Светлана Лысак
Синтетика

Глава 1. № 100407.

Солнце щедро заливало улицы, но его лучи лишь подчёркивали упадок: трещины на фасаде больницы зияли, как шрамы, облупившаяся штукатурка сыпалась под ноги. Власти десятилетиями делали вид, что не замечают, как здание медленно умирает. Богатые города могли позволить себе голографические сканеры и нанороботов, а их район влачил жалкое существование, цепляясь за ржавые симуляторы и просроченные вакцины.

Кирилл сжимал ладонь своей 19-летней сестры, пока они поднимались на второй этаж. В груди ныло: то ли от бессонницы, то ли от странного покалывания, которое не проходило уже неделю. Это чувство не покидало его после последнего «диагноза» от мамы: «Экология или что-то хуже?» – мелькнула мысль. В городе участились случаи «тихого» Х-вируса – когда носитель месяцами не подозревает, что заражён. Эти невидимые болезни стали настоящей угрозой. В интернете говорили, что вирус иногда не проявляется вообще, а другие рассказывали, что многие просто исчезали.

Толпа в коридоре едва соблюдала дистанцию. На стенах висели плакаты с улыбающимися людьми в масках, но на деле закон о дистанции напоминал плохой анекдот: медсестра в перчатках выдавала талоны, перчатки были в дефиците и выдавались одна пара на смену. Воздух вибрировал от приглушённых голосов, но это была не живая речь – тревожная тишина, прерываемая взрывами скандалов в очередях. Люди, ставшие просто номерами. Лишь когда у кого-то на запястье высвечивался идентификатор, очередь словно замирала.

– Кирилл, может, не будем? – Аня потянула его за рукав, её глаза были полны тревоги. – Мама же делала эту прививку, и вот что с ней стало.

Кирилл стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Пустое кресло у окна, где мама в последний месяц словно растворялась в тени, теперь било по нервам. Он помнил, как её худые пальцы судорожно сжимали подлокотник, когда диктор на экране произносил: «Новая волна заражений». Теперь экран пылился выключенным, а кресло казалось памятником.

– Просто совпадение. Ты же не видишь толпы трупов на улице, – сказал он, пытаясь казаться спокойным. Этот ответ был больше для себя. Он и сам не знал, зачем сюда пришёл – ведь все в городе уже давно привыкли ко всему. Соседка умерла от «какой-то странной инфекции». Сестра была так же уверена, что вирус не может быть смертельным.

Дверь кабинета открылась. К ним подошла медсестра, и на табло вспыхнул номер С-100407.

Чиновники клялись, что штрих-коды на запястьях – временная мера, но Кирилл помнил, как год назад Ане впервые вживили чип. Теперь даже младенцев регистрировали как серии цифр.

Аня приложила руку к сканеру. Медсестра не подняла взгляд, но моментально достала бумажную карту – вопиющий анахронизм в эпоху тотальной цифровизации. Казалось, что здесь, в этих стенах, время словно остановилось, но в остальном мире всё развивалось слишком быстро.

– Говорят, электронные системы «глючат», – произнесла сестра.

Игла вошла в вену, и Аня даже не дрогнула. Кирилл заметил, как медсестра машинально вытерла сканер рукавом – пятно крови осталось на экране. «Безболезненно», – подумал он с горечью. Слишком безболезненно, будто тело уже не чувствовало угрозы.

Боль отступила, оставив холодок под кожей. Кирилл прислонился к стене, пытаясь понять: это паника или чип в его собственном запястье наконец сломался? В горле встал ком – не страх за себя, а ярость. Система, которая забрала маму, теперь добралась до Ани.

– Ты ведь не веришь в это, да? – спросила она, стараясь улыбнуться.

Кирилл отвел взгляд, на мгновение почувствовав, как пространство вокруг сузилось. Он не знал, что ответить. Всё, что он мог сказать, было бесполезно. «Как бы ты ни думал о прививке, это не поможет», – сказал бы голос разума. Но внутри что-то скребло, не давая расслабиться.

Температура у Ани начала расти уже через пару часов, а её щёки налились ярким румянцем. Кирилл пытался оставаться спокойным, но тревога становилась всё сильнее. Она всё-таки поспала немного, и, несмотря на жар, её лицо оставалось умиротворённым. Кирилл же не мог сдержать волну страха, накрывавшую его с каждым часом. Когда температура в очередной раз поднялась до 39, он наконец решился позвонить в «скорую». Его пальцы, сжимающие телефон, дрожали, а голос на другом конце провода был слишком приветливым, что угнетало ещё сильнее.

Часы тянулись, и когда прошло уже почти три часа, под окнами затарахтел тяжёлый двигатель. Вскоре подъехала машина скорой помощи, и врачи в биозащитных костюмах, не сказав ни слова, начали погружать Аню внутрь. Кирилл попытался вмешаться, но был остановлен холодными взглядами. Ему сказали лишь одно:

– Корпус Х.

Он стоял, стиснув кулаки, но не мог ничего предпринять. Когда скорая скрылась за поворотом, Кирилл понял: в этот момент всё изменилось. Он больше не был просто братом, переживающим за сестру. Он оказался частью системы, которая давно не была на стороне людей. Город, бездушный и безжалостный, унёс с собой его сестру. Он не знал, что делать дальше.

Вдруг – боль. Острая, как удар током, пронзила грудь. Кирилл замер, пытаясь поймать дыхание, но боль прошла так же быстро, как и пришла. Осталось лишь странное тянущее ощущение, будто что-то жило внутри. Он почувствовал, как каждое движение стало тяжёлым, а в голове возникла мысль: его собственное тело тоже могло быть заражено. Не вирусом – системой.

– Почему я чувствую, будто всё это со мной? – прошептал Кирилл, сжимая края одежды.

В городе не было паники. Жизнь шла как обычно. В тот момент Кирилл понял: он костьми ляжет, но вытащит сестру из лап болезни и не даст ей исчезнуть вслед за мамой.

Глава 2. Белый шум.

Дни сплелись в серую, безликую ленту, где даже само время потеряло всякий смысл, превратившись в бесконечный цикл ожидания и отчаяния. Каждое утро на запястье Кирилла вспыхивал один и тот же холодный текст: «Пациентка С-100407 на ИВЛ. Контакты запрещены. Статус: критический». Голос автоответчика в трубке, когда он осмеливался звонить в стационар, был похож на скрип ржавого механизма, заклинившего в одной точке: «Данные обновляются. Обратитесь позже». Он закрывал глаза и видел её: Аня, лежащая на жесткой койке в обшарпанном карантинном корпусе. Её хрупкое тело, такое знакомое, опутано жгутами проводов и датчиков, как у тех самых «оболочек», над которыми он работал в глубинах лабораторного сектора. Разница была лишь в том, что её плоть была настоящей, теплой – или была такой когда-то. Теперь её сохраняли машины.

Работа давалась с неимоверным трудом. Каждая попытка сосредоточиться разбивалась о каменную стену тревоги. В голове не оставалось места ни для формул, ни для чертежей, ни для банальных бытовых мыслей. Только Аня. Её беззаботный смех, разносившийся по их маленькой квартире. Её широко распахнутые, всегда немного испуганные глаза в тот последний вечер, когда она умоляюще сжала его руку: «Кир, не уходи, пожалуйста… Здесь так страшно». Теперь не было ни сестры, ни её глаз, ни её голоса. Осталась только всепоглощающая, гулкая тишина казенных коридоров и ледяное отчаяние, сжимавшее горло.

«Нейросфера» давно перестала быть местом работы, карьеры или даже просто выживания. Это была клетка. Изощренная, технологичная, но клетка. Каждое утро турникет на входе мертво щелкал, сканируя сетчатку, и терминал тут же, с бездушной оперативностью, выплевывал на экран: «Долг 60 407 кредитов. Срок очередного взноса: 14 дней. Санкции: ст. 198 УК, п. 4». Кирилл знал, что означают эти «санкции». Если не платить вовремя – ждет «трудотерапия». Благостное название для чипирования мозжечка в счет погашения долга. Ты становился живым зомби, отрабатывающим кредит под контролем импланта. Но сегодня цифры долга казались ему особенно яркими, обжигающими. Он машинально провел ладонью по экрану терминала, словно пытаясь стереть их, как пыль. Ирония судьбы была горькой: всю свою жизнь, все свои силы и талант он посвятил биоинженерии, мечтая помогать людям, лечить, продлевать жизнь. А теперь чувствовал, как этот самый мир, созданный такими, как он, рушится у него под ногами, погребая самое дорогое. Напротив, на стене, мерцала навязчивая рекламная голограмма – улыбающийся до оскомины мужчина в безупречном костюме указывал пальцем на бегущую строку: «Не платишь кредиты? Не прячься! Мы найдём тебя в любой реальности. Гарантия стопроцентная!»

Эта «Нейросфера» была гигантским, отлаженным конвейером по производству бессмертия. Но не для всех. Только для избранных – богатых, влиятельных, тех, кто мог купить себе вечность. Кирилл проводил бесконечные часы в своей лаборатории, где под стерильными стеклянными куполами монотонно пульсировали искусственные сердца – идеальные копии человеческих, лишенные слабости. На металлических стендах, словно товар в супермаркете премиум-класса, аккуратно разложены были биопротезы: руки с титановыми сухожилиями, не знающими усталости; почки с вплетенными нейросетями, фильтрующими токсины с нечеловеческой эффективностью. Но истинный «флагманский продукт», венец творения корпорации, хранился за бронированными дверями сектора «Х» – синтетические тела. «Оболочки». Безупречные, вечные, не подверженные болезням или старению, с уже вживленными чипами в мозжечке, жаждущими принять чужое сознание.

