Даниэль Брэйн
Вдовье счастье

Глава первая

Эту машину, серенькую иномарку, я купила онлайн еще несколько дней назад, и вот теперь ее бывший владелец вручил мне ключи и документы. Я села за руль, повернула ключ, двигатель кашлянул и затарахтел, я достала смартфон, открыла банковское приложение и перевела остаток денег. Мужик не наврал, он действительно отдавал неплохую еще машину по дешевке.

Он, правда, мялся, и я не спешила уезжать. Юридически старый седанчик был «чистый», все остальное в норме, и что тогда? Я пристально взглянула на мужика, он вздохнул.

– Вы только под дождь на ней не попадайте, – посоветовал он. – Ну или в лужи.

– Не буду, – пообещала я, и оба мы посмотрели в сторону моря. Негодующую серую бесконечность отсюда было не видно, мы лишь разбирали ее ворчание и могли полюбоваться на наползающие на город темные тучи. – Ого.

Где-то еще далеко сворачивалась тонкая, робкая воронка смерча, и над крышами она походила на дым.

– Давно не было, – согласился мужик, но его уже тяготило мое присутствие, а может, он перед бурей хотел успеть прибрать все со двора.

Ехать мне было недалеко – снова в сторону аэропорта, к беспорядочным узким улочкам и одноэтажным домам. Столько лет прошло, и почти ничего не изменилось, разве что фанерные бараки хозяева обнесли сайдингом, придав им более респектабельный вид, и все, кто мог, воткнули на свободные участки мини-гостиницы.

Я ехала не торопясь, хотя на капот упали первые тяжелые капли. Мне некуда было спешить, я явилась, чтобы сказать последнее слово. Почти Монте-Кристо – спустя тридцать лет, и смешно было то, что весь городок, сам не зная, все эти годы приносил мне исправно деньги в клювике. Тридцать лет назад меня заклеймили и вышвырнули, а сейчас я вернулась, чтобы осуществить – не месть, но реванш.

Здесь будет аквапарк. На месте бараков, где поднявшийся ветер треплет оторвавшийся сайдинг. А поодаль, за южными соснами, я выиграла тендер на благоустройство пляжа. А очередной самострой – да-да, тот, где под равнодушным взглядом хозяйки «дикий» турист дерет за волосы женщину – я снесу, и разрешение от властей грело мне душу.

Для того чтобы эту часть города сделать настоящим туристическим кластером, нужны были деньги. У меня они были, а у администрации – нет, потому что уплату налогов здесь всегда считали блажью и придурью. Для того чтобы тут построить маленький рай, нужны были гостинички всех категорий, чистота, порядок и… черт! Моя машинка угодила колесом в яму, но обошлось, дальше я ехала, смотря на разбитую дорогу.

Я потом еще раз объеду вас всех, загляну вам в глаза, поулыбаюсь. Как там сказала эта торговка у аэропорта?..

– Да это Верка, что ли, вернулась? Гляди, в столицах-то не прижилась!

– Да не, не она! – протянул басом мужик. Я его узнала – соседский сын. Надо же, жив, а я считала, что ему судьба уготована как отцу. Здоровьем вот явно не пышет. – Чего, Верка небось сгинула давным-давно…

Я даже не обернулась.

Старый домик под яблонями встретил меня слезами в разбитых окнах. А может, это начавшийся ливень, а может быть, стекла машины запотели. В домике деревянные полы, запах высохшей пыли, скрипящая мебель и старая печь, на плите жарятся пончики, громко играет сериал, а сейчас я увижу бабушку – и брошусь в ее объятия. И услышу скрипучий от махорки, родной, бесконечно любимый голос:

– Верушка, ну как дела? Опять пятерку получила?

Бабушка в войну была медсестрой, вернулась без правой ноги и освоила профессию портнихи. Везде, на любой поверхности, разве что не на печи и не на плите, валялись отрезы тканей, катушки с нитками, ножницы всех размеров, и нужно было очень внимательно смотреть, чтобы не сесть случайно на воткнутую иголку…

Не было ни бразильского сериала, ни тканей, ни чайника, а потрепанный дерматин на двери пах чем угодно, но только не моим детством.

Замызганные сотнями неряшливых постояльцев стены. Изрезанный десятками ножей стол. Табуретка с перебинтованной изолентой ножкой, повсюду наклейки из жвачек. Паутина, еще одна, клейкие ленты, усеянные сухими мухами…

От прошлого не осталось следа, как не осталось от памяти бабушки. Я сжала кулаки, ключ от дома впился в ладонь, и я очнулась. Я вернулась не чтобы оплакивать. Не чтобы увидеть, что сотворили с моим домом. Я вернулась, чтобы вернуть свое.

Бабушка забрала меня после смерти родителей. Я не понимала, что с ними произошло – уехали и не вернулись. Соседка, которая осталась за мной присматривать, ревела, глядя на высокого мужчину в синей форме, а я смотрела на всех исподлобья и прятала в рукаве леденец. Родители не разрешали мне лопать сладкое до обеда, а вот соседка, Таня, добрая, она сдалась, чтобы я не мешала ей готовиться в медицинский. Что это значит, я тоже не понимала, но меня устраивал леденец, а Таня пусть бормочет под нос непонятное.

Бабушка приходилась моему отцу мачехой. Горластая, неунывающая, она добивалась моей любви осторожно, шаг за шагом, приучала, как напуганного котенка, к своему голосу, к своей стряпне, к стуку протеза по деревянному полу. Бабушка не разрешала меня жалеть, она не любила слово «жалко». «Зто про то, что им нравится чувствовать себя выше тебя. Верушка, – говорила она. – Но знай, жизнь, она все расставит по местам, все…»

Бабушка не считала сиротство приговором. Я, зная, что ей было шестнадцать, когда она похоронила погибших при бомбежке мать и сестер, приписала себе два года и ушла на фронт, верила. Жалко – это когда лишь слова и хватит. Бабушка и себя не разрешала жалеть – «Верушка, да я на все в жизни способна!».

Бабушка умерла внезапно. Сказали – с фронтовиками бывает. Незнакомая тетка ходила по дому и всем распоряжалась. Мне было четырнадцать, я не успела нарастить толстую шкуру, все, что я хотела, взять в руки недошитое бабушкой платье, сесть в тишине на продавленный диван и вспоминать человека, который всю мою жизнь был для меня всем.

Через три дня тетка сунула мне троих наглых оглоедов-погодков и заявила, что она будет меня кормить и поить, а я должна за ними присматривать, а еще – обслуживать постояльцев, которых она уже со следующей недели пустит в мой дом. Я посмотрела на нее хмуро, собрала сумку, взяла пятьдесят пять рублей – накопления с подарков на праздники – и пешком пошла на автовокзал, заглянув по пути в еще открытую школу за документами.

Был девяностый год. Все трещало по швам. А мне казалось, что я неплохо устроилась – в крупном городе, в ПТУ с общежитием, и профессия выгодная – портниха. С ней не пропаду.

Но я, конечно же, прозябала. Никому не нужны были мои умения, да и шила я годно лишь для нашего городка. В страну хлынули иностранные шмотки от польских и турецких изделий до одежды прет-а-порте и от-кутюр. С девчонками я надрывалась на местной фабрике, подшивая дрянное постельное белье и полотенца, а потом продавала то, что нашила – платили готовым товаром.

Продавать книжки с лотка мне предложила бывшая одноклассница. Хриплым к вечеру голосом я нахваливала паршивые комплекты постельного белья, и Ленка решила, что я – то что нужно. Отец пытался приобщить ее к недавно открытому семейному бизнесу, а Ленка отлынивала. Моя компания скрасила ей восемь часов на промозглом зимнем ветру, а мои навыки реализации пригодились как звуковая реклама.

Был последний учебный год, и я с удовольствием отвлеклась от учебы, шитья и продажи полотенец. И книжки брали не в пример веселее, и зазывать покупателей было забавно.

На следующий день Лена передала мне конверт. Вроде продали мы не так много книг, но когда я пересчитала сумму…

Заканчивать «путягу» я даже не стала, посмеявшись над тем, что «рабочая профессия прокормит всегда». Книжки были дурацкие, но я их читала, запоминала, что покупают, начала брать со склада товар сама, за свои деньги, ориентируясь исключительно на потребительский спрос, и быть бы мне моим работодателем нещадно битой, но местная «мафия» оказалась умней. Они понимали, что с меня поимеют намного больше: торговля у меня шла бойчее. Мой «куратор», одноглазый суровый «бык», у которого были свои две дочери-школьницы, забирал проценты от выручки и ворчливо пенял, что я осталась без образования. Я хмыкала.

Бизнес рос.

Реализуемая продукция отбила у меня охоту читать лет на десять. Я вообще не могла взять в руки книжку, зато уже на втором курсе заочного экономического открыла небольшой магазин. Людям всегда нравилось заглядывать в чужие окна – не было тогда интернета и личных страничек напоказ, но их с успехом заменяли коряво переведенные книги. Публике было скучно, а я богатела.

Сколько у меня магазинов? Семьсот? Девяносто пять коммерческих библиотек, портал оригинальной и переводной литературы, сайт по обучению иностранным языкам, сайт по саморазвитию… Без человеческих слабостей я никогда не явилась бы в родной город победительницей, никогда.

Я затормозила у двухэтажного дома по соседству. Рядом – кривоватые бараки, и ливень разогнал отдыхающих по клеткам, но точно знаю – парочка непременно на море, а потом пограничники найдут их на мокрой гальке. Неплохо тетка поднялась на туризме, неплохо, и, может быть, не лучший момент – стучать в дверь на третий день после похорон, но тетка со мной вовсе не церемонилась.

Лязгнула задвижка, в щели замаячило чье-то лицо. А вот меня, как ни странно, узнали сразу.

– Верка? Ты, что ли? – загремел засов, дверь дрогнула и поехала в сторону. – Ты чего приехала-то?

Я не помнила, как ее звали. Нина? Нонна? Средняя дочка тетки, вредная, неуправляемая девица, теперь уже такая же тетка, казалось, старше меня, хотя на самом деле была моложе лет на десять.

– Мать-то три дня как похоронили, – прикрываясь от ветра, неприязненно заметила Инна – точно, Инна – когда я уверенно зашла во двор. – Ну, если ты хочешь, можешь хоть деньги дать. Есть у тебя?

От ворот до крыльца дома шел навес, но он не мешал дождю заливать нас обеих. Мне было все равно, приеду в гостиницу – разберусь, а Инна нервничала. Статус «хозяйки отеля» обязывает, не снимешь свое барахло, не навертишь вместо укладки «гульку», хоть брови сделаны на совесть, на года, не потекут. Я, кажется, улыбалась, и Инна, уже собиравшаяся пригласить меня в дом, передумала.

– Хотя откуда у тебя деньги? Ты насовсем?

Ах, как же она жалела, что поддалась любопытству, и аж дергалась, так не терпелось вытолкать меня со двора взашей.

Она чувствовала себя успешной. Мой маскарад сыграл роль, и ей было невдомек, что на мне одни трусы стоят больше, чем все, что на ней надето. И что мое кольцо легко спутать с безделушкой из родированного серебра, и что каре мое это почти два часа работы одного из лучших стилистов столицы, и если я захочу, куплю половину города.

– Можно и так сказать, – кивнула я. – Пока не закончу с делами.

Инна склонила голову.

– Во-первых, дом, – перечисляла я. – После того, что твоя мать там устроила, придется его снести. Во-вторых, территория. Если ты не забыла, она все еще принадлежит мне… так что твой дом я снесу тоже. В городе не хватает детских садов, я полагаю, это лучшее место, чтобы построить один.

Именно так я договорилась с администрацией и была намерена выполнить обещание.

Губы Инны дрогнули. Она начала понимать, что в какой-то момент не угадала. Прочие планы я ей озвучивать не собиралась – ни к чему, чтобы соседи узнали о собственной участи.

«Дармоедка неблагодарная» – самое ласковое, чем они меня наградили, когда я уехала из городка. Прочие слова нынче о детях лучше вообще не повторять, а тогда было можно. Тетка добра мне желала, взяла, приютила, а могла бы и сдать в детдом! А я ее с малолетними детьми бросила, работать не захотела, да что от меня ожидать – родители-то были кто? Вот именно, разве порядочные люди жизнь тратят, чтобы выкапывать древнее барахло из земли?

Порядочные люди обманывают туристов, скрывают доходы от государства, незаконно строят бараки из дендрофекального композита. Порядочные люди всегда хотят получить все, не дав ничего. А главное, они очень кичатся своей порядочностью.

До поры.

– Да как тебя, тварь такую, земля только носит! – крикнула Инна, и гром небесный расколол небо над нами напополам. – Ты кто такая? Ты кем себя возомнила?

– Законной собственницей, – ухмыльнулась я, обводя рукой залитый ливнем участок.

– Да я… – набрала в грудь воздуха Инна и замерла. Она испугалась, смотрела мне за спину, будто за мной уже маячила армия приставов, но за моей спиной было море – и шторм, и я обернулась.

Городок загрохотал. С крыш сорвало обшивку и черепицу, разбились стекла, столкнулись машины, сломались деревья, и человеческий крик не был слышен среди этого ада. Серый столб, вбирающий все, что попадалось ему на пути, двигался прямо на нас, готовый собрать всю возможную дань на суше, а потом опомниться и обрушить тонны воды.

Инна завизжала и бросилась в дом, я за ней, но поскользнулась, упустила доли секунды, и Инна захлопнула дверь прямо передо мной. Я успела увидеть, как исчезает земля, начинает вращаться, затем соль и щепки попали в глаза, я зажмурилась и в последний миг схватилась за бетонную глыбину фонаря.

Дом Инны исчез, словно не было. Нет, его не унесло в страну Оз, его смыло рухнувшим смерчем и обломки разнесло под стены зашатавшихся, но устоявших бараков. Стихия была на моей стороне? Тело одеревенело, руки свело болезненной судорогой. Держаться, держаться, несмотря ни на что, терпеть, я же всегда умела бороться!

Что-то сильно ударило по голове, и я, понимая, что теряю сознание, стиснула столб как можно крепче. Все расплывалось, я перестала соображать, все вокруг стало красным, дышать было так тяжело, что я хрипела, и легкие обжигало огнем. Держаться!

Я моргнула, и, кажется, полегчало. Все так же горели легкие, все так же было больно дышать, тошнота накатила так, что я не удержалась. Я лежала уже на земле, в ледяной грязной луже, и меня выворачивало наизнанку. Я хрипела, кашляла, сожалела, что только что не умерла, но резкий морозный воздух ворвался в легкие, я затихла, утирая вымокшим рукавом лицо, и застыла наконец обессиленной марионеткой. Очень холодно, так, что нельзя пошевелить ни рукой, ни пальцем. Слишком холодно. Может быть, я все-таки умираю.

Хлынули слезы, мне разъедало слизистые, потом я почувствовала чьи-то руки. Кто-то пытался меня не то поднять, не то перевернуть.

Идите к черту. Я жива и не нуждаюсь в жалости или помощи. Здесь без меня полно тех, кому нужно спасение.

– Что, барыня, что ж такое! А ну дай! – прикрикнули на меня, и я, несмотря на резь, открыла глаза, чтобы посмотреть, что за старуха лезет ко мне и трет чем-то холодным лицо. – А ну дай! Ты ж чуть не угорела, убогая! Если бы не Ефимка, вон он тебя на снег вытащил!

– Пошла вон, – прохрипела я, потому что это было единственное, что пришло мне в голову. В самом деле старуха, хотя нет, моя ровесница, но черт с ней, почему так темно? Какой снег, откуда?

– Ишь что удумала! – отпрянув, протянула старуха, и в глазах ее мелькнул то ли страх, то ли неприязнь на грани ненависти. – Ах ты… Дура ты, дура! – рявкнула она, и мне было не до того, чтобы отвечать. Я рассмотрела двухэтажный особняк, сугробы… разве они бывают такими огромными? Бледный неровный свет из окон, и все тело сковано чем-то тяжелым и непонятным, и холодно, как же холодно! – Ой ты дура!.. О детях подумай! Куда оставишь сирот, окаянная! Под забор? Нищими? В крепостные?..

Глава вторая

Все, что я слышу, это бред. Все, что я вижу, галлюцинации. Но почему мне так адски холодно, почему так больно дышать?

Интубация, осенило меня, и от этого осознания слезы облегчения градом хлынули, размывая и старуху, и особняк, и сугробы. Я в машине скорой помощи или в больнице, я жива, и нужно перестрадать это все, стиснув зубы, перетерпеть, превозмочь. Мои кошмары на грани жизни и смерти могли быть еще невыносимее, а я всего лишь валяюсь в луже талого снега и собственных испражнений и дрожу.

