – сказала я. – И тебе, Нина, спасибо. А теперь, если вы не возражаете…

– Пойдем, Мартын. – Нина подхватила травматолога под руку и потянула к выходу. – Зое Евгеньевне отдыхать пора.

В дверях возникла неожиданная заминка, причиной которой оказался второй травматолог, вознамерившийся войти в тот момент, когда выходили Нина и Мартынюк. Игнат, вспомнила я. Только его тут не хватало…

– Ого, да меня опередили! – пробасил он. – То-то я смотрю, Игорек рубаху новую надел. С чего это, думаю, принарядился, Милка ведь только на той неделе возвра… ох! Очумел ты, Игорь, так больно пихаться? И не смотри на меня с такой свирепостью, я не из пугливых.

Нина решительно вытолкнула обоих визитеров за дверь и повернулась ко мне. Ее губы дрожали от сдерживаемого смеха.

– Помяни мое слово, Зоя, недолго тебе в разведенках ходить. К Новому году или Мартынюк станешь, или Денисовой.

– Еще чего! – вспыхнула я. – И вообще, в общежитии нет комендантского часа, что ли? В такое время никаких мужчин на женской территории быть не должно!

– Комендантский час есть, но действует он для чужих. А ребята свои, с первого этажа. Им по общежитию ходить не возбраняется! Ладно, утром увидимся. Приходи завтракать.

Я погасила свет, разделась и легла. За стенкой играло радио. С первого этажа доносились взрывы смеха – в красном уголке смотрели кинокомедию. Кровать была неудобная: узкая, жесткая. Панцирная сетка при малейшем движении ходила ходуном и скрипела. От постельного белья раздражающе пахло дешевым стиральным порошком.

Все вокруг было чужим: запахи, звуки, ощущения…

Сон не шел, я смотрела в темноту за окном и вспоминала события этого долгого дня – моего первого рабочего дня в Таёжинском стационаре.

Сразу после утренней летучки меня подхватила под руку и увлекла за собой педиатр Юлия Марковна, та самая, которая в общежитии попросила срочно осмотреть ее пациентку. Пока мы спускались по лестнице к выходу, она успела рассказать, что тринадцатилетняя Аня три дня назад потеряла сознание на уроке физкультуры. При сборе анамнеза выяснилось, что некоторое время назад у нее стало темнеть в глазах при резком вставании и при физических нагрузках.

– У Ани недавно месячные пошли, может из-за этого. Вообще я подозреваю вегетососудистую дистонию. Давление у нее высоковато.

– Вы сказали, это срочно, – удивилась я. – Но в чем же срочность?

– Вчера перед ужином она снова потеряла сознание. А до этого весь день жаловалась на сильную головную боль. И со зрением начались проблемы.

Мы пересекли двор, заросший лопухом и одуванчиками, и вошли в двухэтажную пристройку педиатрического корпуса. На первом этаже располагались палаты для дошкольников, на втором – для детей от семи до шестнадцати лет.

– На сколько человек рассчитано отделение? – спросила я, моя руки в ординаторской.

– На сорок.

– Но ведь в поселке, если не ошибаюсь, около тысячи детей. Как же вы справляетесь?

– Сложные случаи возим в Богучаны. Здесь дети в основном получают лечение, назначенное амбулаторно: физиотерапию, капельницы, уколы. Лежат по несколько дней, потом выписываются. Кроме того, есть инфекционная палата, поделенная на боксы. В нее вход с другой стороны. Там, конечно, лежат дольше, до полного выздоровления. Аню решили подержать до вашего приезда. Я могла, конечно, позвать доктора Тимофееву из школы-интерната, но она за этот месяц так к нам набегалась, что неудобно ее дергать. У нее и своей работы хватает.

Мы поднялись на второй этаж и вошли в просторную палату, залитую утренним солнцем. Все шесть коек были заняты.

Кровать Ани Потаниной стояла у самой двери. Девочка лежала, отвернувшись к стене, но, когда мы вошли, повернулась и села. Я сразу отметила ее бледность, особенно контрастировавшую с темными волосами, заплетенными в толстую косу.

– Вот, Аня, это наш новый невропатолог, Зоя Евгеньевна, – сказала Юлия Марковна преувеличенно бодрым голосом. – Пришла тебя осмотреть.

– Здравствуй, Аня, – я придвинула к кровати стул и села. – Как ты себя чувствуешь?

– Сегодня получше. Голова уже не болит.

– На ночь ставили капельницу с эрготамином, – пояснила педиатр.

– Чем обычно болеешь?

– Ничем. То есть болею, конечно, – поправилась она, – но только простудами или гриппом.

– Аня у нас спортсменка, ходит в походы, два года назад победила в районной «Зарнице», – пояснила Юлия Марковна с такой гордостью, словно девочка была ее дочерью.

– Расскажи, что тебя беспокоит. Не в данный момент, а вообще в последнее время.

– Голова кружится, в глазах темнеет. И вот здесь часто болит. – Девочка положила ладонь на затылок. – То есть даже не болит, а словно что-то распирает изнутри.

– Месячные когда пришли?

Аня густо покраснела.

– В мае.

– Тогда же и почувствовала недомогания?

– Нет, раньше. Еще перед Новым годом.

– К врачу обращалась?

– Нет.

– Встань, пожалуйста. Я тебя осмотрю.

Аня поднялась. Ночная рубашка висела на ней свободно. Худые руки торчали из коротких рукавов, словно палочки, грудь едва угадывалась под ситцевой тканью.

– Каким спортом занимаешься?

– Легкой атлетикой. Только я второй месяц не занимаюсь, тренер отстранил от занятий, велел разобраться со здоровьем.

– Это правильно. Почему ты такая худая? Чтобы заниматься легкой атлетикой, нужны сильные руки и ноги, должны быть мускулы.

– Они у меня и были. Но аппетит совсем пропал, я с зимы очень мало ем.

– Головой ударялась?

– Несколько раз на тренировках, но не сильно.

– Раньше сознание теряла?

– Нет. Мама говорит, это со мной из-за того, что месячные пришли.

– Твоя мама – доктор?

– Нет, бухгалтер в леспромхозе. Но у меня старшая сестра есть. Мама говорит, с Машей то же самое было, когда у нее… ну…

– Понятно. Что-то еще можешь рассказать о своем самочувствии? Не спеши, подумай.

Аня послушно задумалась. Юлия Марковна переминалась с ноги на ногу и многозначительно поглядывала на часы.

– Зоя Евгеньевна, – не выдержала она. – Меня ждут в других палатах. Вам, наверное, тоже пора возвращаться в стационар. Аня нам всё рассказала, и ее анамнез есть в медицинской карте.

– Мы скоро закончим, – спокойно сказала я. – Ну как, Аня? Вспомнила что-нибудь?

– Не уверена, что это важно…

– Что?

– Иногда я чувствую запах того, чем никак не может пахнуть.

– Например?

– Например, запах гари или дыма. Как будто рядом бумагу подожгли или костер развели. Я первое время пугалась, думала, пожар в доме начался.

– Мне ты об этом не говорила, – с укоризной заметила педиатр.

– Простите, Юлия Марковна. Я не думала, что это важно. Вот Зоя Евгеньевна спросила, я стала вспоминать и подумала, что нужно об этом сказать.

– Ну хорошо, Аня. Можешь лечь.

– Ваше заключение, Зоя Евгеньевна? – спросила педиатр, когда мы вернулись в ординаторскую.

– Заключение делать пока рано. Рентген головного мозга Ане делали?

– Нет.

– Сегодня же сделайте. Стационарный рентген-аппарат исправен?

– Да, конечно. – Юлия Марковна помолчала. – Вы подозреваете опухоль?

– Не обязательно злокачественную. Доброкачественные новообразования тоже могут вызывать обонятельные галлюцинации и проблемы со зрением. Однако тот факт, что у Ани проявились оба симптома, означает, что опухоль довольно большая и затронула несколько участков мозга.

– Я была уверена, что ее недомогание вызвано подростковой вегетососудистой дистонией и приходом месячных…

– Начало менструации могло спровоцировать резкий рост опухоли. Вы помните, Аня сказала, что первые симптомы проявились у нее еще в том году. Тогда опухоль могла только начать формироваться. Но гормональная перестройка запустила механизм усиленного роста клеток. Отсюда, кстати, повышенное артериальное давление – как следствие давления внутричерепного.

– Да, очевидно. Мне, конечно, следовало бы самой… Спасибо, Зоя Евгеньевна!

– Не за что. Будем надеяться, опухоль доброкачественная. Но девочку в любом случае необходимо показать онкологу.

– Онколог принимает в Богучанах. Я выдам направление на консультацию.

– Когда снимок будет готов, покажите мне.

– Разумеется. Вы сейчас в стационар?

– Да, сегодня первый рабочий день, нужно многое успеть.

– Извините, что так срочно вас выдернула…

– Вы поступили совершенно правильно, Юлия Марковна.

Вернувшись в основной корпус, я не сразу поднялась наверх, а с ознакомительной целью прошлась по первому этажу.

В приемный покой вели «распашные» двери со двора, достаточно большого для того, чтобы там могли разъехаться две машины скорой помощи.

Помимо двух смотровых, в приемном покое имелись кабинет травматологии, рентген, гипсовая, а также ургентная операционная. После оказания неотложной помощи и постановки диагноза пациента, в зависимости от сложности случая, отправляли или на отделение, или в Богучаны.

Вход в амбулаторию располагался с торца здания. Вдоль длинного коридора со скамейками тянулись двери в кабинеты. Прием велся в две смены: утреннюю, с 8:00 до 13:00, и вечернюю, с 14:00 до 19:00. Терапевт, хирург и гинеколог принимали каждый день, поэтому в штате их было по двое. Окулист, невропатолог, уролог и отоларинголог – через день. Со следующей недели к работе должен был приступить пульмонолог. Расписание приема висело на доске возле регистратуры.

В боковом крыле располагались операционная, кабинет для забора анализов и автоклав для стерилизации инструментов.

Фактически Таёжинское медучреждение являлось полноценной больницей, только без узкопрофильных отделений и роддома. Изначально основанное как симбиоз амбулатории и стационара, оно приобретало все больший функционал, свидетельством чему служили наличие приемного покоя, карет скорой помощи и операционной.

Разумеется, это появилось не сразу, но тем-то и было ценно. Благодаря стараниям главврача жители поселка могли получать всестороннюю медпомощь, обращаясь в Богучанскую больницу лишь в случаях, когда стационар по тем или иным причинам оказывался бессилен.

Все было устроено максимально удобно и компактно. В кабинетах и коридорах царила стерильная чистота, но фенолом и хлоркой – извечными больничными запахами, вызывающими у пациентов неприятные и тревожные ассоциации, – практически не пахло.

Кабинет невропатолога находился рядом с гинекологическим, и я порадовалась, что и здесь мы с Ниной будем соседками (в те дни, когда наши смены будут совпадать). Убедившись, что мой кабинет готов к приему, я заглянула к Нине, но медсестра сказала, что доктор Гулько в операционной на плановом аборте.

Весь второй этаж стационара занимали палаты: шесть мужских и шесть женских, в каждой по пять коек. Пациенты в среднем проводили здесь неделю, получая назначенное им лечение: уколы, капельницы, физиотерапию, перевязки. Пожалуй, единственным отличием от больницы было отсутствие ежеутренних врачебных обходов. Пациентов при необходимости осматривали узкопрофильные врачи, назначавшие процедуры.

До начала амбулаторного приема я успела проконсультировать на отделении пятерых пациентов с неврологическими патологиями; одному из них, как выяснилось при осмотре, было показано срочное хирургическое вмешательство по поводу воспаления позвоночной грыжи, другому пациенту я кардинально изменила схему лечения. На обед я не пошла, только выпила чашку чая в ординаторской и сразу вернулась к работе.

Когда в начале третьего я спустилась в амбулаторию, у кабинета уже собралась очередь. Таёжинцы ожидали появления нового невропатолога не меньше, чем коллектив стационара. Меня, разумеется, вначале приняли за медсестру. Бабулька в вязаной кофте и очках с толстыми стеклами, сидевшая ближе всех к двери, спросила:

– Доченька, а дохтур-то где?

– Прием сейчас начнется, – ответила я.

Поправив перед зеркалом колпак и вымыв руки, я села за стол и крикнула:

– Заходите!

До этого момента я вела амбулаторный прием только однажды: на четвертом курсе, когда проходила практику. Меня прикрепили к поликлинике в Петроградском районе в качестве помощника невропатолога. Я наблюдала за тем, как он ведет прием, слушала, разбирала бумаги, писала направления, пару раз врач доверил мне провести тест с тромнером[6]. Через неделю врач заболел. Пока ему искали замену, я вела прием. Внешне оставалась спокойной, но, конечно, очень переживала, боялась допустить ошибку, назначить неправильное лечение. К счастью, был май, пациенты разъехались по дачам, случаи все были несерьезные. Через два дня досрочно вышел из отпуска второй невропатолог, и я снова стала разбирать бумаги и стучать тромнером по коленкам.

Вошла та самая бабушка. Удивленно оглядела кабинет из-под очков и повторила:

– Доченька, так а дохтур-то где?

– Я доктор. Пожалуйста, присаживайтесь.

Пациентка молча развернулась и исчезла за дверью.

Я сделала глубокий вдох и сказала себе, что всё в порядке.

Из коридора доносились приглушенные голоса. Я встала, подошла к двери и прислушалась. Расслышала слово «студентка», распахнула дверь и вышла в коридор.

Разговоры тут же стихли. Пациенты усердно отводили глаза. Боковым зрением я заметила, что женщины, сидящие на соседней скамейке у кабинета гинеколога, смотрят на меня и перешептываются.

– Кто следующий к невропатологу? – ровным голосом спросила я.

Очередь молчала.

– Кто следующий? – повторила я вопрос.

– Ну я следующий! – пробасил здоровяк, одетый в рабочий комбинезон и рубаху с закатанными рукавами, обнажающими мощные бицепсы.

– Проходите.

– Мне доктор нужен.

Это переходило уже все границы, но я соблюдала стоическое спокойствие.

– Я и есть доктор. Зоя Евгеньевна Завьялова. Можете уточнить в регистратуре.

– Да ладно, само пройдет. А если не пройдет, в Богучаны съезжу. Шурин на машине отвезет.

Здоровяк встал и, прихрамывая, направился к выходу.

– Не обижайтесь, но вы такая молоденькая, – извиняющимся тоном проговорила одна женщина. – Предыдущий невропатолог такой солидный был, а у вас и опыта, наверное, нет…

– Опыт есть. Могу показать диплом.

Женщина с сомнением покачала головой, как бы говоря: «Не знаю, что у вас за диплом…».

– Уговаривать никого не буду. Если надумаете, заходите.

Я вернулась за стол и принялась машинально перебирать ручки и карандаши в пластиковом стаканчике, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Повторялась та же история, что и на летучке, только уже не с коллегами, а с пациентами. Я услышала, как открывается дверь, и внутренне подобралась, но вошла не пациентка, а Нина.

– Вот ведь сволочи! – с чувством сказала она. – Ну ничего, сейчас я им прочищу мозги.

– Постой, не надо…

Но Нина, не стесняясь в выражениях, уже «прочищала мозги» пациентам. Впрочем, следовало отдать ей должное: выражения были хотя и крепкие, но совершенно уместные.

Когда красноречие Нины иссякло, в коридоре установилась тишина. Я сидела с пунцовыми щеками, колотящимся сердцем и влажными ладонями. Наверняка кто-то из пациентов (а может, сразу несколько) уже были на пути к кабинету главврача с жалобой на произошедшее.

«Какой скандал! Ну зачем Нина это сделала?..»

В дверь нерешительно постучали, и в кабинет, держась за поясницу и болезненно морщась, вошла та женщина, которая сравнила меня с предыдущим невропатологом.

– Можно? – боязливо спросила она.

– Проходите, присаживайтесь.

Женщина села и протянула карточку. Раиса Ильинична Обухова 1934 года рождения, прочла я. Учетчица в заготконторе.

– На что жалуетесь, Раиса Ильинична?