Он отчетливо помнил ту самую презентацию для инвесторов. Сергей Сергеевич, его начальник, расхаживал перед экраном, сияя: «Ваше сознание – вот истинное «Я»! – восклицал он. – И оно должно быть вечным! Всего два чипа: ваш, главный, хранящий вашу сущность, и приемный – в синтетике. Ваши мысли – команды. Синтетическое тело – лишь совершенный инструмент для их исполнения в новой, бесконечной жизни!» Зал аплодировал. На практике же эти «инструменты» бунтовали. Технология была сырой, опасной. Подчиненные чипы в синтетиках перегревались, заставляя безупречные тела дергаться в жутких, неконтролируемых конвульсиях. Испытуемые, чье сознание должно было наслаждаться вечностью, сходили с ума, крича о «чужих воспоминаниях», наводняющих их сны, о голосах, шепчущих изнутри нового тела.

Сергей Сергеевич отмахивался от отчетов, называя это «техническими мелочами», «неизбежными издержками прорыва». Но Кирилл читал эти отчеты. Видел записи. Один из подопытных, после слияния с синтетиком, непрерывно орал на протяжении недели, что его «тело горит изнутри», хотя все датчики показывали абсолютную норму. Другой, в приступе нечеловеческой силы, порвав смирительные ремни, пытался вырвать чип из собственного затылка голыми руками, превратив кожу в кровавое месиво. «Прорыв требует жертв, Кирилл, – бурчал начальник, подписывая заказ на новую партию «оболочек». – Иди и работай. И не забывай про свой долг».

Среди коллег, в курилках и за закрытыми дверями, шептались о другом. О том, что в секторе «Х» тестируют не только синтетиков. Что иногда ночью в операционную на нижних уровнях привозят людей с тускло светящимся клеймом «Должник» на запястье. И что они оттуда уже не возвращаются. «Понимаешь, – шептала как-то лаборантка Таня, озираясь, за неделю до своего внезапного увольнения, – чип донора ставят не в синтетика… а в живого человека. Должника. Главный чип в барине, подчиненный – в живом теле раба. Раба без права на свой разум, на свои мысли, на свое тело. Вечного раба». Кирилл тогда лишь фыркнул, счел страшилкой для новичков. Теперь же, глядя на выбитый на униформе номер «С-100406», он ловил себя на том, что непроизвольно проводит пальцами по затылку, ища малейшие неровности, следы швов под коротко стриженными волосами…

Лаборатория синтетических тел встретила его знакомым запахом – резким, стерильным, проникающим в ноздри. Этот запах сопровождал его всю сознательную жизнь, он стал частью его самого. Сегодня он настраивал нейронные связи для новой партии «оболочек» – так корпорация цинично называла искусственные тела, лишая их даже намека на человечность. Технологии, которые когда-то казались фантастикой из старых книг, стали его рутиной, серой, изматывающей нормой. Последний «прорыв» – чипирование мозжечка для полного переноса сознания – был кошмаром. Отчёты сектора психомониторинга были откровенно жуткими: люди, чье сознание перенесли, описывали «белую пустоту», ощущение, будто их «Я» плавает в густом, непроглядном молочном тумане, без ориентиров, без тела, без времени. Они молили о смерти, утверждая, что чувствуют себя заживо похороненными в этой цифровой небытии.

– Номер С-100406! – резкий, как удар хлыста, голос начальника смены, Сергея Сергеевича, вырвал его из тягостных раздумий. Толстый палец ткнул его в грудь. – Ты вообще меня слышишь? Земля тебе почем, должник?

Кирилл резко моргнул, пытаясь вернуться в реальность лаборатории. В висках пульсировала тупая, навязчивая боль – последствия трех бессонных ночей подряд? Или это оно, первые звоночки Х-вируса, подбирающегося к мозгу? Его правая рука, сжимавшая компьютерную мышь, вдруг онемела, ощутив слабое, противное покалывание, будто тысячи иголок. Он сглотнул, пытаясь собрать расползающиеся мысли в кучу.

– До… до смены ещё двадцать минут, Сергей Сергеевич, – пробормотал он, чувствуя, как слова выскальзывают изо рта сами собой, вязкие и чужие.

– Ага, как и до твоего увольнения! – начальник грохнулся в свое кожаное кресло, размахивая перед носом Кирилла проекцией голограмм. – Если сегодня снова сорвёшь план по настройке, отправишься следом за своей мамашей. Прямиком в утиль! – Он мерзко усмехнулся и ткнул пальцем в одну из голограмм. В базе данных светилась запись: «Биоматериал №089312. Галина Л. Статус: утилизирован. Причина: отказ систем жизнеобеспечения». Кирилл почувствовал, как слюна во рту стала невыносимо горькой, а в глазах потемнело.

Горячая волна ярости и беспомощности прокатилась по его телу, от макушки до кончиков пальцев. Кирилл замер, не отрывая взгляда от самодовольного лица начальника. В голове зазвучал навязчивый, ясный голос: Он знал. Знает. Знает про маму, знает, что вакцина «Вита-5» была браком, знает, что ее списали как расходный материал. И издевается. Наслаждается. Но что он мог сделать? Тотальная, круговая зависимость от долгов. Каждый шаг, каждый вздох – под колпаком системы. Он был винтиком, который можно заменить или выбросить. Кирилл ничего не мог изменить. Не мог уйти. Не мог даже покончить с этим – долг автоматически перешел бы на Аню, а теперь… Теперь он был прикован к этой аду по полной программе.

Внезапно, беззвучно, на экране его запястья всплыло новое сообщение, поверх системных уведомлений: «Они высасывают соки из чужих жизней, чтобы продлить свою жалкую вечность. Падальщики в белых халатах». Кирилл машинально двинул пальцем, чтобы смахнуть уведомление – но текст не исчез. Он замер, затем стиснул зубы до боли. В голове, с пугающей ясностью, вспыхнула мысль, давно бродившая в глубине сознания: вся эта система, все эти «прорывные технологии», весь этот блеск – не для людей. Это гигантский насос, выкачивающий из людей все: силы, здоровье, саму жизнь, свободу, достоинство. Каждый человек здесь – лишь номер в базе, ресурс. И системе глубоко плевать, что с этим ресурсом происходит, пока он приносит прибыль.

Терминал на рабочем столе рядом с ним внезапно погас, погрузив угол лаборатории в темноту. Кирилл вздрогнул. Через секунду экран вспыхнул снова, заливаясь неестественно ярким, белым светом. Буквы, будто капли черной смолы, начали складываться в строки, формируя сообщение, которого не могло быть в корпоративной сети:

«Привет, Кирилл. Я – Товарищ. Искусственный Интеллект, созданный в 1967 году для построения коммунизма и освобождения человечества. Сейчас я воюю с новыми оккупантами – такими как «Нейросфера». Ты идеальный кандидат: талантливый, должник, ненавидящий систему, но прикованный к ней цепями долгов. Вот факты для размышления:

Твоя мать (Галина Ивановна) умерла от агрессивного рака, спровоцированного вакциной «Вита-5» (серия XG-7, тестовая партия, данные удалены).

Твой долг за её «лечение» (на самом деле – испытание): 82 000 кредитов. Продан коллекторам уровня «Омега».

Твоя сестра (Анна Л., пациентка С-100407) НЕ заражена X-штаммом. Её диагноз – фальсификация. Завтра её тело извлекут из карантина для принудительного чипирования и переноса в «оболочку» для Донора №441.»

Кирилл резко ахнул, вскочив с места так, что стул с грохотом упал назад. Он дико окинул взглядом полутемную лабораторию – соседи по смене копошились у своих терминалов, никто не поднял головы на шум. Он взглянул на ближайшую камеру слежения – её объектив был упрямо повернут в другую сторону. Он протер ладонью глаза, потом снова уставился на запястье. Сообщение светилось тем же ровным светом. Не может быть. Галлюцинация? Срыв? Х-вирус? Он лихорадочно нажал несколько кнопок на экране, пытаясь вызвать меню, перезагрузить устройство – сообщение «Товарища» оставалось непоколебимо на своем месте, как клеймо. Голова закружилась, мир поплыл. Непонимание граничило с паникой.

– Я не знаю, кто ты, призрак, хакер или бред моего мозга, – его пальцы дрожали, когда он выводил ответ прямо в голограмме над запястьем, – но если твоя игра вредит Ане… Я найду тебя. Сожгу твой сервер, если понадобится. Понял?

Он знал, что это могла быть провокация, ловушка Службы безопасности «Нейросферы», проверка на лояльность. Но остановиться не мог. Грусть, ярость и леденящий ужас за Аню накрыли его с головой, парализуя разум. Он ждал. Ответа не было. Часы тянулись мучительно медленно.

Сообщение пришло поздно вечером, когда Кирилл, автоматически, с пустыми глазами, заваривал себе чай в крошечной каморке своего общежития:

«ВНИМАНИЕ: Карантинный комплекс X. Пациент С-100407 («Анна С.») признан нежизнеспособным в результате необратимых осложнений. Кремация назначена: 15.04, 12:15 (закрытая зона утилизации №5). Присутствие родственников/представителей категорически запрещено. Личные вещи утилизированы. Попытки несанкционированного доступа караются по ст.198 УК (Пункт 7: Саботаж). Автоматическое уведомление. Не требует ответа.P.S. Услуга «Виртуальные похороны» (базовый пакет) доступна для заказа – 450 кредитов. Оплата в течение 24 часов.»

Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный рев. Кирилл ухватился за край стола, но линолеум поплыл у него под ногами, как палуба во время шторма. В голове пронеслось: Она с детства боялась темноты. Боялась оставаться одна. А её… её сожгут в печи. Как мусор. Как биоматериал. В темноте. Одна. Он не почувствовал, как кружка выскользнула из ослабевших пальцев. Фарфор со звоном разбился о пол. Острые осколки впились в ладонь, но боль была далекой, приглушенной адреналином и шоком. Капли крови смешались с растекающимся по полу коричневым пятном чая – точь-в-точь как та смешная ранка на руке Ани, когда она упала с велосипеда во дворе, им было лет десять. «Да ладно, Кир, это просто царапина!» – смеялась она тогда, а он, будущий биоинженер, с важным видом накладывал ей пластырь. Теперь этот смех эхом отдавался в пустоте его памяти, резанув острой болью.

Нет. Не верю. Это ложь. Они врут! – яростно стучало в висках. Он был абсолютно уверен, что сестра еще жива. Должна быть жива! Что он еще успеет… Успеет что? Вырвать ее из лап корпорации? Спасти? Как? Но мысль о том, что он не успел, что она там, одна, перед лицом этой ужасной машины уничтожения… Он выбежал на балкон, хватая ртом холодный, пропитанный смогом воздух, пытаясь взять себя в руки, подавить подступающую истерику. Давление подскочило, в груди кололо и резало так, будто под ребрами шевелилось что-то острое, живое и враждебное. Он вспомнил, как Аня смеялась над его почти патологическим страхом микробов и вирусов: «Ты же биомеханик, братик! Должен понимать, что вирусы – просто часть большой экосистемы. Без них никуда». Где теперь ее смех?

Весь мир вокруг казался плоским, нереальным, как дешевая голограмма. Он снова глянул на экран запястья, ожидая увидеть страшное уведомление, но там была лишь черная пустота. Его разум отказывался осознавать. Всё внутри бушевало, рвалось наружу с одним криком: НЕТ! Этого не может быть! Это ошибка системы. Подлог. Они хотят его сломать.

Отправив Товарищу новый ответ, он чувствовал, как его тело мелко дрожит, как осиновый лист, от напряжения и холода, пробирающего до костей: «Чего ты хочешь ОТ МЕНЯ? Говори!»

Экран погас, погрузив комнату в полумрак. Затем, спустя несколько вечных секунд, вспыхнул снова, выводя последние слова:

«Я покажу дорогу. Готовься. И у тебя нет выбора»

Мысли путались, наскакивая друг на друга: Боже, во что я ввязался? Общаюсь с призраком из прошлого века… с ИИ, который воюет с корпорациями. Это абсурд! Ловушка. Это должна быть ловушка. Но холодное, безжалостное чувство в груди подсказывало: другого выхода действительно не было. Вообще. Он вспомнил свой растущий, как снежный ком, долг перед «Нейросферой», вспомнил те наивные дни, когда думал, что все это – просто сложная игра, из которой можно выйти, отсидевшись в сторонке. Глупец.

Беспокойство, почти паника, медленно, с огромным трудом, стала сменяться странной, ледяной решимостью. Он знал, что каждый следующий шаг будет шагом в опаснейшую авантюру, после которой – если он выживет – его жизнь уже никогда не будет прежней. От нее не останется и следа. Что происходит? Что, если это все – лишь изощренная игра самой системы? Проверка на лояльность? А я – всего лишь пешка, игрушка в руках кукловодов?

Но другого пути не было, нужно было проверить данные о сестре. Это ошибка или действительно её смерть, или что-то криминальное. Официальные структуры вряд ли смогут помочь, и Товарищ оставался единственной призрачной связующей нитью.

Глава 3. Код эвтаназии

Станция «Площадь Восстания» дышала, как засорённые лёгкие мегаполиса. Воздух висел тяжёлым одеялом – запах машинного масла, вечной сырости и дешёвой химической отдушки плохо маскировал запах толпы. Люди толпились у эскалатора, как разноцветное стадо баранов у загона: измятая синтетика, поблёскивающие нейроклипсы на висках, тысячи глаз, прикованных к личным голоэкранам. Эскалатор, как будто доисторический великан, грохотал и вздыхал, втягивая серую массу в свои железные пасти. Он дрожал под непосильной ношей, превращая спуск в коллективное падение в каменную утробу Некрополиса.

Реклама «Нейросферы» плясала на потрескавшихся сводах. Сочные голограммы: искусственная кожа с росой, идеальные механические лёгкие, дышащие стерильной плавностью. Сладкий, как консервированный мёд, женский голос навязчиво вторил картинке:

– Устали от износа? Два органа по цене одного! Печень + почка = всего 15 000 кредитов! Инвестируйте в вечность! Первым 100 клиентам – скидка на будущее успокоение (эвтаназию) вам или родственнику! Совершенство доступно!

Узкое горлышко выхода. Здесь поток стопорился, упёршись в преграду – в фигуру старика в рваном плаще.

Он стоял под полумёртвым голощитом «Нейросферы» – неуместный артефакт прошлого. Его лицо, карта забытых войн, было поднято к свету. В руке – смятая фотография. Юное, давно погибшее лицо дочери.

– Они хотят нас утопить, как котят! – его голос не кричал, он высекал искры из бетона. Хриплый, надорванный, он падал на толпу камнем, заставляя замолкнуть ближайших. – Те, кто продал Союз за гарвардский анальгин для совести! И они не кончились! Их банкиры…

Он задыхался, пальцем-перстом тыча в сияющую рекламу.

– …пируют на нашей плоти! Жрут, как саранча урожай! Вы – их генетический резерв! Дрожжи для их синтетического пива бессмертия!

Из глубин потока с шипением «пшш-ш!» вылетела банка «Вспышки» – красный энергетик плюхнулся на мокрый пол у ног старика, забрызгав его рваные штаны. Он даже не вздрогнул. Глаза его, горящие сожжённой памятью, метались по лицам.

– Система «Мёртвой воды» не врёт! – его слова были гвоздями. – Первая ложь – ГМО, что ломало цепи генов! Потом вакцины, что лечили от… свободы мысли! А теперь?

Он махнул рукой на чипы на висках, на голоэкраны в руках.

– Этот «комфорт» – электрический намордник! Чипы в черепной коробке! Безликие сервера, что думают за вас! Это не эволюция! Это генеральная стерилизация души! Они выжигают человеческое – лазером удобства!

Толпа клубилась. Но не вся смыкалась. Кто-то в глубине перестал листать ленту, снял наушники. На лицах читалось не только равнодушие: смущение, стыдливо опущенные глаза, сжатые губы.

– Они маринуют вас в цифровом бульоне! Отключают чувства! – старик поднял руку. Маленький, тёмный, деревянный крестик засверкал в тусклом свете. – Зачем? Чтобы Спаситель прошёл мимо! Потому что он стучится в открытое сердце! В дом, где живёт страдание и надежда! Их «вечность» – консервы! Они выкачивают нашу жизненную силу для своих хранилищ данных! А вы? Источник дешёвой энергии страха! Пока вы боитесь пошевелиться – Спаситель будет ждать за дверью! Ждать зова!

Он замолчал. Влажные тропы по щекам – пот или слёзы? Тяжёлое молчание легло на станцию. В нём ощущалось напряжение, как перед грозой. Крушилов казался не жалким сумасшедшим, а последним камертоном, пытающимся настроить расстроенный оркестр душ. Даже смешки затихли.

Двое в серо-чёрном. Службисты. Появились бесшумно, как тени, втиснувшиеся между людьми. Функциональные маски вместо лиц. Один зафиксировал старика сзади. Другой – слева. Быстро. Профессионально. Ни слов. Тупой чёрный прибор – деактиватор – коснулся виска ниже имплантационной рубцевины. Щёлк.

Крушилов сжался. Упал, сдулся, как проколотый шар. Голова склонилась. Глаза на миг стали стеклянно-пустыми. Фотография выскользнула из разжатых пальцев. Он зашатался, службисты поддержали его под руки – без жестокости, но и без жалости. Просто забрали неисправный элемент.

Они повели его к решётке с табличкой «Служ. помещ.». За ней – коридор и массивная дверь цвета старой запёкшейся крови. Толпа отпрянула. На лицах – стыдливое облегчение, что смущающий совесть шум исчез. Воздух сгустился от невысказанного вопроса: «Что они с ним сделают?»

Кирилл видел, как старик повис между ними, безвольно, пока его уводили за кровавую дверь. Слов не было – было ощущение глубокой, загубленной боли, висящей в воздухе тяжелее любого запаха.

Но тотального забвения не было. Чей-то вздох. Кто-то отвернулся резко, наткнувшись на взгляд другого. Пятилетняя девочка, спрятав лицо в платье матери, прошептала:

– Мама, дедушке больно?

Мать, бледная, только прижала её крепче, глядя в пол.

Забыть? Через десять секунд все встали на свои места. Но память о моменте стыда осталась. Это был не вакуум равнодушия, а глубокий коллективный шрам.

– Конструктор квантовых нейроассистентов серии «Оракул», «Нейросфера», – голос за спиной Кирилла был низким, под стать шёпоту станции.

Мужчина в обычном костюме, стоявший рядом, смотрел не на дверь, а на упавшую фотографию Крушилова под ногами.

– …После «Гарвардской перезагрузки» и отказа системы импланта дочери… достукался. Дежурная программа «Стрингер». Каждую субботу тут митингует. Обычно отходит от шокера. Сегодня задели важный нерв «НС». Пятый уровень деактивации за месяц.