Меня начали поднимать под руки. Старуха причитала, но уже так, не костерила меня, а обезличенно несла какую-то муть про смерть, лучший мир, сирот и заслонку. Вторые руки были мужскими, грубыми, но и старуха похвастаться нежной кожей не могла. А я…

А я кое-как встала на ноги, путаясь в длинной тяжелой юбке, и тут же застонала – я оказалась босая, наступила на что-то острое и капризно подпрыгнула. Старуха рыкнула на мужчину – это и был тот самый героический Ефимка, – взвалила меня на плечо и понесла. Была она невысокой, но сильной, и я, как ни хотела вырваться, не могла. Сквозь слезы я тыкалась носом в вонючую спину, и пахло от старухи едким, животным, не то коровами, не то лошадьми.

– Барыня! – раздался визг, и я, подняв с трудом голову, разглядела растрепанную девицу и заерзала, требуя у старухи поставить меня на землю. Старуха не обращала на меня никакого внимания, девица вертелась вокруг нас, и вместе с ней кружились сугробы, окна, деревья. Меня опять начало мутить. – Барыня! Матушка, уцелела! А я-то в детскую сразу кинулась, а вы…

На ее лице проступило нехорошее понимание. Я позавидовала ей – хотелось, чтобы и мне кто-нибудь объяснил, что происходит, но горло драло, глаза все еще резало, слезы текли, дышать было больно и держать голову, смотря на девицу, тоже невмоготу. Я обвисла, борясь с тошнотой, затем хлопнула дверь, меня обдало теплом, и старуха, свалив меня на диванчик, распорядилась:

– А ну согрей барыне воду да укрыться принеси. Чай сыщется?

Девица что-то ответила, а мне от тепла стало хуже. Звуки пропали совсем, желудок скрутило спазмом, я со стоном отпихнула старуху и согнулась пополам, но смогла выдавить из себя только плевок желтой слизи. Легче не стало, наоборот, к боли в легких прибавилась резь в желудке. Если я чувствую все, что творится с моим несчастным телом, то дело плохо, и если хоть на секунду меня оставят без присмотра врачей…

Я покрылась мерзкими мурашками, меня трясло, я сплевывала вязкую слюну, позволяла слезам литься, а сердцу – справляться с нагрузками. Оно стучало, бедное, о ребра, спасая мою жизнь, захлебываясь в крови, сбиваясь с ритма. Как сквозь дрянные беруши я различала шаги, глухие далекие голоса, непривычные звуки. Было в них что-то рукотворное, закулисное: конское ржание, цокот копыт, скрип деревянных телег, звон металла, но не уверенно-резкий, как от молотка или сверла, а будто старинный чайник гремел или ставили котел на плиту. В сознание вплелась игра на ксилофоне, но я всегда была так далека от музыки, что искренне удивилась, с чего мне на ум пришло название редкого инструмента. Ксилофону вторило тихое монотонное пение, а потом откуда-то издалека слух полоснуло пронзительное:

– Мама!..

Я дернулась как от удара, вскочила, пошатнулась, в комнатку влетела растрепанная девица, волоча за собой по полу тяжелую длинную шубу. Девица попыталась эту шубу на меня накинуть – с расстояния, как на дикую кошку, я же выставила руки вперед, отбивая бросок, и шуба осела на грязный пол.

Ты бы еще завтра явилась, дура!

– Ты бы еще завтра явилась, дура! – прошипела я, и девица шарахнулась как от прокаженной. Я же молилась, чтобы комнатушка перестала вращаться – и нелепое сверкающее бюро с двумя свечами и зеркалом, и темный кожаный диванчик, который я весь намочила, и заплеванный мной серо-синий ковер с дохлой шубой, и песочного цвета стены должны были встать наконец на свои места. – Переодеться мне принеси, полотенце и выпить чего покрепче!

– Мама! Мама!

Озноб, боль, страх – все отступило. К крику уже двоих детей добавился плач младенца, а к моим и без того немалым телесным мукам… Я споткнулась на пороге комнатки и неярко освещенного зала, схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть, и коснулась другой рукой чужой, не моей груди.

– Боже, – прошептала я одними губами, почувствовав, что по мне льется что-то теплое, сладко пахнущее. Грудь моя, крупная, молодая и сильная, истекала молоком, и я задохнулась от понимания: это не бред, не иллюзия и не кома.

Что бы ни произошло, кто я бы ни была, что бы со мной настоящей или этой барыней ни случилось, меня отчаянно звали на разные голоса мои дети, и младшего, еще не сказавшего мне «мама», я кормила собственной грудью.

Это мои дети!

Ноги ослабли и подкосились, девица за спиной вопила как резаная, пытаясь выдернуть что-то мягкое и волосатое из-под моей голой ступни. Это была, скорее всего, бесценная шуба, но я не сошла бы с места, даже если наступила на чье-нибудь горло. В доли секунды я принимала как дар судьбы благословенное и неизбежное.

Это мои дети. Я мать.

Я не смогла купить это счастье. Ни один врач, ни одна клиника не сумели помочь, раз за разом мое тело отказывалось вынашивать ребенка, что зачатого, что эко, суррогатные матери одна за другой теряли моих детей. Я устала выслушивать версии врачей, устала обкалываться до потери сознания препаратами, устала от бесконечного ожидания дня, когда все все равно пойдет насмарку.

Мои дети!

Я рванулась на крик, ноги спеленала мокрая грязная юбка, я чуть не сшибла ковыляющую мне навстречу старуху, и мне было плевать, обварилась ли она кипятком из чайника, который так не спеша несла. Я летела через сквозные полутемные комнаты, на бегу срывая с себя мокрую, изгаженную одежду, невпопад дергая проклятую стреножащую юбку, и вслед мне хищно облизывались свечи. Я искала, а может быть, вспоминала, как мне попасть к моим детям.

Что сказала старуха – как я могла? Что я удумала?

– В барыню коварный вселился! – верещала девица. – Ой, Всевидящая! Пастыря кличьте, пастыря! Барыня помешалась совсем!

Комната с пианино, столовая, чей-то, кажется, кабинет, шкафы, книги, посуда, прочая антикварная дрянь, и вот я уже видела лестницу и вбежала в последнюю из вереницы изысканных комнат, полураздетая, только юбка мешалась и рубаха кое-как прикрывала мне грудь. В полумраке, среди нервного света свечей, я натолкнулась как на невидимую стену на деревянный стол с покрытой красной тканью домовиной и на остолбеневшего невзрачного мужичка в красной шапочке и красном же одеянии.

Я не знала, как проскочить мимо этого мужичка, вроде бы хлипкого, немощного, но неприятно подчиняющего своей воле. Детский крик рвал мне сердце, грудь тянуло от молока, а мужичок, не торопясь положив рядом с гробом две палочки с набалдашниками, преспокойно кивнул и потянул красную ткань.

– Что ж, Вера Андреевна, попрощайтесь.

В гробу лежал мужчина, и я равнодушно мазнула по нему взглядом. Мужичок больше не преграждал мне путь, я бросилась к детям.

Лестница была деревянной и мне показалась бесконечной и ужасающе скользкой. Но, конечно, мне все еще было плохо, я хваталась за полированные перила и стремилась наверх. Комната, еще одна, и вот я добралась и без сил сползла по стенке, зажав рот рукой, чтобы не закричать.

Всего пара секунд, и я отняла руку и сплюнула на пол желчь, утерлась рукавом, поднялась, подошла к колыбельке, разодрала рубаху, стащила ее с плеч и взяла малыша. Он сразу затих, вцепился в мои мокрые волосы крохотной сильной ручкой. Я чувствовала взгляды – в детской была темнота, но в соседней комнате трепыхалась единственная свеча, – и обернулась.

Слезы бывают и сладкими, боль – исцеляющей. Дети уже молчали, стояли в кроватках и не отрываясь смотрели на меня. Их было трое, если не считать грудничка, и я навскидку решила, что старшему мальчонке лет пять, а мальчик и девочка, близнецы, где-то на год моложе.

– Я здесь, я пришла, – прошептала я, садясь с малышом на подвернувшуюся скамеечку. – Я больше никуда не уйду.

Младенцу было около года, и это был крепкий, здоровый, тяжелый бутуз. Он без малейших затруднений впился мне в грудь, и я ойкнула от его хватки.

– Мама, – прошептал старший мальчик, – мама, случилось плохое?

Я не знаю, малыш. Наверное. Твоя мать сделала что-то, за что ее отругала прислуга, внизу в комнате стоит гроб, и странный мужчина, одетый в красное, играет на ксилофоне. Девка – слышишь? – все голосит, что я помешалась, и то, что я услышала от старухи, мне не добавляет уверенности в завтрашнем дне.

Завтрашнее дно может быть намного хуже сегодняшнего. Но я мать и справлюсь со всем, это я обещаю.

– Нет, мой маленький. Все хорошо.

Удивительное и волшебное чувство – обнимать своего ребенка и кормить его молоком. Между нами незримая нить, и разорвать ее не достанет сил даже у великана. А старшие… мне захотелось коснуться рукой золотистых кудрей, погладить заплаканные щечки, прижать к себе малышей и сказать, что я никогда, никогда, никогда не позволю, чтобы с ними произошло что-то скверное. Все, что я могу, а я могу многое, я сделаю, чтобы с их губ не пропадала улыбка. Весь этот чертов мир, чем бы он ни был, раем или же адом, я переверну вверх тормашками, горы сравняю с землей, реки заставлю течь вспять, ударом ноги выбью сокровища из глубоких недр, четвертую и вздерну любого, кто лишь помыслит причинить моим детям зло. Все блага я стащу с небес и вытащу из преисподней и брошу к ногам моих малышей.

Эти взгляды сладкими ядовитыми стрелами вонзаются прямо под кожу, растворяются в моей – не моей – крови, и сердце начинает стучать быстро-быстро.

– Мама? Вы больше не уйдете?

– А разве я собралась уходить? – я улыбнулась, но вымученно, и оставалось надеяться, что малыши не рассмотрят, как дрогнули мои губы. У меня закрались нехорошие подозрения.

– Лиза сказала, что вы ушли…

Я осмелела – в конце концов, я же мать! – и погладила малыша по головке. Он в последний раз жамкнул опустошенную грудь, но тут же вцепился в другую, еще полную, и я через боль от уже прорезавшихся детских зубок отпустила другую боль – от скопившегося молока.

– Я никуда от вас не уйду, – твердо сказала я. – Никогда.

Опрометчивое обещание.

– Спите. Успокойтесь, ложитесь спать.

Я не умею общаться и обращаться с детьми, и если кормить мне помогли спящие в каждой женщине рефлексы, то как быть с малышами, которые все понимают, говорят, знают, что такое страх и отчаяние? Их крики, когда они звали меня, сказали о многом. Как мне объяснить, что они в безопасности, что я ни за что на свете их не оставлю?

Как вышло, что они в таком возрасте могут думать, что мать бросит их?

Девочка первая опустилась в кроватку, я слышала, как она всхлипывает, но поделать ничего не могла – я кормила. За сестренкой стали укладываться и мальчики, старший посматривал на меня через деревянную решетку кровати. В моем представлении для детей такого возраста они были чрезмерно дисциплинированы, и у меня мелькнула дурная мысль, что их настоящая мать так, как я, себя никогда не вела.

И немаловажный вопрос. Дом затих, перестала вопить девица, не воет старуха, мужичонка в красном не бьет в ксилофон. В доме покойник, гроб, гроб, кладбище, и не опасна ли мне эта зловещая тишина?

Я повернула голову в сторону двери и поняла – я не одна, рядом кто-то еще. Я сосредоточилась на детях, но, возможно, едва я сделаю шаг от малышей, меня поджидает нечто паршивое. Это странный мир, хоть и похожий на наш, что-то в нем есть потустороннее, тьма наползает из углов, пахнет серой или же ладаном, или мой измученный организм смешал в пугающий клубок добро и зло, но надо не забывать – я барыня, моя воля имеет вес, и все эти люди могут валить куда им заблагорассудится.

Я мать и я здесь с моими детьми.

В соседней комнате кто-то был: шорохи, вздохи и молчание. Меня что-то ждало, но чем бы оно ни являлось, я готовилась справиться с ним. В тепле детской я согрелась, даже одежда моя начала высыхать, но все же я опасалась простуды, поэтому как только малыш выпустил грудь и засопел, я поднялась, положила его в кроватку, проверив, не мокрая ли она, стянула первый попавшийся не то плед, не то одеяльце и укрыла ребенка. Мне прикрыться уже было нечем, я кое-как натянула обратно еще влажную разорванную рубаху, собрала ее на груди и, глотая неприятный, тошнотный холодок, неуверенно подошла к дверному проему.

Скрипнула половица, погасла свеча.

Глава третья

Я встала в дверях, и вид у меня был сумасшедший. На меня, затаив дыхание, смотрела старуха, смотрела девица, а больше прислуги, наверное, в доме и не было. Перепуганная девица прижимала к груди не то плед, не то все ту же злосчастную шубу, старуха, неразборчиво шепча, вытащила что-то из-за пазухи, чиркнула, и в комнату вернулся тревожный свечной полумрак. Девица подошла ко мне и протянула шубу, я кивнула и медленно, отпуская рубаху и обнажаясь, накинула ее себе на плечи.

Девица, трясясь как осиновый лист, отступила подальше, не поворачиваясь ко мне спиной.

Что я сделала, что сделала эта женщина, барыня, мать четверых детей, что слуги то бранят ее, то готовы провалиться на месте? Старуха еще держалась, а в глазах девицы даже в полутьме можно было распознать животный страх.

– Мне нужна ванна, – сказала я ровно, глядя мимо прислуги, мне так легче было осознавать свое критическое положение. – Горячая ванна. Горячий чай с медом или малиной.

Господи, что я могу срочно принять, чтобы не заболеть? Старуха и девица безмолвствовали, внизу запиликал ксилофон и запел в унисон мужичок в красном, меня от этих звуков бросило в липкий холодный пот.

– И переодеться. И… – я обернулась на детскую. – Постелите мне здесь, в этой комнате. Я буду спать рядом с детьми.

– Помилуй нас Всевидящая, – простонала старуха и заплакала – тихо, не меняя выражения лица. Слезы текли из ее глаз обильно, по глубоким морщинам, как по руслу реки, и капали на одежду, и всем видом старуха выражала необычайную покорность судьбе.

Мне стало их жаль, но на мгновение. Меня впору жалеть, но вряд ли кто удосужится.

– Я долго буду ждать? – повысила я голос, и девица, пискнув, убежала так быстро, что старуха не успела руку поднять и вытереть слезы. Что, впрочем, не помешало ей снять маску смирения, и теперь вместо жертвенной голубицы на меня уставилась круглыми хищными глазами сова.

Старуха смачно плюхнула свечу на деревянный столик и зашлепала в детскую – я кинулась наперерез, но старуха меня не пустила, расставила руки, уперла их в косяки, убедилась, что дети спят, не проходя в комнату. После чего она, продолжая закрывать от меня малышей, повернула голову и недобро оскалилась.

– Нет, матушка-барыня, – проскрежетала она, буравя меня желтыми глазами. – Нет, у себя ночевать будешь.

Она, несмотря на лета, все еще очень сильная – я помнила, как она тащила меня на плече, – жилистая, упорная. Если дойдет до прямой схватки, я не смогу одержать над ней верх. Выжидая, старуха прищурилась, став похожей на ядовитую змею. Я же поджала губы куриной гузкой, и старуха снова округлила глаза, сверкнула взглядом. Она охраняла от меня мое же гнездо.

– Я их мать, – напомнила я сквозь зубы. – Я никогда не причиню им зла.

– Как же, как же, – настороженно проскрипела старуха. – Матушка, в спальню ступай. Дети – то моя забота, а твоя – вон, – она неопределенно кивнула, попробуй пойми, что имела в виду, но продолжала она уже спокойным ворчанием. – Барчонка покормила, и будет с тебя. Ступай. Палашка тебе принесет и обмыться, и утереться. Вона, гремит она уже, а ну ступай. Завтра на поклон идти, а ты в немощи. Давай, давай.

Кому, черт побери, мне завтра кланяться? Что-то со всем этим не так… Но я узнала хотя бы одно имя – Палашка, и мне ничто не мешает умыться, переодеться, а затем подняться сюда.

