# Тёща

Лев Прыгунов

Писать стихи, прозу народный артист России Лев Георгиевич Прыгунов начал давно. В 2011 году выпустил книгу воспоминаний «Сергей Иванович Чудаков и др.», посвящённую многолетней дружбе с поэтом Сергеем Чудаковым. А в апреле 2019 года в журнале "Звезда" был издан небольшой рассказ "Тёща", написанный невероятно выразительным языком с долей юмора и интриги.

РАССКАЗ


Мы с ней возненавидели друг друга мгновенно, с первого взгляда. В первые же секунды нашего знакомства каждый из нас понял, что принять наименьшую частицу бытия другого значило бы отказаться от всей своей собственной жизни. Наше существование вместе зачеркивало каждого из нас – оно было абсолютно противоположно, как день и ночь, и так же классически тождественно по силе ненависти и неприязни. Очень скоро мы нащупали самые болезненные и уязвимые точки друг друга и наши стычки превратились в короткие, жестокие, злорадные и кровавые схватки. Мы били без промаха по этим открытым ранам и наслаждались конвульсиями и судорогами противника. Звали ее Глафира – так ее отец (еврей-выкрест Гриша Шац) с маху поставил ей в паспорте самую что ни на есть русскую печать. Лицом и фигурой она походила на Бабу-ягу и Брежнева одновременно: в руках у нее всегда была кривая, но богато инкрустированная клюка, а на кофте или пиджаке три ряда орденов, с которыми она почти никогда не расставалась, что особенно подчеркивало ее сходство с генсеком. Бурную комсомольскую молодость Глафира начала на Дальнем Востоке и вместе с комсомольской, чекистской, а потом и партийной карьерой постепенно пробиралась к Москве: Хабаровск, Иркутск, Омск, Свердловск, Горький и, наконец, Москва. Комсомольские фотографии ее страшноваты – на каждой из них с двадцатых до сороковых и пятидесятых годов выражение лица совершенно одинаковое: маленькие равнодушные глазки и фанатично сжатые узкие губы; из еврейского – только высокий таз и тонкие ноги, и еще светлые на черно-белых фотографиях волосы, явно рыжие; лицо в рытвинах оспы и конопушках, как у Сталина. Она была злая, хитрая и коварная. Но и нагло-откровенная: с гордостью хвасталась, что всегда кого-то расстреливала и «громила» – эсеров, троцкистов, правых, левых и остальную «контру», и каждый наш «спор» в первый месяц моей жизни в квартире жены заканчивался самым ее искренним сожалением: «Эх, попался бы ты мне в тридцать седьмом!»

Она умела злить – когда я, дрожа от гнева и недоумевая, как мои слова не доходят до ее сознания, называл ей цифры расстрелянных и замученных чекистами, она, зная, как я буду беситься, всегда говорила с ехидной и хищной улыбкой: «Мало, мало еще! Надо было больше, тогда бы и таких, как ты, не было!» И, когда я почти вопил: «Да как же вы можете так говорить?! Ведь вашего любимого мужа чудом не расстреляли и в конце концов сгноили!», она спокойно и равнодушно отвечала: «Лес рубят, щепки летят!» Но «щепочка» в этом случае, между прочим, была с бревно: ее муж был очень большим начальником важнейшей военно-стратегической отрасли.

Наши с ней отношения развивались как-то параллельно моей семье: жена моя, все понимающая женщина, старалась как могла оберегать меня от этих схваток, которые всегда заканчивались моим поражением. Глафира была железной, ортодоксальной коммунисткой совершенно определенного плана: все ее счастье состояло в принадлежности к банде, к этой особой касте. Ей было наплевать на лозунги-идеалы – на «светлое будущее», «справедливость», «мир во всем мире», «социализм» и т. д. и т. п. Она приходила в экстаз от формы любого партийного ритуала – от собраний коммунистов-пенсионеров ЖЭКа до оплаты членских взносов. Как-то подруга жены, вернувшись из поездки по глухой провинции, с ужасом воскликнула: «Если бы вы знали, Глафира Григорьевна, в какой ужасной нищете живет советский народ!» И Глафира, затянувшись папиросой, равнодушно и как-то даже весело ответила: «Ну и х.. с ним!»