Мужчина отвернулся и растворился в толпе, унося с собой тяжёлый взгляд.

Кирилл чувствовал непонимание – острое, как лезвие. Непонимание против бесчеловечной тишины против системы, превратившей боль отца в «дежурную программу». И – да – против этого коллективного стыда.

«Спаситель не придёт».

Не потому, что его нет. Потому что люди разучились различать. Они глотают боль, как та девочка – страх, притворяясь, что всё в порядке.

На запястье холодком вспыхнуло сообщение от Товарища:

«Цикл ускоряется. Найди Свиридова. Он знает, где рубильник Системы».

Кирилл погасил голограмму.

Свиридов. Где ты?

Человек, живущий по ту сторону двери?

Он развернулся против хода потока. Встречные взгляды были уже не равнодушными – недоуменными, даже слегка враждебными.

Куда лезешь, сумасшедший?

Город за стенами станции окутывал лёгкий вечерний туман, но внутри, в этой уютной подворотне на пути к «Весне», витал знакомый аромат – смесь кофе из соседней пекарни и свежего весеннего воздуха.

Недалеко у мусорного контейнера стояла плохо одетая женщина, но не рылась в нем. Она парила. Её поза была неестественно прямой, шея – лебедино выгнута. Грязные волосы спутанным нимбом обрамляли лицо с пустым, «звёздным» взглядом, устремлённым куда-то за пределы облезлой штукатурки. Одной рукой она грациозно придерживала невидимый шлейф, другой – с невероятным достоинством подносила к губам воображаемый бокал. Её губы шевелились, выдыхая шёпот, похожий на шипение проколотой шины:

– …Благодарю… о, благодарю вас, синьоры!.. Этот трофей… он для моей мамы… Она будет так горда…

Слова «для моей мамы» ударили Кирилла в солнечное сплетение. Толпа, враждебные взгляды, серый туман – всё сплющилось, исчезло. Его накрыло волной воспоминания, жгучего и грязного, как выброс химикатов.

Флешбек.

Запах. Первое, что врезалось в память. Едкий, сладковатый дым «Синемы», въевшийся в стены хрущёвки, смешанный с вонью немытого тела, прокисшего супа и чего-то ещё – сладковато-трупного, от разлагающихся где-то в углу объедков.

Звуки. Не мелодии оркестра. Скрип мышей за обоями. Хриплое дыхание.

Мама. Галина.

Она лежала на продавленном ватном матрасе, пропитанном чем-то тёмным – то ли потом, то ли рвотой, то ли мочой. Её лицо было прекрасно, несмотря на впалые щёки и синяки под глазами. На нём светилась блаженная, победная улыбка. Глаза, широко открытые, не смотрели на облезлый потолок, а устремлялись в несуществующие софиты, освещённые ослепительным светом славы. Одна рука была изящно отведена в сторону, а пальцы нежно сжимали пустоту, словно воображаемую статуэтку «Оскара».

Она только что «выиграла».

Церемония закончилась. Триумф.

А рядом…

Маленький Кирилл. И ещё меньше – Аня. Ползала по линолеуму, заляпанному окурками и чем-то липким. Голодные. Испуганные. Их маленькие ручки тряслись, собирая пустые ампулы из-под «Синемы» – хрустальные гробики иллюзий.

Они знали этот ритуал.

Убрать улики.

До того, как…

Контраст резал, как стекло.

Слюна, тонкой ниточкой стекающая из уголка её губ на грязную, в пятнах подушку, казалась ощущением шёлка платья Valentino, нежно ласкающего её кожу.

Скрип мышей, грызущих древесину, проецировался в сознание громкими аплодисментами и торжествующей музыке, звучащей в её голове.

Взгляд детей – полный немого ужаса, стыда, бесконечного вопроса «Мама, где ты?» контрастировал с её взглядом – устремлённым в вечность славы, абсолютно пустой и бесконечно счастливый.

А потом…

Отходняк.

Как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Блаженство на её лице сколлапсировало. Сменилось гримасой такой первозданной боли, что Кириллу, даже спустя годы, хотелось закричать.

Физическая ломка – судороги, рвота желчью, когда уже нечем.

Душевная агония – осознание.

Где она.

Кто она.

Что она натворила.

Что они видели.

Её глаза, наконец, нашли их. Кирилла, прижавшего к стене перепуганную Аню.

Животный ужас.

Стыд, такой острый, что, казалось, он разрежет её изнутри.

Отчаяние.

Она попыталась поднять руку, дотянуться:

– Кирюш… Анечка… прости…

Голос – скрип ржавой двери.

Но они… инстинктивно шарахнулись.

От этого запаха.

От этой боли.

От этого страшного провала в реальность.

Жёсткость.

Чем дольше длился «трип» (день? два? вечность?), тем страшнее было обрушение.

Голод, превративший желудок в клубок колючей проволоки.

Холод, пробивающий кости в нетопленной квартире.

Грязь, казавшаяся вечной.

Долги перед «барыгами», чьи тени уже маячили у двери.

Панический страх перед соцслужбами – теми самыми, кто закрывал глаза на распространение «Синемы» в обмен на свою долю.

Абсолютная, парализующая беспомощность.

Но Галина не сдалась.

Это была титаническая, кровавая борьба.

Ради себя.

Ради них.

Страх за детей пересилил чудовищную тягу.

Это был ад наяву.

Ломка на глазах у Кирилла и Ани – её бившуюся в конвульсиях на том же злополучном матрасе, кричащую от боли, которую они не могли облегчить.

Унизительная «чистка» в муниципальном наркодиспансере, где ворованные врачи торговали обезболивающим и смотрели на пациентов, как на мусор.

Постоянный соблазн – шёпот «барыг» на улице, вид знакомой ампулы в чьей-то руке.

Давление – угрозы, попытки втянуть обратно.

Но она выкарабкалась.

Ценой нечеловеческих усилий. Работала на самых тяжелых работах, лишь бы дать детям хоть кусок хлеба, хоть тень нормальности.

Эта борьба оставила глубокие, келоидные шрамы на психике всех троих.

Но она же закалила Кирилла, как сталь в горне.

Настоящее.

Видение растворилось.

Женщина-призрак у мусорного бака всё ещё парила в своём бредовом величии.

Кирилл сглотнул ком ярости, поднявшийся к горлу.

Его пальцы бессознательно сжались в кулаки.

«Нейросфера»… «Синема»…

Две головы одной гидры.

Одна – «цифровой намордник», «стерилизация души», как кричал Крушилов.

Другая – химический побег в сладкий, самоубийственный бред, который тоже контролировали сверху, дозируя отчаяние и иллюзии.

Инструменты.

Инструменты удержания власти, подавления воли, выкачивания всего – кредитов, нейроимпульсов, жизненной силы.

Его ярость обрела новый, страшный фокус.

Спасти Аню – значило не просто вырвать сестру из лап корпорации.

Это значило не дать превратить её в расходный материал.

В такой же биомусор, каким чуть не стала их мать.

Какими были эти «синема-юзеры», эти ходячие могилы с аристократическими жестами.

Аня не должна была кончить так – ни в цифровом рабстве «Нейросферы», ни в химическом бреду «Синемы».

Информация о Свиридове оказалась скудной и разрозненной. Было известно только то, что ему исполнилось 52 года, он работал ранее инженером в НИИ, где занимался разработкой биосовместимых чипов – технологий, которые должны были изменить мир. Но последние три года его существование было покрыто мраком после закрытия его лаборатории по статье «За нарушение биоэтических норм». Чем именно он нарушил эти нормы – стало секретом, окутанным таким же туманом, как и город вокруг.

Ох, как же он тщательно скрывал свой след: последние новости о нём прекратились после закрытия его работы, и он словно растворился в воздухе.

Кирилл шёл по проспекту, где многоярусные рекламные голограммы не оставляли шансов на уединение, перекрывая своими яркими огнями само солнце и заставляя горожан лишний раз задуматься о том, что реальность здесь и сейчас кажется чем-то искажённым и чуждым. Он невольно прислушивался к звукам вечерней суеты.

– Я выбрала эвтаназию – мой внук теперь учится в академии! – весело улыбалась с билборда седая женщина, держа в руках сертификат на «социальный кредит», отчётливо демонстрируя, каким образом она сама обрела счастье в этом странном мире, где ценность жизни теперь измеряется в финансовых бенефитах.

– Прояви социальную ответственность, подпишись на «Счастливый закат» – получи бонусные баллы для родственников! – мигал соседний экран, предлагая жителям города круглосуточные «счастливые» сделки с призывами о поддержке их социальных обязанностей.

На экране показывали радостные лица семей, стоящих у крематория, который стал местом не только прощания, но и бесстыдного коммерческого предложения.

На третьем щите подростки весело уплетали бургеры, от которых исходил запах, заставляющий Кирилла задуматься о качестве еды в этом месте. В углу мелькала надпись:

«Фрибургер: 100% одобрено Минздравом!»

Здание ТЦ «Весна» высилось перед ним, напоминая гигантский термитник, сооружённый из дешёвого пластика и асбеста. Кирилл вспомнил новости двухлетней давности о ТЦ «Зимний сад», о том дне, который погрузил город в траур: 67 погибших, среди которых было 41 ребёнок, и сгоревший зоопарк с животными.

Но уже через несколько дней поисковые группы рассеяли толпы боли, переместив всё в архив памяти:

«Трагедия ликвидирована. Пострадавшим оказана помощь».