Шла я на уютное бренчание чайника. В стороне осталась комната с домовиной, где пел ксилофон и царствовал безраздельно скромный мужичок в красном.

Босыми ногами я ступала по коврам и натертому до блеска паркету. Где-то я обронила шубу и перешагнула через нее. Эйфория материнства, иррациональный страх перед человеком, стоящим у гроба, необъяснимая перемена настроения прислуги, темный дом и тени, шепчущиеся по углам – я шла по собственному ночному кошмару, но присущее мне здравомыслие понемногу давало о себе знать.

Палашка не теряла времени, не только выла, что я одержима бесами, и требовала пастыря, вынь да положь, но и выполняла свои обязанности – подай, принеси, налей. Угадав, что нужная мне комната вот она, я остановилась у приоткрытой двери, толкнула ее и заглянула.

Эта комната была не проходной – тупиковой, и мне показалась невыносимо тесной, хотя занимала два окна. Здесь было слишком много всего – зеленые тяжелые шторы, зеленая тканая ширма, низкое массивное кресло, узенькая кровать под балдахином в нише, туалетный столик, стул, бюро, комод, умывальник, платяной шкаф, и пестрота и обилие лишней мебели выживали с порога вон. Обстановка в доме была еще аскетична, все познается в сравнении, хозяйка этого будуара – Барби с зацикленностью на меблировке, драпировках, оттенках зеленого и золотого. По всему великолепию скакали пятна от расставленных везде где возможно свечей, и в общем немудрено было в самом деле сойти с ума.

Даже кувшин, которым гремела Палашка, был золоченый.

– Вон, барыня, за ширмой станьте, сейчас платье подам, – всхлипнула она. – А то умоетесь да спать пойдете. Завтра день долгий, трудный.

Я покачала головой, зашла в спальню, закрыла за собой дверь и стащила с плеч рубаху. Палашка чуть не выронила кувшин, и я в два прыжка подскочила к ней и успела его перехватить, прежде чем он рухнул в золоченый же умывальник, загрохотав и разбудив детей.

– Барыня! – взвизгнула Палашка, падая на колени. – Барыня, барыня! Дайте пастыря позову!

Я озадаченно подняла голову. Бедная девка: в зеркале во весь рост отражалась изумительно ненормальная я в грязной рванине, с голой грудью, в кувшином в руке, занесенным над патлами Палашки. Я посмотрела в ее дикие глаза. Да если я сейчас опущу руку, никакой пастырь тебе не понадобится. Но я, разумеется, этого не сказала.

Если пастырь – тот мужичок, который играет на ксилофоне, то нет, он последний, кого я хочу увидеть.

– Зачем пастырь? – спросила я, осторожно отодвигая подсвечник и ставя рядом кувшин. Пламя ехидно облизнулось, я едва успела отдернуть свисавший рукав.

Палашка захлюпала носом.

– Да как, барыня, матушка! – Она замялась, сжалась, будто ожидая удара, потом отползла и медленно, ища в каждом моем жесте подвох, взмолилась: – Ступайте за ширму, барыня?

Я, все еще не понимая, кой черт мне идти за ширму, когда я даже перед пастырем успела засветить свои телеса, а он и ухом не повел, поморщилась и начала окончательно снимать рубаху, как меня осенило: я веду себя совершенно не так как подобает! Я веду себя как… веду, а барыня этого времени?..

А барыня этого времени… Я еле удержалась, чтобы не огреть себя по лбу. Боже мой, и старуха, и Палашка, да и пастырь решили, что я вправду тронулась. Неудивительно после того, как я как ошпаренная пролетела по дому, разоблачаясь на бегу, с безумным взглядом. И, чувствуя себя по-дурацки, я подчинилась дурацким порядкам и зашла за ширму. Пусть так, иначе эти две бабы меня подушкой придушат ночью.

Пуганая – неужели это следствие моего поведения? – Палашка свое дело отлично знала. Она раздела меня, уверенно обтерла теплой мокрой простыней, другой простыней вытерла насухо, затем принесла из комода чистое исподнее. Я с изумлением разглядывала на себе льняные панталоны чуть выше колена, расшитые по краю золотой нитью, льняную же сорочку без рукавов, спустившуюся до середины голени, и скромное, без прикрас, сероватое платье тоже без рукавов, почти до пола, и оно закрывало декольте практически полностью.

Удивлению моему не было конца. Я запомнила слова старухи: куда я оставлю сирот, что их ждет, то ли нищета, то ли бродяжничество, то ли крепость. То, что я видела – дом, интерьеры, одежда – не подтверждали мрачные перспективы. Не шиковать, но существовать без нужды, постепенно продавая все эти лягушачьи шкурки, можно вполне.

В спальне было прохладно, даже слишком, хотя в углу я заприметила печь или что-то на нее очень похожее. Мелькнуло в памяти случайно прочитанное – барыни прежних веков предпочитали холод, чтобы кожа дольше сохраняла свежий вид, а еще клали на лицо парное мясо… Криотерапия, судя по той же старухе, не работала, а доверять портретам гладеньких дам пяти десятков лет от роду я бы стала еще меньше, чем фото в социальных сетях. Хотя, скорее всего, именно эта закалка во имя вечной молодости и красоты помогла мне еще не свалиться с температурой и адским кашлем.

Но горло у меня, кстати, болит. Я ощупала его… что бы я понимала в постановке диагноза. Паршиво, что на умения местных врачей полагаться тоже нельзя.

Палашка составила умывальные принадлежности на поднос, бросила на пол грязные простыни и подошла к кровати.

– Стой, – приказала я. Палашка застыла, но не обернулась, шея бедняжки втянулась в плечи. Неужели хозяйка лупила ее, но синяков вроде бы нет? – Собери одеяло, подушки, я к детям пойду.

Палашка медленно повернулась. Ее снова трясло, глазки бегали, она облизывала губы, и вот теперь рука моя потянулась к кувшину осознанно. Может, этот жест Палашке помог.

– Негде лечь там, барыня, – обрадовалась она, я ухмыльнулась.

– Тогда сюда детей принеси. Только холодно тут, растопи печь, – и я уселась в зеленое кресло, по привычке закинув ногу на ногу, но быстро опомнилась, пока бедная девка не рухнула в обморок. Надо следить за собой и надо во всем разобраться. – Ну, что застыла?

Господи, да на ней вообще лица нет.

– Пошла вон, – прошипела я, и Палашка ретировалась, не успела я подняться.

Сама соберу подушку и одеяло и отнесу в детскую. Старуха, как я понимаю, нянька, значит, она где-то там спит, и пусть убирается куда хочет. Это мой дом, мои дети, правила тоже мои.

Я позволяла себе от стресса то, что никогда в жизни не допускала – унижать тех, кто от меня зависит. Творилось непонятное и с моим телом, и с разумом. Вместо намерения выяснить все и сразу – страх перед пастырем, затмевающая все на свете любовь к детям, привычка к холоду, боль в груди, звериное желание забиться в нору, прибрав поближе малышей… Словно я была уже не только лишь я, что-то осталось во мне от той, чье место я заняла, и где часть ее, где часть меня, я не разбирала. Я сволокла с кровати тяжелое ватное одеяло, успела мимоходом подумать, что под таким и спать в таком холоде, а потом…

Холод. Что сказала старуха? Я чуть было не угорела? И еще – что я удумала?

Я кинула одеяло прямо на пол, туда же полетела подушка. Я подошла к печи – нет, нет, нет, то есть – да, кашель и тошнота действительно признаки отравления угарным газом, но не могла же мать четверых детей…

Я ощупывала печь. Или камин, белый, каменный, под потолок, еще теплый. Старуха упоминала про заслонку. Она винит во всем меня, карга, но какой бы ни была эта барыня дурой, она не могла не знать, что угарный газ опасен для всех, кто находится в доме. Ей безразлична прислуга? Пускай, но ей точно не наплевать на детей. Больше того, она сто процентов не сделала бы то, что сделала я…

Я, зажав рот, чтобы не заорать, схватила впопыхах забытый Палашкой кувшин и щедро вылила воду на вспыхнувшее одеяло, потом выплеснула остатки воды из таза и прикрыла им зияющую черную плешь, чтобы перекрыть поступление кислорода. Черт, но вот барыня, Вера Андреевна – ее и зовут так же, как меня – никогда бы не бросила одеяло рядом с горящей свечой. Она бы до своих лет не дожила, не соблюдая элементарную технику безопасности.

Печь.

Ее недавно топили, но комнату проветрили, потому так и зябко. Я шарила руками по стенкам, вспоминая и книги, и фильмы, и дергая все, что хоть как-то выступало из кладки. Роста мне не хватало, я уже встала на цыпочки. Где же здесь…

Я подхватила неожиданно выпавшую чугунную заслонку обеими руками и, оставив на потом оценку ущерба, присела и положила ее на каменный пол перед печью. Платье отправится в утиль, ковер тоже, он лежит далеко, но ему досталось, и черт с ним, все равно раздражает этот цвет, пара дней, и я начну квакать. Я, не подумав, растерла по своим тонким, бледным рукам золу, не зная, радоваться мне скоропалительным выводам или принять их за логическую ошибку и как можно скорее дать из этого дома деру.

Я тот еще Пуаро, но подходила ли барыня к печи? Могла, она должна знать, как это работает, но спальня только что была идеально чистая, а судя по тому кошмару, что я устроила, за час последствия не устранить. Заслонка тяжелая, выскакивает слишком легко, невысокой изнеженной Вере приходится до нее тянуться, но ей нужно было закрыть заслонку, а не вытащить ее?

Все равно: заслонка держится в пазах на честном слове, с нее летит зола, которая рассеялась бы по полу, оставив хоть какие, но следы. Примем пока, что старуха на хозяйку клевещет, хотя, вероятно, и не со зла, и это безусловно хорошая новость.

Новость скверная – Вера не сама закрыла заслонку. Кто-то пытался ее убить.

Глава четвертая

– Спишь, подлая? – вне себя от злости прошипела я. Кажется, должно быть еще про селедку в ейную харю… Старуха привстала, закрутила головой, подслеповато щурясь в полумрак, я оглянулась на спящих детей и швырнула ей подушку и одеяло. – Постели мне здесь и убирайся!

Девочка тихонько захныкала, я поспешно подошла к кроватке, осторожно коснулась рукой лобика – слава богу, не горячий, ей что-то приснилось или мы потревожили ее сон.

Моя девочка. Моя дочь. Мои дети! Благословение – на одной чаше весов, на другой – все, что на меня навалилось. Я справлюсь! Неясная ярость вцепилась клещами в глотку и придала невероятных сил, скажи мне сейчас кто-то что поперек, и я порву в клочья голыми руками. Нежность к малышам подпитывала этот вулкан, и лава ненависти бурлила и обжигала.

Неизвестная мне тварь пару часов назад попыталась убить их мать, но теперь я их мать, и клянусь, я тебя найду, и ты пожалеешь, что родился на свет.

Поглаживая по шерстке пробудившееся во мне чудовище, я поправила малышке подушечку, натянула на плечи одеяльце, быстро глянула, как остальные дети. В комнате было тепло, малыши глубоко и ровно дышали, но меня то ли черт, то ли здравый смысл дернул проверить пеленки.

Так рождается монстр. И что мне сделать? Заорать, приказать высечь на конюшне ленивую наглую бабу? Самой прямо здесь надавать ей оплеух?

Старуха тем временем уже застелила скамейку и, выпрямившись, таращилась на меня с нахальной ухмылочкой: мол, барыня, ложись почивай на голую-то деревяшку нежными косточками. Мое перекошенное лицо старуха приняла стоически, но, может, ей некуда было от меня удирать.

Я сдержалась. Ради детей, ради себя – мне о себе надо очень сильно заботиться, кроме меня, никто не подумает о малышах. Я даже гримасу превратила в вежливую улыбку.

– Принеси матрасик чистый, простыню, – стараясь не украсить речь крепкими рабочими словцами, которые неоткуда нежной барыньке знать, процедила я. – Одежку детскую принеси чистую да мне чая.

– Чай! – старуха всплеснула руками. – Откель у нас чай? Палашка давеча искала, так нету!

– Одежды и белья тоже нет?

– Да что, барыня, ты ночью удумала? – недоумевающе сопротивлялась старуха, и я не могла понять – это ее нормальное поведение или она действительно не возьмет в толк, что я от нее требую и почему. – До утра барчонок поспит, то ж дите, на него пеленок не напасешься! Чего на тебя нашло-то, матушка, ась?

Я нашла в себе силы перевести дух. Никакого злого умысла, просто старуха, как привыкла, завалилась спать, недовольна моим появлением и тем, что я с какой-то блажи хочу от нее непонятного.

– Неси, Агафья, – гневно повторила я, придумав ей наугад имя, и старуха по-гусиному начала обходить меня по широкой, насколько было возможно в маленькой детской, дуге, негромко ворча:

– Ой скаженная! Лукея я, барыня, а и впрямь тронулась! – она подошла к кроватке, сдернула одеяльце, и я едва не вырвала его и не огрела ее по щекам. – Спать бы шла, завтра поклонный день, пощадила бы себя, барыня-матушка!

Не мытьем, так катаньем старуха стремилась вернуть все на круги своя, но я приподняла малыша, жестом приказала старухе вытащить из кроватки мокрое. Мальчик был тяжелый, старуха без всякого притворства озабоченно начала выговаривать, что мне поднимать его самой негоже, я же повернулась и положила его в кроватку к сестре. Места было достаточно, и плевать, дозволено ли то приличиями и традициями, а если я разбужу ребенка, то вряд ли смогу потом уложить.

Бережно, выверяя каждое свое движение, я сняла с сына мокрые штанишки и дождалась, пока старуха принесет то, что я требовала. Она то ли страдала провалами в памяти, то ли прощупывала пределы моего терпения, но ограничилась только чистым одеяльцем – я погрузилась в дзен и прикинулась, что удовлетворена. Дети от нашей возни не проснулись, немного покряхтела девочка, но, как мне показалось, вдвоем с братиком она стала спать поспокойнее.

Я пощупала грудь. Молока нет, но это, наверное, абсолютно нормально. Хорошие новости – я кормящая, стало быть, с большой вероятностью не беременна пятым. Что я еще о себе знаю? У меня отменное здоровье, родить в эту эпоху четверых, да еще практически подряд, это выигрыш в лотерею. А плохие новости? Я совершенно теряюсь в быте. Я уже чуть не подожгла дом, поэтому я затушила свечу и, прикрыв дверь, легла на узкое жесткое ложе.

Сон не шел. В соседней комнате копошилась старуха и не желала уходить, и, поразмыслив, я не стала подниматься и гнать ее. В конце концов, мое поведение и так ее настораживает, и она пусть спустя рукава, своеобразно, нехотя, но свои обязанности исполняет. Ей приказано нянчить детей, она нянчит, а моя первая практика материнства прошла хорошо…

Мне хотелось встать и положить детей рядом с собой, обнять их, успокоить, утешить, но я сама с трудом помещалась на лавке и не могла повернуться. От родной матери малышей осталось тело – крепкое и молодое, а все остальное теперь это я, Вера Андреевна Логинова, миллиардер, предпринимательница, сэлфмейд, выросшая девочка из глубокой провинции, зубастая, наглая, циничная, хваткая. Отличный тандем уже потому, что я не позволю себя убить. Но кто и зачем все-таки мог пытаться?

Барыня уже легла спать, и некий Ефимка сообразил, что она угорела. Как он это понял? Довольно легко, если ему знакомы симптомы, пусть он не знает, что это за слово; почувствовав, что его тошнит, мутится зрение и пропадает слух, нарушается координация, он по печальному опыту поднял весь дом на уши и вытащил барыню на воздух. Там подоспела старуха – если это она закрыла заслонку, то она отводила от себя подозрения, приводя меня в чувство и надеясь, что в следующий раз уж будет наверняка.

Кто еще мог меня убить? Палашка? Возможно. Какой ей смысл?

Тишина спящего дома снова была разрушена пением и ксилофоном. Может, пастырь решил прикончить барыню? Лучший вариант – продать этот дом как можно скорее или сдать, а самой завтра же перебраться в квартиру, нанять адекватную няньку и ждать, кто и что предпримет дальше. Есть шанс, что когда до меня будет добраться сложнее, попыток убить меня больше не произойдет. Что не исключает того, что я буду искать, кто хотел оставить детей сиротами.

Мне надо выяснить, кто я и что могу. Судя по обстановке в доме, я не бедна, век не настолько дикий, у меня есть права, я не бессловесное приложение к мужу. Кстати, есть дети, а где тогда муж?