– Да поясницу опять прихватило. Я на ночь мазью растерлась, не помогло. Утром еле-еле с кровати сползла, анальгин выпила, вроде отпустило, но ненадолго. Позвонила в отдел кадров, сказала, что на работу сегодня не приду. Вы мне дадите бюллетень?

– Сначала я должна вас осмотреть. Вам ранее диагностировали поясничную грыжу или спондилез? – спросила я, пролистывая карточку.

– Что-что?

– Рентген вам раньше делали? Да, вижу, вот апрельский снимок. Патологий не выявлено.

– Думаете, я обманываю, чтобы на работу не ходить?

– Нет, я так не думаю. Разденьтесь и прилягте на кушетку.

– Это еще зачем? Доктор Дегтярев не…

– Раиса Ильинична, пожалуйста, разденьтесь и прилягте на кушетку.

Женщина, недовольно ворча, сняла платье и улеглась. Стараясь не обращать внимания на заношенное, не первой свежести белье, я провела осмотр – вначале беглый, затем более тщательный. Поясничная область была относительно спокойной, но, когда я начала пальпировать почки, пациентка дернулась и ойкнула.

– Где больно? – уточнила я. – Здесь? Или вот здесь?

– Везде больно… Ох, хватит!

– Одевайтесь. Температура в последнее время поднималась?

– Откуда же мне знать? Градусника нет, разбился в прошлом месяце, всё руки не дойдут новый купить. А у соседки зимой снега не выпросишь.

– Проблемы с мочеиспусканием есть?

– С чем-с чем?

– Когда по-маленькому ходите в туалет. Боли, жжение?

– Да прихватывает иногда. Но это известное дело, женское. Я внимания не обращаю.

– Анализ мочи давно сдавали?

– Давненько.

Я повторно пролистала карточку, отыскивая бланки из лаборатории.

– Вот тут подклеен анализ годичной давности. Выявлены повышенные лейкоциты и белок. Заболевания почек вам ранее диагностировали?

– А почки при чем? – удивилась Раиса Ильинична.

Я дала ей градусник, проверила температуру, сняла трубку и, сверившись со списком, набрала внутренний номер.

– Армен Оганесович? Говорит доктор Завьялова… Да, она самая. У меня тут пациентка с подозрением на пиелонефрит. Характерные боли, температура 37,5. Анализы не сдавала. Примете? Спасибо. Сейчас направлю.

Я протянула женщине медкарту и сказала, что ей нужно пройти к пятому кабинету.

– Там принимает уролог. У вас подозрение на пиелонефрит.

– На что? – испуганно переспросила Раиса Ильинична.

– Пиелонефрит. Воспалительное заболевание почек.

– Но у меня болит поясница!

– Боль в почках отдает в поясницу. При пальпировании…

– Ничего и не отдает! Слова еще какие-то выдумали: нефрит, парирование… Что мне, в очереди опять сидеть?

– Пройдете без очереди, с острой болью.

Пациентка вышла, не потрудившись закрыть за собой дверь, и во всеуслышание заявила:

– Не знает она ничего, эта новая докторша! Я ей говорю: поясницу ломит, а она меня к урологу отправила.

– Зачем тебе, Рая, уролог? Он ведь, кажись, по мужским… специалист, – ввернула крепкое словцо какая-то женщина.

– Пойду домой, мазью снова натрусь, авось отпустит. Главное, чтоб за прогул не уволили. Попросила бюллетень выдать, да у нее, видать, как у Тоньки-соседки, тоже зимой снега не выпросишь!

Я встала и демонстративно громко захлопнула дверь. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, достала из шкафчика пузырек с валерьянкой, накапала в мензурку, разбавила водой и выпила. Распахнула окно, постояла немного, глядя на улицу и продолжая размеренно дышать.

Часы показывали без четверти три. Прошло всего тридцать минут с того момента, как я вызвала первого пациента. До конца приема оставалось четыре с лишним часа. Необходимо было что-то предпринять. Перспектива быть уволенной в первый рабочий день выглядела настолько реальной и пугающей, что я совершенно растерялась, не понимая, что же мне делать.

Я потерпела фиаско, чему виной была моя самонадеянность. Мою бдительность усыпило то, что коллеги, несмотря на язвительные комментарии в мой адрес, прекрасно понимали: Фаина Кузьминична не поставит на самостоятельный прием недоучку, значит, в моем профессионализме можно не сомневаться. Другое дело – пациенты. Далеко не все из них имели образование выше среднешкольного, многие приехали в леспромхоз из деревень и не понимали разницы между урологом и венерологом, а названия болезней воспринимали как личное оскорбление.

Я, ленинградская интеллигентка, дочь профессора-филолога и дипломированного психотерапевта, образцовая студентка медвуза, прослушавшая полный курс лекций по психологии и этике общения с больными, начала амбулаторный прием с того, что поставила себя заведомо выше пациентов, тем самым совершив фатальную ошибку.

Вместо того чтобы демонстрировать отстраненную вежливость и употреблять заумные термины, я должна была проявить заинтересованность и человечность.

Нельзя было позволить пациентке с острым пиелонефритом уйти домой только потому, что она осрамила меня перед очередью. Мне следовало сопроводить ее к урологу и убедиться, что он ее принял, а теперь благополучный исход этого коварного заболевания сводился к нулю. Да, я направила пациентку к профильному специалисту, сделав соответствующую запись в медкарте, и да – пациентка сама отказалась от консультации, поэтому меня, в случае чего, не могли обвинить в халатности, однако это никоим образом не смягчало того факта, что как врач я никуда не гожусь.

После небольшого перерыва я приняла нескольких пациентов, пришедших на прием уже после того, как слова Раисы Ильиничны разогнали первоначальную очередь. На этот раз все прошло более-менее гладко. Пациенты, особенно пожилые, бесхитростно интересовались моим возрастом и опытностью, я отвечала им в шутливой манере и вместе с тем убедительно, чтобы развеять их сомнения в моей компетентности.

За время, оставшееся до конца приема, я выписала одно направление на рентген, четыре рецепта и два бюллетеня. Только когда за последним пациентом закрылась дверь, я вспомнила, что целый день ничего не ела и не пила (если не считать утренней чашки чая в ординаторской и мензурки с валерьянкой).

Когда я начала разбирать медкарты, перед тем как сдать их в регистратуру, пришла Юлия Марковна с рентгеновским снимком Ани Потаниной. Я вставила его в негатоскоп[7], включила лампу и увидела новообразование в левой височной доле – достаточно большое, чтобы вызывать потемнение в глазах и обонятельные галлюцинации.

– Вы были правы, Зоя Евгеньевна. Опухоль.

– Да. И приличная.

– Неужели рак? Аня ведь еще ребенок…

– Скорее опухоль доброкачественная. Во всяком случае, метастазов я не вижу.

– Но если опухоль свежая, метастазы просто не успели…

– Юлия Марковна, мы не онкологи и не гадалки, – перебила я. – Отправьте Аню в Богучаны на дополнительное обследование.

– Что я скажу Алевтине, Аниной маме? Мы подруги, учились в одном классе. Надо Алевтину как-то успокоить, найти нужные слова…

– Я сама с ней поговорю. Пусть приходит завтра к девяти утра. Только не пугайте ее заранее.

– Хорошо. Мне сюда ее привести или вы в наш корпус подойдете?

– Я приду. Завтра нет амбулаторного приема, я целый день буду на отделении.

Когда педиатр ушла, я вернулась к медкартам, но почти сразу зазвонил телефон. Услышав голос Фаины Кузьминичны, я внутренне сжалась, подумав: «Вот оно!». Моя тревога усилилась, когда главврач попросила зайти к ней через полчаса.

Оставшееся время я только и делала, что гоняла в голове сценарий предстоящего разговора. Сдав карты в регистратуру, я поднялась на третий этаж. По пути мне никто не встретился – сотрудники уже разошлись по домам. Фаина Кузьминична проводила в стационаре по двенадцать часов ежедневно; семьи у нее не было, и жила она совсем рядом, во флигеле в глубине больничного двора.

Когда я вошла, Фаина Кузьминична подписывала документы. Она брала из стопки верхний лист, бегло его просматривала, ставила подпись и перекладывала в другую стопку. Один лист, набранный убористым машинописным шрифтом, лежал отдельно, с краю стола.

«Приказ о моем увольнении», – подумала я, совершенно упустив из виду тот факт, что еще даже не подписывала приказ о назначении на должность.

– Присаживайтесь, – сказала главврач, не прерывая своего занятия.

Я скосила глаза на лист, но, как ни пыталась, не смогла разобрать текст и, чтобы успокоить мятущиеся мысли, перевела взгляд на распахнутое окно.

Улица была окутана мягким охристым светом июльского вечера. Пахло нагретой хвоей, слышался далекий визг бензопилы, лай собаки, смех играющих неподалеку детей. Я провела в поселке всего один день и ничего о нем не знала. Не знала, что находится на соседней улице, что за люди живут поблизости, как они проводят свободное время, куда ходят за хлебом, в какую сторону идут, чтобы набрать в лесу ягод для пирога или грибов для супа. Вновь нахлынуло острое ощущение одиночества и неустроенности. Предстояло начинать всё с нуля. Впрочем, я уже начала – и, судя по тому, что сейчас находилась в кабинете главврача, вместо того чтобы обустраивать новый быт, начала не очень удачно.

– Как прошел ваш первый рабочий день? – словно читая мои мысли, спросила Фаина Кузьминична, отложив ручку.

– Не так удачно, как хотелось бы.

Мой ответ ее удивил и даже, кажется, позабавил. Она приподняла брови, внимательно посмотрела на меня из-под очков и сказала мягко, словно нисколько не сердилась:

– Мне известно о том, что случилось в начале вашего амбулаторного приема. Почему так произошло, как вы думаете?

– Потому что я не обладаю достаточным авторитетом? – предположила я.

– А что такое авторитет в вашем понимании?

– Это уважительное отношение к человеку, занимающему определенное положение, и признание его заслуг. Не только в профессиональной сфере, но и в частной жизни.

– В целом верно. Но вы забыли одну важную деталь: человек авторитетный должен внушать людям доверие. Иначе о каком уважении к нему можно говорить? И в этом плане, доктор Завьялова, у вас наблюдается существенная недоработка.

– Я не виновата, что выгляжу моложе своих лет! – воскликнула я. – Пока вы не подтвердили на утреннем собрании, что я достаточно опытна, коллеги были уверены, что моему диплому нет и месяца. Если уж врачи меня так восприняли, что говорить о пациентах? Они отказывались заходить в кабинет на том основании, что доктор Дегтярев был гораздо старше меня. Старше – да, но опытнее ли – большой вопрос!

Последняя фраза вырвалась непроизвольно, о чем я тут же пожалела. Кодекс врача запрещал критиковать своих предшественников, какими бы некомпетентными они ни были.

Я ожидала от Фаины Кузьминичны гневной отповеди, но она осталась на удивление спокойной и после небольшой паузы произнесла:

– Мы вернемся к этому вопросу позже. Ну а пока…

Она вынула из ящика стола пожелтевшую от времени фотографию молодой девушки в белом халате и марлевой повязке, спущенной на подбородок. Удлиненный овал знакомого лица, гладко зачесанные черные волосы, вдумчивый взгляд, родинка над верхней губой…

– Как вы думаете, сколько мне здесь лет? – спросила главврач.

– Восемнадцать? – не очень уверенно предположила я.

– Переверните фотокарточку.

На обороте выцветшими синими чернилами была выведена дата: «10.06.1941».

– Этот снимок сделал один журналист, бывший в Кутаиси проездом по заданию московской газеты. Он поступил по скорой с острым аппендицитом и попал на мой операционный стол, хотя в тот день дежурили еще две бригады. У него с собой был фотоаппарат. На пленке оставался один неиспользованный кадр, и в день выписки он меня сфотографировал, а перед отъездом успел передать мне снимок. Через двенадцать дней началась война. Меня призвали на фронт, он тоже ушел – военным корреспондентом. В 44-м я снова его оперировала, в связи с осколочным ранением в грудь. Он меня узнал. После войны разыскал, звал замуж… но это уже другая история. Так вот, Зоя Евгеньевна, я 1911 года рождения. На этом снимке мне без пяти месяцев тридцать.

Я удивленно вскинула брови. Она улыбнулась и кивнула:

– Да-да, мне здесь больше, чем вам сейчас. На тот момент я уже четыре года самостоятельно оперировала. Ни пациенты, ни врачи, ни младший медперсонал не подвергали сомнению мой авторитет. Возможно, что-то такое они и думали про себя – чужие мысли ведь не прочтешь, но вслух не озвучивали, поскольку я никому не позволила бы усомниться в своей опытности. Это качество особенно пригодилось мне во фронтовых госпиталях, где хирургами работали в основном мужчины, доктора дореволюционной школы, воспринимавшие женщину разве что в качестве медсестры или акушерки… Вы понимаете, зачем я вам это рассказываю?

Я кивнула.

– Теперь касаемо вашего замечания о несоответствии возраста доктора Дегтярева его врачебной квалификации…

– Извините, Фаина Кузьминична, я не должна была так говорить. Это…

Главврач прервала мою покаянную тираду нетерпеливым взмахом руки.

– Мне известно о сегодняшнем случае с пациенткой Обуховой. Той самой, у которой вы диагностировали пиелонефрит.

– Откуда вы знаете?

– Из ее медкарты.

– Но я сдала карты буквально перед тем, как подняться к вам…

– Обухова сдала свою раньше. Вы отправили ее к урологу, а она к нему не пошла и вернула карту в регистратуру. Час назад ее доставили по скорой с острым болевым синдромом и инфекционной интоксикацией.

– Где она сейчас?

– В палате интенсивной терапии. В таком состоянии ее нельзя отправлять в Богучаны, но в этом пока нет необходимости. Армен Оганесович назначил лечение, однако оно будет долгим, а рецидивы, увы, неизбежны.

Когда выяснилось, что Обухова сегодня приходила в амбулаторию, я запросила ее медкарту. Пациентка ранее уже обращалась к невропатологу с болями в пояснице. Симптомы были те же самые, но ваш коллега не заподозрил проблему с почками. Он отправил Обухову на рентген и, не обнаружив патологии, написал заключение: «Болевой синдром невыясненной этиологии». Не исключаю, что именно доктор Дегтярев посоветовал Обуховой растираться разогревающей мазью.

К сожалению, это не единственная его ошибка. О прочих, ввиду врачебной этики, я распространяться не буду, но об этом случае вам следует знать.

– Спасибо, что рассказали, но это не уменьшает моей вины. Я должна была сопроводить Обухову к Армену Оганесовичу, внушить ей, что ее состояние достаточно серьезно…

– Вы уверены, что она бы вас послушала?

Я покачала головой и честно ответила:

– Обухова мне не поверила, потому что не восприняла меня как врача, а я не смогла найти нужных слов, чтобы убедить ее в серьезности ситуации.

– Ну хорошо, доктор Завьялова. – Фаина Кузьминична откинулась на спинку стула. – На этом пока закончим. Время позднее, сегодня у вас был непростой день. Да, чуть не забыла. Подпишите. – Она передала мне тот самый лист, который я безуспешно пыталась разглядеть. – Это приказ о вашем назначении. Я утром предупреждала, что он будет готов не сразу.

У меня ведь нет секретаря, я всё делаю сама. Вон там, в углу, видите, печатная машинка. Я печатаю на ней официальные документы, но на это появляется время только к вечеру.

– Почему у вас нет секретаря? Главврачу ведь положено…

– Главврачу много чего положено. Но я пользуюсь не всеми своими привилегиями.

Я расписалась в графе «Работник с приказом ознакомлен» и выдохнула от облегчения.

– Вы думали, что я решила вас уволить? – спросила Фаина Кузьминична с удивившей меня проницательностью.

– Это было глупо с моей стороны, ведь чтобы уволить, нужно сперва принять на работу… Вы бы тогда просто отправили меня обратно в Ленинград.

– В логике вам не откажешь, а это уже неплохо. – Главврач улыбнулась.