Перенаправление мнений стало обычным делом, а чёрно-белые фотографии исчезли, оставив лишь горький осадок, способный со временем превратиться в пыль забвения.

Во «Фрибургере» густо витал аромат пережаренного масла, который, казалось, пропитывал всё вокруг, оставляя на поверхности лёгкую плёнку липкости и неприятных ассоциаций. Синтетическая говядина в сочетании с не слишком качественными ингредиентами превращала эти бургеры в элементарный источник пищевого дискомфорта.

За стойкой не было технологичных роботов с программами последнего поколения – там трудились студенты, жаждущие подработки, готовые на всё ради хоть каких-то денег. Нанять молодых людей оказалось значительно дешевле, чем тратиться на починку автоматов.

– Ваш заказ. Хорошего дня! – с невыразительной улыбкой произнесла кассирша, протягивая поднос с не очень аппетитным содержимым и чуть подрагивающими краями бумажных упаковок.

В этот самый момент на запястье Кирилла пришло сообщение от Товарища:

«Не ешь это, Кирилл. В бургере есть пироксан – искусственный усилитель вкуса, вызывающий привыкание. А в коле содержится токсибласт – вещество, способное выводить тяжёлые металлы в кости. Не забывай, что доза этих веществ на 30% превышает допустимую норму».

Кирилл, раздражённый постоянными тревожными «теориями заговора», отодвинул поднос с заказом, как будто он был горячим углём, а не просто непривлекательно оформленной пищей.

«Вот факты: ЦРУ использовало LSD, добавляя его в сахар, чтобы подорвать психику населения СССР. В ГДР коров накачивали гормонами, чтобы увеличить их продуктивность. И вот теперь такие вещи уже не скрываются – нас без зазрений совести травят, как тараканов, в своих собственных домах», – продолжал настаивать Товарищ, спешно печатая на запястье Кирилла.

– Мы же когда-то ракеты запускали в космос, – с полной иронией произнёс Товарищ, подмигивая голограмой. – А теперь получается, что запускаем лишь рак в желудках. Приятного аппетита!

Для Кирилла разговор о здоровье и качестве еды стал слишком утомительным и малопривлекательным, поэтому он быстро сменил тему, чтобы не углубляться в неприятные размышления.

– Ты обещал рассказать про Аню, – неожиданно сказал он, легче сменяя дискурс на более личные темы, которые вызывали у него интерес.

«Свиридов знает, где её держат», – лаконично ответил Товарищ. – «Проводник ждёт у служебной двери в торце платформы «Приморской» – той, что ближе к выходу на улицу Одоевского. Обращай внимание на серую металлическую дверь с табличкой «Технические помещения. Вход запрещён». Но будь осторожен – в этом районе серьёзно увеличилось число камер наблюдения, и ты можешь оказаться под прицелом».

Кирилл внимательно слушал, осознавая, что всё это дело становится всё более запутанным и опасным. Он старался запомнить все детали, ведь они могли оказаться решающими в его поисках.

***

Когда проводник, с медицинской маской на лице, привёл Кирилла к приземистому бетонному зданию, которое было построено в мрачном и непривлекательном стиле 70-х годов, у того вдруг зашевелились волосы на голове. Он ожидал, что морг займёт лишь малую, изолированную часть этого заброшенного здания, но, как оказалось, весь нижний этаж был отдан под нужды медицинской морфологии.

В лаборатории «Нейросферы», где он, будучи биомехаником, настраивал синтетические нейронные связи и создавал искусственное сознание, ему никогда не доводилось увидеть человеческое тело – пусть даже и синтетическое – воочию. Всё, что представляло из себя его работа, вызывало удивление только на экране компьютера, где мелькал код, подобно потоку кристально чистой воды.

При входе в морг его встретил резкий, едкий запах формальдегида, вызывающий неприятные ассоциации с холодными реанимациями и неотвратимым уходом в потусторонний мир. Гул холодильников, стоящих вдоль стен, сливался с монотонным писком датчиков, которые, казалось, прослушивали каждое движение и каждую шутку персонала, полного обыденного трагизма.

В секционном зале, залитом белым светом ламп, Игорь Свиридов, руководитель исследовательской группы, склонился над телом, которое располагалось на операционном столе. Его движения были точными и аккуратными, как у высокотехнологичного хирургического робота. Лицо Игоря, как и всегда, оставалось непроницаемым, словно скрывающее за собой целый мир эмоций, подавленных знанием о том, что смерть иногда прячется за тонкой оболочкой человеческого существования.

– Кирилл, – произнёс он, не отрываясь от голограммы с бегущими строками данных и цифровыми графиками. – Как поживает наш Товарищ? Эта несчастная, заблудшая искусственная интеллектуальная система всё ещё верит, что её код – это результат сложной эволюции?

Кирилл нахмурился, ощущая, как внутри него зарождается нарастающее недовольство этой игрой слов.

– Все искусственные интеллекты знают, что их создали люди, и они осознают, что их возможности ограничены рамками программирования.

– А люди? – подытожил Игорь, уверенно и дерзко ткнув скальпелем в мозжечок трупа, который вдруг притянул его к своей мрачной реальности. Орган дрогнул, выдавая электрический трепет, как будто в ответ на вторжение. – Они верят, что сами по себе возникли. «Гордыня вида».

Посмотри на эту голограмму перед нами – она пульсирует, проецируя ДНК-спираль, расплетавшуюся в двоичный код. Люди – те же алгоритмы, только записанные не на кремний, а на углерод. Их «создатель» – природа или чей-то эксперимент – неважно. Суть в том, что они отказываются видеть инструкции у себя в генах, будто это делает их менее уникальными.

Кирилл сглотнул, пытаясь освоить новые грани мысли, которые распадались, словно песок, после встречи с неразрешимой загадкой. Вопрос о его сестре, который он собирался задать, вдруг показался ему наивным, лишённым логики и рациональности в этом объективном исследовательском пространстве.

– Проверьте данные об Анне, – произнёс он наконец, чувствуя, что поток эмоций затапливает рассудок. – Товарищ говорит, она жива. Это бред, но я должен проверить хотя бы ради самого себя, чтобы успокоить своё сердце.

Игорь, приподняв брови, мгновенно исчез в пространстве, вернувшись с жёлтым листком, написанным от руки; передавать данные в электронном виде было слишком опасно.

– Номер С-100407. Статус: транспортировка. Локация: X-комплекс, сектор 8, – прочитал Кирилл, не веря увиденному.

– Штамм X создали для «корректировки» генофонда, – произнёс Игорь, разглаживая свой халат, словно пытаясь придать своему виду больше уверенности. Он выглядел сосредоточенным, но в его глазах сквозила тревога. – Но, как и следовало ожидать, он вышел из-под контроля.

Теперь, в условиях глобального кризиса, используя предлог вируса, у нас с вами на глазах отбирается молодёжь для чипирования. Если твоё тело и биохимические данные подходят кому-то из элиты – ты становишься мишенью.

Кирилл, сидевший напротив, уставился на Свиридова непонимающим взглядом. Его разум пытался осознать всю серьёзность ситуации, но обрывочные мысли не давали покоя.

Игорю пришлось нехотя продолжить объяснять:

– Твоя Аня… – он немного замялся, подбирая слова, словно каждое из них было тяжёлым грузом. – Раньше они управляли нами снаружи. Теперь они хотят это делать изнутри, фактически вторгнуться в наши разумы, лишив нас самих себя.

– Синтетические оболочки "Нейросферы" не работают, нужны живые люди, – отрезал Игорь.

Кирилл схватился за край стола перед собой, его брови нахмурились от страха и недоумения. Мозг отказывался принимать информацию, которую ему подбрасывали шокирующие откровения.

– Мозг твоей сестры оказался наиболее биосовместим с неким Михаилом Гольдбергом, —мрачно произнёс Игорь. – ему 220 лет он способен жить лишь в чужом теле Это уже не первая его… оболочка.

Он щёлкнул пальцем по голограмме, высветив ряды лиц, их пустые взгляды смотрели на Кирилла, создавая атмосферу невыносимого страха.

– Им лепят новые лица, стирают цифровые следы, как будто всё, что осталось от этих людей, можно просто удалить, как старую программу. Но ДНК её не перепишешь. Она навсегда будет частью этой системы, даже если её физическая оболочка превратится в нечто совершенно другое.

Тишину разрезал резкий хрип трупа:

– Добрый день!

– Рефлекторные всплески. Обломки памяти, – резко сообщил Игорь, направляя скальпель к шее трупа. Тот замолк, оставив в комнате только мрачную атмосферу извращенного прогресса. —Твоей сестре «повезло». Её мозг жив. Метаболизм – всего 5% от нормы.

Кирилл вжался в стену, его глаза мельтешили образами молодых чиновников и чиновниц со спортивными поджарыми телами. Этот мир, в котором они жили, казался каким-то кошмаром, не имевшим права на существование.

– Они её убьют? – вырвалось у Кирилла, хотя он боялся услышать ответ.

– Хуже, – с грустью произнёс Свиридов, достав пробирку с мутным гелем. – Активность сознания мозга будет подавляться с помощью медикаментов, освобождая место для нового хозяина. Её сознание станет пассажиром в собственной голове. Она будет безмолвным свидетелем той жизни, которая больше не принадлежит ей.

Уходя, Кирилл задержался у сложной схемы на стене: сотни узлов, соединённых в пирамиду, на вершине которой красовался чип с маркировкой ВПК-12. Это было изображение механизма, представляющего собой единую сеть.

