# Знак беды в плавнях

Игорь Александрович Усиков

Казак Андрей Сагайдачный чует беду в тишине кубанских плавней. Когда на берегу реки находят убитого землемера из столицы со зловещим знаком на груди, его подозрения подтверждаются. Вместе с Анной Игнатенко, дочерью погибшего, владеющей тайным шифром отца, Андрей втягивается в смертельно опасную игру. Предательство друга, сети турецких шпионов и коррумпированные чиновники угрожают не только станице – под ударом вся Кубань. В погоне за правдой герои раскрывают заговор, способный развязать войну, но цена победы может оказаться слишком высокой. Смогут ли они остановить Хаджи-Мурата и спасти край от кровавой катастрофы?

Мир не делится на правду и ложь.


Он делится на тех, кто хочет знать —


и тех, кто умеет молчать.

## Пролог.

Полуденный зной лгал. Он обещал покой, вечность, дремотную неподвижность, но Андрей Сагайдачный чувствовал подвох в самой густоте этого марева, дрожавшего над выжженной солнцем степью. Воздух, плотный и тяжелый, пах полынью и пылью. У реки, в камышовых зарослях, надсадно гудели шмели, и этот звук, вместо того чтобы убаюкивать, царапал нервы, как затупившийся нож.

Его верный конь Гром беспокойно переступил с ноги на ногу, фыркнул, стряхивая с гривы назойливого слепня. Андрей успокаивающе потрепал его по влажной шее. Конь понимал его без слов. Он тоже чувствовал – что-то неправильное затаилось в этой оглушающей тишине у берегов Сухого Ангелика.

– Да угомонись ты, Андрюха, – лениво протянул Тарас Задорожный, не отрывая взгляда от поплавка. – И сам дергаешься, и коня мучаешь. Клюет же!

Тарас был его полной противоположностью. Шумный, открытый, с вечной усмешкой в уголках губ. Для него этот зной был благословением, река – спасением, а рыбалка – лучшим делом на свете. Андрей завидовал этой легкости. Иногда.

– Не нравится мне эта тишина, Тарас. Слишком громко она молчит. – Вечно ты беду кличешь. Что случиться-то может? Деды наши тут жили, и мы живем. Землю пашем, рыбу ловим. Все, как всегда.

Андрей промолчал. Стекло хрустнуло под его сапогом – осколок винной бутылки, оставленный кем-то на берегу. Он пнул его в воду. «Все как всегда». Ложь. Последние месяцы станица жила слухами. О переделе земель, о новых налогах, о каких-то чиновниках из самой столицы, что приедут «порядок наводить». Казачьи вольности, которыми так гордились старики, трещали по швам, и каждый это чувствовал, но гнал от себя дурные мысли. Каждый, кроме Андрея. Его аналитический ум цеплялся за эти мелочи: за хмурый взгляд станичного атамана, за участившиеся сходы, за шепотки баб у колодцев.

Картина была спокойной, пасторальной. Вдалеке виднелись беленые хаты станицы Полтавской, утопающие в зелени садов. У реки паслись коровы, лениво отмахиваясь хвостами от мух. Здесь, в сердце Кубани, время, казалось, застыло. Большинство хозяйств – крепкие середняки – держались на земле. Пахали, сеяли, убирали. Иногородние, не имевшие своих наделов, занимались ремеслом: ковали, шили, чинили. Жизнь текла по вековому укладу. Но под этой видимой гладью зрел нарыв. Андрей это видел.

– Смотри! – Тарас вскочил, леска на его удочке натянулась струной.

Борьба была недолгой. Через минуту на траве забился серебристый сазан, сверкая на солнце чешуей. Тарас смеялся, гордый собой.

– Вот она, наша беда! Уха будет знатная!

Андрей лишь криво усмехнулся. Его взгляд был прикован не к рыбе, а к дальнему берегу. Там, в изгибе реки, что-то блеснуло. Не солнечный блик на воде. Что-то металлическое. Правильной формы. Он прищурился.

– Ты это видел? – Кого? Сазана? Так вот же он, красавец! – Нет. Там. У старой ивы.

Тарас проследил за его взглядом. – Да ничего там нет. Показалось тебе.

Но Андрей знал, что ему не показалось. Недоверие к праздной безмятежности было его сутью, его проклятием. Он видел то, чего другие не замечали. Тонкие несоответствия. Детали, выбивающиеся из общей картины. И этот блеск был одной из них.

Отец, старый пластун, учил его читать степь как книгу. «Не верь глазам, верь чутью, – говаривал он, – Степь всегда предупредит. Шорохом, птичьим криком, запахом чужого дыма». Этот запах чужого дыма… он напомнил Андрею о пожаре в темрюкском порту два года назад, когда сгорели склады с зерном. Все списали на неосторожность грузчиков, но Андрей видел, как за день до этого в кабаке сидели двое подозрительных, с нездешним говором. Именно поэтому он никому не верил на слово.

Они собрали улов и двинулись к станице. Гром шел ровным шагом, но уши его нервно прядали. Андрей ехал молча, прокручивая в голове обрывки разговоров, недомолвки, странные взгляды. Он чувствовал себя охотником, идущим по невидимому следу. Вот только кто был дичью, а кто – охотником, он пока не понимал.

В станице жизнь текла своим чередом. У правления стояли несколько казаков, лениво переругиваясь. Из кузни доносился мерный стук молота. Пахло свежеиспеченным хлебом и навозом. Все было обманчиво мирно. Андрей заметил, как из-за занавески в доме писаря Фаддея Кривошея метнулась тень. За ними следили? Или это снова его подозрительность?

Тарас весело помахал рукой знакомой девке у колодца, получил в ответ смущенную улыбку. Его совершенно не заботила тень в окне писаря.

– Зайдем к Лютому? – предложил он. – Говорят, он вчера с ярмарки вернулся, вина доброго привез. – Делать мне больше нечего, – отрезал Андрей. – С сотником вашим знаться – себя не уважать.

Сотник Григорий Лютый был местным воротилой. Богатый, властный, с тяжелым взглядом и хамскими замашками. Официально – опора порядка, гордость станицы. Неофициально – паук, опутавший своими сетями всех должников и нечистых на руку дельцов. Андрей нутром его не переваривал.

– Зря ты так. С ним дружить надо. – С волками дружить – без штанов остаться.