Пользуясь моментом, я набралась смелости и быстро спросила:

– Фаина Кузьминична, можно мне завтра уйти пораньше? Я должна встать на комсомольский и воинский учеты и купить все необходимое…

– Хорошо. С 15:00 можете быть свободны.

– Спасибо.

– Если вам надо позвонить в Ленинград, на почте есть переговорный пункт.

– Спасибо, – повторила я с меньшим энтузиазмом.

– У вас ведь остались в Ленинграде родственники? – скорее не вопросительно, а утвердительно уточнила главврач.

– Только отец. Но мы… не поддерживаем отношений.

– Понятно. Вы свободны, доктор Завьялова.

Мне показалось, что тон Фаины Кузьминичны неуловимо изменился, но я не придала этому значения, попрощалась и отправилась в общежитие, чтобы, наконец, хорошенько выплакаться.

8

На следующее утро мне вновь пришлось воспользоваться Нининой щедростью и позавтракать у нее. Она приготовила глазунью и поджарила любительскую колбасу. Я не привыкла к такой тяжелой пище, обычно ела по утрам овсяную кашу или бутерброды с сыром, но в моем положении привередничать не приходилось, к тому же я проголодалась еще с прошлого вечера.

За чаем я попросила Нину рассказать, где находятся магазины, аптека, почта, военкомат и райком ВЛКСМ. Чтобы не объяснять на пальцах, Нина достала с книжной полки карту Таёжного, развернула ее на столе, сдвинув посуду в сторону, послюнявила химический карандаш и нарисовала стрелочки от общежития до мест, которые были мне нужны, подписав над каждой стрелочкой названия, чтобы я не запуталась.

– Карту можешь не возвращать, я за эти два года поселок исходила вдоль и поперек.

– Ты говорила, у вас есть Дом культуры…

– Не у вас, а у нас. Ты теперь тоже местная.

– Кроме Дома культуры, где еще можно свободное время провести?

– Кинотеатр – раз. – Нина загнула палец. – Библиотека с читальным залом – два. – Она загнула второй. – Дом быта – три. Это, конечно, не совсем культурное место, но мы там частенько бываем.

– Давай сходим в кино? В Ленинграде в конце июля была премьера фильма «Бесконечная любовь» Франко Дзеффирелли. Я не успела сходить, может, в местном кинотеатре его еще показывают? Надо расписание сеансов узнать.

– Расписание в «Ангарской правде» печатают, это местная газета, в Богучанах издается. Но я кино не особо жалую, вот на танцы – всегда пожалуйста. А на фильм о любви тебе и без меня есть с кем сходить, – подмигнула Нина.

– С кем это? – я напряглась.

– Сама знаешь.

– Если ты намекаешь…

– Всё-всё, молчу! Поможешь мне вымыть посуду?

– Конечно. Вы ее на кухне моете?

– А больше негде. Приходится по несколько раз на дню бегать туда-сюда по лестнице с тарелками да сковородками. Сколько раз просили Клаву выделить под столовую бесхозную подсобку рядом с кухней!

А она упирается: там, мол, окна нет, не положено по санитарным нормам. А мы бы там столы и стулья поставили и убирались бы по очереди, сколько времени можно сэкономить, особенно по утрам. Мужчинам-то хорошо, они на первом этаже живут и в ус не дуют, а самое обидное, кухней почти не пользуются – в больничной столовке питаются. Только Рустам, анестезиолог наш, готовить любит. Его отец поваром работает в московском «Узбекистане»[8], представляешь? Рустам такой плов готовит – пальчики оближешь! А мясо лучше него никто не жарит, он на свой день рождения всю общагу бараниной угощает, ему родня из Ташкента мясо присылает. Мы двенадцатое сентября потом весь год вспоминаем!

– Если у него отец на такой должности, да еще в столице, что он в Таёжном забыл?

– Ой, там такая любовная история! Как-нибудь расскажу, сейчас некогда. Да, пока помню: перед тем как идти на работу, получи у Клавы постельное белье и полотенца.

– Не хочу я на казенном спать и казенным вытираться. Лучше сегодня все новое куплю.

– Ну-ну, – с прежней раздражающей неопределенностью хмыкнула Нина.

Кухня выглядела неприветливой и необжитой, хотя ею, по словам Нины, пользовался весь второй этаж. Вдоль одной стены выстроились три стола, старенький холодильник «ЗИЛ» и буфет для посуды, у противоположной стояли две плиты и две раковины. Окно, в верхней части заколоченное фанерой, выходило во внутренний двор. Стены были выкрашены коричневой краской, что придавало помещению еще более отталкивающий вид. Даже если бы размеры кухни позволяли поставить обеденные столы, я бы все равно не смогла здесь есть.

– А холодильник общий? – спросила я, помогая Нине составлять посуду в раковину.

– Ну да. Продукты никто не ворует, все друг друга знают. Но лично мне это неудобно, поэтому я взяла холодильник в долгосрочный прокат. И тебе советую. Посмотри, горячая вода в баке есть?

Я подняла крышку с огромного эмалированного бака и едва успела увернуться от облака горячего пара, ударившего мне в лицо.

– Осторожнее, ошпаришься, – запоздало предупредила Нина. – Возьми ковш, налей воды в раковину, только перед этим заткни слив пробкой. Ты знаешь, что мы нашу кухню Букингемским дворцом прозвали?

– Почему Букингемским?

– Потому что мы тут как в Англии: смешиваем горячую с холодной, а потом моем! – Она рассмеялась, явно привычная к бытовым неудобствам и воспринимающая их с юмором.

Мне же только предстояло этому научиться, хотя я сомневалась, что когда-нибудь смогу к такому привыкнуть.

Вернувшись к себе, я погладила самое скромное из платьев в хозяйственной комнате на первом этаже, где имелись расшатанная гладильная доска и допотопный утюг, потом наспех сполоснулась под холодным душем и отправилась в стационар, дав себе торжественную клятву привести комнату в порядок по возвращении из похода по магазинам.

В этот день амбулаторного приема у меня не было, чему я малодушно порадовалась. Это давало небольшую передышку между двумя раундами борьбы за пациентов: вчерашним, закончившимся фиаско, и завтрашним, из которого я твердо намеревалась выйти победительницей. Я учла ошибки, совершенные накануне, чему в немалой степени способствовал разговор с Фаиной Кузьминичной, и была полна решимости показать себя с наилучшей стороны.

Поднявшись на отделение, я первым делом справилась у медсестры о состоянии Обуховой. Состояние было стабильным, но пациентку мучили колики, поэтому ей кололи обезболивающее. Уролог заподозрил камни в почках. Вопреки вчерашнему прогнозу Фаины Кузьминичны, решался вопрос о транспортировке Обуховой в Богучаны.

– Разве она сможет выдержать часовую поездку по тряской дороге?

– Это не мне решать, – пожала плечами медсестра. – Все вопросы к Белле Моисеевне.

Белла Моисеевна – смуглая, горбоносая энергичная женщина предпенсионного возраста – заведовала терапевтическим отделением с момента открытия стационара. Я видела ее на вчерашней летучке, но мы еще не общались. К амбулатории она отношения не имела, но при консультировании стационарных больных я должна была согласовывать свои действия и назначения именно с ней. Немного поразмыслив, я решила не вмешиваться. Армен Оганесович, судя по отзывам, был опытным врачом. К тому же Обухова не являлась моей пациенткой.

Незадолго до девяти я позвонила в педиатрию. Юлия Марковна подтвердила, что Анина мама сейчас придет, и попросила меня не задерживаться.

– Алевтине с трудом удалось ненадолго отпроситься, с начальством ей не повезло.

Я сказала, что буду через пять минут, и даже успела спуститься по лестнице, но в вестибюле меня перехватила дежурная медсестра приемного покоя.

– Зоя Евгеньевна, там аварию привезли. Игорь Михайлович за вами послал.

Раздосадованная этой непредвиденной задержкой, я побежала в приемный покой.

Хирургический стол в смотровой обступили оба травматолога и хирург Савелий Прилучко, тоже проживающий в общежитии. При виде осколка кости, торчащего из развороченной голени, меня замутило. Справившись с дурнотой, я натянула перчатки и подошла к столу. Доктор Денисов посторонился, уступая мне место.

Пострадавший, мужчина лет сорока с посеченным осколками лицом, был без сознания. Одежда (точнее, то, что от нее осталось после того, как ее срезали ножницами), бесформенной кучей валялась на полу. Из многочисленных порезов на теле сочилась кровь. Доктор Мартынюк промокал ее тампонами, смоченными в антисептике. Прилучко вдевал в иглу хирургическую нить, готовясь зашивать обильно кровоточащую рану в области предплечья.

Голова пострадавшего была зафиксирована шиной Еланского[9].

– Подозрение на перелом шейных позвонков, – пояснил Мартынюк.

– Рентген делали?

– Еще нет. Сейчас ушьем рану, зафиксируем перелом и поедем на рентген. Но поза, в которой бедолагу зажало в салоне, говорит не в его пользу. Шея была вывернута под таким углом, что без шины его нельзя было не то что доставать, а даже просто трогать.

– Вы были на выезде? – удивилась я.

– Ну да. Мы по очереди на травмы ездим: день – я, день – Игнат.

– Но разве при стационаре нет бригады скорой помощи?

– Бригада – это дежурный терапевт и фельдшер. И травматолог, при необходимости. Бывает, и невропатолога берем за компанию. Вам разве главврач не говорила, что…

– Так, товарищи, кончаем светскую беседу и даем мне доступ для ушивания, – вмешался хирург. – Игорь, ты кость вправлять собираешься? Или подождем некроза тканей?

– Я вправлю, – пробасил Денисов. – Зоя Евгеньевна, голубушка, если вы к таким вещам непривычная, подождите в коридоре, мы вас чуть погодя позовем.

– Я привычная, – процедила я сквозь зубы, словно кость должны были вправлять мне.

Рентген ожидаемо показал неосложненный перелом двух шейных позвонков. Рассматривая снимок, я пыталась скрыть раздражение. Зачем Мартынюк меня вызвал? Фиксация перелома шейных позвонков – задача травматолога. Даже если бы у пациента был поврежден спинной мозг, я не смогла бы помочь, это компетенция нейрохирурга. Разглядеть состояние позвонков на рентген-снимке способен даже начинающий травматолог. Из-за того, что Мартынюк решил перестраховаться, я потеряла полчаса драгоценного времени.

Я решила, что при случае обязательно подниму этот вопрос, а пока, поставив свою подпись на заключении и напоследок бросив на травматолога красноречивый взгляд, который тот ожидаемо проигнорировал, поспешила в педиатрический корпус.

Когда я чуть не бегом влетела в кабинет Юлии Марковны, мне навстречу поднялась женщина лет тридцати пяти, настолько похожая на Аню, что не оставалось сомнений в их близком родстве. Напряженность позы и взгляда говорили о том, что она напугана и растеряна.

– Прошу прощения, – сказала я. – Меня задержали в приемном покое.

– Я ведь просила вас… – возмущенно начала Юлия Марковна.

– Скажите сразу, что с Аней! – перебила женщина. – У меня очень мало времени. Я уже должна быть на работе.

– Алевтина… – я запнулась и вопросительно взглянула на нее.

– Алевтина Георгиевна.

– Алевтина Георгиевна, я – доктор Завьялова, невропатолог. Пожалуйста, присядьте.

– Что-то плохое, да? – быстро спросила она.

– Пока мы не можем сказать определенно. – Я взяла второй стул и села напротив нее. – Потребуется дополнительное обследование.

– А в чем дело?

– У вашей дочери опухоль головного мозга.

Алевтина Георгиевна испуганно охнула.

– Не пугайтесь, опухоль не обязательно злокачественная. Но она достаточно большая и, судя по всему, продолжит расти, причиняя Ане серьезные неудобства, поэтому необходима операция.

– Я согласна, – быстро сказала женщина. – Все что угодно, лишь бы Анечка поправилась! Операция будет здесь, в стационаре?

– Нет, в Богучанах. Операции на головном мозге проводятся нейрохирургической бригадой. Аню переведут в больницу, там сделают необходимые обследования и назначат дату операции.

– Ее волосы… – Алевтина Георгиевна, перестав сдерживаться, заплакала. – Она их растила с детского сада, это ее гордость. Их придется отрезать, да?

– Ну, Аля, снявши голову, по волосам не плачут, – не очень удачно пошутила педиатр и, поймав мой взгляд, поспешно добавила: – То есть, я хотела сказать, отрастет у девочки новая коса. Ты сейчас не о том думаешь.

– Как вы думаете, доктор, это все-таки рак?

Близкие родственники пациента имеют право знать правду о его состоянии – в этом вопросе я никогда не испытывала сомнений. Но здесь случай был действительно неоднозначный. Незачем матери переживать раньше времени, у нее и так забот хватает. Да и девочке ее тревога передастся, а это уж совсем ни к чему.

– Нет, Алевтина Георгиевна, я так не думаю. Но операцию лучше не откладывать. Вам придется сопроводить Аню в Богучаны, чтобы подписать согласие на операцию.

– А когда? – Женщина перевела взгляд на Юлию Марковну. – Когда ехать?

– Я уже связалась с Богучанской больницей, – ответила педиатр. – Жду подтверждения о наличии свободного места на детском отделении. Транспорт организуем.

– Можно ее увидеть? – Алевтина Георгиевна поднялась, нервно теребя сумку.

– Вообще-то сейчас не время для посещений… – Юлия Марковна колебалась. – Если только быстренько.

– Буквально на пять минут! У меня и времени-то уже не осталось.

Мы втроем вышли из кабинета. Педиатр холодно мне кивнула, неприятно этим удивив, притом что совсем недавно она не стеснялась выражать благодарность.

– Спасибо, доктор! – запоздало крикнула мне вслед Алевтина Георгиевна.

Следующие четыре часа прошли в круговерти дел, срочных и не очень. Часть рабочего времени пришлось посвятить бумажной работе: заполнению бланков, подписанию заключений, изучению архивных историй болезни. Я была рада возможности погрузиться в повседневную жизнь стационара, изучить статистику по заболеваниям, характерным для данной местности, ознакомиться со стандартными (то есть принятыми именно в этом лечебном заведении) схемами лечения, особенно по неврологическому профилю. Я сделала кое-какие выписки, отдельно отметив нетипичные и спорные с точки зрения диагностики случаи.

В час дня я спустилась в столовую.

Еду для персонала готовили на той же кухне, что и для пациентов, только врачей кормили вкуснее и стоимость их обедов вычиталась в конце месяца из зарплаты.

Меню на текущую неделю было вывешено у окна раздачи. Комплексный обед обычно состоял из салата (капустного, свекольного или морковного), супа и горячего (котлеты, шницеля или гуляша с гарниром). У окна на столе стоял титан с чаем и поднос с нарезанным хлебом.

Взяв обед, я нашла свободное место за столиком, за которым уже сидели две медсестры. Когда я принялась переставлять тарелки с подноса на стол, девушки удивленно переглянулись, а потом одна из них неуверенно сказала:

– Прошу прощения, доктор, но врачи обедают вон там…

Она указала на противоположный конец зала, где, среди прочих, я увидела Нину. Та тоже меня заметила и замахала рукой: иди, мол, сюда.

Я поспешно составила тарелки обратно на поднос и ретировалась. Нина, сидевшая в компании окулиста Ольги Ивановны и физиотерапевта Наны Гурамовны, рассмеялась:

– Всяк сверчок знай свой шесток!

– Я не знала, что тут так заведено…

– Разве в Ленинграде не такие же правила? – удивилась Нана Гурамовна, говорившая с певучим грузинским акцентом.

Я вспомнила столовую для персонала в Куйбышевской больнице, состоявшую из двух отдельных залов. Только теперь, после вопроса физиотерапевта, я осознала, что, действительно, в более просторном зале, где столики были покрыты бумажными скатертями, а на окнах висели красивые шторы, обедали только врачи и заведующие отделениями; в том зале я никогда не встречала медсестер или санитарок, но за несколько лет работы ни разу не задалась вопросом, а почему, собственно, их там нет. Наверное, я настолько верила в идею всеобщего равенства, что даже не догадывалась о подобной сегрегации.