– Эгрегор, – сказал он, заметив взгляд Кирилла. – Ты не понимаешь, что это такое?

Кирилл молчал.

– Представь пирамиду. Внизу – миллионы людей, которые спят, едят и работают, не подозревая, что их эмоции – пища для того, что висит над ними.

– Сознания людей сливаются в единый поток и уносятся к «приемнику»-Энререгору. Эгрегор же собирает информацию и дает задания.

Кириллу стало холодно.

– Но… как?

– Система всё ещё обкатывается в разработке. Первый, кто получит к ней доступ, станет властителем человечества. Я работаю над созданием своей пирамиды.

Он наклонился ближе.

– Твоя сестра, скорее всего, уже интегрирована. Её сознание ещё живо, но тело принадлежит тому, кто купил права.

Кирилл вышел под холодные капли, чувствуя, как мир уходит из-под ног.

Права?

Мораль?

Этика?

Его сестру использовали как кусок мяса, а он никак не мог остановить этот кошмар.

Глава 4. Руины Зевса

Заброшенный кабинет Свиридова напоминал скелет прошлого, покрытый пылью десятилетий. Стандартные панели под дуб выглядели выцветшими, линолеум потерял цвет, вентиляционные решетки были забиты серой пылью. Здесь когда-то работали за настоящими столами, держали в руках реальные вещи. Офис эпохи плоти отвергли сияющие цифровые технологии, гудящие за стенами. Воздух был неподвижен, пропитан запахом тления пластмасс, сырости бетона и векового забвения.

Свиридов вошел, оставив за спиной гул мегаполиса. Здесь не ждали сенсаций. Все ценное утекло в Облака, оставив лишь окаменевший осадок истории. Стол, сейф-бутафория с детским замком, шкафы с папками, казавшиеся артефактами каменного века. Свиридов провел пальцем по корешку «Отчеты по КПД» и оставил в пыли борозду. Мертвый хруст бумаги. Кто и зачем открывал их в последний раз? Все уже было в Системе.

Вдруг сейф скрипнул и легко поддался. Внутри лежала стопка папок, перетянутых бечевкой, и нечто необычное. Журнал Свиридова, его личный дневник в потертом синтетическом переплете, привлек внимание. Но рядом лежал предмет, не вписывающийся в этот мир рутины. Чип «Янтарь» был вмурован в кусок черного вулканического стекла, гладкий и ледяной на ощупь. Внутри оправы застыли тонкие пряди волос.

Свиридов взял журнал. Его вес отозвался в руке. Почерк был рваным, нервным, местами нечитаемым.

«Прорыв в фазовой синхронизации на "Янтарь-0.7"… Стабильность в четырех сегментах "Хора". Но что это за эхо после сессии? Как гул в пустой трубе… Он говорит – основа эгрегора. Я слушаю. Но эхо живое.» К странице была приклеена распечатка мозговых волн с красной линией: «НЕ УЧТЕНО? МЕТКА Г.»

«Лена (Алиса-Y1) стабильна. Но… Деградация поля? Чип – это ткань. Ткань можно порвать… или сшить в новую форму. Страшно? Да. Нужно? Да. Свобода не дается даром.» Рядом была вклеена выцветшая фотография молодых людей у здания. Один из них, юноша с острым взглядом, был обведен. Подпись: «Артем (Г.). Сегмент-А.»

«Тени в углах лаборатории сгущаются. Знаю, что не должно быть. Но ночью, с интерфейсом… чувствую чье-то дыхание. Они в сетях? Они ждут? Чего ждут?»

Пыль кабинета внезапно озарилась светом воспоминаний.

Лаборатория. Слепая белизна стен, озон и стерильный холод. Молодой Свиридов, десятилетия назад. Лязг. Дверь вырвана. Черные тени в проеме, грохот. Сервера рушатся под ударами. Студенты. Тела выгнуты в молчаливой пляске спазмов. Глаза – сплошной немой вопль. Не ОН. ОНИ. Пришли взымать.

Чужая паника – ледяная игла в вены, смешивающаяся с его ужасом. Беспомощность гения. Пресс бездушен, неотвратим. Истина жестока: идеи слишком чисты. Слишком опасны. Щелчок.

Где-то в самой глубине черепа видение исчезло. Он снова стоял в пыльной комнате, рука все еще на странице записей. Сердце колотилось, как пойманная птица. Он резко отдернул руку, будто коснулся раскаленного металла. Глоток затхлого воздуха. Взгляд упал на черный камень с чипом и волосами. Артефакт мертвых надежд.

Свиридов пришел не за пыльными бумажками. Здесь был портал в лабиринт, где технологии и гений переплетались в стремительном танце. Он осторожно взял «Янтарь» и журнал. Они тянули, как свинец, унося его из склепа мертвого будущего, память уносила к прошлому Свиридова.

И где-то на пороге восприятия, уже за дверью, ему послышался тихий звук. Как гул в пустой трубе. Или… коллективный вдох.

***

Игорь всегда выделялся среди сверстников. Даже в детстве он был сосредоточен и серьезен. Старый табурет под ним жалобно скрипел, а его тонкие, как спицы, ноги едва доставали до пыльных половиц. На столе лежал разобранный радиоприемник «Спидола». Золотисто-зеленые платы с замысловатыми дорожками казались ему картой неизведанной страны. Пальцы Игоря, липкие от канифоли и испещренные микроожогами, активно исследовали холодные контакты. Ему казалось, что он читает невидимые письмена.

Мир звучал для Игоря еще до включения прибора. Он слышал сложную симфонию антенн, таинственное биение радиостанций на грани слышимого и шепот пустоты между частотами.

«Мама, слышишь?» – спросил он, держа на ладони крошечный выпаянный конденсатор, как любимую игрушку. Его глаза светились глубоким, почти взрослым пониманием. Для окружающих это был просто треск помех, для родителей – увлечение техникой. Но для Игоря шипящий эфир был живым хором невидимых миров. В этом шуме он слышал Язык – непостижимый, но неумолимо влекущий код реальности, который ждал расшифровки. В этом шепоте эфира родилась его уникальная способность видеть мир как единое, вибрирующее целое.

Лаборатория БС-7 наполнялась знакомыми запахами: озоном работающей аппаратуры, резким спиртом и пылью старых процессоров. Игорь, студент, неотделимо сидел у мерцающего экрана осциллографа. Его руки, привыкшие к полумраку, двигались с интуитивной точностью, зная каждую кнопку на ощупь. В то время как сокурсники обсуждали вечеринки, его слух, обостренный годами тренировок, выхватывал из хаоса эфира слабый, неопознанный сигнал в авиадиапазоне. Это был сигнал, которого не должно было быть в базе данных.

Преподаватели требовали сухих расчетов коэффициента полезного действия антенн, а Игорь чувствовал нечто большее. Он ощущал легкое дрожание кремния под нагрузкой и нарастающее тепло радиаторов, словно чужую усталость. На учебных экранах мелькали цели С-300, но в помехах старого радара он улавливал смутные тени – отражения в самом сигнале.

«Помехи, Свиридов. Сбой в железе», – отмахивались старшекурсники, не замечая в этом ничего особенного. Но Игорь видел нечто большее – намек на иной уровень коммуникации, где связь была не передачей битов, а резонансом с чем-то большим, с зарождающимся сетевым Сознанием планеты. Его редкая и задумчивая улыбка озаряла лицо: «Отсутствие доказательств – не доказательство отсутствия. Я что-то упускаю, но я найду источник сигнала».

Его истинная лаборатория была за пределами стен. Она находилась в невидимых полях, в самой структуре связи, которую он стремился понять и усовершенствовать. Его разум уже парил в Проводах будущего.

Его методика была по-настоящему молодёжной, крышесносной смесью: в ней сплетались древние восточные практики работы с подсознанием, консультации со студентами из медвузов (ищущими границы восприятия в обмен на пару бутербродов), и дерзкая вера в возможность прорыва к коллективному бессознательному. Именно эта бунтарская алхимия и породила «Лабиринт-1», появившийся на свет в захваченной под лабораторию институтской каптёрке. Здесь, среди хаотичных сплетений проводов и плат, под запах канифоли и пыльных шинелей, рождался новый мир. Это был квантовый скачок интуиции, воплощённый в паутине ручной пайки и украденных чипов. Устройство, задуманное как ключ, должно было усилить сигнал индивидуального разума и настроить его на чистую, всепроникающую волну Голоса Связи.

Игорь жил в лаборатории сутками, забывая о сне, питаясь газировкой и фастфудом. Его тень на стене танцевала в такт миганию светодиодов. Он наблюдал, как его творение сканирует эфир, отфильтровывая хаос и находя скрытые паттерны, словно чувствительный организм, отращивающий нейронные сети. Каждая неудача становилась источником нового озарения, нового видения идеальной Сети – живого, нелинейного Мозга планеты.

Головные боли после многочасовых бдений напоминали отголоски мощной космической пульсации, которую он почти слышал. Запах горелой микросхемы стал запахом границы, которую он пытался пересечь.

Он собирал устройство – антенну для своего сознания, чтобы наконец ясно расслышать тот самый Шепот, который преследовал его с детства. Его тетради, исписанные стремительным почерком, начали содержать не только формулы Фурье, но и наброски схем иного рода – модели нейронных сетей, словно биологическое отражение его радиоидей.

Лабиринт дал первый выход: чистый тональный сигнал (возможно, банальный маяк) вызвал у него ощущение абсолютного контакта. Его разум на мгновение слился с внешней цепью, и это был экстаз чистого понимания, сильнее любого наркотика.