Их спор прервал нарастающий гул. Со стороны тракта поднималось облако пыли. Все разговоры стихли. Станичники, как по команде, обернулись в ту сторону. Послышался стук колес и конский топот.

В станицу въезжала дорожная коляска. Не простая бричка, а настоящая, городская, запряженная парой сытых рысаков. На козлах сидел хмурый кучер, а из окна выглядывал человек, чья внешность здесь, на Кубани, казалась инородной.

Он был одет в строгий черный сюртук, несмотря на жару. Белоснежный воротничок, начищенные до блеска штиблеты. В руках он держал саквояж из дорогой кожи. Когда коляска остановилась у правления, он вышел, брезгливо стряхивая пыль с брюк.

Это и был он. Землемер из столицы, Степан Игнатенко.

Его лицо было худым, сосредоточенным. Двигался он точно, без суеты. Он не смотрел на собравшуюся толпу, его взгляд был устремлен на здание правления, словно кроме цели не существовало ничего вокруг.

Из правления вышел атаман – грузный, с одышкой. Лицо его выражало одновременно и подобострастие перед столичным гостем, и плохо скрываемое недовольство.

– Степан Петрович? Милости просим в нашу станицу Полтавскую. – Игнатенко, – коротко поправил приезжий, и в его голосе прозвучал холодный металл. – Где я могу разместиться и приступить к работе? Мне доложили, что с земельным учетом у вас, мягко говоря, беспорядок.

Слово «беспорядок» он произнес с таким нажимом, что казаки за его спиной недовольно загудели. Он говорил об их жизни, об их земле, как о бухгалтерской книге с ошибками.

– Устранение «казачьих вольностей» – моя прямая задача, мне нужно лично проверить документы, которые могут свидетельствовать о системных нарушениях в земельных делах. Речь идёт не только о земле, а о государственной безопасности – добавил он, и эта фраза прозвучала как приговор.

Андрей встретился с ним взглядом. Глаза у землемера были светлые, почти бесцветные, и смотрели они так, будто видели не человека, а объект, который нужно измерить, оценить и занести в реестр. В этом взгляде не было ни тени сомнения, ни капли сочувствия. Только ледяная уверенность в своей правоте.

Мир Андрея, построенный на предчувствиях и догадках, обрел центр. Вот он. Камень, брошенный в их тихое болото. От него пойдут круги.

– Ну и фрукт, – прошептал Тарас, с нескрываемым любопытством разглядывая приезжего. – Долго он тут не протянет. Наши его съедят.

Но Андрей думал о другом. Такие люди не ломаются и не прогибаются. Они либо выполняют свою работу, либо…, либо их убирают с доски.

Следующие дни станица гудела, как растревоженный улей. Игнатенко, разместившись в лучшей комнате дома атамана, с утра до ночи корпел над картами и документами. Он вызывал к себе стариков, требуя показать старые межевые грамоты, которых у многих отродясь не было. Он ходил по полям со своими блестящими инструментами, вбивал колышки, что-то записывал в свою тетрадь.

Его методичность, его скрупулезность бесили казаков. Он не пил с ними горилку, не интересовался их жизнью, не признавал устных договоренностей. Он признавал только цифры и параграфы закона. И эти цифры начали складываться в очень неприятную для многих картину. Всплывали самовольные захваты общинных земель, спорные участки, которые Лютый давно считал своими, припрятанные наделы.

Недовольство сгущалось, как грозовая туча. Сначала это был ропот, потом – открытые угрозы.

– Он землю нашу под столицу забрать хочет! – кричали в кабаке. – Порядки свои городские тут вводит, ирод!

Андрей наблюдал. Он видел, как менялись лица. Видел, как сотник Лютый, столкнувшись с землемером у правления, стал белее мела, когда Игнатенко спокойно, глядя ему в глаза, сказал: «Ваш участок, господин сотник, согласно картам восемьсот сорок восьмого года, на тридцать десятин меньше, чем вы заявляете. Завтра произведем контрольный замер».

После этого разговора Лютый ускакал куда-то и не появлялся в станице два дня.

Тарас, как и многие, поддался общему настроению. – А может, и правы люди? – сказал он Андрею тем вечером, когда они чинили сбрую. – Что ему надо, этому землемеру? Жили себе и жили. – Он делает свою работу, Тарас. Может, он и неправ в своей настырности, но он честен. В отличие от некоторых. – Честность… – Тарас горько усмехнулся. Его пальцы, перебиравшие кожаный ремень, на мгновение замерли. – Знаешь, сколько за сестер моих приданого дать надо? А где его взять, если лучший кусок земли у Лютого в аренде за копейки, потому что батя мой ему должен был? Игнатенко начнет ворошить, а крайними окажемся мы, простые казаки.

Эта мимолетная тоска и сделала его глухим к предупреждениям Андрея. Тарас видел только свою беду, свою нужду, и не замечал большой игры, которая началась в станице с приездом столичного чиновника. Андрей это понял, и холодок пробежал у него по спине. Тарас был уязвим. А уязвимыми людьми легко управлять.

Через четыре дня после приезда землемера напряжение достигло предела. Игнатенко закончил предварительное обследование и объявил, что завтра на общем сходе огласит первые результаты.

Станица замерла в ожидании.

Андрей не находил себе места. Тревога, до этого бывшая лишь фоном, теперь стала невыносимой. Он снова и снова возвращался мыслями к тому металлическому блеску у реки. Что это было? Случайность? Или… знак?

Вечером он пошел к реке один. Гром следовал за ним, как тень. Андрей стоял на том же месте, где они с Тарасом рыбачили несколько дней назад. Солнце садилось, окрашивая воду в кровавые тона. Камыши стояли неподвижной стеной.

Внезапно Гром заржал. Тихо, тревожно. И уставился в одну точку. В те самые заросли у старой ивы.

Андрей медленно пошел туда. Сердце стучало где-то в горле. Он раздвинул тяжелые, влажные стебли камыша.

Запах. Первое, что он почувствовал – густой, тошнотворный запах речной тины, смешанный с чем-то еще. Сладковатым, незнакомым.

А потом он увидел.

Сначала – сапог, торчащий из воды. Потом – рука, безвольно зацепившаяся за корягу. Андрей шагнул в вязкий ил, потянул.

Тело поддалось неохотно. Это был мужчина. В знакомом черном сюртуке, теперь мокром и измазанном в грязи. Бесцветные глаза смотрели в багровое небо с немым укором. Степан Игнатенко.

