Вирсавия Гардарика
Гранатовые письмена

Песни Песней (2:15): "Ловите нам лисиц, лисинят, которые портят виноградники"

Глава 1. Растоптанный ирис

Лунный свет дрожал в водах миквы, там в глубине сада, Вирсавия совершала вечернее омовение. На каменных ступенях дома сидел Ахитофел – седой генерал, чьи победы над филистимлянами стали легендарными. В его грубых ладонях, привыкших сжимать меч, нежно покачивался голубой ирис – утренний подарок любимой внучке. Этот цветок он растил шесть лет, как когда-то растил её саму.

По крепостным стенам в это время метался лев. Царь Давид, разгорячённый вином и бездельем, вышел из дворца. Его взгляд скользнул вниз – и застыл на женской фигурке, купающейся в лунном свете. Глаза правителя озарил знакомый огонь – тот самый, что зажигался в битвах при виде легкой добычи.

"Принести!" – прохрипел он стражникам. Это не было приказом царя – это был рык хищника, учуявшего жертву.

Ахитофел мгновенно вскочил, услышав тяжёлые шаги. Шесть воинов в чёрных плащах уже входили во двор. Его внучка даже не успела одеться – грубые руки схватили её, завернули в шершавый ковёр и понесли прочь. Генерал бросился вперёд, его мощный удар раскрошил дверной косяк, но было уже поздно – стражники растворились в тёмных коридорах дворца.

Царские покои пропитались тяжёлым запахом вина и пота. Давид дышал как загнанный зверь, его руки дрожали от возбуждения. Он не видел перед собой женщину – только трофей, добычу. Вирсавия закрыла глаза, сосредоточившись на счёте – "один, два, три…" – как учил дед: "Числа – якорь для тонущего разума".

Когда двери наконец распахнулись, Ахитофел увидел жуткую картину: его внучка, бледная как смерть, ползла по каменному полу. Молча, с лицом, застывшим в каменной маске, он завернул её в тот же ковёр – теперь пропитанный запахом позора – и понёс домой. На ступенях валялся растоптанный ирис – символ всей их сломанной жизни.

На рассвете старая служанка нашла их в саду: седого воина, сжимающего кулаки до крови; девушку, отчаянно скребшую кожу в купальне; на садовой дорожке – увядший цветок, всё ещё напоминающий по форме меч.

В своём дневнике Вирсавия напишет позже: "Ирис умрёт. Мы – нет. Потому что сталь не ломается – она лишь гнётся". Эти слова станут её клятвой – клятвой выжить, несмотря ни на что.

"Когда тебя пытаются превратить в трофей – помни: даже сломанный цветок оставляет след на сапоге насильника. А значит – часть тебя всегда останется свободной"

Глава 2. Песок в ранах

Тошнота стала её утренней молитвой. Вино, что Давид пил той ночью, теперь горело в её горле кислотой. Рут, морщинистая моавитянка, подавая гранатовый сок, провела пальцем по её запястью – древний жест женщин, знающих тайну крови.

«Вызовите Урию» – три слова, приговор её прежней жизни. Ахитофел, прочитав в её глазах правду, сломал печать на царском письме. Урия пришёл – но не к жене. Стоя у дворца, пахнущий пылью и железом, он говорил о долге, о битве, о царе, который должен вести их к победе. Давид послал его в самое пекло – туда, где земля жадно пьёт кровь. Вирсавию в это время укутывали в шелк гарема, а тело мужа уже остывало под чужими руками. Гарем встретил её шепотом: «Шлюха» – это слово пахло полынью. «Колдунья» – его приправляли тмином. «Детоубийца» – это уже ели молча. Они травили её изящно: розовое масло с примесью иссопа, подушки, набитые колючками, молитвы, где её имя заменяли на «грех». Пророк Нафан пришёл с притчей, Давид рвал на себе одежды, кричал о милосердии Божьем, но ни разу не взглянул в её сторону. Ребёнок родился без крика. Синее тельце, смятые губы – она держала его сутки, пока служанки не вырвали трупик в пелёнках. Нож блеснул в лунном свете, но Рут, ворвавшись, запела ту самую песню, под которую учила её танцу – песню женщин, переживших всё. «Они думали, что похоронили меня вместе с тем ребёнком. Но я – как песок в ранах – мелкая, неистребимая, вечно напоминающая о том, что было».

Глава 3. Корни ириса

Тишина после бури оказалась густой, словно оливковое масло, которым Рут втирала Вирсавии в растянутый живот.

По утрам, пока гарем еще спал, Вирсавия пробиралась в микву. Вода принимала её, как мать – не спрашивая, не осуждая. Погружаясь с открытыми глазами, она смотрела, как дрожит рассвет под водой. «Пусть смоет не тело, а память тела», – шептала она, вспоминая, как Рут учила её дышать под водой – три медленных счёта, как в родах.

Библиотека стала её убежищем. Не псалмы Давида – их сладкие слова теперь резали слух – а свитки Иова. «Ты говорил: „Чист я, без порока“ – а теперь вот я…» Проводя пальцем по строке, она оставляла след на древнем папирусе.

истории о Давиде, которых не найдёшь в летописях. И своё молчание, красноречивее любых слов.Ахитофел приходил на закате, принося с собой финики, начинённые миндалём (её любимое лакомство с детства),

«Он убил двести филистимлян ради невесты, – рассказывал дед, очищая нож. – Принес их крайней плоти царю Саулу. В мешке. Думаете, это история о храбрости? Нет. Это история о мальчишке, желающем, чтобы отец наконец взглянул на него.»

Гарем жил по собственным законам. Мелхола носила траур – не по отцу Саулу, а по той себе, что некогда любила Давида. Авигея собирала ядовитые травы, нашёптывая: «Для тех, кто похитит моего царя». Мааха воспитывала Авессалома, будто садовник взращивал ядовитый плющ – осторожно, с любовью, предвкушая, как тот задушит дуб.

Вирсавия рассматривала их не как соперниц, а как свитки, предупреждающие об опасностях, знаках внимания и заботе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.