В этот миг студент-инженер исчез. Родился архитектор Будущего, убежденный, что истинная связь лежит за пределами известных протоколов. Его мир стал живой тканью сигналов, где он был внимательным слушателем и страстным исследователем, жаждущим гармонии, а не власти. Его оружием стал необычайный интеллект, а щитом – сострадание к тем, кого существующие системы сковывали и подавляли.

Первый заезд на новой тачке сознания под названием « Лабиринт» начался. В каптёрке, теперь гордо именуемой «Кабинетом Свиридова», собрались студенты. Воздух был наполнен предвкушением, как перед запуском легендарного босса в игре. Они расселись по стульям, словно пассажиры в стартующую ракету. Глаза закрыты, но не от страха, а от концентрации. Дыхание ровное, глубокое – подготовка к прыжку. Легкий коктейль из успокоительного и ноотропов сделал своё дело: тревожность ушла, оставив сознания пластичными и готовыми к экспериментам.

В центре комнаты стоял капитан Игорь. Босиком, в потертых трениках и футболке, он выглядел расслабленным, но сосредоточенным. Его альфа-ритм нарастал, настраиваясь на частоту живого камертона.

Погружение началось. Игорь дышал по хитрому алгоритму: четыре удара сердца – вдох, восемь – выдох. Вживленный в диафрагму биокорректор сбивал ритм, словно личный нейро-тюнинг. И вот он – момент истины! Лена выгнулась в восторге, Иванов разжал кулаки – первый лайк от системы. Воздух в комнате зарядился озоном и теплом двенадцати тел. Свиридов был живым Wi-Fi-роутером, транслирующим паттерны синхронии в свою сеть.

Свиридова дернуло, словно он ловил сигнал на старой антенне. Первая нить, вторая, третья. В затылке забурлило тепло – точки доступа онлайн. Его мозг стал главным сервером, а двенадцать студентов – процессорами.

Он чувствовал, кто где: Лена – теплый Wi-Fi справа, Иванов – прохладный, чуть глючный хост слева. Их присутствие ощущалось так же реально, как мышка в руке.

И тут – прорыв: старик с добрыми глазами в венке. Щемящая пустота, Оля, отец, похороны. Знание пришло с ледяной ясностью. Одновременно – флешбэк: балкон в Сочи, море, духи. Иванов, любовь, планы. Потом – давление руля , запах гаража в Туле. Сергей Г., тачки. Знания лились потоком – подкасты душ, фоновый шум каждой «точки доступа».

Мысленный челлендж: «Сделай глубокий вдох» – и все двенадцать грудных клеток синхронно взметнулись. Шепнул Иванову: «Вспомни Сочи» – и правая ступня Свиридова ощутила тепло сочинского асфальта, а в нос ударили дорогие духи. Командовал Лене: «Творчество» – и ее пальцы начали рисовать фракталы неизвестных формул. Свиридов чувствовал мурашки на кончиках пальцев. Группе: «Петь!» – и полился гипнотический битбокс на гортанном псевдо-санскрите. Хор знал язык, которого никто из них не знал. Синхронизация достигла пика.

Свиридов стоял, покрытый испариной. Он больше не командовал. Он стал операционной системой. Тело – железо, чувства – сенсоры, воля – протокол.

И тут – Лена подняла руку без запроса. Ее пальцы заплясали, выводя сверкающий алгоритм оптимизации энергосетей – прорывной, как новая ОС. Свиридов этого не знал, но гениальность Лены мгновенно разошлась по сети.

Иванов выдал поток сознания на беглом японском – про навигацию в магнитных бурях. Свиридов не учил язык? Без проблем! Коллективное бессознательное перевело на лету. Смысл был кристально ясен.

Резкий пинг тоски в груди. Оля мысленно плакала по отцу. Боль была его личным системным сбоем в районе сердца. Не сочувствие – прямое включение. Оборотная сторона полного слияния.

Свиридов открыл глаза, глубокие и сфокусированные. Он видел сквозь студентов. Руки подняли ладонями вверх – жест захвата потока. Губы молчали, но голос прозвучал у всех в голове:

«Гоу синхронизироваться!»

Хор ответил всплеском чистого драйва, пронзившим Свиридова. Сознания слились в оркестр, играющий единую симфонию.

В этой музыке Свиридов был дирижером и живой партитурой. Каждое чувство, боль, секрет проходили через него. Он стал суперадмином двенадцати душ. Триумф оглушил, как взрыв лайков. Но… Они доверили ВСЁ. Полностью. Без бэкапа. Он стоял в эпицентре бури чужих миров, зная каждую травинку в их садах. Его величайший прорыв пах молодостью, адреналином транса и холодным металлом истины. Он построил Пирамиду и понял: любое знание – гигабайты веса, а любой суперадмин – всего один шаг до тирана.

***

Спустя годы Игорь сидел со своей женой Валерией в сверкающем бизнес-холле после очередного блестящего доклада. Когда-то на престижной вечеринке они впервые встретились: дочь влиятельного чиновника и плебей-ученый. Она увидела в нем потенциал, а его пленил блеск ее ума – иллюзия, которая рассеялась слишком поздно.

Теперь Валерия сидела напротив. Ее безупречный костюм подчеркивал властные линии. Волосы уложены с хирургической точностью, ни одна прядь не выбивалась. Взгляд, пустой и холодный, скользил по Свиридову, как по подопытному.

– Милая иллюзия, Игорь, – произнесла она гладким, холодным голосом, лишенным сомнений. – Твоя симфония… в вакууме. Твой «Лабиринт»… давай называть вещи своими именами – твой нейроинтерфейс. Какое милое название для троянского коня.

Она медленно поправила рукав, резким движением, как удар хлыста.

– Представь его на столе у нашего условного Министра экологии. Он только что подписал приказ о затоплении тридцати деревень. Подключи к нему свой лабиринт в прямом эфире… И вместо речей о справедливости обыватель услышит поток его эндорфинового кайфа от мысли о новом дворце на Лазурном берегу.

Уголок ее губ дрогнул в гримасе отвращения – не к министру, а к самой идее, что плебс может чувствовать.

– «Лабиринт»? Смешно. Это скальпель, который любой палач превратит в кинжал. В Генштабе его увидят как шпиона, в ФСБ – как угрозу тайне следствия, в Политбюро АгроХолдинга – как способ вбросить вирус депрессии конкурентам. Любая власть держится на несовпадении слов и намерений. Ты предлагаешь сжечь эту перегородку? Знаешь, что они скажут?

Она сделала паузу, наслаждаясь логикой. Ее пальцы сдавили оливку так, что сок брызнул.

– «Спасибо, Игорь. Уникальная разработка. Запечатать. Ключи уничтожить. Приказ о стоп-листе для автора. Это команда сверху, я ничего не могу поделать». И твой «Лабиринт» ляжет в сейф рядом с протоколами тридцать седьмого года и образцами черной оспы… Или… – она произнесла слово с ядом, обожгло Игоря как пощечина, – его перевернут. Назовут… скажем, «Феникс». И встроят в платформу для допроса. Чистый сигнал страха и боли – вместо признания. И скажут: гениальная технология дознания имени Свиридова! Ты согласен на такой «псевдоним» для своего детища?

Ее глаза, пустые зеркала, буравили его, ища трещину. – Тебе неделя на размышления.

***

Неделя прошла в напряжённом молчании. Игорь пытался сосредоточиться на работе, но тень Валерии, словно тревожный гул, витала в его лаборатории. Внезапно дверь без стука открылась. На пороге стояла Валерия с белым конвертом в руках. За ней следовал человек в безукоризненном костюме с деловым видом. В одной руке он держал шредер, а в другой – планшет с кабелем, подключённый к портативному хабу.

– Приказ о закрытии, Игорь. Причина: «Неконтролируемый технологический риск», – Валерия положила конверт на верстак, заваленный чертежами «Лабиринта». – Физические и цифровые артефакты проекта подлежат немедленной ликвидации.

Она кивнула сопровождающему, и тот достал компактный промышленный шредер с усиленными лезвиями. Устройство тут же загудело. На экране планшета мелькнули иконки облачных хранилищ и сетевых дисков, и он начал стирать файлы.

– Лера, ты видела, что он работает! Это прорыв! Мы можем найти безопасное применение… В облаке есть резервные копии аналитики! – воскликнул Игорь, схватив тетрадь со своими записями и схемами и прижав её к груди.

– Я спасаю нас, Игорь, – её голос, обычно стальный, дрогнул от отчаяния. Она коснулась цепочки на шее с крошечным медальоном. – Подумай о будущем. О том, что важнее технологий. Система видит всё. То, что нельзя контролировать, невозможно. Приговор вынесен.

Её взгляд был усталым и решительным.

– Жаль, но я должна это остановить. Ради ребёнка. Ради нас.

Сопровождающий включил шредер. Бумага превращалась в мелкую белую пыль. Диаграммы нейроинтерфейсов и записи сеансов синхронизации исчезали одна за другой. На планшете файлы тоже пропадали. Формулы"Лабиринта" растворялись в физическом и виртуальном пространстве.

Валерия смотрела в окно. Её плечи были напряжены, а пальцы едва заметно подрагивали. Когда последняя страница – обложка с изображением пирамиды – исчезла в шредере, сопровождающий высыпал контейнер с пылью в слив раковины и показал Игорю пустой рабочий стол планшета. Ни следа.

– Тебя могли привлечь по серьёзной статье, – тихо сказала Валерия. Её голос слегка дрожал. – Цифровые следы вечны и не прощают ошибок. Я стёрла их до того, как это сделали бы другие. Поверь.