Андрей похолодел. Дрожащими руками он перевернул тело. И застыл.

На груди землемера, прямо на белой рубашке, был начертан знак. Не ножом, не кровью. Чем-то черным, похожим на смолу или деготь. Странный, геометрически правильный узор. Круг, перечеркнутый двумя параллельными линиями, и три точки над ним.

Это не было похоже ни на что, виденное им ранее. Не клеймо. Не рана. Это был символ. Сообщение.

В этот момент сзади хрустнула ветка. Андрей резко обернулся, его рука метнулась к рукояти кинжала.

Из-за деревьев вышел Тарас. Лицо его было бледным, глаза лихорадочно блестели. – Андрей… я… я искал тебя.

Но его взгляд был прикован не к Андрею. Он смотрел на тело. И на знак. В его глазах не было удивления. Только ужас. И узнавание.

– Что ты здесь делаешь? – голос Андрея был глухим, чужим. – Я… – Тарас сглотнул. – Мне Лютый велел… передать тебе, чтобы ты не лез не в свое дело. Сказал… сказал, что на реке для тебя приготовили предупреждение.

Предупреждение. Андрей посмотрел на мертвое тело землемера, на жуткий знак на его груди. И перевел взгляд на Тараса, на его трясущиеся руки, на то, как он избегал смотреть ему в глаза.

И тогда Андрей понял все. Металлический блеск, который он видел. Это был не инструмент землемера. Это было что-то другое. И Тарас знал, что это. Он был здесь раньше.

В голове Андрея все рухнуло. Дружба. Доверие. Весь его мир, казавшийся незыблемым, рассыпался в прах.

– Ты знал, Тарас? – прошептал он, и в шепоте этом было больше угрозы, чем в крике. – Ты знал, что он здесь?

Тарас молчал, и это молчание было страшнее любого ответа.

Тишина кончилась. Началась буря. И Андрей Сагайдачный оказался в самом ее сердце, один на один с трупом, предателем и знаком беды, вычерченным на груди мертвеца.

## Глава 1.

– Ты знал? – Голос Андрея был похож на скрежет металла по камню. Он сделал шаг вперед, и вязкий ил чавкнул под сапогом, словно издеваясь над моментом.

Тарас попятился, споткнулся о корень и чуть не упал. Его лицо в сумерках было белым, как полотно. – Нет! Клянусь, Андрей… Лютый сказал, там… там просто вещь. Для тебя. Чтобы ты понял, что лезть не стоит. Я думал, мешок с дохлой собакой, ну или… я не знаю! Но не это!

Его лепет был полон такого неподдельного ужаса, что часть ярости в груди Андрея сменилась ледяным презрением. Тарас был не соучастником. Он был инструментом. Глупым, трусливым инструментом в чужих руках.

– Чья вещь? – выдавил Андрей. – Что за предупреждение? – Не знаю! Он велел мне прийти, убедиться, что ты нашел… и передать его слова. «Пусть Сагайдачный угомонится. Земля не любит чужих следов». Всё! Больше я ничего не знаю! – Убирайся, – прошипел Андрей. – Чтобы я тебя не видел.

Тарас не заставил себя просить дважды. Он развернулся и бросился сквозь камыши, ломая стебли, унося с собой свой страх и свое предательство.

Андрей остался один. С трупом. С черным знаком, который, казалось, впитывал в себя остатки света. Горький привкус железа на языке. Он накрыл тело Игнатенко его же сюртуком и, не оглядываясь, пошел к своему коню. Предчувствие неслучайности превратилось в уверенность. Это было не убийство. Это было послание. И адресовано оно было не только станице.

Четыре дня спустя станичный атаман, Еремей Палыч, вытирал потный лоб и старательно смотрел мимо Андрея, куда-то в угол своей душной конторы, пахнущей сургучом и дешевым табаком. – Дело ясное, – пробубнил он, перекладывая бумаги. – Грабеж. Напали на проезжего человека, карманы вывернули, а он, видать, сопротивляться стал. Вот и пырнули. Бродяги какие-нибудь. Их тут по плавням шастает…

Андрей положил ладони на стол, наклонился к атаману. – А знак? Знак на груди, Еремей Палыч, это тоже бродяги от скуки нарисовали? – Мало ли дураков на свете! – Атаман наконец посмотрел на него, и в его глазах-буравчиках плескались и страх, и злость. – Детишки баловались, нашли тело да измазали. Чего ты прицепился? Человека нет, дело закрыть надо поскорее, чтоб слухов не плодить. Столице доложить, и все. Несчастный случай.

Андрей выпрямился. Он понял. Ему не просто не верили. Ему приказывали молчать. Стена. Глухая, послушная чужой воле стена. – Вы боитесь, атаман. – Я?! – Еремей Палыч побагровел. – Я за порядок в станице отвечаю! А ты смуту сеешь! Иди отсюда, Сагайдачный. И забудь про свои знаки. Целее будешь.

Выстрел. Тишина. Потом крик. Это воспоминание о стычке на кордоне обожгло память Андрея. Он помнил, как командир тогда тоже говорил: «Забудь, это был шальной огонь». А потом выяснилось, что стреляли свои, прикрывая контрабандистов. Именно поэтому Андрей не верил в «несчастные случаи» и приказы «забыть». Он вышел из правления, хлопнув дверью. Солнце било в глаза. Прошло уже четыре дня с момента страшной находки, станица жила своей жизнью, делая вид, что ничего не произошло. Но в этой видимости спокойствия сквозило напряжение. Люди боялись. А значит, знали больше, чем говорили. Ему нужен был тот, кто умел читать между строк. Тот, кто видел невидимое. Ефим Коваль.

Изба старого пластуна стояла на отшибе, у самого края степи. Внутри пахло сухими травами, деревом и пороховой гарью, въевшейся в стены за десятилетия. Ефим сидел на низкой скамье, вырезая из дерева новую рукоять для шашки. Его руки, покрытые сеткой шрамов и морщин, двигались с уверенной точностью хирурга. Глаза, выцветшие, как степное небо в августе, были острыми и живыми.

Андрей молча протянул ему лист бумаги, на котором по памяти начертил знак.

Ефим отложил нож. Взял листок, поднес близко к глазам. Долго смотрел, поглаживая седую бороду. – Где ты это видел? – На груди у землемера.