Напрашивался ответ – в гробу я его видала. Неизвестно, какой это был муж, как относился к жене и детям. Неизвестно, что он оставил мне в наследство… мог и долги, и обязательно нужно узнать, кому и сколько, и как можно скорее их погасить.

Я лежала, прислушивалась к дыханию детей и грустной мелодии ксилофона. Пастырь что-то напевал, на улице иногда скрипела телега и стучала размеренно копытами лошадь, гремели коротко кованые ворота, слышались голоса, и потом все стихало, и оставались дети, ксилофон и песня пастыря. Я сомкнула глаза – на секундочку, и проснулась от захлебывающегося, тихого, безнадежного детского плача.

Говорят сущую правду – мать способна на все. Никуда не исчезли боль в легких, тошнота и головокружение, от жесткого лежака сковало все тело, вот-вот оцепенение сменится жгучей болью от проходящего онемения, но я, ни секунды не медля, поднялась и подошла к близнецам.

Новый день лениво вползал в дом. За окном висела нудная серость, еле-еле дававшая свет, то ли туман, то ли оттепель лизали стекла, но свечи были уже не нужны. На улице ругались извозчики, издевательски ржала над кем-то лошадь, кто-то пробежал, стуча каблучками, и аппетитно звенела крынка молочника.

Девочка спала на спине, раскинув ручки, а ее братик лежал на боку, сложив ладошки, и безутешно, почти беззвучно плакал. Я со знанием дела сунула руку сквозь решетки – постелька сухая, что же тогда?

– Что случилось, солнышко? – прошептала я, присаживаясь на корточки и просовывая руку теперь уже так, чтобы погладить ребенка по голове. Он вздрогнул, будто я собралась его ударить, и из-за этого вздрогнула я. Если я сейчас обнаружу, что детей били… плевать, что у меня на конюшне, наверное, один Ефимка, потрудится, не помрет. Я пинком вколотила гнев обратно, чтобы не напугать малыша. – Скажи, что такое? Тебе приснился плохой сон?

Я продолжала гладить мальчонку уверенно и нежно, перебирала шелковистые волосы, и он постепенно затих и расслабился, а потом я увидела, как пухлые губки дрогнули в подобии улыбки.

– Что такое, счастье мое?

Может быть, он не говорит? Я пыталась восстановить в памяти вчерашний вечер и не могла. Сказал он мне хоть слово или нет?

– Мама…

Не реветь, Вера. Не смей реветь. Не реветь, даже если ты всю жизнь мечтала это услышать.

– Мама, вы всегда будете такой?

Что в этом чертовом доме происходило с детьми?

– Нет, мое сокровище, – я поднялась и мысленно отвесила себе оплеуху: с детьми нужно проще, яснее, понятнее. – Я обещаю, что с каждым днем я буду все лучше. Каждое утро я буду обнимать вас и целовать, гулять и играть с вами, а вечером укладывать спать и рассказывать сказки. А теперь иди-ка сюда…

Озадаченный мальчуган без сопротивления дался мне на руки – ого, какие же дети тяжелые! Я поставила его на скамеечку, попросила постоять, а сама начала озираться в поисках детских вещей. Лукея, старая ведьма, вчера ничего не принесла, я решила, что она надо мной измывается, но, возможно, вещи должны быть тут? И где эту каргу носит, она мне нужна, ребенка необходимо подмыть, пока не пошло раздражение, но крикнуть значило разбудить других детей, и что это за барахло непонятное в комоде? Я, одной рукой бесполезно тряся в воздухе, как бы придерживая ребенка, другой перетряхивала пеленки, рубашечки, платьица, обозлясь, громыхнула верхним ящиком, но старания были вознаграждены – в следующем ящике я нашла подходящую для моего среднего сына одежду.

Я снимала с сынишки рубашечку, и руки мои дрожали. Если я увижу синяки, не знаю, что со мной будет. Мне не хотелось звереть… ладно, хотя бы не при детях. Но тельце ребенка было чистым, разве что ссадинки, полученные, вероятно, в игре. Насколько я могла понимать, и не то чтобы я была экспертом, это не следы побоев.

Чье-то счастье, подумала я, вот Лукеи, к примеру.

– А, барыня, я гляжу, не спишь, – протянула старуха, поймав мой взгляд. Она стояла, привалившись к дверному косяку, и наблюдала за мной равнодушно. – Молочнику бы дать три медяка. Задолжали.

– Так дай, – дернула я плечом. – Стой. Сперва согрей мне воду, принеси сюда, да не кипяток, и ткань чистую.

Лукея осклабилась. Я почувствовала неладное.

– А где взять, барыня? Вона, каша какой день и та на воде. За барина еще дохтурам должны. А воду сейчас принесу, гретая.

Она, преувеличенно громко топая, ушла, а я решила, что конюшня ей не помешает. Дрянь, нарочно будит детей. Но проснулся только старший мальчик, я улыбнулась ему, пожелала шепотом доброго утра и принялась примерять одежку на среднего.

Удивительно послушные и безропотные малыши это следствие воспитания или характера? Удобные дети… кто-то порадовался бы, но дети должны быть не удобными, а здоровыми. И если они решат, что хотят вести себя по-другому, как все нормальные дети в мире, я не буду препятствовать. Пусть спорят, учатся выражать свое мнение, свои чувства, оценивать мнения и чувства других, потому что иначе они не смогут ни жить в полную силу, ни любить.

– Мама? Это мои штанишки, – словно пробуя каждое слово и проверяя мою реакцию, вмешался старший мальчик. – Не Мишенькины.

Вот я и узнала имя одного из сыновей. Прекрасное имя.

– А ну-ка иди сюда, – позвала я с улыбкой, одной рукой придерживая Мишу, а второй пытаясь дотянуться до кроватки. Но конструкция не предусматривала, что решетчатую стенку можно опустить. – Ах… Стой, Мишенька, я сейчас, – и я подхватила старшего и перетащила его через решетку. – Ты у меня старший, ты моя опора теперь, помоги мне найти Мишенькину одежду?

Мальчик серьезно, как взрослый, кивнул и потопал к комоду. Длинная ночная рубашка волочилась по полу, и я подумала – малыши еще в коротеньких рубашках и штанишках, а в пять лет ребенок считается уже взрослым. Детство здесь не предусмотрено, но хорошо, что не крестьянская семья…

– Что молочнику-то сказать, барыня? – в дверях появилась Лукея с кувшином и полотенцем, которые я у нее тотчас отобрала и начала обтирать ребенка.

– Да что хочешь, – хмыкнула я. – И вот что. Из моей спальни выкинуть все вазочки, ширмочки, лишние стулья, а детские кроватки перенести туда и вещи тоже. И протопи там, но и проветри. Поняла?

– Как не понять, барыня, – Лукея хмыкала тоже непревзойденно. Или она в самом деле дразнила меня. – Я погляжу, ты вчерась уже протопила.

– Рот свой закрой, – отчеканила я. – Иначе отправлю на конюшню. Не твоего бабьего ума это дело.

Так и осталось загадкой, что в моих предупреждениях ее смутило, но она убралась, бормоча себе под нос: «От скажет барыня – конюшня, что я там не видела-то». Проснулась девочка, приподнялась, увидела первым делом старшего мальчика и протянула к нему через решетку кроватки ручки:

– Сереженька!

Сережа замер со своей рубашечкой в руках, посмотрел на меня, будто спрашивая разрешения, я взяла малышку, вытащила ее из кроватки, и она, растопырив ручки, кинулась к братику на шею. Тот обнял ее в ответ, и у меня сердце запрыгало от счастья и умиления как чокнутый на поминках.

К моменту, как с подносом явилась в очередной раз Лукея, дети были уже одеты, кроме младшего, и я сидела, досадуя, что молока за ночь прибавилось не то чтобы много. Малыш фыркал и тряс отощавшую грудь, я кусала губы и злилась. Идиотка, кормящей матери нужно хорошо питаться, а я даже не вспомнила про еду!

– Что по милости Всевидящей в дом ниспослано, – проворчала Лукея, расставляя на столе тарелки, и на вид это была пареная или печеная репа с медом. – Вона, Ефимкин батька прислал, а то ведь детей кормить нечем.

Она неодобрительно покачала головой, оценивая, видимо, мои усилия покормить малыша, и поставила плошечку с кашкой.

– Вот, барыня, вот куда разодела барчуков? – спросила Лукея, тыча пальцем в Сережу, который степенно помогал сесть на стульчики близнецам. – А на поклон?

– Что на поклон? – нахмурилась я.

Лукея демонстративно вздохнула, обняла поднос, я видела – ей не терпелось врезать им мне по голове, и я где-то ее понимала. Может, барыня и не рехнулась со вчерашнего вечера, но памяти лишилась как есть, и с ней непросто.

– Он отец им был, барыня! – каркнула она. – Да и люди что скажут? Как на поклоне родных нет, стало быть, не родные? В байстрюков записать барчуков хочешь?

Глава пятая

Значит, это мой муж в гробу, и у меня на этот счет никакой скорби. Возможно, без него мое положение будет лучше, чем при нем, как минимум я ни с кем не буду обсуждать никакие свои решения. Например, это.

– Нечего детям делать на похоро… на поклоне, – мотнула я головой, вовремя прикусив язык. С местной лексикой нужно быть осторожнее. – А люди пусть болтают всякое.

Я жестом потребовала подать мне тарелочку с кашкой, попробовала варево – без молока, но это и ожидаемо, раз молочнику я должна и у меня нет даже каких-то копеек, чтобы с ним расплатиться, и принялась кормить малыша с ложечки. Вот теперь я познала все тяготы материнства! Ребенок вырывался, ревел, ни в какую не хотел есть пресную кашу, и я его понимала, но поделать ничего не могла, другой еды в доме не было.

Это было пренеприятнейшее известие, но без проблем преодолеваемое посредством продажи имеющихся вещей. После поклона я займусь выяснением своего материального положения.

– Мед есть? – я перевела дыхание и утерла очередной плевок кашей с щеки. Малыш с силой выхватил у меня ложку и отшвырнул ее в сторону. – И ложку принеси. Да не эту, дура! Чистую!

Лукея скривила губы, смерила меня исподлобья тяжелым взглядом и, как специально выводя меня из себя, обтерла ложку о юбку.

– А ну дай сюда, – я протянула руку, подозревая, что вредная баба особо заморачиваться не станет и только сделает вид, что ходила на кухню, ну или специально не станет ложку менять. Ложку я так же нарочно снова бросила на пол. – Неси чистую.

– А чего меду не быть? – равнодушно пожала плечами Лукея. – Вот мед, то еда крестьянская.

– Вот ее и неси.

В дверях противная баба столкнулась с растрепанной Палашкой, и хотя уже совсем рассвело, город ожил и заголосил – и надо сказать, он был на удивление громким! – та с утра была такая же неопрятная, как и вечером.

– Барыня, там барин прибыли, – доложила Палашка и застыла. Может, барыню в истерике или не в разуме, как вчера, она видела не однажды и даже по щекам получала от нее, но перемазанная кашей хозяйка с грудничком на руках произвела на нее неизгладимое впечатление. – Ба… ба… ба?..

Я закусила губу, подвинулась на скамеечке, взяла ложку у Мишеньки, зачерпнула немного меда с его тарелочки и дала малышу – ура! Он сперва остолбенел, широко раскрыл глазки, потом вцепился в ложку и начал ее облизывать… я догадалась, что отнимать ложку будет себе дороже.

Если с утра притащился молочник требовать долг, велика вероятность, что и баре за тем же потянулись. Возможно, это первая ласточка, после похорон их будет египетская тьма, и я, конечно, обговорю с ними условия… Сукин сын у Веры был муж, долги все-таки есть.

– Что за барин?

– Брат барина покойного, – пролепетала наконец справившаяся с собой Палашка. – Ой, барыня, матушка, обмыться бы вам…

– Пусть ждет.

С выходом в свет я не торопилась, хотя Палашка металась, словно я ее пришпорила. Меня эта суета раздражала, я рявкнула на нее пару раз, но особого эффекта не возымело, она как носилась туда-сюда, так и продолжила. Я же закончила кормить малыша, вытащила из ящика игрушки, немного позанималась с детьми, хотя, признаться, я не заметила, чтобы детей заинтересовали потрепанная лошадь-качалка и грубые деревянные куклы, изображавшие непонятно кого. Палашка, пробегая мимо с грязной посудой, поставила перед Лизонькой маленькую фарфоровую чашку, и я коршуном налетела и отобрала чашку. Малышка надула губки, глазки налились слезами, но она не заплакала, лишь проводила чашку мученическим взглядом.

– Ой, барыня, то все что осталось, прочие побила она, – отмахнулась Палашка, и я закрутила головой в поисках нормальных игрушек. А ничего нет.

– Нет, солнышко, это опасная игрушка, – сказала я Лизе и пересадила малыша – я так и не знала его имя! – на другую руку. Оставался самый нижний ящик комода, и с ребенком на руках я умудрилась присесть и не потерять равновесие. Я угадала, в ящике действительно были игрушки, да какие! – Вот, смотри! – и я, усиленно засовывая в себя ругательства, потому что было мне крайне неудобно, принялась вытаскивать из ящика роскошную куклу в деревянной коробке. Потом я смекнула: – Сережа, достань-ка куклу сестре! А вот тут еще солдатики!

Ну, солдатики – не то, во что я бы дала играть детям, но на безрыбье…

– Ай, барыня! Да гляди, гляди, чего барчонок тащит! – завопила Лукея, за каким-то чертом опять поднявшаяся в детскую. – То ж самим амператором, храни Всевидящая, подарено! А положьте, барин, взад!

Вот теперь Лиза, напуганная старухой, заревела, и я, не без труда поднявшись, выхватила у Лукеи коробку и сунула сыну.

– Отдай Лизе, Сереженька, и сам можешь поиграть, – проговорила я, снова стараясь, чтобы никакие лишние слова в моей речи не проскользнули. – Я приеду, и мы посмотрим, с чем еще можете играть, хорошо? Лизонька, милая, не плачь, смотри, какая кукла красивая! Давайте она будет принцессой? Вот, конь уже есть, а вот и охрана, куда поедет наша принцесса?

– Замуж! – восторженно крикнула Лиза, хватая куклу и младшего брата за руку. – А Гришенька жених! А Миша доктор!

М-да. Дети у меня развиты не по годам, и не сказала бы, что я восторге от ключевой идеи их игр. Но Лукея уже нахохлилась, я сообразила, что она пришла капать мне на мозги по поводу визита брата усопшего и какого-то там поклона. Я не ошиблась.

– Барыня, – прокудахтала Лукея, – на поклон бы собраться. И барин ждет, негоже.

Я приказала ей оставаться с детьми, позволить им играть со всем, с чем они захотят, только ни в коем случае не давать то, чем они могут пораниться. Детский сервизик, то, что уцелело, я унесла.

Я успела кое-как обтереться от каши, но вид у меня все равно был почти непристойный – я бросила взгляд в зеркало, пока шла, и отметила две вещи. Первая: да, переодеться нужно из элементарной вежливости, это же неглиже, второе: да я красавица!

Даже сейчас, измотанная, с болью во всем теле и в легких, с синяками под глазами, с растрепанными волосами, в перепачканном платье. И если бы не молоко, я засомневалась бы, сама ли Вера рожала, настолько у нее сногсшибательная фигура. В прошлой жизни… – вот я и произнесла эти слова! – в прошлой жизни я не была особенно привлекательной, что не мешало мне ни крутить романы, ни дважды побывать замужем, но видеть, насколько ты красива, приятно, черт побери.

В спальне, где то ли Лукея, то ли Палашка уже прибрались, я рассмотрела себя получше. Огромные карие глаза, ресницы такие, словно в это время уже существовали лешмейкеры, брови сделают больно любой постоянной клиентке лучшего мастера, губы, кожа, копна волос, стать и осанка – вчера мне было не до того, чтобы беззастенчиво на себя любоваться. Сейчас же, пока Палашка крутилась, то надевая на меня рубаху, то подвязывая чулки, то зашнуровывая тяжелое темно-вишневое платье, я диву давалась.

Я хороша! Нет, это невыразимо. Я само совершенство. И приятно втройне, что моя красота уже принадлежит лишь мне и детям. А статус вдовы оградит меня от назойливых кавалеров, всегда можно сослаться на траур…

– Шубу, барыня, подать? – всхлипнула Палашка. – Али ждать, пока на поклон пойдете?