– Ешь, суп стынет, – вернула меня к действительности Нина.

Сама она уже расправилась с салатом и рассольником, и теперь с аппетитом доедала гуляш с макаронами, плавающими в жирной подливе.

«От такого питания я скоро стану такой же фигуристой, как Нина», – с тоской подумала я, зачерпывая ложкой разваренную перловую крупу с кусочками соленых огурцов.

– Зоя Евгеньевна сегодня по магазинам собралась, – сообщила Нина соседкам по столу.

– По каким магазинам? – удивилась Ольга Ивановна. – По нашим?

– Нет, по французским! – хохотнула Нина.

– Вам что-то конкретное нужно купить, Зоя Евгеньевна? – спросила физиотерапевт.

Я кивнула, сосредоточенно выбирая из супа вареный лук и перекладывая его на ободок тарелки. Эти «магазинные» намеки мне уже надоели. Недомолвки Нины раздражали, но мы были слишком мало знакомы, чтобы я могла осадить ее или попросить высказаться прямо.

– Что именно? – не отставала Нана Гурамовна.

Поняв, что сменить тему не получится, я принялась перечислять:

– Постельное белье, полотенца, кое-то из посуды, средства гигиены… Да, еще бакалею: заварку, сахар, крупы, печенье. Ну и продукты. Молоко, масло сливочное, ветчину…

– В Ленинграде с этими товарами нет проблем?

– Кое-что, конечно, сложно достать, но в основном можно купить все что нужно.

– Зоя Евгеньевна, зачем же вы тогда оттуда уехали?

Я быстро взглянула на физиотерапевта, уверенная, что она надо мной смеется. Но выражение ее лица оставалось серьезным.

– Не все измеряется материальными благами, – ответила я. – Люди переезжают, чтобы открывать новые места, знакомиться с новыми людьми…

– Вот я предложила Зое Евгеньевне познакомить ее с новым человеком – продавщицей Катей из продмага, но она отказалась, – ввернула Нина.

– Почему? – удивилась Нана Гурамовна. – Своего человека в магазине нужно иметь.

– Конечно, – подхватила Ольга Ивановна. – Я бы на вашем месте, Зоя Евгеньевна, воспользовалась предложением Нины и познакомилась с Катей.

Я пожала плечами и промолчала, давая понять, что больше не хочу об этом говорить.

– Ладно, обед окончен, – сказала физиотерапевт и поднялась. – Ты идешь, Оля?

– Иду, – окулист быстро допила компот из сухофруктов и тоже встала. – Вы заходите после работы на чай, Зоя Евгеньевна, моя комната по соседству с вашей.

– И ко мне заходите, – подхватила Нана Гурамовна. – Я вас тоже приглашаю.

Мы с Ниной остались за столиком вдвоем. Я с трудом осилила суп и теперь выковыривала кусочки мяса из подливы, а Нина допивала чай.

– Почему они обе одинокие? – спросила я, провожая взглядом низенькую, широкобедрую брюнетку Нану Гурамовну и высокую русоволосую Ольгу Ивановну.

Обе были довольно привлекательными (каждая – на свой лад), хотя и не первой молодости.

Нина пожала плечами и философски ответила:

– Не смогли найти свое счастье.

– Ты говорила, в поселке много мужчин.

– Да, но не всем они подходят. Я вот, например, тоже одинокая.

– Неужели ни с кем не встречаешься?

– Ну так… – Нина скорчила гримаску. – Есть парочка ухажеров, но с ними только на танцы сходить или в кафе посидеть… Ты долго будешь гуляш мучить?

– Не нравится мне эта еда. – Я отодвинула тарелку и поднялась.

– Чем же она тебе не угодила?

– Жирная, невкусная. Тут всегда так?

– От повара зависит. Но, вообще, до тебя никто не жаловался! – Нина рассмеялась.

– Не вижу ничего смешного. С такой едой можно гастрит заработать, а гастроэнтеролога в стационаре нет. Ладно, пойдем. У меня остался час, чтобы закончить текущую работу, а потом…

– А потом ты отправишься в неизведанное, полное неожиданных открытий путешествие по магазинам нашего поселка, – подхватила Нина, но, поймав мой взгляд, покаянно добавила: – Ладно, ладно, молчу!

9

Местный сельсовет располагался на улице Новой, в двадцати минутах ходьбы от стационара. На первом этаже приземистого кирпичного здания, стоящего буквой «П», размещался райком комсомола, на втором – военно-учетный стол.

Секретарь райкома, товарищ Дедов, оказался вежливым молодым человеком с пронизывающим взглядом холодных, словно льдинки, голубых глаз. Он предложил мне чаю, от которого я отказалась, спросил, благополучно ли я добралась, как устроилась в общежитии и как меня принял коллектив. Я отвечала на его вопросы развернуто и доброжелательно, зная, что это обязательный ритуал, в котором каждый исполняет свою роль, и от того, насколько хорошо я справлюсь, будет зависеть, в том числе, моя дальнейшая карьера.

Когда общие вопросы иссякли, товарищ Дедов поинтересовался моими планами относительно замены комсомольского значка на партбилет. Я заверила, что как только освоюсь на новом месте и заручусь необходимыми рекомендациями, подам заявление на прием в кандидаты. Товарищ Дедов, в свою очередь, пообещал оказать всяческое содействие, если у меня возникнут трудности на новом месте. Расстались мы так душевно, словно были старыми друзьями, но этому впечатлению ни в коем случае нельзя было доверять. Общение с секретарем райкома оставило в душе неприятный осадок, хотя для этого не было никаких видимых причин.

Я вышла из сельсовета, испытывая облегчение от выполненной задачи, и отправилась на улицу Строителей, где располагались продуктовый магазин и универмаг.

По пути я зашла на почту, чтобы отправить письмо Инге. Свой точный адрес я указывать не стала, написав на конверте: Красноярский край, Богучанский район, поселок Таёжный, Почтамт, до востребования. В письме я сообщала, что у меня всё хорошо, условия для проживания комфортные, коллектив сплоченный, работа в стационаре налажена отлично. Накануне я очень старалась, чтобы письмо получилось оптимистичным, и теперь, вспоминая тщательно выверенные фразы, боялась, что перестаралась и Инга, которая знает меня много лет, без труда уловит фальшь и вообразит самое худшее. Впрочем, если бы я взялась переписывать письмо, то сделала бы только хуже, поэтому решительно опустила конверт в почтовый ящик и отправилась дальше.

На углу двух улиц – Новой и Строителей – высился Дом культуры из бревенчатого сруба, с двускатной крышей и широкой лестницей с крутыми ступенями. Бросалось в глаза объявление, написанное красной гуашью: «Вечер танцев» и под ним, чуть мельче: «Каждую субботу! Начало в 19:00». Я вспомнила Нинину решимость взять меня с собой на это сомнительное мероприятие и с тоскливой обреченностью подумала, что отвертеться вряд ли получится.

По соседству с Домом культуры находилась библиотека. Я не удержалась, зашла и оформила читательский билет. Любимый с детства запах книг, ряды заполненных стеллажей, атмосфера читального зала подействовали на меня словно теплый сладкий чай, сдобренный капелькой рижского бальзама. Библиотекарь удивилась, когда я сказала, что возьму книги в другой раз. Мне и самой это показалось странным, раньше я никогда не выходила из библиотеки с пустыми руками, но сегодня передо мной стояла задача более важная.

Продмаг представлял собой вытянутое одноэтажное строение с двумя входами в противоположных концах. Вдоль стены тянулись витрины отделов. Запах стоял неприятный, пахло чем-то кислым, вроде пролитого молока; монотонно жужжали мухи, не обращавшие внимания на свисавшие с потолка ленты-ловушки. В центре зала находилась касса. Продукты следовало вначале взвесить, взять у продавщицы бумажку с суммами, пробить в кассе чек, потом вернуться в отдел и без очереди забрать свои покупки.

Вынув из хозяйственной сумки, одолженной у Нины, заранее составленный список, я заняла очередь в молочный отдел. За стеклом витрины лежали плавленые сырки «Дружба», маргарин и пакеты сухого молока. Столь скудный ассортимент меня удивил, хотя должен был насторожить.

Когда подошла моя очередь, я улыбнулась продавщице, пергидрольной блондинке с густо наложенными на веки голубыми тенями, – и перечислила:

– Двести граммов сливочного масла, триста граммов российского сыра, полкило творога, бутылку молока и бутылку простокваши.

Продавщица уставилась на меня с таким изумлением, словно я попросила ее взвесить бананы с ананасами.

– Чего? – не очень-то вежливо уточнила она.

– Двести граммов масла, триста…

– Женщина, вы издеваетесь? Весь товар на витрине! Молоко только сухое.

– А свежего нет?

– Свежее – в девять утра из бочки, на углу Строителей и Ленина. Вы не местная, что ли?

– Я только вчера приехала. А насчет сливочного масла…

– Не задерживайте очередь! – вклинился сердитый мужской голос. – Сказано вам: всё на витрине.

– Да уж, под прилавком ничего не держим, – поджала губы продавщица.

Ничего не купив, я отошла и встала в очередь в бакалею. Здесь мне повезло больше: сахарный песок, яйца, макароны и геркулес были в наличии. Правда, отсутствовали гречка и заварка – любая, даже самая дешевая, но я догадалась привезти из Ленинграда две пачки индийского чая, а без гречки пока можно было обойтись, тем более что ее регулярно давали на обед в столовой.

В колбасном отделе я купила сосиски (ни ветчины, ни колбасы не оказалось), в кондитерском – овсяное печенье и пряники. Продавщица овощного сказала, что есть свекла, картофель, лук и соленые огурцы, а помидоры и свежие огурцы уже недели две не завозили. На мясном прилавке лежали суповые кости и свиные копытца; мясник – дюжий кавказец в грязно-белом фартуке – стоял, сложив на груди мощные волосатые руки, и разглядывал меня с таким вызывающе-откровенным интересом, что я поспешила пройти мимо, не задав заранее заготовленного вопроса насчет говяжьей вырезки или печенки. В рыбном отделе обнаружились замороженный минтай и килька в томате, но я такое не ела, хотя Книга о вкусной и здоровой пище рекомендовала рыбные консервы в качестве основы для супов и салатов.

Пожалуй, наиболее болезненный удар ждал меня в хлебном отделе самообслуживания. На наклонных полках деревянного стеллажа лежали только кирпичики «столового» хлеба и нарезные тринадцатикопеечные батоны. Ни обсыпных рогаликов, ни конвертиков с яблочным повидлом, ни свердловских слоек, даже бубликов – и тех не было.

Где, в таком случае, Нина купила ту вкусную плюшку, сыр и масло? Возможно, в поселке имелся другой продуктовый магазин, например кооперативный, о котором мне просто забыли рассказать.

Я потыкала батоны двурогой вилкой, привязанной к пеньковой веревке, выбрала тот, что посвежее, и заняла очередь в кассу. На душе было тоскливо, но я пыталась убедить себя, что мне просто не повезло, что все хорошие продукты с утра раскупили, но завтра завезут новые, и тогда я смогу купить и сыр, и масло, и колбасу, и свежие овощи. Отсутствие огурцов и помидоров в разгар лета можно было объяснить лишь досадным сбоем в поставке. В Ленинграде они с избытком имелись на любом рынке вплоть до сентября.

Набитая продуктами сумка оттягивала руку, но я была полна решимости довести начатое до конца, поэтому отправилась в универмаг, где планировала купить два комплекта постельного белья, банный халат, несколько полотенец, покрывало на кровать, гигиенические принадлежности и туалетную бумагу.

Два часа спустя я вновь рыдала в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не услышали соседки.

В универмаге ситуация оказалась даже хуже, чем в продуктовом. Отделы были вопиюще пусты. Скучающие продавщицы болтали друг с другом, не обращая внимания на случайных посетителей; эхо их голосов, отражаясь от стен огромного зала, разделенного на сектора массивными колоннами, растворялось высоко под потолком.

Вся моя добыча – два кухонных полотенца, ситцевая наволочка (последняя, с витрины), кусок хозяйственного мыла, набор алюминиевых столовых приборов, эмалированная кастрюлька, суповая тарелка и кружка с блюдцем – являлись жалкой пародией на прежнюю жизнь, от которой я отказалась по доброй воле.

Второй вечер подряд я предавалась отчаянию, вместо того чтобы навести порядок в комнате, выгладить одежду и составить список того, что у меня уже имелось и что необходимо было достать (это слово было более уместным, чем привычное «купить»).

Я бы, наверное, так и легла спать, не разобрав сумки и не поужинав, но в дверь ожидаемо постучали и Нина не терпящим возражений голосом потребовала ее впустить.

Двух дней в общежитии оказалось достаточно, чтобы понять, что о такой вещи, как право на приватность, тоже можно забыть. Я затаила дыхание в надежде, что Нина решит, будто я еще не вернулась, но она подергала ручку и крикнула:

– Я знаю, что ты там! Слышала, как ты топаешь по лестнице и возишься с замком.

– Может, после этого я снова ушла, – буркнула я, открывая дверь.

– Ага, через окно. О, что это тут у нас?

Игнорируя мой возмущенный протест, Нина бесцеремонно вывалила из сумок на стол мои жалкие покупки и вынесла вердикт:

– Негусто, но ожидаемо.

Я промолчала, внутренне кипя от негодования.

– Сосиски, Зоя, хранят в холодильнике. Хотя бы в моем, за неимением собственного. Тебе, как врачу, должно быть известно, что в теплое время года в скоропортящихся продуктах начинает быстро развиваться…

– Ох, да заткнись ты, ради бога! – не выдержала я.

Нина удивленно моргнула, а потом откинула голову с тяжелой копной уложенных в «халу» волос и расхохоталась: звонко, от души. Я бы многое отдала, чтобы подхватить ее смех, но испытывала только раздражение и обиду: уж от нее-то я не ожидала такого сарказма.

– А ты, оказывается, только с виду пушистая кошечка. Можешь и куснуть острыми зубками.

– В ваших магазинах ничего нет! Ни еды нормальной, ни белья постельного, ни средств гигиены… Одеял – и тех нет. Знаешь, что мне заявила продавщица? «Одеяла в сентябре завезут, к осенне-зимнему сезону, летом это неходовой товар». Даже если мне одной во всем поселке нужно одеяло, оно должно иметься в отделе постельных принадлежностей, и пододеяльники с простынями тоже, они ведь относятся к внесезонным товарам и имеют обыкновение изнашиваться. Куда, скажи на милость, подевались сковородки? Они тоже осенне-зимние? Почему кастрюли есть, а сковородок нет? Хотя бы кухонную посуду Красноярский отдел статистики в состоянии спланировать, чтобы на все населенные пункты хватило?!

– Ух ты! – восхитилась Нина. – Тебя бы сейчас на трибуну – зал бы тебе стоя аплодировал.

– А вместо мяса на прилавке одни копыта…

– Из копыт, кстати, отличный холодец получается.

В этот момент во мне что-то надломилось, и я разрыдалась.

Сквозь слезы я видела размытое лицо Нины – растерянное, запоздало-виноватое. Она шагнула ко мне, обняла, прижала к груди и принялась баюкать словно малого ребенка.

– Ну что ты, что? – бормотала она. – Успокойся, не плачь…

– Как мне жить без прокладок? – рыдала я.

– Можешь забеременеть, на девять месяцев одной проблемой станет меньше. Я сама у тебя роды приму, в лучшем виде. Если будет девочка, назовешь Ниной. Тебе все равно, а мне приятно.

– Пере… стань издеваться! У меня меся… месячные вот-вот нач… – Я всхлипнула и совершенно неприлично икнула. – Ой… начнутся.

– Зайди завтра ко мне, дам тебе вату и стерильную марлю, смастеришь прокладки. Забыла, что до недавнего времени мы только такими и пользовались, пока наша легкая промышленность не догадалась последовать примеру загнивающего капитализма? Пару дней перебьешься чем есть, а в субботу пойдем по магазинам заново. Я буду руководить процессом, а ты – смотреть и запоминать. И еще говорить: «Рада знакомству, будете в амбулатории – заходите без очереди», когда я буду тебя сводить.