Старик поднял взгляд. Его проницательность всегда обезоруживала. Казалось, он видит не рисунок, а всю картину целиком: реку, сумерки, тело. – Это не здешнее, – сказал он наконец. Его голос был скрипучим, как старая телега. – Наши разбойнички метят проще. Крест вырежут, ухо отрежут. Это… другое. Работа чистая. Знак власти. Или… предупреждения.

– Если это знак беды, как в старых казачьих поветриях… значит, беда не только над ним – она идёт на всех нас.

Он встал, подошел к старинному турецкому сундуку, окованному железом. Порывшись внутри, извлек потрепанную кожаную папку. – Когда я на кордоне служил, под Карс ходили. Турки тоже знаки любили. У них для каждой тайной службы – своя печать. Шпионов своих так метили, когда те провалятся. Чтобы другим неповадно было. Похоже. Геометрия чужая. Холодная. Помню одного турка под Карсом. Такой же знак носил на медальоне. Тогда мы думали, просто масонщина. А теперь, гляжу, – корни те же. И под Самсуном такие были. И в Одессе – почти те же знаки. Они как мхи на камнях – растут в тени империи.

Ефим вернулся к столу, положил палец на рисунок. – Кто бы это ни был, они хотели, чтобы знак увидели. Они говорят: «Мы здесь. И мы устанавливаем правила». Не ищи того, кто убил. Ищи того, кому это послание выгодно. – Лютый, – без колебаний сказал Андрей. – Сотник – жадный дурак. Но не настолько тонкий. Он кулаком машет, а не символы рисует. Он исполнитель. Ищи кукловода. Ищи то, что землемер привез с собой. Не карты. Не указы. А то, что он прятал.

Комната, которую снимал Игнатенко, была аскетичной и пугающе опрятной. Постель заправлена по-солдатски. На столе – аккуратные стопки бумаг, геодезические инструменты, разобранные и почищенные, лежали в специальном ящике, как хирургические скальпели. Воздух был нежилым, пах только чернилами и пылью. Люди атамана уже были здесь, оставив после себя следы грубого обыска – перевернутый матрас, несколько книг, брошенных на пол.

– Дилетанты, – проворчал Ефим, оглядывая комнату. – Искали деньги. Или долговые расписки. Они начали методичный обыск. Андрей проверял бумаги, Ефим – вещи. Все было на виду. Земельные карты Кубанской области, копии приказов из Петербурга, бухгалтерские книги с расчетами наделов. Ничего личного. Ни единого письма, ни одной фотографии. Человек-функция.

Андрей взял в руки толстую книгу – «Руководство по полевой геодезии». Она казалась слишком тяжелой для своего объема. Он потряс ее. Тишина. Пролистал страницы. Ничего. Но что-то было не так. Флизелиновый корешок показался ему неестественно толстым. Он поддел его ногтем.

Под слоем ткани и клея обнаружилась тонкая металлическая пластина. С трудом отогнув ее, он увидел выдолбленную в картонном переплете нишу. А в ней – маленькая тетрадь в черном кожаном переплете, не больше ладони.

Сердце у Андрея заколотилось. Он открыл ее. Страницы были плотно исписаны не словами, а столбцами цифр и какими-то странными значками, похожими на буквы чужого алфавита. Шифр.

– Вот оно, – прошептал Ефим, заглядывая ему через плечо. – Вот из-за чего его убили.

Бумага была тонкой, хрупкой. Андрей думал о том, как недолговечны и в то же время могущественны эти листки. На них можно написать признание в любви или смертный приговор. Хранить рецепт хлеба или тайну, способную ввергнуть в хаос целый край. Эта хрупкость делала тетрадь в его руках еще более опасной.

В этот момент снаружи послышался шум. Не обычный станичный гомон. Нарастал гул голосов, послышался скрип тормозов и конское ржание. Не такое, как у казачьих лошадей. Более нервное, породное. К дому атамана подкатила коляска, запряженная четверкой вороных. Пыльная, но дорогая, с гербом на дверце. Лакей в ливрее спрыгнул с козел, открыл дверцу. Весь этот кортеж, проделавший долгий путь из столицы, выглядел в станице Полтавской так же неуместно, как боевой корабль в пруду. Из кареты вышла женщина. Она была одета во все черное. Дорожное платье, строгое, без единого украшения. Шляпка с вуалью. В ее фигуре, в том, как она держала спину, была столичная стать и холодная сдержанность. Она окинула взглядом собравшуюся толпу – с любопытством, но без страха. Казалось, она оценивала обстановку.

Атаман выбежал на крыльцо, кланяясь и суетясь. – Анна Степановна? Дочка покойного? Просим… Какая жалость, какое горе… Долго же вы добирались.

Так вот кто это. Дочь Игнатенко. Телеграмма, отправленная атаманом, достигла Петербурга, и вот, спустя почти неделю пути, она здесь.

Андрей почувствовал, как напряжение в воздухе сгустилось до предела. За ней тоже наблюдали. Он заметил в толпе двоих людей Лютого. Они не глазели, как остальные. Они работали. Оценивали. Ее. Экипаж. Багаж.

– Она в еще большей опасности, чем ее отец, – тихо сказал Ефим. – Она приехала за его архивом. И они это знают. Андрей сунул зашифрованную тетрадь за пазуху. Кожаный переплет холодил кожу.

Он вышел из дома. Он должен был поговорить с ней. Предупредить. Или хотя бы понять, кто она такая на самом деле.

Он подошел, когда она уже собиралась войти в дом атамана. – Госпожа Игнатенко.

Она обернулась. Сквозь тонкую сетку вуали на него смотрели глаза. Такие же светлые и бесцветные, как у ее отца. Но если в его взгляде был лед, то в ее – закаленная сталь. – Я Андрей Сагайдачный. Это я нашел вашего отца. Примите мои соболезнования. – Благодарю, – ее голос был ровным, без тени дрожи. Возможно, даже слишком ровным. – Атаман уже ввел меня в курс дела. Несчастный случай. Грабеж. – Это ложь.

Она на мгновение замерла. Ее взгляд стал еще острее. – Что вы хотите сказать? – Вашего отца убили. Целенаправленно. И это было не ограбление. Они искали кое-что. Я думаю… я думаю, я это нашел.

Он говорил тихо, чтобы слышала только она. Толпа гудела в нескольких шагах позади, но сейчас для них существовали только они двое. Он осторожно достал черную тетрадь. Не открывая, просто показал ей. Ее реакция была почти незаметной, но Андрей ее уловил. Ее пальцы, сжимавшие маленький ридикюль, на мгновение побелели. Она шагнула ближе. – Можно?