– Вот дура, зачем мне в доме шуба? – пробормотала я, поправляя чересчур сильно стянутые в пучок волосы. Прическа сбилась, но мне стало удобнее. Юбка длинная, зато свободное платье, ведь дышать в тугом корсете тяжело, а как в нем есть, страшно представить. – Подай завтрак, пока я с барином говорить буду.

Я направилась к дверям, держа спину пугающе прямо. Палашка снова шмыгнула носом:

– Какой завтрак, барыня?

Я обернулась. Может быть, здесь ничего не едят, пока в доме покойник? Но плевать, если я останусь голодная, пропадет молоко.

– Обычный завтрак. Я кормлю ребенка, мне нужно хорошо питаться.

Палашка стала такой бледной, что цвет лица ее слился с не слишком-то чистым воротничком.

– Так… разве репа осталась, барыня! Ужели барину репу подать? А больше и нет ничего…

Я дернула плечом, давая однозначно понять – мне безразлично, что по поводу репы подумает барин. Его не звали сюда харчеваться, а что до меня, то мне по вкусу здоровая пища, хотя Лукея и назвала ее презрительно крестьянской подачкой.

Над тем, что отец моего слуги присылает мне еду, впрочем, стоит задуматься, и даже не потому что он может иметь свой интерес, а потому что у меня, возможно, дела совсем плохи… Я вошла в комнату с гробом, учтиво кивнув пастырю, который уже не играл на ксилофоне, а сидел и перебирал что-то похожее на четки с перьями. Гроб был закрыт крышкой и полностью покрыт красной тканью, и впервые я подумала – от чего умер мой муж? Я совсем молода, вряд ли больше двадцати пяти лет, а вчера я была не в том состоянии, чтобы рассматривать чужих мне покойников.

Я вернулась уже из дверей, ведущих из комнаты, и вопросительно посмотрела на пастыря. Я не знала, как правильно к нему обратиться, и криво, неуверенно улыбнулась, надеясь, что он поймет.

– Попрощаться хотите, Вера Андреевна? – произнес он, и меня опять накрыло неприятное ощущение чужого могущества. Пастырь был невысокий, тощенький, с ухоженной редкой бородкой, напоминал доброго гнома из сказки, но казалось – он злой волшебник, который только и ждет, пока я скажу или сделаю что-то не так. И дальше произошло невообразимое.

Если бы мой покойный супруг поднялся из гроба, я была шокирована меньше, но пастырь сперва стащил с домовины красную ткань, затем повел рукой, и крышка поднялась, подвластная его жесту, и неторопливо опустилась на пол подле стола. На лице пастыря была благостная, спокойная улыбка, я же была готова грохнуться в обморок и схватилась за стол, чтобы не упасть. Боже… Я сглотнула, но пастырь принял мое состояние за естественную реакцию вдовы.

– Полно, Вера Андреевна, голубка, полно. Всякому свой час придет, – успокаивающе, мягко утешал меня пастырь, я пыталась прийти в себя и посмотреть на лицо мужа. – Знаю, что о любви вашей как о сказке наяву говорили, знаю, что против воли родительской под шатер пошли, знаю, что несправедливостью полагаете кончину Григория Дмитриевича, все знаю. Но каким благом наградила вас Всевидящая! – он, все так же улыбаясь, указал пальцем наверх, подразумевая детскую, и я наконец отмерла.

– Да… вы правы… – я сделала шаг, рассматривая супруга.

Молод. Старше меня нынешней, но моложе, чем я была прежде, лет тридцать пять. Может, даже красив, хотя не в моем вкусе. Лицо надменное, ухоженное, спокойное, умер он не в муках, но от чего? Задать этот вопрос пастырю я не могла, он и так сообщил мне немало.

Я вышла замуж по любви и любила мужа до его последнего часа. Для Веры его смерть была ударом, потому и Лукея крыла меня последними словами, полагая, что я – Вера – не выдержала, но Лукея была справедлива, ставя в приоритет не унылую вдовью долю, а детей. Может, она не так и плоха, по-своему любит моих малышей, пусть и необходимо эту любовь направить детям во благо. Но это мелочи, с этим я справлюсь…

– Скоро на поклон ехать, Вера Андреевна, – напомнил пастырь, и я кивнула, развернулась и вышла.

Вера вышла замуж против воли родителей, интересно почему. Хотя логично, что с такими прекрасными внешними данными Вера могла претендовать на мужа с огромными капиталами и титулом, или все не так просто, как мне, непосвященной, кажется?

Я вышла в столовую, которую пробегала вчера, и сейчас там были отдернуты шторы и серый день играл на богатом золоченом сервизе. Вся посуда была пуста, как в музее, за столом сидел очаровательный молодой человек и при виде меня поднялся.

– Вера Андреевна, милая сестра, – он подошел ко мне, взял мою руку и притворился, будто целует пальцы. То ли так было положено – сделать вид, то ли он по какой-то причине целовать руку мне брезговал. – Что случилось, не миновать того было, не корите себя.

Я мужественно приняла и это известие, понимая, что оно не последнее и не единственное из дерьма, которое меня ждет впереди. Как бы то ни было, Лукея права, вся моя жизнь отныне подчинена детям, и об этом я не должна забывать – и не забуду.

– Прошу, брат любезный, – громко и нарочито сказала я, как на сцене. Бейджики бы на вас понавешать, я ведь забуду, кто есть кто. – Добра в доме немного, но завтракать сейчас принесут.

Молодой красавец джентльменским жестом подвинул мне стул, о чем я тут же пожалела. Официанты в моем прежнем мире были куда более ловкими, я же не носила такие длинные юбки, а деверь в попытке мне угодить сначала придавил ножкой стула платье, затем я уже сама больно ударилась косточкой о перекладину. Мое скисшее лицо он истрактовал по-своему.

– Я не оставлю вас, сестра, – уверенно пообещал он, садясь напротив меня, что я тоже списала на местные обычаи, но хоть в тарелку мне смотреть не будет. – Вам придется… нелегко на поклоне.

– У меня дети, брат, – возразила я и выдернула наконец юбку из-под ножки. Стул подпрыгнул, брови деверя тоже. – Ради детей я буду держаться. Я попрощалась с ним… я была счастлива, разве не так? И отныне мой долг перед мужем сделать детей счастливыми.

Несколько коротких предложений дались мне сложнее, чем выступление перед публикой на часовой презентации. Я не знала, что и как говорить, но молчание могло быть истолковано еще хуже, чем истерика вчера прислугой.

– Подумайте о себе, Вера Андреевна, – нахмурясь, посоветовал деверь, и в это время появилась Палашка, торжественно неся на золоченом подносе репу и горшок с медом.

У деверя вытянулось лицо, я же прижала ладонь к губам, скрывая не вовремя вылезшую ухмылку: Палашка с таким достоинством поставила на стол нехитрое кушание, что я подумала – повысить ей жалование. Было бы за чей счет. Палашка ловко порезала репу, положила ее мне и гостю, полила щедро медом и удалилась, я взялась за приборы, деверь застыл, но потом замотал головой, на тарелку даже не глядя.

– Милая Вера Андреевна, положение у вас скверное, – заговорил он горячо, чуть наклоняясь вперед и понизив голос. – Знаю, что князь Вышеградский уже готовится предъявить векселя. Купец Парамонов – та еще скотина, простите, милая сестра, за грубое слово, но иначе не назовешь. Я опасаюсь, что экипаж ваш он заберет, не успеете вы с поклона вернуться. И прочие…

Он замолчал, я безразлично жевала репу. Вкусная, отлично приготовленная, наверное, в печи, сочная и нежная. Князь, купец… какие еще новости ты мне расскажешь?

– Мой совет, Вера Андреевна: возвращайтесь ко двору, поклонитесь ее величеству. Повинитесь, у нее сердце доброе, она вас простит. Вас произвели в статс-дамы, так хотя бы сейчас не кочевряжьтесь…

Последнее слово он проговорил явно с издевкой. Я, проглотив кусок репы, уставилась на него.

– Вера Андреевна, выбора у вас нет, – продолжал деверь. – Детей отправьте к родителям, знаю, они вам отказали от дома, но внуков же не покинут! Что их сейчас ждет? Брат мой покойный, дай ему Всевидящая легкую дорогу, оставил вас в положении затруднительном. – И он указал на репу, лежащую на тарелке в медовой луже. – Послушайте меня, подумайте!

Мне не понравилось, как он произнес опять же последнее слово, будто для Веры подумать было все равно что для меня сесть на шпагат. Что я узнала, кроме имен двух кредиторов? Вера была статс-дамой, но отчего-то сбежала от двора и прогневала императрицу. Судя по тому, что деверь надеется, что прощение она все-таки вымолит, как минимум она не пыталась совратить императора.

Она не пыталась, а вот он – может быть. У красоты свои недостатки, особенно если к ней не приложены мозги. Где-то недалеко звякнул колокольчик, раздались шаги, открылась дверь, зазвучали приглушенные голоса – принесла кого-то нелегкая, надеюсь, не за деньгами. Но нет, входная дверь закрылась, шаги удалились в глубину дома, можно было выдохнуть… ненадолго.

Я изучала одежду деверя. Мужская мода уже приобрела первые черты знакомой мне, то есть не вычурной и относительно удобной. Фрак с длинными полами, белый шарф, который – я готова была поставить пару тысяч долларов, если бы они у меня были – мои современники заляпали бы едой. Светлые штаны, светлый жилет, все из отличного сукна и прекрасного кроя, мой родственник наверняка не в таком бедственном положении, как я, хотя, если посмотреть на мой дом и мою одежду, легко впасть в приятное заблуждение.

– Мой супруг и ваш брат еще в этом доме, – заметила я неприязненно, – а вы, брат, толкаете меня на пренебрежение долгом матери и на забвение памяти мужа. Поговорим после поклона, – и я поднялась. К репе деверь не притронулся, то ли был не голоден, то ли предпочел бы умереть, но не употреблять пищу, дворянина недостойную.

В мое время появилась меткая фраза – «сидел с лицом лица». Иначе я не могла охарактеризовать выражение физиономии деверя. Но он опомнился, вскочил и проворно, я не успела даже шагу сделать, обежал стол.

– Я попробую договориться с купцом, Вера Андреевна, – сказал он настолько тихо, что я его едва расслышала. – Дайте мне полтину, я поеду, попытаюсь отсрочить долг. Как вы пойдете от поклона пешком?

Благородно, но совершенно бессмысленно.

– Так и пойду.

Если бы у меня нашлась эта проклятая полтина, последнее, на что бы я ее стала тратить, это на экипаж. У меня четверо детей и шаром покати в доме, молочнику платить нечем, и после поклона, который, как я понимаю, здесь вместо похорон, я займусь тем, чем должна.

В двери, ведущей в комнаты, замаячила Палашка с шубой, а за ней – пастырь. Пришла пора ехать на поклон. Видеть, как пастырь будет магией поднимать гроб и проносить его по всему дому, я не хотела, поэтому позволила накинуть себе на плечи шубу и собралась выходить.

– Барыня, – шепотом позвала Палашка, – там Ефимка вот, передал, то по вашу милость прислали, – и она незаметно для пастыря и деверя сунула мне в руку какую-то записку.

Глава шестая

– Смиритесь, матушка, сердце мое, – слезливо проговорила полная пожилая дама, приятная во всех отношениях. Она теребила в пухлых ручках белоснежный платочек, старательно надувала губки, поднимала бровки домиком – умело изображала безутешную скорбь. – Григория Дмитриевича не вернешь, а с прочим как-нибудь образуется.

Возле дома собралось не так много людей, но все на своих экипажах, и в узеньком проулочке стало тесно. Я считала, кто явился проводить моего мужа в последний путь: артистичная дама с платочком; мужчина примерно ее лет, солидный, сухощавый, в пенсне; вертлявый как шимпанзе молодой человек и всевозможная прислуга. Я уже научилась различать слуг по одежде – более простой, более удобной. Ефимка запряг в мой экипаж доходяжку-лошаденку, и контраст между шикарной коляской на полозьях и кобылкой, которой жизнь была не мила, впечатлял.

Снег, снег, снег… серые тучи лизали крыши домов и сыпалась с неба мелкая холодная крошка. Она падала, таяла, оставляя на лице и одежде крохотные льдистые капли, и не верилось, что зима здесь бывает богатая, вьюжная, величавая. Сугробы на задний план будто прилепила демоверсия нейросети, не заботясь о правдоподобии. Не было видно ни катафалка, ни дрог, и я подумала с ужасом, не придется ли мне всю дорогу до кладбища наблюдать, как пастырь несет гроб по воздуху. Зрелище, для местных привычное, но меня присутствие рядом со мной неведомых сил пугало.

Я обернулась к даме. Она могла мне что-то рассказать о причине смерти моего мужа, и не то чтобы я считала эту смерть чем-то из ряда вон выходящим, в эту эпоху нетрудно умереть от пневмонии, банального сепсиса, неудачного падения с лошади, а многие болезни и вовсе никто не мог распознать…

Лукея говорила, что я должна и докторам, стало быть, смерть мужа не внезапная, его лечили или хотя бы делали вид, что деньги берут не зря. Вера должна была знать об этом все, пастырь утверждал, что мужа она любила, так мне как быть, с чего начать, чтобы себя не выдать?

– Я смирюсь, – пообещала я, краем глаза наблюдая, что тем временем происходит на крыльце. Вот вышел деверь, открылись двери словно сами по себе, Ефимка подошел и придержал створку, деверь него шикнул. – Пройдет время, и я смирюсь. Но это будет не сегодня.

Дама взяла меня цепкой ручкой в перчатке за запястье, я пока что стерпела. Может, мои слова она поняла примерно так же, как и Лукея – происшествие с заслонкой, и закономерно опасалась, что я что-нибудь выкину.

– Послушайте, что я скажу вам, Вера Андреевна, – затараторила она негромко и на первый взгляд убедительно. – Детей мы с Петром Аркадьевичем не оставим, все внучатые племянники. Мальчиков, как подрастут, в корпус определим, а Лизоньку – в пансион. Не пропадут.

Я зыркнула на нее. На лице сострадание и готовность облегчить мою участь, в глазах непонятный мне пока алчный огонь. Я боялась задавать вопросы, боялась, что скажу что-то, что Вере должно быть очевидно, но дама была готова болтать без умолку на мое счастье, главное, чтобы не вовремя не вынесли гроб.

– Ох, милая Вера Андреевна! – дама отцепилась от меня, но лишь для того, чтобы горестно всплеснуть руками и бережно промокнуть уголки сухих глаз. – Вы только Петру Аркадьевичу три тысячи должны. С прошлого марта не отдаете, как после Гришенькиного рождения первое платье для выхода в свет пошили.

Я осталась внешне бесстрастна.

Мне попадались разные занимательные статьи, и я, естественно, не знала, насколько допустимо им верить. Раскольников убил старушку-процентщицу из-за трехсот семнадцати рублей или трехсот двадцати тысяч на современные мне деньги. Хлестаков получил от городничего взятку, равную двумстам тысячам – не те масштабы коррупции были в уездном городке, ой не те. Левша заработал восемьсот тысяч – что было более чем справедливо, Герман мог выиграть два с половиной миллиарда рублей… не свезло. Прочие цифры я не помнила, да и мир этот – не наше прошлое, но порядок цен я представить могла. Грубо взять один рубль к тысяче, и можно осесть в снег, потому что Вера должна три миллиона рублей. Впрочем, паниковать преждевременно, если учесть, сколько добра в доме можно выставить на торги.

Каких-нибудь пару дней назад я отправляла эти три миллиона, увидев объявление благотворительного фонда, и закрывала своим переводом сбор средств на операцию ребенку. Для меня эта сумма была неощутима. А теперь?

Три миллиона на платье. Дура.

– Решайте, милая, – добавила моя нежданная доброжелательница с угрозой в голосе. – Я у смертного одра Григория вам говорила, или обитель, или двор.

А вот про двор она упоминала уже не первая, и если она имела в виду двор императорский, как деверь, а не барский, как Лукея, то самое время потеряться в догадках: почему Вера отвергала этот вариант? Статс-дамам платили неплохо. Да, я не смогу быть рядом с детьми, но у меня появятся деньги, чтобы оплачивать им няню, кормить их достойно и постепенно выплачивать долг. Придется пожертвовать либо благополучием детей, либо чувством собственной важности как образцовой матери, но выбор однозначен. Черт, я брала кредиты на развитие бизнеса в банке и в долг у братвы, но я отвечала за свои действия, сейчас же на мне повисли невообразимые суммы, спущенные на сущую ерунду.

Кроме двора и обители, какие еще есть возможности выкрутиться?