– С кем сводить?

– С кем надо! – отрезала Нина, но, увидев мое обиженное лицо, смягчилась. – Помнишь, я про Катю, продавщицу, рассказывала? У которой двойню принимала.

Я неуверенно кивнула.

– В продмаге я только в Катину смену отовариваюсь. А в универмаге у меня целых три знакомых продавщицы, я им аборты делала, такие ювелирные, что одна из них уже снова беременна и на этот раз, для разнообразия, решила родить. Они тебе и прокладки из нового поступления отложат, и бумагу туалетную, и мыло земляничное, и всё остальное, что закажешь. А поступление, между прочим, на днях ожидается.

– Но они меня не знают, я человек новый…

– Ну и что? С врачами тут дружат. В Богучаны с каждой болячкой не наездишься, особенно если экстренно прихватит. Поэтому доктора в поселке что-то вроде элиты. Мы вторые по значимости после администрации, негласно конечно.

– Но пользоваться магазинным блатом некрасиво и стыдно.

– А жопу пальцем вытирать не стыдно? – парировала Нина. – Я с тобой бумагой делиться не собираюсь, у меня всего полрулона осталось. Если блатом пользоваться комсомольская совесть не позволяет, можешь газетку нарезать и с ней в сортир ходить, но типографская краска не особо для интимных мест подходит, это я тебе как специалист говорю. Я тут всякого насмотрелась, чего только лечить не приходится, не хочу, чтобы еще и ты моей пациенткой стала.

По субботам магазины работали по сокращенному графику, до 16:00. Нина сказала, что с утра мы пойдем за покупками, потом приготовим еду на два дня вперед (по выходным кухня стационара не работала), а вечером отправимся на танцы. Я не решилась возразить против последнего пункта, опасаясь, что в противном случае Нина передумает сводить меня с нужными людьми. Перспектива подтираться газетами была такой реалистично-пугающей, что я теперь боялась, как бы Нинины пациентки не отказались отоваривать из-под полы невропатолога, который по молодости лет им мог быть без надобности.

Усадив меня на кровать, чтобы не путалась под ногами, Нина принялась за дело. Разобрала продуктовую сумку, отнесла яйца и сосиски в свой холодильник, остальное убрала в мою тумбочку, вымыла новую посуду, простирнула наволочку и полотенца и развесила их сушиться. А потом, не слушая моих возражений, занялась наведением порядка.

Чемоданы я успела разобрать только наполовину. Точнее, один, забитый одеждой, я опустошила накануне утром, нужно было рассортировать сваленные в кучу вещи: белье отдельно, верхнюю одежду и обувь – отдельно, что Нина и проделала с впечатлившей меня сноровкой, сопровождая свои действия комментариями:

– А ничего туфельки… Хм, сейчас в Ленинграде так модно? Ну и трусики, прям кукольные, мне бы такой размер…

Отложив в сторону то, что нуждалось в глажке, Нина повесила остальную одежду в шкаф, белье сложила на полку, а обувь аккуратно расставила на нижней секции под одеждой. Затем она принялась за второй чемодан, в котором были книги, научные пособия по неврологии, мамина настольная лампа, памятные безделушки, пакет моих любимых конфет «Мишка на Севере» и шкатулка с бижутерией.

Сидя на полу, Нина увлеченно перебирала книги.

– Ого, «Джейн Эйр»! Можно почитать?

– Ты разве не читала?

– Читала, но давно. Мне понравилось.

– Возьми, конечно.

– И Диккенса.

– Бери все, что нравится.

Нина достала из чемодана лампу, рассмотрела со всех сторон и поставила на стол.

– Какая красивая. Только шнур коротковат, до розетки не дотягивается. Нужен удлинитель… Эй, ты опять там плачешь, что ли? Ну что еще случилось?

– Это была любимая мамина лампа.

– Была? Только не говори, что…

– Да. Она умерла. Точнее, ее убили.

Нина охнула, прижав ладонь к губам, и виновато пробормотала:

– Прости, я не хотела…

– Ничего. Это давно случилось, я еще в школе училась. Не понимаю, что на меня нашло.

В распахнутое окно залетал ветерок, принося уже привычные звуки: щебет птиц, смех детей, визг бензопил. Внезапно меня пронзила странная мысль: «А ведь я могу быть здесь счастлива!». И вслед за этой мыслью пришло не менее странное ощущение внутреннего покоя, словно я сама с собой заключила перемирие, простила себя за ошибки, совершенные по глупости или сгоряча, и приняла ситуацию как есть.

Я решительно поднялась и сказала:

– Давай заканчивать, пора пить чай. Я проголодалась.

– Кто бы сомневался, – хмыкнула Нина с явным облегчением. – Если будешь привередничать в столовке так, как сегодня, скоро протянешь ноги, и даже те микротрусики, которые потрясли меня до глубины души, станут тебе велики. Кстати, откуда у тебя такие? Вряд ли что-то подобное производит комбинат «Трибуна».

– Бывший муж из Чехословакии привез.

– Так ты была замужем? – почему-то удивилась Нина.

– Как любая женщина моего возраста, полагаю.

– Так уж и любая! Я вот, например, не была. И давно ты развелась?

– Недавно.

– А поче…

– Нина, прости, я не расположена говорить на эту тему.

Я закинула чемоданы на шкаф, критическим взглядом осмотрела комнату и спросила:

– Можешь одолжить чайник?

– Конечно, сейчас принесу. Он, кстати, только недавно вскипел.

– Может, позовем Ольгу Ивановну и Нану Гурамовну?

– Дельная мысль. Я за Наной схожу, а ты Оле стукни, она тут, за стенкой.

Нина отправилась к Нане, а я постучала в соседнюю дверь. Окулист, в косынке и переднике поверх домашнего платья, приветливо мне улыбнулась, а когда я позвала ее на чай, заулыбалась еще шире и сказала, что скоро придет, только закончит мыть пол.

Я выложила в суповую тарелку конфеты, пряники и печенье, а потом сообразила, что стульев всего два, а кружка так и вовсе одна. Маловато для приема гостей, даже если это обычное чаепитие с соседками по этажу.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ввалилась веселая компания, состоящая из Нины, Ольги Ивановны и Наны Гурамовны.

У Нины в одной руке был чайник, в другой она ловко удерживала три чашки, ручки которых были нанизаны на ее пальцы наподобие баранок, причем в каждую кружку была вставлена чайная ложечка, сохраняющая равновесие вопреки законам физики. Ольга Ивановна прижимала к груди кулек с халвой, из одного кармана выглядывала банка варенья, из другого – плитка шоколада. Но больше всех меня поразила Нана Гурамовна, которая умудрилась принести бутылку «Хванчкары» и четыре стеклянных винных бокала.

– Ого! – воскликнула я. – Так мы чай будем пить или вино?

– И то и другое. Можно без закуски.

– Почему без закуски? Я пряники купила и печенье овсяное, конфеты есть вкусные…

– Нана Гурамовна так шутит, – объяснила Нина. – Я – за стульями. А ты, Зоя, пока чай завари.

– Значит, у вас новоселье? – улыбнулась Ольга Ивановна, осматривая комнату.

– Можно и так сказать…

– Очень миленько получилось. До вас тут Аня Тершина проживала, рентгенолог, в начале лета она замуж вышла и к мужу переехала. Для полного уюта вам только ковров не хватает и цветов на окне, но это дело наживное. Я слышала, как вы с Ниной порядок наводили, хотела помощь предложить, но постеснялась, да и со своим беспорядком надо было разобраться.

Я покраснела: наверняка окулист слышала не только звуки наведения порядка, но и мои рыдания, и возмущенную речь об ассортименте местных магазинов. Межкомнатные стенки были настолько тонкими, что я бы не удивилась, услышав, как Ольга Ивановна перелистывает книжные страницы.

Вернулась Нина со стульями. Стол выдвинули на середину комнаты, разлили по бокалам вино и приступили к дегустации. Вообще-то я предложила начать с чая, который, собственно, являлся основным фигурантом «чаепития», но Нана заявила, что он должен хорошенько настояться, а вино в настаивании не нуждается.

«Хванчкара» оказалась невероятно хороша: темно-рубиновая, насыщенно-ароматная, восхитительно (и как-то совсем незаметно) опьяняющая. После того как я в третий раз назвала Нану Гурамовну Ниной Гуровной, коллеги заявили, что мне пора переходить с ними на «ты».

В Куйбышевской больнице я общалась со всеми исключительно по имени-отчеству, даже с теми, кто был младше по возрасту или служебному положению. Отношения были исключительно деловыми; отработав смену, я выходила из больницы и забывала о ней до следующего дежурства. Здесь же все было по-другому, коллеги проживали со мной не только в одном доме, но и на одном этаже. Даже если бы я хотела ограничиться исключительно формальными рамками, из этого бы ничего не вышло. Но я и не хотела, поэтому на предложение Наны ответила согласием.

– Кстати, можешь загадывать желание, – хихикнула Оля. – Ты сидишь между Наной и Ниной.

– Но это же разные имена, – резонно заметила я.

Несмотря на непослушный язык и ватные ноги, мозг функционировал удивительно четко (или мне только так казалось).

– Почти одинаковые! Разница всего в одной букве.

– Логично, – согласилась я и загадала желание.

Нана разлила по бокалам остатки вина и заявила, что отправляется за новой бутылкой.

– Угомонись! – велела Оля. – У тебя всего три бутылки, ты их бережешь для особых случаев.

– А сейчас разве не особый случай? Брату напишу – целый ящик из Кутаиси пришлет. Стану я вино припрятывать, как же.

– Но мы собирались пить чай, – слабо возразила я. – Он заварился и даже успел остыть.

После непродолжительной эмоциональной перепалки Нану убедили сесть на место. Она повиновалась – возмущенная, раскрасневшаяся, сверкающая ореховыми глазами.

– Зуболомы в продмаге брала? – спросила Оля.

– Что брала? – я недоуменно моргнула.

– Пряники. Их, наверно, сразу такими залежалыми делают, еще на фабрике.

– Ой, девчата! – встрепенулась Нина. – Знаете, как Зоя сегодня за покупками ходила?

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовалась Нана.

– Нина, не надо.

– Давай рассказывай! – потребовала Оля у Нины.

– Нина, пожалуйста…

– Да рассказывать-то особо нечего. Что ты, Зоя, раздобыла, кроме сосисок, сахара и яиц?

– Ого, сосиски выбросили? – удивилась Оля. – Повезло.

– А в мясном отделе вместо мяса копыта продавались.

– Лошадиные? – уточнила Нана.

– Сама ты лошадиные! – фыркнула Нина. – Свиные. Они уже пятый день лежат, до кондиции доходят. А в универмаге…

– Нина! – я угрожающе приподнялась. – Если не замолчишь…

– В универмаге Зоя хотела купить – только представьте – прокладки! Притом что мы сами их днем с огнем не видим.

Оля и Нана рассмеялись, но мне было не до смеха.

– Прокладки, – хлопая себя по бедрам, выдохнула Нана. – Это ж надо!

– И не стыдно тебе, Нина? – отсмеявшись, спросила Оля, старательно собирая губы в строгую гузку. – Зоя – твоя подопечная, ты над ней шефство взяла, разве можно было ее одну по магазинам отпускать? Почему со своими продавщицами не познакомила?

– Ей предлагали, она не захотела, – напомнила Нана из чувства справедливости.

– Ну мало ли, не захотела! Надо было настоять. Зачем ей такие потрясения? Она человек новый, чего доброго, соберет чемоданы и обратно в Ленинград сбежит.

Они вели себя так, словно меня в комнате не было! От возмущения я не находила слов, только беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Пользуясь моим замешательством, соседки еще немного пообсуждали мою непрактичность и наивность, а потом, заручившись клятвенным Нининым обещанием свести меня с кем надо, переключились на забавные истории из врачебной практики.

В разгар веселья, когда время перевалило за девять и я собиралась деликатно намекнуть, что пора закругляться, дверь распахнулась, явив Мартынюка и Денисова. Каждый держал в руке по бутылке «Советского шампанского».

Я не поверила глазам. Нина издала одобрительный возглас. Оля захлопала в ладоши. Нана фыркнула и пробормотала что-то по-грузински.

– Это здесь новоселье справляют? – пробасил Игнат.

– Как вы узнали? – Нина изобразила неубедительное удивление.

– Слухами земля полнится. Мы присоединимся? Или у вас девичник?

– Какой девичник! – замахала руками Нина. – Садитесь.

– Да было бы куда, – скептически хмыкнул Денисов.

– Так, девчата, пересядьте на кровать, – велела Нина. – Мальчики подвинут стол и сядут на ваши стулья.

Комната пришла в движение.

– Подождите! – воскликнула я. – А меня вы не забыли спросить? Это моя комната, и я возражаю.

– Почему? – удивился Мартынюк.

– Потому что утром на работу и я против чрезмерного употребления спиртных напитков.

– Можете не пить, Зоя Евгеньевна, дело добровольное.

– В этой комнате никаких отчеств! – объявила Нина.

– Так, что у нас на закуску? – Денисов оглядел стол, передвинутый к кровати, на которой, как на своей собственной, расселись Оля, Нана и Нина. – Только сладкое? Негусто. Ладно, не переживайте. Сейчас Рустам мясо принесет. Он его на кухне жарит.

– Ему ташкентская родня баранину прислала? – воскликнула Оля. – Что-то рановато, день рождения-то у него в сентябре.

– Нет, он сегодня в продмаге затоварился у земляка своего, Улугбека.

Нина, Оля и Нана посмотрели на меня, переглянулись и дружно прыснули со смеху.

– Вы чего? – удивился Игнат.

– Копыта, – ответила Нина и снова прыснула.

Я продолжала сидеть на стуле, который никому не собиралась уступать, тщательно контролируя выражение лица. Но мое внешнее спокойствие не обмануло Мартынюка. Наклонившись ко мне, он тихо спросил:

– Вы устали, Зоя? Нам лучше уйти?

– Что вы, оставайтесь, – ответила я с тщательно отмеренной долей сарказма. – Выставлять гостей, даже незваных, некультурно.

– Вам придется принять еще одного гостя – нашего анестезиолога Рустама Вахидова.

– Мясо в его исполнении действительно так хорошо, как говорят?

– Мясо сегодня будет не настолько хорошо, как обычно. Это не баранина из Ташкента, а говяжья вырезка из продмага.

– Говяжья вырезка, может, и не так хороша, как баранина из Ташкента, но все же лучше, чем суповые кости из продмага.

Рассмеявшись, Мартынюк принялся разглядывать комнату, словно оказался тут впервые. Я постаралась незаметно отодвинуть свой стул подальше от него.

Я злилась на Мартынюка за утренний вызов в приемный покой и не передумала высказать ему свое недовольство, но сейчас момент был явно не подходящий.

Денисов открыл шампанское и наполнил чашки и бокалы. Сделав глоток, я с удивлением поняла, что шампанское охлаждено – значит, ребята готовились заранее.

В душе шевельнулось неприятное подозрение, но я не успела его обдумать.

Дверь снова распахнулась, и в комнату, держа на вытянутых руках большое овальное блюдо, вошел улыбающийся узбек колоритной наружности: черные волосы, смуглая кожа, белоснежные зубы, изумрудный национальный халат.

По комнате поплыл аромат жареного мяса, лука и пряностей. При виде аппетитного жаркого на подушке из овощей у меня слюнки потекли. Я встала навстречу гостю. Передав блюдо подоспевшему Денисову, он представился без малейшего акцента:

– Рустам Вахидов, анестезиолог.

– Очень приятно, – я протянула ему руку. – Зоя Завьялова, невропатолог.

– Я знаю! – он улыбнулся, блеснув зубами, сжал мою ладонь и легонько потряс. – Вас представляли на вчерашнем собрании. С прибытием и новосельем, товарищ Завьялова.

– Никаких фамилий и товарищей! – не совсем внятно провозгласила Нина.

– Вот это хорошо. Тогда давайте кушать. Мясо остынет, станет невкусным. Где тарелки?

– Тарелок нет, – растерянно ответила я. – И вилка всего одна.