Он передал ей тетрадь. Ее руки в тонких перчатках не дрогнули. Она открыла первую страницу. Когда отец впервые показал ей таблицы для шифрования, ей было двенадцать. Он говорил, что это лучшая гимнастика для ума. «Слова могут лгать, Аня, – говорил он, раскладывая листы. – Но шифр честен. Если у тебя есть ключ, он откроет тебе любую правду». Именно поэтому ее пальцы не дрогнули, когда она открыла страницу. Это была не просто книга. Это была часть ее жизни.

Она смотрела на столбцы цифр и символов, и на ее лице впервые отразилось что-то, кроме холодной скорби. Профессиональный интерес. Узнавание.

Она подняла на него взгляд. И сейчас в ее глазах он увидел нечто новое. Оценку. И, возможно, тень доверия.

– Это шифр Виженера, – произнесла она почти шепотом, так, что ее слова утонули в шуме станицы. – С переменным ключом на основе фразы. Отец учил меня таким. Он говорил, это для самых важных государственных бумаг.

– Отец с детства тренировал меня. Я работала с его коллегами – неофициально. Иногда помогала дешифровать пакеты, когда не доверяли своим. Мне это казалось игрой. А теперь вот…, когда отец приносил старые радиограммы, я часами возилась с ними. Тогда это было баловство. Сейчас – выживание.

Андрей застыл. У него перехватило дыхание. Он смотрел на эту строгую, хрупкую на вид женщину, и понимал, что весь его мир только что снова перевернулся.

Анна тихо произнесла:

– Я знаю коды, но не знаю, выдержу ли то, что в них скрыто.

Она была не просто скорбящей дочерью, приехавшей за телом отца. Она была ключом к шифру. А это означало, что теперь, как и ее отец, она была главной мишенью.

## Глава 2.

На следующий день комната покойного землемера превратилась в штаб. Или в тюрьму. Андрей еще не решил. Запах пыли смешивался с горьким ароматом крепкого чая, который они пили молча, сидя друг против друга за узким столом. Солнечный луч, пробившийся сквозь мутное стекло, высвечивал мириады кружащихся пылинок. На столе лежала тетрадь. Их единственная надежда и, возможно, их смертный приговор.

– «Ключ на основе фразы», – повторил Андрей, всматриваясь в аккуратные столбцы шифра. – И что это значит? – Это значит, что без этой фразы все эти цифры – бессмысленный набор знаков. – Анна говорила тихо, почти безэмоционально. Ее пальцы легко скользили по странице. Царапина на стекле старинных часов на стене отмеряла секунды с назойливым тиканьем. – Отец любил цитаты. Из Библии, из поэтов… Это может быть что угодно. Строчка из его любимой книги, поговорка, девиз их ведомства…

Она встала и подошла к немногочисленным книгам Игнатенко, оставленным на полке. «Псалтырь», томик Лермонтова, «Руководство по баллистике». Она начала методично их перелистывать. Ее движения были точными, выверенными, словно она всю жизнь только этим и занималась. Андрей наблюдал, чувствуя смесь восхищения и подозрения. Горе дочери было заперто где-то глубоко внутри, уступив место ледяному профессионализму шифровальщика.

Ее отец учил ее не плакать, а думать. Однажды, когда ей было пятнадцать, он дал ей перехваченное донесение и сказал: «Дешифруешь за час – получишь новые ноты для фортепиано. Не успеешь – будешь неделю переписывать справочник артиллерийских орудий». В том донесении были сведения, стоившие жизней. Это воспоминание о его безжалостной методичности больно ударило сейчас, но именно поэтому она могла сидеть здесь, в комнате мертвого отца, и не рыдать, а искать ключ.

– Это бессмысленно, – сказал Андрей через час, когда она отложила последнюю книгу. – Мы можем перебирать варианты до второго пришествия. Должна быть подсказка.

Он снова взял тетрадь. Перевернул ее. Провел пальцем по гладкому кожаному переплету. Ничего. Внутри, на последней странице, был выведен лишь аккуратный инвентарный номер. Или не инвентарный?

– 4.16.8, – прочитал он вслух. Анна замерла. – Что? – Цифры. На последней странице. 4.16.8.

Она мгновенно оказалась рядом, наклонилась над тетрадью. Ее дыхание коснулось его щеки. Она пахла дорогой, но выветрившейся лавандой. – Евангелие от Иоанна, – выдохнула она. – Глава четвертая, стих шестнадцатый… Нет, не то… Книга Царств! Четвертая книга Царств, глава шестнадцать, стих восемь!

Она схватила со стола Псалтырь, но это была не та книга. В комнате Библии не было. – Ждите здесь, – бросила она и вышла.

Андрей остался один. Тиканье часов стало невыносимо громким. Он подошел к окну. Внизу, на улице, жизнь текла своим чередом. Бабы с коромыслами шли к колодцу, казачата гоняли пыль. Но что-то изменилось. У дома напротив, в тени акации, стоял казак. Он не был местным, Андрей знал всех в лицо. Этот стоял, прислонившись к плетню, и лениво курил, но его взгляд был прикован к окнам дома атамана. К этому окну.

А дальше по улице, у лавки, стояла телега. Двое мужиков, тоже незнакомых, делали вид, что чинят колесо. Но они не чинили его уже полчаса. Они ждали.

Слежка. Открытая, наглая. Атаман приставил к Анне двух «приказных», якобы для охраны. Теперь Андрей понял их истинную задачу. Они были не охраной. Они были тюремщиками.

Анна вернулась, держа в руках тяжелую Библию в тисненом переплете. Ее щеки слегка раскраснелись. – Атаманша долго не хотела давать. Говорит, не богоугодное это дело – священное писание для расшифровки использовать.

Ее пальцы быстро нашли нужную страницу. Она пробежала глазами по строчкам. Ее лицо ничего не выражало, но Андрей заметил, как она на мгновение закусила губу. – Читайте, – сказал он. – «И взял Ахаз серебро и золото, найденное в доме Господнем и в сокровищницах дома царского, и послал царю Ассирийскому в дар», – прочитала она ровным голосом.