Муж должен оставить наследство, и если все работает так же, как в нашем мире, я могу его не принимать, и кредиторы будут решать свои вопросы за счет вырученных от продажи имущества средств. Если я не единственная наследница, если жена в этом мире вообще ничего не наследует, а только дети – а вот тогда объяснимо желание приятной во всех отношениях дамы отправить меня в монастырь, а детей забрать под свое крыло, пока маленькие, а потом просто избавиться от них.

Нет, моя дорогая, шиш.

– Я знаю, что есть и другие варианты, – отозвалась я с прохладцей и сознательно соврала: – Мне о них уже говорили. Я над ними подумаю.

– Кто говорил! – дама опять захлопала крыльями. – Леонидушка? – И она выразительно стрельнула глазками в сторону моего деверя, который так и стоял у распахнутых дверей и усиленно делал вид, что его ничто происходящее не касается. – Милая, не связывайтесь вы с ним, он вас загонит в долговую яму!

Ах, значит, долговая яма на данном этапе мне еще не грозит? Это потрясающая новость, но улыбаться, Вера, когда в дверях показался гроб с телом твоего бесконечно любимого мужа, не стоит.

Пастырь изящным движением отправил гроб прямиком на мою коляску. Лошаденка оглянулась на домовину и коротко заржала, жалуясь, что судьба ее и без похоронных процессий не фунт изюму. Все присутствующие, кроме лошади, тут же почему-то обернулись ко мне, и я растерялась.

– Вера Андреевна! – окликнула меня дама. – Где дети, ехать пора, да вон местечко для вас еще осталось!

– Дети… не поедут, – выдавила я, догадываясь, что решение мое не брать их на похороны было правильным. Местечко, на которое указала моя чрезмерно заботливая родственница, подразумевалось на моей коляске. Детям же, по моему глубокому убеждению, соседствовать даже с самым горячо любимым ими покойником абсолютно ни к чему.

Кем бы ушедший в мир иной человек детям ни приходился, им не стоит знакомиться со смертью так рано. Тем более что, и я это помнила четко, мои дети ни разу не спросили, где их отец.

К лучшему, несомненно, это все к лучшему. То, что родители относились к детям с традиционной для этого века прохладцей, что все их общество – грубая небрежная нянька, что матери они стеснялись, дичились и называли ее на «вы», а отца хорошо если узнавали в лицо. Легче начинать все сначала, а кое-что можно удачно обойти, как смерть моего мужа.

Моя бабушка завоевала мою любовь, хотя ей было сложнее. Я знала родителей, любила их, была к ним привязана. У меня отличный учитель, главное – вспомнить ее уроки. Шаг за шагом, слово за словом, день за днем, и мои дети забудут, что когда-то их мать требовала от них беспрекословного повиновения, тишины, подчинения даже для взрослых абсурдным правилам. Я стану, должна, обязана стать для них человеком, который всегда будет на их стороне.

Я понаблюдала, как открывает ротик дама – совсем как рыбка, уткнувшаяся в аквариумное стекло, запахнула шубу и пошла к коляске.

– Да что вы! Как можно, Вера Андреевна? – опомнившись, закудахтала мне вслед дама, я посмотрела на пастыря – как он расценит мое решение? – но ему формальности были безразличны, он не спеша побрел в авангард похоронной процессии. Я заключила, что присутствие детей, несмотря на предупреждение Лукеи и квохтанье дамы, выдуманная людьми дурная традиция. Никто не грозился объявить моих детей байстрюками, кроме досужей молвы – а на нее мне плевать.

Я, проклиная неудобное платье и тяжелую шубу, без посторонней помощи взобралась на свободное место рядом с гробом – пастырь разместил домовину одним концом на сложенном капюшоне, другим она заходила на место кучера, и Ефимке я посочувствовала больше, чем себе. Мне пришлось забиться между гробом и бортиком, но места хватило. Холодно будет сидеть на открытом ветру, но если поднять воротник и спрятать руки в широких рукавах шубы, не критично.

Все обрадованно засуетились, как это обычно бывает на похоронах, где до покойного никому откровенно нет дела. Дама и ее муж сели в одну коляску, мой деверь – в свою, стоявшую дальше всех, вертлявый юноша – в третью. Пастырь взмахнул руками, подошел Ефимка, взял поводья моей понурой лошади, и мы тронулись. По свежевыпавшему, но уже поплывшему снегу, под странное мерцание воздуха над головой пастыря я провожала в последний путь человека, которого по крайней мере кто-то один беззаветно любил.

Могут ли люди в таких вещах ошибаться? Могло ли быть так, что между мужем и Верой были не самые лучшие отношения, или играть, чтобы все были уверены, что это любовь до гроба… – ха-ха, пусть нет ничего смешного – ни у кого не достанет умения?

И я должна рыдать и убиваться? Я не смогу. Что бы от Веры ни ждали.

Я сидела с каменным лицом и рассматривала серые, расчерченные стволами и длинными ветками деревьев улицы города.

Летом здесь, наверное, очень красиво, сейчас казалось, что каменные и деревянные дома зарешечены. Сугробы в половину моего роста, люди и сани, неторопливо ползущие черт знает куда. Дамы поднимали длинные юбки, месили кашу под ногами, мужчины рангом пониже скакали через лужи, господа поважнее загребали носками сапогов подтаявший снег, и штаны у них были мокрые, как и подолы пальто и шуб.

Но было теплее, чем у нас зимой. А может, тело Веры привыкло, в отличие от меня. Да, сомнений быть не может, она закалена и приучена к холоду, мне терпимо даже на полуголодный желудок, когда до сих пор болят легкие и тело, а изнеженный человек моего времени уже обрывал бы телефон скорой помощи или семейного врача. Я не только без особых последствий пережила вчерашнее происшествие… или не пережила, ведь если допустить невероятное, то в тот момент, когда я погибла в своем времени, Вера умерла здесь, и я оказалась в ее теле. Она, выходит, в моем? Тогда обречено все, чего я за свою жизнь успела добиться, но эти опасения отдавали уже серьезным психиатрическим диагнозом…

На нас смотрели. Аристократы поворачивали головы, простолюдины указывали пальцем и подолгу разглядывали. Я старалась придать лицу несчастное, потерянное выражение, и мысли о долгах способствовали.

Итак, тетка, или кем она мне приходится, по-родственному напомнила о долге. Возможно, она знает не все суммы, которые то ли мой муж, то ли Вера успешно занимали у их семьи. Леонид сказал о купце и каком-то графе, эти тоже наверняка…

Записка! Обстоятельства ее передачи намекали на скрытность и осторожность, которые и мне необходимо соблюсти. Я сунула ее в рукав, и у меня до этого момента не было возможности ее прочитать. Не потеряла?..

Глава седьмая

Что бы мне ни сказали после, я узнаю, отчего такая секретность, прямо сейчас.

Записка была лаконична. «Вера Андреевна, если решитесь вернуться ко двору, без промедления дайте мне знать. Князь В.» Я перечитала ее, свернула и сунула снова в рукав. Князь В. – не о нем ли говорил Леонид? Не граф, князь… Вышеградский. Вот это уже что-то, князь, которому я должна, заинтересован в моем возвращении, а значит, будет на что-то давить и меня шантажировать, и если он за это спишет мне долг – можно поиграть в кошки-мышки.

Я развеселилась и тут же прикусила язык, чтобы сморщиться от неприятного ощущения. У меня должна быть кислая мина, а не ухмылка человека, на чьем горбу самонадеянно рассчитывают покататься. Князь, кем бы он ни был, не знает, что вместо лапушки-Верочки ему предстоит иметь дело тоже, конечно, с Верой, но кто из нас кому злобный крокодил – покажет время. Я не сомневалась, что со своей закалкой закатаю крепкой трубочкой любой зловещий план и любому князю воткну его в такое место, которое в приличном обществе не стоит упоминать.

Меня обдурил бы еще мой первый работодатель, мной закусила бы наша рыночная «братва», друг мой княже, и если я в несерьезные восемнадцать лет смогла с ними договориться и дать понять, что я чего-то стою и на меня можно делать ставки – беги, просто беги. Но прежде я отыграю долг назад, и не обессудь, что ты останешься у разбитого корыта.

Процессия сворачивала, выходила на широкие улицы, совалась в тесные переулочки, протискивалась сквозь мешанину людей и коней на кричащих площадях, над головой пастыря сияние разгоралось все ярче, и прохожие останавливались все чаще и все дольше смотрели нам вслед. Это все что-то значило, но мне было недосуг наблюдать за местной магией и за реакцией людей. Я прикидывала, что сделаю, как только вернусь домой.

Пройду по всем комнатам с прислугой, посмотрю, что можно продать как можно скорее. Разберу бумаги мужа, найду всех кредиторов и встречусь с ними в ближайшие дни, пока Ефимка, которому я, судя по всему, могу доверить такое дело, хотя у меня все равно выбора нет, будет реализовывать барахло. Мебель, шмотки, это все в перспективе должно как-то поправить мое кошмарное материальное положение. После этого я выставлю дом на продажу – его слишком дорого содержать, даже если бы у меня были средства.

Можно отправиться к поверенному или аналогу юриста и выяснить, что будет, если я не приму наследство мужа. Нужно узнать, если ли здесь понятие совместно нажитого имущества, разобраться, что принадлежит лично мне или что пусть приобретено в браке, но никому об этом не известно, а стало быть, я могу такое имущество выдать за свое. Та еще авантюра, но попробую.

А потом, разумеется, поеду во дворец. Если императрица, как утверждал Леонид, оттает, я вернусь к обязанностям статс-дамы, и у меня появится доход.

Дети… У меня не выйдет посвятить себя им и одновременно пытаться уладить ситуацию с долгами. С этим надо смириться, это надо принять и пообещать себе, что я все наверстаю чуть позже. И, кстати, судя по тому, что моему мужу давали деньги, он считался платежеспособным? Рассчитывали, что он все отдаст?

А если дом уже в залоге?..

Вопросов было больше, чем ответов, и каждый порождал все новые и новые, а город кончился, мы выехали в чистое поле, и процессия катила теперь по недавно накатанной колее. Мы были не первые, кто явился этим утром на кладбище – на поклон.

По обеим сторонам колеи торчали из сугробов кусты без листьев, но с крупными ягодами красного цвета. Ефимка по колено проваливался в снег и лошаденка изнемогала. На меня опять накатили тоска, безысходность, беспомощность, страх, все, что сцапало меня в свои клешни вчера при первой встрече с пастырем. Все вокруг дышало безнадегой – небо, снег, кусты и даже ветер, холодными смешками дувший мне в лицо, но я держалась. Это ощущение, фобия, как бывает на высоте или в замкнутом помещении. Это не страшно, не опасно – неприятно, но неприятно, Вера, только тебе…

Тишина поглощала. Казалось, что даже звуки здесь не слышны – скрип полозьев затухал и вяз как будто в вате. Лошади и те переступали осторожно, задерживая дыхание. От этого места веяло пустотой и было страшно сказать хоть слово.

Мы остановились внезапно посередине огромного поля. Была белая гладь и впереди скалы – песчаник, которому неоткуда здесь взяться и который неизвестный монстр снизу доверху искогтил, а небо милосердно присыпало снегом, пряча от взора людского чудовищный гнев. Красные ягоды на изувеченных скалах как капли крови, тучи кроют нас туманным сырым покрывалом, тихо, как в безэховой камере, и от мгновенного помешательства меня спасало лишь короткое фырканье лошадей.

Сияние над головой пастыря стало красным и отразилось от низкого неба, он повернулся ко мне, все начали торопливо покидать насиженные места, и я тоже сползла, не понимая, что будет дальше происходить и что мне делать. Это называется «поклон», но почему?

Люди встали в полукруг с понурыми лицами – баре впереди, прислуга подальше, пастырь поднял гроб в воздух, и дама первая бухнулась на колени в снег, а за ней попадали остальные, включая слуг. Последним, даже после меня, примостился Леонид, а я подумала – вот в этой церемонии должны принимать участие дети? Дикость.

Головы всех собравшихся, кроме пастыря, были опущены низко-низко, но я не могла отказать себе в удовольствии посмотреть, чего ради мы все собрались. И, конечно, мне стало жутко, гудело в ушах, хотелось сорваться и убежать, но сил не было, свело шею, перед глазами заполыхали круги и заболели глазные яблоки от напряжения, но я увидела, как красное сияние пошло на озеро, бесшумно ломая лед, как следом за ним, опускаясь все ниже, поплыл гроб, и как тревожно смотрел на это все пастырь… что-то, наверное, шло не так, и этому помешать он не мог, а хотел бы, но и от нас ничего не зависело. Лед ломался, почти дошел до самых скал, и гроб уже задевал полынью, выплескивалась вода и лизала красную тряпку, и когда я уже решила, что мой муж упокоится в озере, красное сияние ослепило на миг и пропало, а домовина исчезла в скалах.

Ее просто не стало, словно там был портал в новое измерение. Нетронутый снег на скалах, непотревоженные кусты, и полынья затягивалась и срасталась с негромким треском, а липкий холод в моей груди все не давал нормально биться сердцу.

Пастырь повернулся к нам, точнее, ко мне, подошел, и я догадалась, что можно наконец выпрямиться и встать.

Одной проблемой в моей новой жизни стало меньше.

– Простила Всевидящая, – так, чтобы не слышали остальные, сказал пастырь. – Простила и приняла. Перед ней грех велик был, да вы знаете… За то он отплатил.

Ничего не понятно, но я кивнула. Прежде пастырь говорил, что я считала кончину мужа несправедливостью, теперь выясняется, что мой супруг нагрешить перед смертью успел знатно.

– Три золотых десятины пришлете, – деловым тоном закончил пастырь, коротко поклонился мне и пропал. На том месте, где он стоял, остались следы.

Я едва не заорала. И последнее, что я бы хотела, это еще раз пересечься с местными служителями культа. Проклятая магия, на что она еще способна?

Ко мне никто не подходил, никто друг с другом не разговаривал. Я забралась в экипаж, жестом указав Ефимке сесть на козлы. Мы ехали теперь последними, когда мы покинули территорию кладбища, тетка, наклонившись к мужу, начала ему что-то убежденно говорить.

– Ефим? – окликнула я, он повернул ко мне голову. – Завтра пойдешь… на рынок, к купцам, не знаю куда, возьмешь вещи, что я соберу. Продать сможешь?

Ефимка кивнул и отвернулся. Я подивилась его уверенности, но оказалось, что кучеру тоже нужно следить за движением и нельзя полностью полагаться на лошадь. Второй раз он обернулся, когда мы выехали на достаточно свободную, полупустую улицу, а экипажи впереди отъехали на значительное расстояние.

– Продать-то продам, барыня, – неожиданно густым басом сообщил Ефимка, – только много же не дадут. С десяток серебра наберется.

Я нахмурилась. Это была не то чтобы неприятная новость, но она не вязалась с тем, что я видела, а Ефимка уже повернулся, потому что тихая улица кончилась, ему пришлось и покрикивать, и переругиваться с другими возницами, и я пришла к выводу, что безмолвная дорога на кладбище была потому, что печальный пункт нашего назначения был всем очевиден…

С десяток серебра, сколько бы это ни было, это провал, потому что за экипаж Леонид просил у меня больше. Еще и долг пастырю, и как быть, вот кому я не могу не заплатить, так это церкви – или как она называется. Не с их возможностями, я же отлично представляю, с кем я могу играть, а с кем нет. Несмотря на милый невзрачный вид, местный пастырь меня похоронит в прямом смысле слова так, что концов не найдешь.

В городе я, конечно, путалась, все дома были для меня одинаковыми, люди, ехавшие навстречу, пугали, но печальный прогноз Леонида не сбылся, купцу Парамонову было не до того, чтобы вытряхивать меня из повозки уже по дороге с поклона. Пропал из виду экипаж молодого человека, потом свернула в проулок коляска Леонида, повозку тетки я упустила давно, и думала я не о том, чтобы собрать родственников, посидеть и помянуть покойного мужа, да и вряд ли здесь была такая традиция, судя по тому, как резво все разбежались. Беспокоило, чем я буду кормить детей, волновало, как скоро у меня появится молоко и есть ли дрова в доме на ночь.

– Ефим? – крикнула я чуть ли не с отчаянием. – Есть чем дом топить?

– Так есть, барыня. – Я выдохнула. – На пару дней-то дров хватит.

Из этого дома надо съезжать. Я преисполнилась решимости разобраться с вещами и новой квартирой как можно скорее.