– Мясо и овощи можем есть без тарелок, с общего блюда, но без вилок не обойтись, – сказала Нана. – Руками едят только плов, да, Рустам?

– Неверно, Наночка. Мы всё можем есть руками, даже шурпу, так вкуснее! – анестезиолог поцеловал кончики сложенных пальцев. – Но для этого сноровка нужна.

Мне показалось, он переигрывает, но это было даже забавным.

– Я принесу вилки! – Оля соскочила с кровати. – У меня есть столовый набор на шесть персон. Мне его подарили на прошлый день рождения.

– Но нас же семеро, – резонно заметил кто-то.

– У Зои уже есть вилка. И за это надо выпить! – Денисов открыл вторую бутылку. – Рустам, тебе не предлагаю. Наливай себе чай.

– Вы не пьете, потому что завтра утром на смену? – спросила я.

– Не только поэтому, – серьезно ответил Вахидов. – Религия не позволяет.

– И свинину он не ест, – снова встрял Денисов. – Как можно свинину не есть?

– Если бы ты вырос на баранине, какую мой отец готовит, ты бы тоже свинину не кушал! – смеясь, сказал Вахидов.

– Ваш отец действительно работает шеф-поваром в знаменитом ресторане «Узбекистан»?

– Помощником шеф-повара. Отвечает за шашлыки и плов.

– Значит, ваша семья живет в Москве?

– Только родители и старший брат. Обе замужние сестры живут в Узбекистане. Там все мои родственники остались по материнской и отцовской линии.

– А вы в Таёжный из Москвы переехали? Или из Ташкента?

Анестезиолог не успел ответить: вернулась Оля с посудой, и начался пир. Мясо оказалось сочным и мягким, что было редкостью для говядины. Я не могла поверить, что оно куплено в том же самом продмаге. Овощи, тушенные со специями и посыпанные рубленой зеленью, были пряными, в меру острыми и ароматными. Это была настоящая ресторанная еда, приготовленная на допотопной общежитской кухне. К мясу не хватало только хлеба. Вспомнив про батон, я достала его из тумбочки, разломала на ломтики и раздала гостям.

Лишь потом я поняла, что этот спонтанный ужин сблизил меня с коллегами гораздо быстрей, чем длительная совместная работа (сама по себе вовсе не гарантирующая дружеских отношений). В тот вечер меня окружали веселые, компанейские люди, и пусть они были не совсем трезвы, а потому вели себя шумно и немного развязно, зато они были искренни в проявлении эмоций, добродушны и щедры.

Однако кое-что меня все же напрягало. Мартынюк подливал шампанское в мой бокал, переживал, что меня продует из открытого окна (хотя вечер был теплый), спрашивал, не нужно ли прибить-починить-переставить в комнате. Я старалась поддерживать беседу, но в какой-то момент, в очередной раз поймав пристальный, словно предупреждающий о чем-то взгляд Наны, замолчала, надеясь, что Мартынюк поймет намек и оставит меня в покое. Однако Нана не стала полагаться на мою благоразумность и неожиданно громко спросила:

– Игорь, а твоя Людмила когда из отпуска возвращается?

В комнате стало тихо. Игорь покраснел и сухо ответил:

– На следующей неделе.

– Соскучился поди? Шутка ли, почти на месяц уехала. И зачем ей такой большой отпуск?

– У нее мама серьезно заболела.

– А где мама живет?

– В Туле.

– Значит, Людка пряников вкусных привезет.

– Или самовар, – хохотнул Денисов, пытаясь разрядить обстановку.

«Так он женат? – с неприязненным удивлением подумала я. – Но почему тогда живет не в семейном общежитии, а здесь? И почему так открыто проявляет ко мне интерес?..»

Повернувшись к Мартынюку, я посмотрела на него в упор и холодно сказала:

– По-моему, вам пора.

– Нам всем или только мне? – уточнил он.

Его лицо ничего не выражало, но холодный блеск глаз и двигающиеся желваки говорили о том, что он разозлен не меньше, а может быть, даже больше, чем я.

В этот момент открылась дверь и в комнату вошла – точнее, ворвалась – Клавдия Прокопьевна. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

– Не успели заселиться и уже оргии устраиваете? – поинтересовалась она, окинув компанию сердитым взглядом и остановив его на мне.

– Разве ж это оргия? – удивился Денисов. – Вот в Древнем Риме…

– Вас не спрашивают! Я к товарищу Завьяловой обращаюсь. Правила, очевидно, не для вас придуманы? Ну так вам придется их соблюдать. Если снова нарушите комендантский час, я напишу докладную главврачу. Бутылки пустые под столом валяются, а еще комсомолка. Позорите город-герой Ленинград, колыбель трех революций. Вашим родителям должно быть за вас стыдно!

Я медленно поднялась, чувствуя, как бухает сердце и приливает к щекам кровь. Мысленно сосчитала до пяти и, глядя комендантше в глаза, тихо и четко произнесла:

– Покиньте мою комнату.

– Что? – удивленно моргнула она.

– Я попросила вас…

– Клавдия Прокопьевна, я же для вас дамламу[10] отложил! – Анестезиолог вскочил, подхватил комендантшу под руку и вывел в коридор. – Нет, не сильно острая, я помню, что у вас желудок чувствительный… – Его голос затихал по мере того, как он уводил ее дальше по коридору.

Я стояла, опустив глаза, чувствуя, что взгляды всех присутствующих устремлены на меня.

– По-моему, пора расходиться, – наконец сказала Нана.

– Да, завтра рано вставать…

Оля принялась собирать грязную посуду. Мартынюк подхватил стулья и отнес их в комнату Нины, потом вернулся за самой Ниной, которая с трудом держалась на ногах.

Оставшись одна, я прошлась по комнате, возвращая на места передвинутую мебель и разбросанные вещи.

В воздухе висела сложная смесь запахов: еды, шампанского, духов, табака. Раньше я непременно распахнула бы окно, но сейчас комната нравилась мне именно такой. После того, как в ней побывали гости, она перестала казаться казенной.

Совершенно не к месту всплыли в памяти посиделки отцовских друзей в нашей гостиной, их шумные споры, смех, беззлобные подтрунивания, литературные импровизации… Накатила тоска, в груди стало тесно; я испугалась, что сейчас потеряю сознание. Страх был таким сильным, что я искренне обрадовалась, увидев на пороге неожиданно вернувшуюся Нану.

– Ты что-то забыла? Ах да, бокалы. Я их сейчас вымою, подожди минутку.

– Потом отдашь. Я не за этим пришла. Предупредить тебя хочу.

– О комендантше? Да знаю я, что лучше не портить с ней отношения. Но…

– Не в комендантше дело! – Нану, казалось, раздражала моя недогадливость.

– А в ком?

– В Игоре. Не верь ему, не связывайся с ним.

Я вспыхнула и сухо сказала:

– Об этом могла бы не предупреждать. Я не связываюсь с женатыми мужчинами.

– Он не женат, но…

– Не женат? А кто тогда эта Людмила?

– Она его девушка. Хочет за него замуж, но Игорь не торопится предложение делать. Людка уже недели три в отъезде, вот он и начал по сторонам смотреть. А тут как раз ты приехала…

Нана сделала паузу, очевидно ожидая моих комментариев, но я хранила молчание, и тогда она, пожав плечами, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

10

Наступила суббота. Я по привычке проснулась рано, хотя будильник накануне не заводила. По субботам и воскресеньям в стационаре работали только дежурные врачи и процедурные сестры. В амбулатории приема не было.

Я приняла душ (горячую воду наконец-то дали), сварила на кухне овсянку в своей красной, в белый горошек, эмалированной кастрюльке, позавтракала и отправилась будить Нину.

В течение двух дней, прошедших с импровизированного новоселья, мы постоянно пересекались в общежитии, амбулатории и столовой, но, по молчаливому интуитивному согласию, не обсуждали тот вечер и то, что Нина тогда явно перебрала с алкоголем. Наутро после среды она выглядела не лучшим образом, но я, разумеется, ей об этом не сказала, как и о странном предупреждении Наны. Мартынюк мне не нравился, я не собиралась заводить с ним отношения. Поэтому Нана могла не беспокоиться: Людмиле ничего не угрожало (во всяком случае, с моей стороны).

Ближе к полудню мы с Ниной отправились по магазинам. В продуктовом была смена продавщицы Кати, в универмаге – продавщицы Ларисы. Они должны были отложить товары по спискам, которые Нина заранее им передала.

Пока мы шли по длинной и извилистой улице Строителей, я испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, мне не нравилась перспектива отовариваться по блату, с другой – без масла, мяса, овощей и средств гигиены мне угрожали дефицит белка, авитаминоз и депрессия.

В продмаг мы зашли с черного входа. Катя, молодая энергичная женщина с копной рыжих кудряшек, выбивающихся из-под косынки, завела нас в тускло освещенную, заставленную коробками подсобку и, понизив голос, сообщила:

– Всё собрала, что вы просили, Нина Семеновна, только копченую колбасу не завезли, и сыр в этот раз не российский, а пошехонский.

– Сойдет и пошехонский. Познакомься, Катя, это наш новый невропатолог, Зоя Евгеньевна. Приготовь для нее такую же сумку и пакет гречки добавь.

– Конечно. Только вам придется снаружи подождать. – Катя виновато улыбнулась. – Сюда заведующая частенько заглядывает, непрошеных гостей ищет.

– Мы ведь всё это оплатим, да? – спросила я у Нины, когда мы вышли во внутренний двор магазина, в котором грузовик «Хлеб» пытался разъехаться с цистерной «Молоко».

– Конечно. Коммунизм в нашей стране еще не наступил! – хохотнула Нина. – Катя скажет сумму, мы передадим деньги, и она пробьет чеки.

– И что, так многие затовариваются?

– Да, пожалуй, каждый пятый.

– А что делать всем остальным?

– Постараться завести нужные знакомства.

– Каким образом?

– Быть полезным людям, от которых зависит твое благополучие, чтобы их благополучие, в свою очередь, зависело от тебя, – уверенно ответила Нина.

– И чем я могу быть полезна Кате?

– Я тебе уже говорила: примешь без очереди, уделишь больше внимания, запишешь на массаж в начало списка, даже если нет показаний. Ты же не с Луны свалилась, должна бы знать такие вещи. Разве в Ленинграде по-другому?

– Раньше я никогда не пользовалась положением врача, чтобы что-то достать.

– Ну так теперь будешь! – отрезала Нина, ставя точку в этом бессмысленном споре.

Катя вынесла набитые продуктами авоськи и назвала сумму. Мы отдали ей деньги и снова стали ждать. Когда продавщица вернулась со сдачей и чеками, Нина спросила, собирается ли та прийти к ней на прием.

– Да надо бы, Нина Семеновна, – виновато призналась Катя. – Давно хочу, но то одно, то другое… Детей двое, работа с утра до вечера, а тут еще муж запил.

– Приходи, не затягивай. Я скоро в отпуск ухожу до конца августа. И к Зое Евгеньевне заодно загляни. Ты на той неделе на поясницу жаловалась.

– Да, прихватывает. В Петьке и Ромке уже больше восьми кило весу в каждом, а всё на ручки просятся! – с гордостью, словно речь шла о каком-то достижении, сообщила Катя и выжидающе взглянула на меня.

– Конечно, Катя, приходите, – кивнула я. – Я осмотрю вас и назначу лечение независимо от… от вашей помощи с продуктами. Это моя обязанность как врача.

– Вот зачем ты ей так сказала? – накинулась на меня Нина, когда Катя ушла. – Теперь она будет думать, что ничем нам не обязана!

– Но она и в самом деле ничем нам не обязана.

– Ах вот как ты считаешь? Знала бы раньше, не взяла бы тебя с собой!

– Не кипятись. Давай спокойно, хорошо? Катя оставляет тебе продукты из благодарности, а ты ведешь себя так, словно она твоя должница на веки вечные. И меня выставила в таком свете, будто я без сумки с дефицитами в свой кабинет ее не пущу. Советская медицина помогает людям независимо от достатка и статуса. Мой врачебный долг – как и твой, кстати – не делить пациентов по принципу полезности, а лечить их по принципу равенства.

– Хочешь сказать, если к тебе на прием придет секретарь райкома, ты заставишь его сидеть в общей очереди и назначишь ему такое же лечение, как остальным?

– Конечно. А почему должно быть иначе?

Нина долго и пристально смотрела на меня, а потом покачала головой:

– Не могу понять, ты и в самом деле так думаешь или только прикидываешься.

– Я не только так думаю, но и делаю. Когда я работала в Куйбышевской больнице…

– Да забудь ты свою прежнюю жизнь! Вот твоя авоська по швам лопается, и не потому, что в ней три кило картошки. Ты в среду точно такую же из магазина вынесла?

– Нет, но…

– Значит, дискуссия окончена. Предупреждаю: не оставишь свои ленинградские замашки, я тебе больше помогать не стану. Решай: идешь со мной в универмаг или возвращаешься в общагу, выпрашивать у Клавы казенные простыни?

– Иду с тобой.

– То-то же!

– А наши сумки? Мы будем ходить с ними по универмагу?

– Нет, конечно. Оставим в подсобке у завхоза тети Даши.

– Ты и у нее роды принимала?

– Тете Даше семьдесят лет! Я ей весной миому удалила, размером с футбольный мяч.

– И почему на четвертом курсе я не выбрала специализацию «Гинекология»? – пробормотала я, вызвав у Нины новый приступ смеха.

Час спустя мы вышли из магазина, навьюченные свертками и пакетами. У меня под мышкой пристроилось жаккардовое покрывало, у Нины – ковер, который она собиралась постелить у кровати взамен прежнего, как она выразилась, «потерявшего вид». Я не могла поверить, что стала счастливой обладательницей двух комплектов постельного белья и двух махровых полотенец, ситцевого халатика, прокладок, шампуня и обеденного сервиза на две персоны. Для полного счастья не хватало только одеяла. Их действительно не завозили с мая, но Лариса, продавщица из отдела постельного белья (та самая, которая два дня назад едва удостоила меня ответом), заверила, что отложит одеяло из ближайшего поступления. Я решила, что буду пока спать под покрывалом, благо ночи стояли теплые.

Не омрачило моего настроения даже то, что я истратила почти все привезенные из Ленинграда деньги. Сбережений едва хватило, чтобы обустроить быт и запастись продуктами до первой зарплаты. По совету Нины я заранее отложила сумму, необходимую для проката холодильника. Со временем я собиралась выкупить его в постоянное пользование.

– Наши авоськи! – вспомнила я, когда мы спускались по лестнице.

– Да, точно. Я постою здесь, покараулю покупки, а ты сбегай к тете Даше.

– Но как мы все это донесем до общежития? Может, такси вызовем?

Нина уставилась на меня как на заморскую диковину, а потом рассмеялась так громко, что на нее стали оглядываться прохожие. Я юркнула в фойе магазина, сгорая со стыда. В глазах Нины я постоянно попадала впросак, хотя была уверена, что все делаю правильно.

Вернувшись с авоськами, я увидела, что возле лестницы припарковался уазик. Шофер, мужчина лет тридцати, в фуражке и застегнутой на все пуговицы, несмотря на теплый день, тужурке, оживленно болтал с Ниной.

– Зоя, познакомься, – сказала Нина с игривыми нотками в голосе. – Это Коля Зубов, мой… хороший знакомый.

Мужчина просканировал меня взглядом из-под сросшихся на переносице кустистых бровей и пробормотал что-то вроде «приятно познакомиться». Хотя в его облике не было ничего отталкивающего, я ощутила к нему странную неприязнь. Пока он складывал в багажник наши покупки, Нина пояснила:

– Коля – шофер в леспромхозе. Он подвезет нас до дома быта, подождет, пока ты оформишь холодильник, доставит до общежития и поможет разгрузиться. Да, Коля?

– Точно так! У меня сегодня выходной, могу хоть целый день вас по поселку катать.

– Целый день не надо. У нас с Зоей на вечер свои планы, – заявила Нина, садясь рядом со мной на заднее сиденье.

– На танцы собрались? – ухмыльнулся Николай с водительского места.