Они смотрели друг на друга. Слова повисли в душном воздухе комнаты. – Золото… царю Ассирийскому… в дар, – медленно повторил Андрей. – Это и есть ключ? – Вероятно. Самая яркая фраза. Отец любил такие… образные ключи. «Золото в дар». Попробуем.

Они снова склонились над столом. Теперь у них была система. Анна, как более опытная, взяла на себя руководство. Она быстро расчертила лист бумаги, создавая квадрат Виженера. Андрей диктовал цифры из тетради, она сопоставляла их с буквами ключевой фразы. Работа закипела.

Скрип пера. Шелест страниц. Их тихие голоса, перечисляющие буквы и цифры. Время исчезло. Осталась только головоломка.

Первые слова были бессмыслицей. Набор букв. – Нет, – пробормотала Анна. – Не то. Может, не вся фраза? Может, «Ахаз взял серебро»?

Снова работа. Снова неудача. Руки Андрея затекли. Он встал, размял плечи, снова подошел к окну. Наблюдатель у плетня сменился. Теперь там стоял один из «приказных», приставленных к Анне. Он даже не пытался скрыть своего интереса. Его взгляд был тяжелым, как свинец.

Когда Андрей был молодым пластуном, его отправили на разведку к турецкой границе. Неделю он лежал в скалах, наблюдая за крепостью. И всю неделю он чувствовал на себе чужой взгляд. Он не видел врага, но ощущал его присутствие кожей, затылком. Это было чувство загнанного зверя. То же самое чувство вернулось сейчас. И именно поэтому его рука сама потянулась к рукояти кинжала, висевшего на поясе.

– Мы в ловушке, – сказал он тихо, не оборачиваясь от окна. – Я знаю, – так же тихо ответила Анна, не прекращая работы. – Именно поэтому нам нужно торопиться.

В ее голосе не было страха. Только упрямая, холодная решимость. Эта женщина была сделана из того же материала, что и ее отец. Из стали.

– Попробуем с конца, – предложила она. – «Царю Ассирийскому в дар». Это больше похоже на пароль.

Они попробовали. Снова скрип пера, бормотание. И вдруг… – Стойте, – сказала Анна. Андрей замолчал. Она несколько раз перепроверила расчеты. – Есть. Получается.

Она начала медленно выписывать на чистый лист бумаги расшифрованные буквы. Они складывались в слова. В предложения. Андрей смотрел, как на его глазах бессмысленные каракули обретают зловещий смысл.

«…поставки оружия через Новороссийск приостановить. Турецкая активность на побережье возросла. Резидент Хаджи-Мурат использует земельные споры для вербовки недовольных. Главная ячейка – станица Славянская. Судья Пятнов на содержании. Обеспечивает легальное прикрытие для отъема земли под перевалочные базы. Сотник Лютый – основной силовой контакт, отвечает за вербовку и устранение…».

Запись обрывалась. Андрей откинулся на спинку стула. В ушах шумело. Все оказалось гораздо хуже, чем он мог себе представить. Земельные аферы, недовольство казаков, убийство его отца – все это было лишь дымовой завесой для шпионской сети. Турецкой. Здесь, у них под боком.

– Судья Пятнов… – прошептал он. – В Славянской. Я слышал о нем. Говорят, самый жестокий и продажный судья во всей области. Решения принимает не по закону, а по тому, кто больше заплатит. – Теперь понятно, кто ему платил, – Анна смотрела на расшифрованный текст. Ее лицо было бледным, но спокойным. Словно она читала не донесение о государственном предательстве, а отчет о расходах. – Отец все раскопал. Он понял, что его «упорядочение земельного учета» вскрыло не просто коррупцию, а целое змеиное гнездо.

Она провела пальцем по имени «Хаджи-Мурат». – Я слышала эту фамилию. В отчетах департамента. Один из самых опасных и неуловимых агентов Порты на Кавказе.

Теперь становилось понятно все. И спешка убийц. И странный ритуальный знак. И страх атамана. И наглая слежка. Они не просто убили чиновника. Они затыкали огромную брешь в своей сети. Но Игнатенко успел передать весть. Эта тетрадь была его последним докладом. Докладом, написанным собственной кровью.

В дверь постучали. Резко, требовательно. Андрей и Анна переглянулись. Анна одним движением накрыла листы с расшифровкой чистой бумагой. Андрей встал, его рука легла на рукоять шашки. – Кто там? – Откройте, Сагайдачный! – Голос принадлежал одному из «приказных», тому, что стоял на улице. – Атаман велел проверить, все ли у вас в порядке.

Ложь. Он не пришел проверить. Он пришел посмотреть, чем они занимаются. Увидеть, не продвинулись ли они в своих поисках. – У нас все в порядке, – ровным голосом ответил Андрей. – Мы заняты. Разбираем бумаги покойного.

За дверью помолчали. – Госпоже Игнатенко велено отдыхать с дороги. А вам, Сагайдачный, давно пора по своим делам идти. Нечего тут крутиться.

Это была уже не просьба. Это был приказ. Скрытая угроза. – Я помогаю госпоже Игнатенко. С ее позволения, – Андрей старался говорить как можно спокойнее. – А я вам говорю, уходите. Атаман не велел посторонним находиться в доме.

Посторонним. В станице, где он родился и вырос, его назвали посторонним. Стальная пружина внутри него сжалась до предела. – Передайте атаману, что я уйду, когда закончу.

Он услышал, как за дверью выругались. Потом шаги удалились. Андрей посмотрел на Анну. – Они нервничают. Значит, мы на верном пути. Что дальше в тетради?

Они снова склонились над шифром. Напряжение в комнате можно было резать ножом. Скрип пера казался оглушительным. Расшифровка шла быстрее, ключ работал. Страница за страницей, тетрадь открывала свои тайны. Схемы подкупа, имена, даты. Масштаб заговора поражал. Речь шла не просто о шпионаже. Турки, прикрываясь земельными спорами, готовили плацдарм для чего-то крупного. Возможно, для восстания.

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он, простой казак, и эта столичная барышня держали в руках тайну, способную поджечь всю Кубань. А вокруг них сжималось кольцо.

– Нужно уходить отсюда, – сказал он. – Немедленно. В Славянскую. Нужно увидеть этого Пятнова. Найти доказательства. – Мы не можем. – Анна подняла на него взгляд. В ее глазах была трезвая оценка ситуации. – Нас не выпустят из станицы. Мы под колпаком. Любая попытка уехать будет расценена как бегство. Нас убьют по дороге и спишут на тех же бродяг.