Мой дом, особнячок, который я не сразу узнала – с одной стороны он выглядел одноэтажным, с другой над окнами первого этажа шел еще ряд окон, кажется, это называлось антресолями – возник неожиданно. Я ощутила голод и уже знакомую тяжесть в груди, превосходно, сейчас я покормлю ребенка, немного позанимаюсь с детьми, и за дело. Никто кроме меня не сделает то, что предстоит. Лукея и Палашка будут в ужасе, но мне от них нужно лишь беспрекословное подчинение моим распоряжениям.

Коляска тетки стояла перед подъездом, капюшон был поднят, и пока Ефимка втискивался на свободное место в сугроб, дядя, или кто он мне, Петр Аркадьевич, вышел из экипажа, подошел, встал неподалеку и ждал, озабоченно поигрывая бровями. Пенсне его подскакивало, того и гляди выпадет прямо в лужу. Тетка пряталась в коляске, что утешило – значит, приехали не поминать.

Может быть, он даст денег, подумала я. Надежда слабая, но почему нельзя помечтать, и лучше бы это была полтина серебром, чем прощение тех клятых трех тысяч. Я вышла, зацепив платьем какой-то выступ, но повезло, не упала, а вообще нужно привыкать к тому, что за мной волочится тяжелая неудобная ткань…

К стольким вещам, бессмысленным, ритуальным, отжирающим час за часом новую жизнь, необходимо привыкнуть.

– Вера Андреевна, голубушка, – Петр Аркадьевич так дружески развел руками, что на мгновение мне показалось – он сейчас предложит мне план спасения. Например, скажет, что у него есть покупатель на дом. – Понимаю, не к месту и не ко времени, но с долгами Григория, так и быть, я повременю. Все же племянник, первенец моего родного брата.

Начало мне не понравилось, но я ждала, с непроницаемым лицом кутаясь в шубу. Интересно, смогу ли я обойтись без нее и сколько за нее можно выручить?

– Но из дома, милая, я вас попрошу съехать, – все с той же участливой улыбкой продолжал Петр Аркадьевич. – Сроку вам даю на все пару дней, я вчера с Артамоновым говорил, он готов дом для дочери выкупить, и пока он иного не нашел, не тяните. И в детской, Вера Андреевна. Кроватки старших дарю вам, а колыбельку оставьте, дочь Артамонова, сами знаете, вот-вот разрешится от бремени…

Я слушала его и теряла под ногами опору. Это не просто крушение всех моих планов – это настоящая катастрофа.

Лучше бы мне умереть еще раз.

Глава восьмая

У меня ничего нет. Я не только в долгах, я нищая, и хорошо, если хоть что-то в доме принадлежит мне.

Петр Аркадьевич поклонился и направился к коляске, я же не понимала, как дальше быть. Мне нужно что-то сделать – что? Закричать, завыть, начать рвать на себе волосы, но чем это поможет, чему, как? Неужели никто из слуг не предполагал такого исхода, или наоборот, все все знали, и вчерашние слова Лукеи не от лукавого? Неужели это я чересчур оптимистична?

Я брела через чужие роскошные комнаты, подметая полами платья и шубы паркет и ковры. Я шла как королева на эшафот, отмечая – пианино, стол, стулья, ваза, еще одна ваза, кушетка, люстра, канделябры… Если я попытаюсь все это продать? Вот о чем говорил Ефимка – с десяток серебра… Моего добра на десяток серебра. Значит, мне придется украсть, но надо заручиться поддержкой слуг. Для дяди я свалю все на мужа, покойник стерпит.

Я остановилась на пороге детской и слушала, как Лукея бормочет что-то, покачивая кроватку Гриши. Вера назвала младшего сына как мужа. Когда она рожала детей, она сознавала, что обрекает их на нищету? Чем думала эта безмозглая красивая дура, что сразу после рождения малыша занимала на платье три тысячи?

Я нарочно громко вздохнула, Лукея обернулась, покачала головой, скрипучим шепотом с сильным сомнением спросила:

– Приняла Всевидящая?

Нетрудно догадаться, что вопрос не праздный, а из того, что я видела на поклоне, я могла заключить, что – с трудом.

– Приняла, – тихо, чтобы не разбудить детей, отозвалась я, сбросила на пол шубу и подошла к кроваткам. Все спали, и что меня особенно удивило, Лизонька и Миша, близнецы, снова устроились вместе. Лукея, заметив мои нахмуренные брови, поджала губы и принялась оправдываться:

– Плакала барышня-то, просилась к барчонку. Зато гляди, как спит сладко. А то все плачет и плачет… А день сегодня такой, что я…

– Помолчи, – оборвала ее я. – Как дети проснутся… Нас из дома гонят, Лукея. Дали два дня сроку. Как дети проснутся, пройдешь по дому с Палашкой, соберете все, что мое и барина покойного, сложите… да хоть в моей спальне на полу. Платья, драгоценности, посуда, все что найдете. Отберу самое важное, без чего мне не обойтись, прочее Ефимка продаст.

Слова давались с трудом, не выходило сосредоточиться. Была бы я одна, не колебалась – взяла все, что посчитала необходимым, отпустила прислугу и ушла. В холод, в голод, какая разница, однажды я так уже покинула родное гнездо.

Что я могу, что я умею? Шить, но мое умение не стоит ломаного гроша, портные, особенно хорошие, люди не просто зажиточные – богатые, и я могу, конечно, напроситься в обучение, но будут ли платить подмастерью так, что я смогу прокормить детей? Самостоятельно работать не получится ни в коем разе, не тот уровень, задавят конкуренты, а шила бы я хорошо, так задавили в прямом смысле слова.

Что я еще могу? Торговать книгами… сразу за мной в местной очереди за бесплатной миской похлебки программисты и генетики. Еще вариант – содержанка, но кому нужна содержанка с детьми, хотя если не останется выбора, лучше так, чем пасть настолько рискованно низко, что каждый вечер я не буду знать, вернусь ли утром домой. Я не считала положение содержанки позорным, как современницы Веры. Честная сделка, почему бы и нет, а если к доходам подходить взвешенно, можно безбедно существовать. Будут указывать пальцем? Да и черт с ними, но не так-то легко сесть на шею обеспеченному мужику, как полагают, конкуренция ого-го…

Лукея не пугала, она перечисляла, что ждет моих детей, если они осиротеют. Ладно. Есть императорский двор, а кроме двора – еще одно сытное место, тетушка, чтобы ее черти на том свете шомполами драли, о нем Вере уже напомнила, и не очень понятно, почему Вера отмела такое очевидное и легкое решение. В монастыре она была бы сыта и в тепле, и никто не потребовал избавиться от детей. Дети в монастыре обычное дело.

– Обитель, – обронила я, и Лукея вскочила, едва не опрокинув скамеечку, зажала рот руками, чтобы не заорать, и уставилась на меня выпученными глазами. В моем мире в прежние времена для вдов монастырь был нормой, дворянки быстро осваивались, занимали выгодные чистенькие посты, становились настоятельницами. Что так ужаснуло Лукею – неясно.

Но она махнула рукой, как-то слишком спокойно, как мне показалось, села на скамеечку, заботливо поправила одеяльце на малыше. То ли подлизывалась ко мне, то ли жалела.

– Знаю, – проворчала она, складывая руки на груди, – то старая барыня тебя подбивает. Как же, слышала, что она каркала, когда ты у одра смертного слезами заливалась. А, ворона кудлатая только и ждет, чтобы ты, барыня, сгинула.

Замечательно она приложила тетку моего покойного мужа, мне нравится. Все еще непонятно, что в местной обители страшного.

– Я тебе что скажу? – сурово продолжала Лукея. Сложенные руки беседе не помогали, она опять подергала одеяльце и под моим недовольным взглядом отстранилась. – Я Григория Митрича с двенадцати лет ненькала. Ох, барыня, барыня… как чуяла я, что кончит он погано. Что, поди, гроб-то тонул?

Она сверкнула глазами, полными жажды подробностей, но я лишь кивнула.

– То-то, – довольно подняла палец вверх Лукея и прикрыла глаза. – Любила ты его, барыня, дура потому что, а я как тебя увидала, так поняла: сгубит он и тебя, и себя, окаянный. Ты же барчат нарожала, а ума не нажила, да и откуда он в тебе будет, как ты сюда осьмнадцати лет вошла, а к зиме я уже Сергея Григорича качала, а опосля вон, барышня да барчонок… А уж как я барина бранила, когда ты выкинула! Ты, поди, и не помнишь, в горячке была!

У Веры были еще и выкидыши? Возможно, как раз между рождением близнецов и младшего Гриши, но я боялась прерывать откровения Лукеи вопросами, пусть наводящими. Старуха много видела, много знала и сейчас в крайне уместном порыве делилась со мной наболевшим, на самом деле – бесценнейшей информацией.

– Ты по барину глаза выплакала, а я скажу – то и добро, что зла не имет. Кутила и брендер, и плакать не по кому, а ты и не плачь.

Брендер? Это так она соединила «бретер» и «фрондер», но была ли здесь фронда, и если да, то не был ли мой покойный супруг, чтобы ему на том свете икалось, еще и революционером, и тогда я счастливица, потерявшая придворную должность, а не свободу или жизнь, а вот бретер, пожалуй, звучит однозначно.

– Что Гришка, что Леонидушка, тьфу, прости Всевидящая! – сплюнула Лукея и выругалась так, что у меня дар речи пропал. – Мать-то их тоже… – Но про мать она распространяться не стала, умолчала и об отце. – Амператора прогневали. Храни его Всевидящая, – спохватилась она и приложила пальцы ко лбу. Жест, наверное, был религиозный, старуха сочла, что грех замолила. – Такие деньги потратил, чтобы твое платье в точь как амператское было. Скандалу, скандалу! А он и рад.

Это проступок серьезный, в эту эпоху трепетно относились к нарядам. И Вера на такое пошла?

– Ты, барыня, как знать не знала, а радовалась, что платье как апмератское да что от двора отошла! Как есть потому что дура, – припечатала меня Лукея. Раз барыня не огрызается, душу можно и отвести.

Я переводила ее слова, надеясь, что все поняла верно: муж Веры за огромные деньги пошил для жены, по-видимому, тогда уже статс-дамы, платье такое же, как шили для самой императрицы. Не обошлось без промышленного шпионажа и подкупа, насколько я себе представляла портновское дело этого времени и болезненное отношение светских львиц к тряпкам и цацкам. Такой плевок не мог обрадовать императора, и тогда и Вера, и ее муж легко отделались – всего-то отлучением от двора, и то, судя по предложению Леонида, временным. Да, оскорбление велико, но он полагал, что я могу покаяться, и успешно. Вера о замысле мужа то ли знала, то ли нет, но тому, что ей запретили появляться при дворе, обрадовалась.

Не умна. За личиком в очереди стояла, пока Всевидящая была щедра на мозги. Возле трона всегда серпентарий, тянула ли Вера там выживать – вряд ли, но портить отношения с правящей семьей надо быть клиническим идиотом.

С одним я разобралась, и – да, в мое время все можно было перевести в неудачную шутку. Здесь императрица могла быть злопамятной, не обязательно по своему убеждению. Если об этот случай долго чесали языки, мне припомнят.

– То мелочь такая, платье, двор, – проговорила я, опуская глазки долу. На мне были аккуратные сапожки, сейчас намокшие, но не промокшие насквозь. Пусть неудобные, но дорогие. Обувь вся шилась на заказ, удастся ли продать хоть что-то? – Не о дворе мне думать надо.

– Какой двор, матушка? – взвыла Лукея так, что я испугалась – детей разбудит, но нет. То ли они привыкли спать под ее стон, то ли дом сейчас, после смерти барина, был необычно тих, и малышей могла потревожить скорее мертвая тишина, чем крики. – Сиди тише воды, ниже травы и ко двору даже не суйся! Князь Вышеградский за Гришкину выходку с тобой еще ой сквитается!

Князь Вышеградский? Я замерла. Кредитор и мой таинственный отправитель. Отравитель… может статься, в перспективе, так стоит ли мне встречаться с ним один на один?

Я не знала, что меня страшит больше: что проснутся дети или что Лукея замолчит. Не то чтобы она была надежнейшим из информаторов, скорее пересказывала мне последние сплетни через пятые руки, ее задача была сидеть с детьми, пока Вера рыдала у постели мужа, но что-то подсказывало, что ушлая старуха знает намного больше, чем даже прежняя Вера.

Что-то – это недоверчивая гримаса, проступающее понимание, скривившиеся губы. Лукея умела держать за зубами язык, но мимика выдавала.

– Матушка, да ты так и мнишь, что князь с Гришкой все друзья? А за что князь Гришку на вертел насадил, что, не знаешь?

На вертел? На саблю, на шпагу? Мне помогала растерянность, которую я не считала нужным скрывать, и на красивом кукольном личике Веры она, бесспорно, смотрелась беспроигрышно. Я расширила глазки, замотала головой, Лукея удовлетворенно прищурилась.

– Князь Гришку почитай всю дорогу вытаскивал. Купцу Епифанову заплатил, чтобы тот за лавку, напрочь разбитую, в околоток не побег. А ту бабу… а, – Лукея скривилась, словно ей лимон сунули, – не то, не то… Ты в столе-то у него поищи, поищи, – посоветовала она, – посмотри, грамоте обучена, не все стишки Гришкины читать!

Я кивнула. Губы у меня дрожали натурально, без малейшей наигранности, а стоило вспомнить приговор Петра Аркадьевича, слезы наворачивались на глаза, и это было совсем не моей реакцией, но! Во мне просыпается Вера, и это неплохо, но хорошо бы не только слезами и прыгающими губками, мне бы еще хоть немного памяти этой рыбки золотой, если память у нее и впрямь не рыбья.

Муж разгромил купеческую лавку, князь вмешался на правах друга; что произошло с какой-то бабой – неведомо, и вот этот случай до Веры точно не дошел, раз Лукея так быстро свернула тему. Мне как любящей вдове надо бы за эту бабу ухватиться, но несмотря на то, что я рисковала выбиться из характера окончательно, князь занимал меня больше, чем обесчещенная баба.

Лукею устроило, что я пропустила ее оплошность мимо ушей, и она опять завела шарманку про бумаги, я же, предположив, что за оставшееся время успею вскрыть любой запертый ящик, даже если ключ не найду, доверчиво ухватила ее за руку.

– За что Гришу князь убил? – негромко воскликнула я и едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Актерского таланта у меня на погорелый театр, и если я так буду лицедействовать при публике более искушенной…

– Убил! – крикнула Лукея и снова осеклась. Я зашикала на нее, но дети не проснулись. Возможно, причиной их крепкого сна были нормальные, энергичные детские игры, положенные для их возраста, а не имитация чинного чаепития.

Я приложила палец к губам, Лукея понятливо закивала.

– Убил сразу. Ты, барыня, посуди, какое же то убивство? Все по-барски, как у них там задумано, – зашептала она. – Вона, сколько бар тут терлось, все Гришке говорили – повинись перед князем да повинись. Я тебе скажу: господа ножкой шаркают, раскланиваются, а когда моей матушке суседка патлы за курей повыдергала, батька вышел с батогом, и делов! Полдеревни перебилось, барин опосля батьку до смерти засек, а меня зато вон, барчонка ненькать взяли. А то ходят, шаркают…

Лукея пылала гордостью за свершения предка и была переполнена презрением к барским причудам. Глаза ее сверкали, она подбоченилась – нет, рановато я списала ее со счетов. С нее станется без чьего-либо приказа сделать то, что она посчитает нужным. Заслонку закрыть, к примеру… Легко.

Между моим мужем и князем, давними друзьями, проскочила черная кошка. Мой муж ее запустил, может быть, полагая, что избавится от крупного кредитора, но просчитался. Несмотря на славу бретера, победителем в поединке вышел не он. Князь, вероятно, до этой ссоры не рассчитывал на возвращение долгов, и тогда Лукея права: нужно найти расписки. Леонид предупредил, что князь готовится предъявить векселя, но причиной была не смерть мужа, как я решила изначально, а дуэль, вернее, ее повод.

Как я ни напрягала память, ничего, что пережила Вера, не вспоминалось. Я представляла визиты секундантов и примирителей, наверняка шум вышел большой, но дуэль была законной, раз князь намерен выбивать из меня деньги, а не собираться на каторгу. Я могла прикинуть, как моего мужа увещевали попросить у князя прощения, как тот уперся и ни в какую. Звуки, споры, звон бокалов в этих стенах, даже собственные слезы – все я могла вообразить, но не слова.