– Всё тебе скажи. Поехали, дел невпроворот.

Уазик тронулся. Нина сидела довольная, с улыбкой поглядывая на шофера, а я ощущала себя третьей лишней, нарушившей уединение влюбленной парочки. В том, что у Нины с Николаем отношения, я не сомневалась: флюиды витали по салону.

К счастью, поездка оказалась недолгой: дом быта находился на соседней улице. В Таёжном все социальные учреждения – магазины, почта, отделение милиции, сельсовет, сберкасса – располагались компактно, в центре, что было вполне объяснимо: двадцать лет назад, когда поселок только начинал застраиваться, сперва возвели наиболее значимые объекты, а потом вокруг них стали появляться улицы с жилыми домами, постепенно отхватывавшие у тайги всё новые территории.

Дом быта предлагал населению разнообразные услуги, особенно востребованные жильцами общежитий. На первом этаже работали отдел проката, парикмахерская, фотостудия и кулинария, на втором – химчистка, швейное ателье и мастерские: скорняжная, обувная и часовая.

Очередь в отдел кулинарии начиналась еще на улице. Нина быстро выяснила, что сегодня дают пожарские котлеты, голубцы в капустных листьях и корзиночки с заварным кремом. Она заняла очередь, а я отправилась в отдел проката за заранее отложенным холодильником «Бирюса». По просьбе Нины, больше напоминавшей приказ, Николай отправился со мной. Надо признать, его помощь оказалась весьма кстати: сама я не смогла бы не то что дотащить холодильник до машины, но даже, несмотря на компактный размер, сдвинуть его с места.

Когда подошла наша очередь в отделе кулинарии, корзиночки уже раскупили, что весьма расстроило сладкоежку Нину. Зато нам достались котлеты и голубцы. Цены оказались гораздо ниже, чем в Ленинграде, поэтому я взяла того и другого с запасом, чтобы заморозить впрок.

Мы вернулись в общежитие в разгар обеденного времени. По первому этажу витали аппетитные запахи борща, котлет, жареной картошки и прочих сытных блюд, которыми балуют себя по выходным те, кто на буднях вынужден питаться в казенной столовой.

Николай, весело переругиваясь с Ниной, затащил холодильник в мою комнату, подключил его и намекнул, что не прочь остаться на обед, но Нина его выставила, заявив, что обед еще надо приготовить, а он и в леспромхозовской столовой прекрасно поест.

Я постелила на кровать новенькое покрывало, расставила на полке сервиз, повесила над кроватью репродукцию Айвазовского в пластиковой рамке и испытала мещанское удовлетворение: теперь комната выглядела, пожалуй, не хуже, чем Нинина, разве что без ковров.

Кухня гудела, словно растревоженный улей. Конфорки на обеих плитах оказались заняты; пришлось ждать, пока освободится хотя бы одна. Сперва мы с Ниной поджарили котлеты на ее чугунной сковородке, а потом отварили макароны в моей эмалированной кастрюльке.

Поднимаясь по лестнице с горячей сковородкой в руке, одетой в прихватку-варежку, Нина привычно возмущалась нежеланием комендантши приспособить подсобку рядом с кухней под столовую. Я несла макароны и тоже возмущалась, но не вслух, а про себя. С каждой ступенькой во мне зрела решимость добиться справедливости. Как это сделать, не нажив окончательно врага в лице Клавдии Прокопьевны, я пока не знала, но и отступать не собиралась, ведь речь шла о комфорте не только жильцов общежития, но прежде всего – о моем собственном.

За обедом я ждала, что Нина расскажет о своих отношениях с Николаем, но она молчала, сосредоточенно расправляясь с котлетами, и тогда я, не без труда преодолев барьер, не позволявший мне расспрашивать малознакомых людей о личной жизни, спросила у нее сама.

– Коля-то? – Нина хмыкнула. – Да обычный ухажер. Клинья ко мне подбивает уже который месяц. Наверняка вечером на танцы заявится, хотя танцевать не умеет. Будет подпирать стенку и следить, чтобы другие мужики ко мне не подходили.

– У вас с ним серьезно?

– С Колей не может быть серьезно.

– Почему?

– Потому что он женат.

Я замерла с недонесенной до рта вилкой.

– То есть не совсем женат, – поспешно пояснила Нина, увидев выражение моего лица. – Они не живут вместе с прошлой осени. Жена осталась в Богучанах, а Коля перевелся в Таёжный. Ждет, когда жена подаст на развод, но та что-то не торопится.

– А дети у них есть?

– Двое. Младшему всего полтора года.

– Наверное, поэтому жена и не торопится подавать на развод.

– Ты что, меня осуждаешь? – вскинулась Нина.

– Нет. Просто не одобряю романов с женатыми мужчинами.

– Я семью не разбивала! Когда Коля сюда переехал, он уже с женой не жил. Почему они расстались, не мое дело. Если бы не со мной, он с любой другой мог начать встречаться. И однако же я его близко не подпускаю. Пусть сперва штамп о разводе покажет, а потом все остальное.

– Значит, вы не вместе едете в отпуск?

– Успокойся, не вместе. Ну какая же ты любопытная, Зойка! – рассмеялась Нина.

Я уже поняла, что она – человек настроения: вот сейчас смеется, буквально через пять минут обижается или злится из-за пустяка, а потом так же внезапно снова начинает шутить.

Я не хотела портить с Ниной отношения и сводить их к формальному общению. Мне нужна была подруга – не замена Инге, по которой я очень скучала, но добрая приятельница, которой я могла бы довериться в трудную минуту и которая, в свою очередь, могла обратиться ко мне за советом или помощью.

– Так куда ты едешь в отпуск?

– В Ставрополь, к родителям. Они уже пожилые, я ведь поздний ребенок. Помогу им с огородом и заготовками на зиму. Шутка ли, огород двадцать соток.

Отец чего только не выращивает. И арбузы, и патиссоны, и абрикосы с виноградом…

– А на море съездишь? Оно ведь там рядом.

– Не так уж и рядом. И до Черного, и до Азовского больше четырехсот километров.

– Окажись я в тех краях, непременно выбралась бы на Черное море. Люблю купаться.

– Вон речка рядом, купайся хоть каждый день.

– Это не то. Я люблю соленую воду и теплый песок… Ты когда уезжаешь?

– Отпуск у меня с девятого августа, вылетаю из Красноярска накануне поздно вечером.

– А обратно?

– Двадцать восьмого.

– Так тебя три недели не будет?

– Не переживай, Нана с Олей меня заменят в плане дружеского общения, а Игорь…

– Хватит об Игоре! – вскинулась я. – Он мне не нравится, к тому же у него есть девушка.

– А Игнат? Он тоже на тебя запал, и у него девушки нет.

– Отношения не входят в мои планы. Я об этом уже говорила и больше повторять не стану.

– Посмотрим, что ты скажешь после танцев! Парни проходу нам не дадут. Будет из кого выбрать. По субботам в клуб и лесорубы приходят, и сплавщики, и шоферы, и строители…

– Я не пойду на танцы.

– То есть как – не пойдешь?

– Вот так, не пойду, и всё.

– Ты же обещала!

– Ты тоже обещала меня ни за кого не сватать.

– Ладно, давай так: я сдержу свое обещание, а ты – свое. Договорились?

– Да у меня настроения нет, и платья подходящего…

– Настроение я организую. А платье у тебя есть – то, в котором ты на работу ходила оформляться. Поэтому наводим сперва порядок в комнате, а потом – личный марафет.

– Это как?

– Моемся, причесываемся, красимся, одеваемся. К шести тридцати мы должны быть готовы.

– Слушай, мы на поселковые танцы собираемся или на торжественный прием по случаю приезда международной делегации?

– Танцы – единственное значимое событие в нашей глухомани. Давай-ка быстренько отнесем грязную посуду не кухню.

Я прожила в общежитии всего несколько дней, но эта беготня по лестнице на кухню и обратно, очереди в туалет и душевую, постоянный шум в коридоре и идеальная слышимость через стенки успели мне порядком надоесть.

Переехав из коммуналки в отдельную квартиру, я первое время не могла поверить, что она принадлежит только мне и мужу, что я могу делать что хочу, не подстраиваясь под других жильцов; лишь тогда я смогла по-настоящему оценить роскошь уединения, хотя с малых лет всем нам постоянно внушали, что общественное – превыше личного. Коллективизация поощрялась, индивидуализм осуждался. Желание уединиться считалось неприличным. И хотя я не страдала от замкнутости, ходила в походы и умела подстраиваться под людей и обстоятельства, жизнь в коммуне совершенно мне не подходила. А общежитие, по сути, мало чем отличалось от коммуны.

Я собиралась на танцы со смешанными чувствами. С одной стороны, мне хотелось сменить обстановку, с другой – подобные развлечения не стоили того, чтобы тратить на них время. Я гораздо охотнее сходила бы в библиотеку, поискала бы на полках редкие издания или посидела в читальном зале, собирая материалы для диссертации.

Меня не прельщала перспектива повышенного внимания местных лесорубов и строителей. Наоборот, я всячески хотела этого избежать, поэтому платье надела не крепдешиновое, а льняное, краситься не стала (я вообще редко это делаю, хотя являюсь счастливой обладательницей набора французской косметики). Я не видела своего отражения в полный рост, но и без зеркала знала, что выгляжу достаточно скромно, но все же не настолько, чтобы казаться серой мышкой.

Однако у Нины на этот счет оказалось другое мнение.

– Ты что, в библиотеку собралась? – спросила она, словно угадав мои предпочтения.

На ней было лиловое платье, не уступающее по яркости теням и помаде. Локоны, завитые на самодельные папильотки из марли и бумаги, ниспадали на плечи. В туфлях на платформе Нина казалась выше и стройнее. Выглядела она, конечно, роскошно. На ее фоне я наверняка смотрелась той самой серой мышкой. Я попыталась обратить ситуацию в шутку:

– Из двух подруг одна должна затмевать другую. Благодаря мне ты будешь в выигрышном положении.

– Благодаря тебе мужики к нам близко не подойдут! – парировала Нина. – Ну хоть накраситься ты могла? Если у тебя нет туши или помады, могу одолжить.

– Всё у меня есть. Я просто не хочу. Считаю это напрасной тратой времени.

– Ну понятно. Местные ухажеры для тебя слишком плохи, после ленинградских-то кавалеров. Ладно, пойдем.

Когда мы вышли из общежития, нас нагнали Мартынюк и Денисов – принаряженные, благоухающие одеколоном – и пошли рядом, вроде бы не с нами, но в то же время не отдельно от нас. Прохожие провожали нас взглядами, прежде всего, конечно, Нину. Та делала вид, будто не замечает ни этих взглядов, ни наших сопровождающих, а я кипела от злости, поражаясь назойливости и бесцеремонности травматологов. Несколько раз я порывалась обернуться и попросить их оставить нас в покое, но чувство собственного достоинства перевесило. К тому же они все равно бы не послушались.

У Дома культуры было многолюдно. Нарядные девушки и парни болтали, смеялись, прогуливались парами, нетерпеливо поглядывая на закрытые двери.

– А почему не пускают? – спросила я.

Нина взглянула на свои маленькие позолоченные часики.

– Еще десять минут. Слава, наверное, подключает аппаратуру.

– Какой Слава?

– Диск-жокей. Он приезжает из Богучан каждую субботу и технику привозит: катушечные магнитофоны, ленты с записями, колонки, зеркальный шар…

– Зеркальный шар?

Я не сомневалась, что Нина меня разыгрывает.

– А ты думала, мы тут под гармошку пляшем? Если твоя любимая песня – «В Сибири далекой», не надейся, ее не будет. А будут Антонов, Леонтьев и Пугачева. Когда Дед уйдет, Слава зарубежные хиты поставит, Битлов или Аббу.

– Какой дед?

– Дедов, секретарь райкома, который тебя на комсомольский учет ставил.

– А зачем он ходит на танцы?

– Следит, чтобы комсомольцы вели себя достойно, не распивали спиртные напитки и не вступали в сомнительные связи… Открыли! Пошли скорей.

Нина схватила меня за руку и потащила к распахнувшимся дверям.

Я была настолько уверена, что танцы в местном Доме культуры проходят по старинке, что теперь, после Нининых слов, испытывала чуть ли не разочарование. По старинке – это не под гармошку, конечно, но под проигрыватель со старыми пластинками, как в фильме «Девчата», который я очень люблю и благодаря которому еще до отъезда из Ленинграда составила некоторое представление о жизни в таежном поселке.

Диск-жокей, ну надо же. И неужели Нина в самом деле упомянула квартет ABBA, чью пластинку Voulez-Vous, которую в прошлом году привез Матвею из Парижа его друг, я заслушала чуть ли не до дыр?..

Перед нами образовалась очередь, причину которой я поняла, только когда оказалась в фойе. Вход был платным – 50 копеек с человека. Деньги собирал белобрысый худой паренек, по виду вчерашний школьник. Он скидывал мелочь в жестянку из-под кофе и взамен выдавал билетики, похожие на трамвайные. Нина шепотом пояснила, что это Руслан, младший брат и помощник Славы, которого тот готовит себе на смену, поскольку в следующем году собирается перебираться в Енисейск. Похоже, Нина всё про всех знала.

– А я не взяла кошелек, ты не предупредила…

– Вот еще, самим за себя платить! – фыркнула Нина и стала озираться, выискивая кого-то в толпе. – Игнат, Игорь, идите сюда! – перекрикивая гул голосов, позвала она и замахала руками.

– О, вот вы где! – обрадовался Денисов.

Он проложил широкой грудью дорогу себе и другу, следовавшему за ним в кильватере.

– Ну что, девчонки, как настроение?

Девчонки? Он действительно так сказал или мне послышалось?..

– Ну-ка, мальчики, купите нам входные билеты, – велела Нина.

Вспыхнув от стыда, я отвернулась и стала читать развешанные на стендах объявления о наборе в кружки и секции. Вскоре Нина снова подхватила меня под руку и увлекла туда, где звучала зажигательная песня про птицу счастья завтрашнего дня.

Зал, в котором на буднях проходили занятия гимнастической и танцевальной студий, стремительно заполнялся людьми. Пахло духами «Ландыш», одеколоном «Шипр», сигаретным дымом, обувной ваксой. Окна были занавешены плотными шторами. Под потолком действительно вращался зеркальный шар, отбрасывая на стены разноцветные блики. У дальней стены громоздилась аппаратура, за которой сидел человек в авиаторских наушниках. Музыка била в барабанные перепонки; к ней, как и ко всему остальному, нужно было привыкнуть.

Нас с Ниной моментально разделили. Сразу несколько парней увлекли Нину в центр танцпола, а я осталась стоять, не глядя по сторонам, чтобы не подумали, будто я ищу кавалера.

Внезапно меня подхватил Денисов и попытался вытащить на танцпол, но я выдернула руку и помотала головой. Денисов сделал удивленно-обиженное лицо и ретировался, а его место занял Мартынюк. Не успела я опомниться, как мы уже кружились в вальсе. Я попыталась освободиться, но он держал крепко.

Я не сразу осознала, что мы вальсируем под мелодию из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь», на премьеру которого Матвей водил меня три года назад.

На миг мне показалось, что я вернулась в прошлое, что это Матвей кружит меня по залу, и в этот момент я почувствовала себя такой счастливой, словно не случилось в моей жизни ни предательства близких людей, ни переезда в сибирскую глушь, ни отчаянной попытки начать новую жизнь на руинах прежней.

Едва музыка смолкла, чары рассеялись. Отпрянув от Мартынюка, я развернулась и направилась к выходу. Мелькнуло лицо товарища Дедова, подпиравшего стенку у входа в зал, – он тоже меня узнал и, как мне показалось, посмотрел на меня с укоризной.

Под песню Юрия Антонова «Летящей походкой» зал вновь пришел в движение, какой-то парень, дыша винными парами, попытался обнять меня за талию, но я увернулась и выскочила на улицу, с облегчением вдыхая свежий воздух и радуясь внезапно наступившей тишине.