Она была права. Они были заперты. – Что же делать? – вырвалось у него. – Думать. Искать выход. Здесь, в этой тетради, должен быть не только яд, но и противоядие. Отец всегда оставлял себе путь к отступлению. Он должен был сообщить кому-то. Должен быть канал связи. Имя. Контакт.

Она снова впилась взглядом в цифры. Снаружи послышались крики, конский топот. Но это был не шум обычной станичной жизни. В нем была тревога. Что-то происходило.

Андрей снова метнулся к окну. Коляска Анны, стоявшая у дома, была окружена людьми Лютого. Кучер лежал на земле, его пытался поднять лакей. Один из людей сотника держал под уздцы вороных лошадей. Сам Лютый стоял рядом, широко расставив ноги, и что-то гневно говорил приказному.

– Они забирают ее экипаж, – процедил Андрей. – Отрезают последний путь к отступлению. Он обернулся к Анне. – Они знают. Они знают, что мы что-то нашли.

Она ничего не ответила. Она сидела абсолютно прямо, сжимая в руке перо так, что костяшки пальцев побелели. Бумага на столе была исписана до конца. Последняя фраза была расшифрована. Она смотрела на нее, и ее лицо впервые за все это время изменилось. С него сошла маска холодной сдержанности. На нем был шок. И понимание чего-то ужасного.

– Что там? – спросил Андрей, подходя к столу. Она подняла на него взгляд, и в ее глазах, таких же светлых, как у отца, он увидел отчаяние. – Контакт… канал связи… «Он был», —прошептала она. – Но мы опоздали.

Она указала пальцем на последнюю строчку расшифрованного текста. «Срочный доклад курьеру МИД. Поезд №7. Встреча под Воронежем 14-го».

Четырнадцатое число. Оно было на прошлой неделе. Андрей вспомнил обрывки слухов, которые принес утром с базара возница из Екатеринодара. Что-то о крушении поезда. Где-то под Воронежем. Говорили, много погибших. И что среди них был какой-то важный чиновник из столицы… Тогда он не придал этому значения. Новости добирались до их глуши медленно. Теперь все встало на свои места. Крушение поезда не было случайностью. Это было второе убийство.

Единственный человек, которому Игнатенко успел сообщить об опасности, был мертв. Их ниточка оборвалась. Теперь никто в столице не знал ни о шпионской сети, ни о них самих. Они были одни. Полностью.

## Глава 3.

Сотник Григорий Лютый, чей мир строился на простых истинах вроде веса сабли и звона золота, ворвался в комнату, как кабан в огород. Запах перегара и потной кожи ударил в нос, смешиваясь с ароматом предательства, который, казалось, исходил от самого воздуха. За его спиной маячили две тени с оловянными глазами убийц.

– А вот и наши голубчики, – прорычал он, и его взгляд впился в бумаги на столе. Он не понимал знаков, но чуял запах знания, а знание в чужих руках было для него опаснее заряженного пистолета. – Кончились ваши игры. Тетрадь. И все, что понаписали. На стол. Живо.

Андрей не шелохнулся. Его рука лежала на эфесе шашки так естественно, будто была его продолжением. Взгляд его был спокоен. Смертельно спокоен.

Анна сделала нечто неожиданное. Она не вскрикнула, не побледнела. Ее пальцы, тонкие и белые, медленно, с какой-то вызывающей аккуратностью, собрали исписанные листы в ровную стопку и положили сверху тяжелый пресс-папье из зеленого мрамора. Этот жест был красноречивее любой пощечины. Это была сдача позиций, но с таким достоинством, что она походила на объявление войны.

– Ваша честь – как паутина, господин сотник, – голос ее звенел, как разбитый хрусталь в ледяном ветре. – Блестит на солнце, но годится лишь для того, чтобы душить мух.

Лютый побагровел. Он шагнул вперед, отодвигая своих людей. – Я тебе язык твой вырву, столичная стерва! – Не торопитесь, – вмешался Андрей, и его тихий голос заставил Лютого замереть. – Вы пришли за тетрадью. Вы ее получите. Но прежде ответьте. Знак на груди землемера. Это ваша работа?

Лютый криво усмехнулся, обнажая неровные желтые зубы. – Много будешь знать, скоро состаришься, Сагайдачный. Я пришел взять свое. А с вами потом поговорят другие люди.

Другие люди. Хаджи-Мурат. Андрей понял. Лютый был всего лишь цепным псом, спущенным с поводка. – Тетрадь – шифр, – продолжал Андрей, растягивая слова, выигрывая секунду за секундой. – Без ключа это просто макулатура. Ключ у нее, – он кивнул на Анну, – в голове. Убьете ее – не получите ничего.

Это была наглая ложь, но достаточно правдоподобная, чтобы заставить Лютого задуматься. Его примитивный ум, привыкший к прямым действиям, споткнулся о препятствие.

– Тогда она поедет со мной, – решил он. – И ты тоже, умник. Развяжете ей язык. А потом я выпотрошу вас обоих, как свиней.

Взгляд Андрея метнулся по комнате. Окно. Тяжелое дубовое бюро у стены. И керосиновая лампа на столе, чей огонек отбрасывал на стены пляшущие, уродливые тени. План родился мгновенно. Дерзкий. Самоубийственный. Единственный.

Он едва заметно кивнул Анне. Она поняла. Ее глаза на мгновение расширились, но она ответила таким же неуловимым движением. Они были заодно. До конца.

В своем гвардейском полку под началом князя Волконского, ее крестного отца, она видела, как принимаются решения в бою. Старый князь учил: «Когда враг ждет удара справа, бей слева. Когда ждет удара – говори. Когда ждет слов – бей». И именно этот урок заставил ее действовать сейчас.

– Вы совершаете огромную ошибку, сотник, – начал Андрей, делая шаг в сторону, отвлекая внимание на себя. – Человек, который за всем этим стоит… Хаджи-Мурат… он не любит свидетелей. Он уберет вас так же, как и Игнатенко, как только вы отдадите ему тетрадь.

Имя турка, произнесенное вслух, подействовало. Лицо Лютого на мгновение дрогнуло. Он не ожидал, что они знают так много. Эта секундная заминка была всем, на что они могли рассчитывать.

– Хва… – начал было он. В этот момент Анна схватила лампу. Стекло треснуло, горящий керосин плеснул на бумаги. Стол вспыхнул, как порох. Яркое, ревущее пламя взметнулось до потолка, ослепляя. Один из бандитов вскрикнул, отшатнувшись.