Лукея вздохнула. Я пощупала грудь – Гриша проснется, и я смогу его покормить.

– Поешь, поешь поди, матушка, – посоветовала Лукея. – Там репа осталась да каша с утра, Ефимкина мать пирогов напекла, душа у нее добрая… Поешь, когда-то еще сподобишься. А платья да прочее я тебе соберу, как барчата проснутся.

Мне хотелось спросить, чем ее так пугает обитель, что за причина была у ссоры моего мужа и князя, мне же не миновать встречи с этим человеком. Но время, отпущенное мне дядей мужа, стремительно утекало, быстрее некуда.

Я посмотрела на личики спящих детей. Сейчас важно выяснить суммы долга и имена кредиторов, быстро продать то, что можно продать, украсть то, что можно украсть, и отправить Ефимку поискать нам жилье. Я улыбнулась Лукее и вышла из детской.

Соседняя комната была то ли библиотекой, то ли гостевой спальней – точное ее назначение я определить затруднялась. Кровать узкая и короткая, чтобы на ней спать, но застелена; книжный шкаф; рабочий стол, но бумаг нет – я проверила ящики; на стене непонятного назначения роскошно расшитая лента сантиметров десять шириной и длиной от самого потолка почти до пола.

Я очень хочу быть честной, добропорядочной, законопослушной, но не могу. Вера бы ушла, оплакивая супруга, ведя за ручку детей, изображая оскорбленную невинность, я же подумала, стащила с кушетки тряпку – слишком маленькую для пледа, слишком нелепую для украшения, и, подойдя к письменному столу, поболтала в руке серебряную чернильницу.

Пустая. Оно и хорошо.

Письменный прибор. Женщина с крыльями – похожа на пресс-папье, скупщик разберется. Нож для резки бумаги. В соседней комнате – часы… тяжелые, черт, главное, чтобы Ефимку не остановил ретивый городовой с этим мешком. А дядя как специально не держал в доме ничего, что можно продать незаметно. Новой добычей стал еще один серебряный письменный прибор и еще одни часы, и волочить импровизированный мешок я уже не могла и сама над собой посмеялась: детей я поднимала, даже старшего Сережу, хотя весил он явно больше, чем беззастенчиво украденное барахло.

Шуба еще в детской валяется, но я вернусь за ней потом.

Я оставила все посреди небольшого зала и принялась вспоминать, где комната мужа. Недалеко от моей? Я прошла через помещение, где пастырь всю ночь колдовал над гробом, заглянула в гостевую… Поживиться нечем, хотя вон та вазочка подойдет. Уже видна моя дверь, где-то здесь…

Память Веры все-таки просыпалась. Увы, не так, как я наивно надеялась, но хотя бы дом не путал меня. Мой супруг обустроил себе гнездо с такой же помпой, как и Вера, пусть золота не было и в помине и мебели меньше, зато я сразу увидела шкатулку и рванула к ней. Часы, перстни, цепочки… отлично, надо осмотреть все, но в первую очередь – стол.

Взгляд задержался на кровати. Все еще в пятнах крови, темные потеки на полу, но, насколько я понимала, умер мой муж не от кровотечения, а от повреждений внутренних органов, при текущем развитии медицины у него не было ни малейшего шанса. Что же была за причина, по которой князь так вспылил?

Да любая могла быть причина, вяло подумала я, если Вере указали на дверь императорского дворца из-за платья. Да, выходка, да, дерзкая, мерзкая, да, справедливо, я не знала, насколько можно доверять историческим романам, но поводом для дуэли могло стать что угодно, толку гадать. Одно понятно, оскорбление было серьезным и намеренным, таким, чтобы князь не посчитал его пустяком.

Ящик я дернула больше для порядка, судорожно шаря взглядом по открытым маленьким полочкам бюро в поисках ключей, но ящик открылся. Я рассыпала по столу кипу бумаг…

Я не знала, как выглядели векселя в моем мире, но здесь они представляли собой большой лист с отрывной частью, которая и оставалась у должника. Я смотрела на суммы и даже не плюсовала их, тем более не вчитывалась пока в фамилии кредиторов. Я их все равно не запомню слету, почерки разные, муж занимал везде, где была возможность, и у всех, кто был готов давать в долг.

Полторы тысячи. Семь тысяч. Дикая сумма – одиннадцать тысяч семьсот двенадцать золотом. Я просмотрела документ – это ложа. Театральная ложа, черт возьми, на год! Каким нужно быть идиотом, чтобы тратить огромные деньги на подобную чушь, особенно когда денег нет совершенно?

Я раскладывала квитанции отдельно от векселей, отдельно счета и то, что я назвала чеками, хотя не была уверена, что правильно поняла, что оплачено, что нет. Лукея мне не помощница, может быть, Леонид? Он в курсе дел брата, выглядит преуспевающим, и либо он такой же проныра весь в долгах, либо, если я найду к нему подход, поможет мне если не выпутаться, то разобраться.

Следующая бумага привела меня в замешательство. Это был договор на аренду здания театра, и хотя его стоимость на год была меньше, чем проклятая ложа, я взбеленилась. Если бы я попала в тело Веры при жизни покойного и наткнулась на архив, то собственноручно повесила этого театрала на шнурке занавеса, прилюдно, и это был бы лучший спектакль десятилетия. Я бы на бис повторяла, пока шея не оторвалась.

Дети проснулись. Мысли сразу смешались, грудь потянуло, но я заставила себя закончить дела. В других ящиках нашлись еще счета и квитанции, я придавила стопки разной канцелярией и быстро произвела в уме подсчет.

Почти сто пятьдесят тысяч, но я не различала суммы в золоте и серебре и плюсовала все как есть. Может, меньше, но все равно выходило сто пятьдесят миллионов рублей на привычные мне деньги, и я с трудом могла предположить – или не так, я точно знала, что в моем мире невозможно получить такие кредиты, если ты не долларовый миллионер.

Полтора миллиона долларов ссудили человеку, у которого нет ни черта. Немыслимо. Экономика этого мира держится на соплях.

Глава девятая

Мы понуро стояли над горой вещей. Я с Гришей на руках, Лукея держала за ручку малышку Лизу, Сережа на правах старшего братика обнимал Мишу за плечи, всхлипывала перепуганная – это было ее нормальное состояние, как и вечная встрепанность – Палашка и сопел угрюмый Ефим.

Я успела и покормить Гришу, и еще раз пробежаться по комнатам, и хорошенько прошерстить спальни, свою и мужа. Одежда – вся вон, вся на продажу, кроме самого необходимого. Куча стала сразу внушительной, венчали ее моя шуба и мужской цилиндр, почти новый. С паршивой овцы хоть шерсти клок, подумала я и в который раз испытала к покойнику жгучую ненависть.

– Шуба, барыня, – заметила недовольно Лукея, – шубу-то куда. Зима еще не кончилась!

Я вздохнула и одернула куцую кацавейку. Вера-из-этого-мира отлично переносит холод, а за шубу можно выручить достаточно денег, они мне нужны куда больше, чем жизнь напоказ.

– Вот, Ефим, – обернулась я к конюху, – свези это все… разберешься куда. Хорошо продашь, хорошо заплачу.

Говорила я уверенно, на самом же деле слова резали по живому. Каждый грош… копейка… что тут за денежная единица, на счету, и счета я отсортировала по степени срочности. Доктор? Непременно, потому что кто знает, когда он еще раз понадобится, плохой или хороший, неважно, я подозревала, что другого все равно не найду. Хороший доктор в эту эпоху не калечит почем зря пациента, выживет так выживет, нет, значит, не судьба. Поставщики продуктов? Да, детям нужно мясо, молоко, да хотя бы курятина. Дрова? Да, ну или мне придется приказать рубить для топки проклятую мебель, если она еще будет гореть.

Что я буду делать, если у меня вдруг появится миллион?..

– Ась, барыня? – подскочила Лукея. – Какой миллион?

– Я говорю, что буду делать, если у меня вдруг появится миллион, – равнодушно повторила я, не особо досадуя, что проговорилась. – Я отдам долги.

– То-о… – удивленно протянула Лукея. – А остальные как, барыня?

– А остальные подождут, – желчно отрезала я. Покончить с реализацией – ни к чему прикрывать слезливыми оправданиями содеянное – наворованного нужно как можно скорее. – И, Ефим, про комнаты не забудь. Спроси про комнаты меблированные.

– Спрошу, барыня, – степенно откликнулся Ефим. Нравился мне этот парень, обстоятельный, спокойный, словно его и не тяготило, что он был крепостным вздорного задиры и мота и барыньки без царя в голове. Они ведь могли и продать его как вещь – чего я, разумеется, делать не собиралась. Если крепостной стоит столько же, сколько в моей бывшей реальности, то от продажи всех троих я больше потеряю, чем выиграю. – По цене если сторгуюсь, брать?

Я кивнула. Палашка, бочком пробиравшаяся вокруг кучи вещей, присела и потянула из-под тряпок медный поднос. Да, невелик навар, но, понимаешь ли, в моей ситуации десять старушек – уже рубль.

– Ой, барыня, – Палашка трагически наморщила нос, готовая разрыдаться, – а поднос-то не ваш, барина. То хозяйский поднос… Ай!

Лукея вытерла о юбку ладонь и зыркнула на Палашку, будто оценивая, хватит ей одной затрещины или для профилактики дать еще.

– А молчи, дурная! – фыркнула она и быстро покосилась на Ефимку, тот стоял как ни в чем не бывало. – Не твоего цыплячьего ума дело! – И, пока Палашка топталась, не понимая, то ли удрать ей, то ли зареветь, подтолкнула ко мне детей: – А ты ступай, матушка, ступай, милая, негоже барчат в духоте тут держать. Я и скажу что, и скажу как, ступай, барыня…

Что и как – я и без нее дала Ефимке распоряжения, не сказать чтобы вариантов у него был вагон, поэтому с легкостью свалила на плечи прислуги упаковку и отправку вещей в скупку. Все, что меня беспокоило, это сумма, которую я могла получить, но никак не то, что часть вещей мне не принадлежала.

И поэтому я, взяв Лизу за руку, ушла с малышами на задний двор.

Вряд ли это был именно задний двор, скорее благоустроенный скверик между особнячками, где зажиточные домовладельцы могли со спокойным сердцем пить крепкий чай, подсчитывая барыши. Чай, как уже стало ясно, для меня роскошь недостижимая – Лукея, пока я кормила Гришу, принесла мне ажурные нежные блинчики, всю ту же репу и травяной отвар, и пусть он был изумительно вкусным, не давал необходимой мне бодрости. Матери Ефима я была благодарна уже и за это, как и самому Ефиму – они, бесспорно, знали, что отрывают от себя, чтобы не дать умереть с голоду красавице-барыне.

Блинчиками я поделилась с детьми, причем Гриша то и дело пытался ухватить золотистый край и забавно злился, когда не получалось. Я же была слишком плохо осведомлена, что можно есть в его возрасте, а что нет, и полагалась на опыт Лукеи. Пусть педиатрия тут отсутствует, но вряд ли нянька будет давать подопечному то, что потом обернется последствиями для нее же, а Лукея, несмотря на боевой характер, бабой была с ленцой и лишний раз шевелиться не любила.

Садик был занесен снегом, таким глубоким, что я прошлась несколько раз туда-сюда, непозволительно высоко задрав юбку, и моя беготня так развеселила детей, что они принялись носиться за мной следом, хохоча и падая в снег. Сережа осторожничал, смотрел на мою реакцию, но, заметив, что я не только не ругаю их за проказы, но и наоборот, стараюсь всячески поощрить, разошелся не на шутку и даже полез на сугроб, а затем, заливаясь смехом, скатился с него на спине.

– Пожалуйста, осторожно играй, – попросила я. Близнецы Лиза и Миша сперва наблюдали, потом присоединились к забавам старшего братика, я же проложила тропочку к качелям – деревянной дощечке на двух канатиках, и, убедившись, что конструкция надежна, усадила на качели Гришу.

Качала я его очень бережно, постоянно придерживая, и если сначала он недоуменно озирался и, казалось, был готов в любую секунду зареветь, то минут через пять до него дошло, какое это удовольствие – качели, и дворик наполнился счастливым визгом. Миша попытался слепить снежок, Сережа что-то ему сказал, и он снежок бросил, и оба мальчика посмотрели вопрошающе на меня.

– Играйте, – улыбнулась я, – но не бросайте сильно и в голову друг другу. Хорошо?

Сережа насупился, стоя по колено в снегу, что-то обдумывал, потом вздохнул.

– Мама, а разве так можно играть?

– Как так?

– Как мальчишки, – подумав, отозвался Сережа, и я догадалась, что «мальчишки» – это «всякая чернь», или как еще их могли называть гордые, но глупые родители маленьких наследников безграничной спеси и пустого кармана.

– Конечно можно. Вы ведь тоже мальчики. И Лизе можно с вами играть. – Я покрепче усадила Гришу, который собрался в дальнее путешествие, поскольку качать я его пока перестала. – Вам нужно играть на улице, на воздухе.

С прислугой, людьми мне не близкими ни в одном отношении, но взрослыми, контакт выходил лучше. Я понимала их, они меня, правда, все делали по-своему, что я, что они. Я – Вера – изменилась, это уже было очевидно, неясно как и насколько, и детям было сложнее всего принять их новую мать.

Но и поведение их было очень простым: можно или нельзя, отругают или похвалят. Раз мать не корчит недовольные рожи и не указывает, как подобает вести себя дворянским детям, стоит воспользоваться моментом, она ведь может и передумать. Взрослые менее последовательны, чем дети, мне ли не знать. Взрослые предают, врут, преследуют собственные интересы, от детей требуя только то, чтобы те были удобными и покорными и угадывали, какое неозвученное правило игры действует здесь и сейчас, и не возникали, если угадать не получилось и следует наказание.

Люди дружно, что им вообще-то не свойственно, решили, что если им дан разум, то принципы социализации отменяются. Но сколько ни тверди ребенку «не ври», «не хами», «учись», «будь прилежным», «будь добрым», он видит, что мать лжет, ведет себя нагло, что она невежа, лентяйка и неуч, что доброта ее мнимая, одно название. Глупый ребенок будет еще попадаться, умный сделает выводы, и с матерью с этой минуты у него останется лишь биологическая связь. Животные благополучно воспитывают потомство собственным примером, человек – кое-как тем, что его от животных и отличает, то есть речью, и как же царь природы заблуждается, попирая этой природы закон…

Мы слепили огромную снежную бабу, построили крепость из снежков, где, конечно, жила принцесса. Лизе намного больше понравились подвижные игры, чем чопорное притворство – да моя дочь настоящая сорвиголова, атаманша! Начинало смеркаться, Гриша уже спал у меня на руках, поднимался ветер, и я увела детей домой, опасаясь, что они могут простыть.

Мы зашли через черный ход, отряхнулись от снега, прошли к лестнице мимо камердинерской комнатки – судя по едкому конскому запаху, владениям Ефимки. Сережа подергал меня за рукав, и я остановилась, почувствовав, что настало время скверных вопросов.

– Мама…

Я набрала в грудь побольше воздуха.

– Мама, а мы поедем кататься на лошадке?

– Конечно поедем, милый, – выдохнула я, и мне стало еще поганей, чем было до этого. Я тревожилась, что старший сын когда-нибудь заведет разговор об отце, и мне придется подбирать слова, объяснять, выкручиваться, обещать бессмысленное и несбыточное, но – отца будто не было в жизни этих детей, и я не знала, что хуже.

В доме стояла тишина, Палашка бродила и зажигала свечи, я приказала ей подать умывальные принадлежности и все-таки постелить мне снова в детской. Мысль переселить детей ко мне в спальню я оставила, в этом доме нам провести ночь, от силы две, и лишний раз нарушать сон, приучая малышей к новому месту, я не хотела. Палашка не возражала и была какая-то странно притихшая.

Я списала это на тяжелую руку Лукеи и подумала, где нянька сама. У меня оказалось много забот – покормить и умыть детей, переодеть их, уложить спать, все это требовало от меня множества навыков, которых я не имела, но я просто молилась, чтобы Лукея как можно дольше не возвращалась, где бы она ни была. Я училась быть матерью… методом проб и ошибок, и отчего-то казалось, что необходимые умения отсутствовали не только у меня нынешней, но и меня прежней.

Колыбельку Гриши я подвинула так, чтобы кормить его, не вставая со своей жесткой постели и не вынимая малыша из кроватки. Старшие умаялись на прогулке, и Мишу сморило, когда я его переодевала, а Лиза умудрилась уснуть еще за ужином.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.