Стоял теплый безветренный вечер первого дня августа. Я посмотрела на темную громаду тайги вдалеке и подумала, что надо завтра сходить за жимолостью, варенье из которой варили этим утром на кухне медсестры. Я, конечно, ничего варить не собиралась, просто хотела поесть свежих ягод, богатых витамином С. В сентябре пойдут клюква и брусника, их можно заморозить на зиму. Попрошу Нину составить мне компанию.

Нина! Я про нее совсем забыла. Она наверняка обидится, что я ушла так быстро и оставила ее одну. Я не знала, как объяснить ей свое внезапное исчезновение, поскольку сама не понимала, что на меня нашло. Необычность обстановки, мысли о Матвее, навязчивость Мартынюка… Все сошлось воедино.

Я быстро шагала, размышляя о том, принимает ли в Богучанах психотерапевт и как попасть к нему на прием, сохранив это в тайне от коллег и прежде всего – от Фаины Кузьминичны. Нельзя настолько зацикливаться на прошлом. Меня даже анонсированные Ниной песни ABBA не заставили остаться, наоборот – я не хотела их слышать, ведь они тоже были связаны с Матвеем.

Я так стремилась избегать любых ассоциаций, связанных с бывшим мужем, что лишала себя даже самых невинных радостей, словно послушница монастыря, готовящаяся принять постриг.

– Подождите!

Я обернулась. Меня нагонял Мартынюк.

– Зоя, вы так быстро ушли, что…

– Зоя Евгеньевна.

– Но когда мы пили шампанское в вашей комнате, то договорились обращаться по имени.

– Это была не моя идея. Не помню, чтобы я ее поддержала.

– Я вам неприятен? У меня совсем нет шансов? Скажите откровенно, чтобы я не питал напрасных надежд.

– Странные вопросы, товарищ Мартынюк. Я не знаю, что вам ответить.

Я двинулась дальше, вынудив его сделать то же самое. Было глупо стоять посреди улицы, где нас могли увидеть сотрудники или пациенты стационара и сделать соответствующие (пусть и неверные) выводы. Я не хотела рисковать репутацией и становиться объектом для сплетен, которые могли достичь ушей главврача или секретаря райкома.

– Почему же они странные?

– Потому что вы не можете питать относительно меня каких-либо надежд, и я не понимаю, о каких шансах вы говорите, ведь у вас есть невеста. Людмила – так, кажется, ее зовут?

Я шла, глядя перед собой, поэтому не видела лица Мартынюка, но по его голосу поняла, что он раздосадован и задет моей прямолинейностью.

– Людмила – не моя невеста. Мы просто встречаемся.

– И как долго вы просто встречаетесь?

– Полтора года.

– Значит, отношения серьезные, и с вашей стороны непорядочно флиртовать со мной, пользуясь тем, что Людмила в отъезде. Но дело не только в этом. Прежде всего, вы мне не нравитесь. Не провожайте меня, дальше я пойду одна.

– Но я тоже живу в общежитии и направляюсь именно туда.

– Тогда перейдите на другую сторону улицы. Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Мартынюк наконец отстал. Начали зажигаться, помаргивая тусклым светом, фонари. Поблизости залаяла собака, ее лай подхватили другие.

Я ускорила шаг.

Внезапно меня охватило предчувствие неотвратимых перемен, которые вновь перевернут мою жизнь с ног на голову. Откуда это предчувствие взялось, я не знала, но оно было таким сильным, словно события, о которых я не подозревала, уже развивались своим чередом, чтобы настигнуть меня в самый неожиданный момент.

11

С отъездом Нины мои будни стали более тихими и размеренными. Никто не уговаривал меня сходить на танцы, не посвящал в перипетии отношений с женатым мужчиной и не заходил в часы приема в мой кабинет, чтобы обсудить, не смущаясь присутствия пациента, сложный случай из своей практики. Компанию за обедом в стационаре и за вечерним чаепитием в общежитии мне составляли Оля и Нана, поэтому одиночества я не ощущала. Да и невозможно было чувствовать себя одиноко в таких условиях.

Мне не хватало Нининых эмоций, ее язвительных комментариев и жизнерадостности, но все же не настолько, чтобы я грустила из-за ее отъезда. К Кате, продавщице из продмага, я не обращалась – покупала продукты на общих основаниях. Однажды я зашла в магазин в Катину смену; узнав меня, она кивнула в сторону подсобки, но я покачала головой и встала в очередь.

К счастью, Мартынюк перестал попадаться мне на глаза – насколько позволяли обстоятельства, конечно. Я боялась, что он не оставит попыток завоевать мое расположение, но прошла неделя, другая, и я с облегчением поняла, что моя отповедь в тот вечер, когда я шла с танцев, достигла цели. Денисов тоже меня избегал (из мужской солидарности или из-за понимания, что его шансы тоже равны нулю, а может, из-за того и другого).

Почти каждый день я ходила в приемный покой на аварии и травмы. Мартынюк держался со мной с отстраненной вежливостью, я отвечала ему тем же. Сталкиваясь в вестибюле или на лестнице, мы вели себя словно незнакомцы.

Несмотря на то, что мои дни были почти полностью заняты работой, выпадали свободные часы, которые я старалась использовать с максимальной пользой, понимая, что зима, которая в этих краях наступает рано, существенно ограничит перемещения по поселку и окрестностям.

С каждым днем я все лучше узнавала ареал своего обитания, преодолевая пешком большие расстояния, запоминая расположение улиц и зданий, выбираясь в выходной день в лес или на берег реки, открывая красоты таежной природы с ее сочными, яркими, словно сошедшими с полотен импрессионистов красками: изумрудно-зеленой хвоей, огненно-рыжими сполохами лиственных деревьев, рубиновыми ягодами спелой костяники, пронзительно-голубым небом. Даже воздух, казалось, имел окраску: хрустально-прозрачную, с едва уловимым оттенком аквамарина, как ледяная вода в горном ручье.

Дни стояли на удивление погожие; хотя с середины августа температура заметно снизилась, дождей не было, и я пользовалась этим затишьем перед затяжным ненастьем, ожидавшимся с началом осени. По совету коллег я купила резиновые сапоги и непромокаемый плащ, а маленький складной зонтик убрала в шкаф, чтобы его не сломало первым же порывом сибирского ветра.

На работе я усиленно осваивала непривычный симбиоз должностных функций, состоящий из консультирования стационарных пациентов, амбулаторного приема и выездов на производственные травмы.

Фаина Кузьминична обращалась со мной дружелюбно, с ее фронтовой подругой, сестрой-хозяйкой Глафирой Петровной, я почти не контактировала, вежливо здороваясь при встречах, а она обычно не удостаивала меня даже кивком. После того как у Ани, пациентки педиатрического отделения, подтвердилась доброкачественная опухоль, коллеги-врачи признали меня за равную, не без участия Юлии Марковны, публично поблагодарившей меня на очередной летучке за грамотную постановку диагноза. Ее благодарность не была надуманной или преувеличенной. Без моей консультации Юлия Марковна еще нескоро догадалась бы о причине Аниного недомогания. Окажись опухоль злокачественной, драгоценное время было бы упущено.

Я без ложной скромности считала себя неплохим диагностом, а то, что не всегда находила общий язык с больными, объясняла отсутствием опыта «на приеме».

Пациенты амбулатории были по большей части люди малограмотные, занимающиеся самолечением и попадающие к врачу, только когда «совсем припрет», как выразилась, охая от боли и держась за перевязанную шалью поясницу, школьная вахтерша с острой невралгией. При этом пациенты ждали от врача чуда исцеления на первом же визите, потому что на повторный прием приходить им «недосуг», а когда чуда не случалось, открыто выражали свое недовольство; наиболее склочные не ленились писать жалобы на имя главврача. Коллеги меня успокаивали, говорили, что давно к такому привыкли и чтобы я не принимала это на свой счет, но я не могла спокойно относиться к такому положению вещей.

Необходимо было менять систему, заниматься просветительской работой среди населения, рассказывать о пользе ранней диагностики, о том, что болезнь проще предупредить, чем лечить на запущенной стадии.

Когда я озвучила эту идею в ординаторской во время чаепития по случаю дня рождения одного из врачей, коллеги едва не подняли меня на смех. Уролог Согомонян, пожилой армянин с изысканными манерами и вальяжной речью, сказал, что этот вопрос поднимался на летучках неоднократно и каждый раз Фаина Кузьминична обещала над ним подумать, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки, чему причиной – нехватка свободного времени и персонала, да и просто нет желания заниматься этой неблагодарной работой, которая не факт что принесет плоды.

– Но такую работу и не делают ради благодарности, – возразила я. – Мы не только облегчим себе жизнь, сократив количество запущенных случаев, но и населению принесем пользу. Тут важен еще и экономический фактор. Просветработа сэкономит денежные средства леспромхоза, вынужденного оплачивать бюллетени своих работников, попадающих в больницу по причине не выявленных вовремя заболеваний. Надеюсь, вы согласитесь, Армен Оганесович, что пока мы не попробуем, вряд ли узнаем, будет ли работа эффективной. Хотя нужно сделать все от нас зависящее, чтобы эффект был. Конечно, это вопрос не нескольких дней и даже не нескольких месяцев. Но Гиппократ тоже не сразу основал свою медицинскую школу. Как говорится, под лежачий камень вода не течет.

– Вот и займитесь этим, Зоя Евгеньевна! – то ли в шутку, то ли всерьез предложил кто-то.

Послышались сдержанные смешки. Я прикусила язык, запоздало вспомнив, что инициатива наказуема, и хотела малодушно дезертировать из ординаторской, но добросердечная Оля пришла мне на помощь и стала рассказывать забавный случай из недавней практики. Я признательно ей улыбнулась и осталась на месте, делая вид, что пью чай, хотя моя кружка давно опустела.

Посмеявшись над Олиной историей, коллеги стали расходиться. Армен Оганесович покидал ординаторскую последним. Остановившись в дверях, он сказал:

– На правах более опытного и старшего товарища, Зоя Евгеньевна, позвольте дать вам совет. Подобные идеи следует озвучивать только в двух случаях: если вы уверены в успехе реализации и если самолично готовы этим заняться. В противном случае ваши сентенции можно воспринять как желание преподнести себя в более выгодном свете и поскорее утвердиться на новом месте.

Я успела забыть об этом случае, когда спустя несколько дней меня неожиданно вызвала Фаина Кузьминична.

– Присаживайтесь, доктор Завьялова, – предложила она.

Хотя ее тон был доброжелательным, я ощутила беспокойство, как всегда, когда оказывалась в ее кабинете. Главврач, по обыкновению, визировала документы, а я гадала, зачем ей понадобилась. Она не отрывала врачей от работы без весомого повода.

– Так вы считаете, мы недостаточно делаем для наших пациентов? – неожиданно спросила Фаина Кузьминична, откладывая ручку.

Вопрос застал меня врасплох. Я почувствовала, что заливаюсь краской, и пробормотала:

– Нет, почему же…

– Мне известно о вашей недавней полемике с Арменом Оганесовичем, который…

– Я не вступала с ним в полемику. Точнее…

– Позвольте мне закончить.

– Простите.

– Зачем вы настраиваете против себя коллектив, который совсем недавно принял вас в свои ряды? После неудачи с доктором Дегтяревым ваши коллеги весьма осторожно относятся к новым сотрудникам, и их можно понять. Вы заслужили их доверие добросовестным отношением к делу, но этого мало, чтобы удержать позиции.

– Я не понимаю, на что вы намекаете, товарищ главврач. Скажите прямо, в чем моя вина. Очевидно, в том, что я позволила себе высказать мнение, с которым молчаливо был согласен каждый из тех, кто присутствовал в ординаторской?

– Нет. В том, как вы его высказали. Поучительный тон превосходства – не лучший способ привлечь единомышленников, особенно из числа тех, кто убелен сединами.

– Вас, кажется, не было в тот момент с нами. Вы ведь не слушали за дверью?

На щеках Фаины Кузьминичны вспыхнули два алых пятна. Ее лицо осталось бесстрастным, но я видела, что она задета моим вопросом и моей непочтительностью и, очевидно, ждет, что я извинюсь, но я не собиралась этого делать.

– М-да… – наконец задумчиво произнесла главврач. – Значит, все, что о вас говорят, – правда.

– Не знаю, что обо мне говорят, но я действительно считаю, что на базе стационара нужно организовать просветработу с населением. И если вы хотите знать мое мнение – да, мы недостаточно делаем для наших пациентов. И это не пустопорожние размышления. Вот факты: за три недели амбулаторного приема я диагностировала не менее двадцати запущенных неврологических заболеваний, не выявленных вовремя лишь потому, что пациенты боялись идти к врачу и лечились дома народными средствами, включая обертывание детской уриной опухших от артроза суставов. Двоих пациентов пришлось отправить на освидетельствование по инвалидности, пятерых – на экстренные операции, еще нескольких – на длительные бюллетени с последующей реабилитацией. И так у всех врачей: у окулиста – катаракты на поздней стадии, у уролога – пиелонефриты, у эндокринолога – диабеты и опухоли щитовидки, у гинеколога – кисты размером с кулак… то есть, конечно, не у них самих, а у их пациентов. И это в конце двадцатого века, в населенном пункте на пять тысяч жителей! Если цель стационара состоит в том, чтобы загружать врачей с утра и до вечера изматывающей работой, требующей постоянного напряжения моральных и физических сил, – что ж, эта цель вполне достигнута. Но если она не в том, чтобы бороться с запущенными болезнями, а в том, чтобы предупреждать их появление, тогда мы все, здесь работающие, должны объединиться и сдвинуть наконец дело с мертвой точки. Можете уволить меня, если хотите, но своего мнения я не изменю!

Я встала и направилась к выходу.

– Вернитесь, доктор Завьялова! – последовал властный приказ.

Поколебавшись, я вернулась к столу, но садиться не стала.

Фаина Кузьминична разглядывала меня так, словно столкнулась со сложным случаем, не имевшим аналогов в ее многолетней практике.

– Значит, вы хотели бы работать, не особо утруждаясь? – наконец спросила она.

– Не переиначивайте мои слова, товарищ главврач! Я не боюсь работы и готова вовсе не покидать рабочее место, если от этого будет толк. Но пока пациенты не овладеют элементарными знаниями, позволяющими им понимать разницу между урологом и венерологом, толку не будет. Вы и сами это знаете, только почему-то отчитываете меня как школьницу, вместо того чтобы признать очевидный факт: населению требуется ликбез, особенно тем, кто не имеет высшего или средне-специального образования. Я ни в коей мере не хочу принижать рабочих, лесорубов, шоферов или уборщиц, но статистика – вещь беспристрастная и говорит сама за себя. Вы, наверное, считаете меня выскочкой из большого города, но я, как человек здесь новый, более ясно вижу то, на что у вас, как говорится, замылен глаз. Будь я лаборанткой или процедурной сестрой, сидела бы себе и помалкивала. Но я квалифицированный врач и не могу относиться к работе с равнодушием, которого вы, судя по всему, от меня ждете.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

С 1992 г. – Мариинская больница.

Вернуться

2

Неотложная, срочная.

Вернуться

3

Карабула – железнодорожная конечная станция однопутной тепловозной линии Решоты – Карабула. Находится в поселке Таёжный Богучанского района Красноярского края. Открыта в 1977 году.

Вернуться

4

Нижняя Пойма – поселок городского типа рядом с железнодорожной станцией Решоты на Транссибирской магистрали.

Вернуться

5

Характеризуется едиными плацентой и амниотической жидкостью на два плода. Может сопровождаться различными осложнениями, в том числе непосредственно в родах.

Вернуться

6

Тяжелый молоточек, предназначенный для первичного диагностирования неврологических нарушений.

Вернуться

7

Негатоскоп – устройство, предназначенное для просмотра на просвет черно-белых радиографических снимков.

Вернуться

8

Знаменитый московский ресторан, открытый в 1951 году.

Вернуться

9

Шина Еланского используется для иммобилизации позвоночника и позволяет обездвижить тело потерпевшего при транспортировке в больницу.

Вернуться

10

Дамлама – среднеазиатское блюдо из мяса и овощей.

Вернуться