Одновременно с этим Андрей рванул на себя тяжеленное, антикварное бюро. Оно было сделано из цельного дуба, с множеством ящичков, инкрустированных перламутром – нелепая роскошь в этой убогой комнате. С оглушительным скрежетом и грохотом бюро повалилось на бок, полностью перегородив проход, отрезая Лютого от двери и прижимая второго бандита к стене.

Комнату наполнил едкий черный дым и крики. – К окну! – крикнул Андрей.

Он схватил тяжелый стул, одним ударом вышиб раму. Осколки стекла дождем посыпались во двор. Ночной воздух ворвался в задымленное помещение. Он подхватил Анну за талию, перекинул через подоконник. – Прыгай!

Она не колебалась. Ее темная фигура мелькнула и исчезла внизу. Послышался глухой удар и сдавленное ругательство. Андрей прыгнул следом. Приземление вышибло дух. Он вскочил, схватил Анну за руку, и они побежали.

Сзади раздался выстрел. Пуля взвизгнула, выбив щепку из забора в шаге от них. – Сюда!

Они нырнули в узкий проулок между хатами. Темнота поглотила их. Лай собак, крики, топот сапог преследовали их по пятам. Они бежали, не разбирая дороги, перепрыгивая через плетни, утопая в грязи. Воздух врывался в легкие раскаленным железом. Липкая кровь стекала по руке Андрея – он все-таки зацепился за стекло. Но боли он не чувствовал. Только стук сердца в ушах и горячую ладонь Анны в своей руке.

Им нужен был приют. Место, где их не станут искать в первую очередь. И такое место было только одно.

Изба Ефима Коваля встретила их запахом шалфея и пороха. Старый пластун открыл дверь еще до того, как они постучали, словно ждал. В руках он держал заряженный штуцер. – Входите, полуночники. Вижу, ночь у вас выдалась веселая.

Он без лишних слов запер дверь на тяжелый засов. Огонь в печи бросал на бревенчатые стены уютные, мирные отсветы, которые разительно контрастировали с хаосом, бушевавшим снаружи.

– Ранен? – спросил Ефим, кивнув на руку Андрея. – Царапина. – Царапины в нашем деле не бывает. Бывает дырка, в которую утекает жизнь. Давай сюда.

Он усадил Андрея на скамью, промыл рану какой-то жгучей настойкой, от которой потемнело в глазах, и крепко перевязал чистой тряпицей. Анна стояла рядом, тяжело дыша. Ее строгое платье было порвано и испачкано, волосы растрепались. Но в ее глазах горел тот же стальной огонь.

– Рассказывайте.

Андрей коротко, сжато пересказал все. О шифре. О Пятнове и турецкой сети. О нападении Лютого. Ефим слушал молча, поглаживая бороду. Его лицо было нечитаемым, как древний камень. Когда Андрей закончил, он встал и подошел к столу, на который Анна положила единственное, что успела спасти из огня – маленькую черную тетрадь. Она была обожжена по краям, но уцелела.

– Значит, все нити ведут в Славянскую, к судье. И в плавни, к этому турку, – заключил Ефим. – Вы влезли в осиное гнездо. И теперь они не успокоятся, пока вас не уничтожат. Лютый обшарит всю станицу. Утром они перекроют все дороги.

– Мы должны были передать донесение, – сказала Анна. Ее голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Курьер в поезде под Воронежем… он был нашей единственной связью. Теперь в Петербурге никто не знает, что здесь происходит. Мы одни. – Не совсем, – Ефим взял в руки маленький серебряный портсигар, который Андрей выхватил со стола вместе с тетрадью в последний момент. Он принадлежал Игнатенко. На крышке была выгравирована изящная вязь. – Землемер был человеком аккуратным. Он не стал бы полагаться на один канал. Он оставил бы запасной путь.

Ефим щелкнул крышкой. Внутри, кроме нескольких папирос, лежал маленький, туго свернутый листок папиросной бумаги. Развернув его, они увидели не текст. А лишь точное, каллиграфическое изображение того самого знака, что был начертан на груди убитого. Круг, две параллельные линии, три точки.

– Зачем ему это? – прошептала Анна. – Носить с собой рисунок, который и так оставили на его теле? Это не имеет смысла. – Имеет, – сказал Ефим. – Если это не просто знак.

Он долго смотрел на рисунок. В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи. Андрей вспомнил десятки историй старого пластуна о турецкой границе, о тайных тропах и шпионских играх, которые казались ему в детстве просто байками. Теперь эти байки обретали плоть и кровь.

– На Кавказе у каждого племени, у каждого рода была своя тамга, – заговорил наконец Ефим. – Родовой знак. Им метили скот, оружие, ставили на межевых камнях. Некоторые тайные братства у турок, потомки янычар, до сих пор используют такие знаки. Но это… это не просто тамга. Это искаженная карта. – Если знак нарисовали после смерти – это послание убийц. Если до… значит, он знал, что его убьют. И хотел оставить след. Но вот кто – это вопрос.

Он взял уголек из печи и на доске начертил карту местности к востоку от станицы. Излучины реки, цепь небольших озер. – Смотрите. Круг – это Чертов лиман. Мертвое место, гиблое. Линии – две протоки, Сухой и Мокрый Ангелик, что впадают в него. А точки… – он на мгновение замер. – Это три древних кургана на левом берегу. Старики их называют «Три сестры».

Картинка сложилась. Головоломка обрела форму. Знак был не просто символом убийства. Это был указатель. Географическая точка. Место встречи. Или… логово. – Там, в плавнях, – сказал Андрей. – Там прячется Хаджи-Мурат. – Скорее всего, – кивнул Ефим. – Там у них перевалочная база. Оружие, золото, люди. Игнатенко узнал об этом. Он понял, где их гнездо. И этот знак был его последним сообщением. Он знал, что, если его убьют, на нем найдут эту метку. И тот, кто должен был ее понять, поймет.

– Но кто? – спросила Анна. – Курьер мертв. Кто еще мог знать ключ к этому ребусу? Ефим посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. – Тот, кто десятилетиями воевал с этими «братствами». Тот, кто знает их повадки и их знаки. Пластунская служба. Или то, что от нее осталось. У отца твоего, девочка, должны были быть свои люди. Незаметные. Здесь, на земле.