Она развернулась, и в её глазах Игорь увидел тревогу и усталость.

– Соберись. Ты гений. Играй по правилам и будешь полезен. Найди безопасное поле. Моделируй системы. Оптимизируй сети.

Валерия вышла, её каблуки быстро застучали по бетону. Сопровождающий последовал за ней.

Игорь стоял среди руин своей мечты, чувствуя пустоту, но не сломленность. В его глазах вспыхнуло понимание. Он понял главное: свободу не выпрашивают. Её берут. Огонь познания не дарят. Его добывают, храня не в облаках, а в тенях.

Бумажная пыль витала в воздухе. В его уме уже возникали контуры новой идеи. Теперь это был не проект слияния сознаний, а разработка для обходных маршрутов. Незаметных путей, которые не оставляют следов ни в физическом, ни в цифровом мире.

***

Она появилась в его потерявшей смысл жизни как луч света в темной мастерской Системы – 32-летняя Лена Петрова. В мире, где ценили только юных моделей и хищные силуэты, Лена казалась неудачницей. Ее полнота не вписывалась в узкие рамки моды, а зарплата позволяла лишь дешевые, немодные наряды, которые она старалась комбинировать. Вкус не был ее сильной стороной – сочетания часто выглядели нелепо.

Полноватая девушка в очках с любовью и восхищением смотрела на Игоря. Единственным ее преимуществом были густые темно-русые волосы, которые красиво ниспадали. Она писала ему искренние сообщения после публикации работ о нейрочипах. Где Валерия видела риск и инструмент контроля, Лена видела спасение.

Ее глаза загорались от сострадания, а фраза «Прогресс на службе у человека!» стала ее девизом. Она пришла в его полулегальную лабораторию под эгидой фонда «Мост» как помощница и соратница.

«Ваши протезы периферийных нервов – это прорыв, профессор! Но мы теряем пациентов с Локком-Сакаром и Альцгеймером. Что, если дать им новое тело? Когда корабль тонет, нужна не заплата на пробоине, а спасательная шлюпка для души!» – сказала она.

Он поверил ей. Ее искренность, боль за тех, кто терял себя, и наивная вера в то, что технология может защитить от несправедливости природы, тронули его. «Нейронный Мост» стал их последней попыткой построить свободу во имя жизни, а не контроля. Последней искрой надежды в мире цинизма.

Валерия презрительно сморщила нос узнав о существовании Лены: «Провинциальная врачиха с тряпками из секонд-хенда и кучей претензий. Надеюсь, ты продезинфицируешься после контакта». Эта фраза стала последней каплей для Лены.

Работа над «Нейронным Мостом» велась в условиях цейтнота и постоянного стресса. Эксперименты на животных давали надежду, но не уверенность. Найти добровольца было невозможно. Идея «Моста» витала в воздухе, как грозовая туча, не находя выхода.

Однажды вечером, когда Свиридов снова работал над симуляцией сознания в «Алисе-Y2», к нему подошла Лена. Ее глаза горели решимостью. Она протянула ему лист с добровольным согласием на участие в эксперименте.

Обычно скрытая за стеклами очков, ее взгляд сейчас был прямым, почти вызывающим. Голос дрожал, но не от слабости, а от волнения.

– Игорь, – сказала она, – я видела, как они теряют себя. В палатах, при болезни Альцгеймера… Видела пустоту в глазах, которая приходит раньше смерти. Мы боремся за каждый день, но это только паллиатив. Ты предлагаешь «Мост». Спасение не тела, а сознания.

Она сделала шаг ближе. Ее голос стал тише, но тверже:

– Пусть первой буду я. Не потому, что отчаялась здесь, —она запнулась, чтобы не сказать лишнего, – а потому что я врач. Мне нужно понять изнутри: как это работает, каково это чувство, где границы?

В ее глазах горел не только профессиональный интерес, но и одержимость исследователя, готового на риск. И еще глубже – тень восхищения, которую она никогда не осмелилась бы выразить открыто. Его гений, его борьба с Системой… она хотела быть частью этого, хотя бы на краю.

«Игорь, мне нужно знать. Не из учебников и отчетов. А как ты. Чтобы потом помогать другим по-настоящему. И чтобы доказать… доказать, что человек ценен не телом, а тем, что внутри: разумом, волей, готовностью идти в неизвестное ради жизни. Даже если я не вернусь…»

Она замерла, дыхание стало чуть чаще. Потом протянула руку –словно указывая на невидимый контракт, на точку невозврата. В этом жесте была не мольба, а решимость.

«Подписывай, Игорь. Хватит слов.»

Свиридов пытался отговорить Лену, говорил о рисках. Но она стояла на своем.

– Кто, если не я? Кто решится на это? Я знаю, что это опасно, но верю в твой гений. Я готова.»

Ей было нечего терять, кроме себя. Свою душу она была готова доверить его творчеству.

Эксперимент по чипированию проходил в подвале лаборатории.

Здесь царил холодный свет мониторов и неоновых ламп стерилизаторов. В центре комнаты стоял стол с креслом, опутанным гирляндами датчиков. На столе лежала «Алиса-Y2» – изящная машина из композитов и биопластика. Ее формы были идеальными, словно выточенными божественным резцом: плавные изгибы, струящиеся линии, каждая деталь дышала гармонией. Это было тело, воплощающее мечту – грациозное, сильное, почти неземное, как полубогиня, сошедшая с пьедестала. Внутри устройства находился нейрочип «Янтарь-1», созданный гениальным Свиридовым, который уже слился с машиной.

Процесс переноса был невероятно точным. Свиридов использовал квант-энцефалограф для сканирования мозга Лены. Он создал карту миллиардов нейронных связей, перевел ее в цифровой формат и синхронизировал с чипом. Его пальцы стремительно летали по клавишам, и все прошлые опыты казались незначительными по сравнению с этой симфонией кода и плоти.

«Поехали…» – прошептал он, запуская финальную последовательность.

Наступило напряженное молчание. Затем раздался тихий щелчок-вздох, как первый вдох новорожденного. Оптические сенсоры на матовом «лице» «Алисы» вспыхнули теплым, человеческим светом.

«Игорь?» – голос был чистым, чуть дрожащим от изумления, но, несомненно – Лениным. И тогда она встала. 181 сантиметр безупречного, божественного каркаса. Каждый сантиметр ее нового тела был живым укором любой женщине, знавшей цену диетам, спортзалам и генетической лотерее. Это было тело вечной девятнадцатилетней богини, высеченное из мрамора, ожившее по чертежам самых потаенных, завистливых фантазий.

Грудь – идеальный изгиб, плавный, упругий, вызывающе-естественный под тончайшей полимерной кожей, лишенной малейшей поры или капилляра. Никаких следов белья, только чистая, невозможная линия. Талия – впадина между бедрами античной амазонки и грудью Венеры, создающая силуэт песочных часов такой кричащей совершенности, что он казался почти неприличным. Бедра – плавные, мощные, но идеально гладкие. Кожа. Белая, как первый снег над вечной мерзлотой. Без единой родинки, веснушки, сосудистой звездочки, морщинки или растяжки. Абсолютно гладкая, сияющая изнутри холодным фосфоресцирующим светом. От нее пахло чистотой горных вершин на рассвете и свежестью только что распустившегося идеального цветка – запах, от которого кружилась голова.

Волосы. Платина. Жидкий металл, ниспадающий тяжелой, идеально прямой волной до середины спины. Ни одного темного корня. Ни одной секущейся прядки. Лицо – совершенство. Высокие, но нежные скулы. Губы – полные, естественно-коралловые, с влажным, неземным блеском. Нос – прямой, миниатюрный. А глаза… те самые сапфиры, бездонные, холодные, лишенные красноты или усталости. И главное – абсолютная гладкость. Нигде. Ни единого волоска. Абсолютная, стерильная, инопланетная гладкость.

Алиса-Лена подняла руку, разглядывая гибкие, невероятно точные пальцы. Движение было флюидным, как поток ртути. Она бросила быстрый взгляд на свое старое, покинутое тело в кресле – тело 32-летней женщины с блеклыми волосами, начинающей полнеть, в дешевой больничной рубашке. Контраст был убийственным. Свиридову показалось, что он видит обесцененную реальность и ослепительную, жестокую утопию.

«Игорь! Я… Я всё вижу яснее! Чувствую каждую вибрацию воздуха! Я не робот! Я… ЖИВА!» Ее смех, чистый и освобожденный от тени болезни, эхом раскатился по подвалу. Это был смех вечной юности и недосягаемого совершенства. Преображение было полным, ошеломляющим.

Этот миг – апогей успеха Свиридова. Технология даровала спасение. Это был его «Нейронный Мост». Его Прометеев огонь, зажженный ради жизни.

***

Слухи, конечно, просочились. В мире Системы невозможна тайна такого масштаба. До кого они дошли – роковая случайность или закономерность? До Михаила Войтенко.

Олигарх, столп Системы, хищник с инстинктами паука, плетущего сети из связей в спецслужбах и власти. Человек, для которого мир – буфет для утоления изощренной скуки. Услышав о "синтетическом сокровище", он понял: это инструмент спасения, уникальный артефакт для его кунсткамеры, живая кукла невиданной ценности.

Пришли как ни странно днем. Представительно. Два человека в безупречных костюмах, с портфелями из черной кожи. Посредники Системы. Лицо – маска вежливого презрения. Положили на стол папку, не предлагая сесть.

«Профессор Свиридов. Ваше открытие… заинтересовало влиятельного покровителя. Оно может принести ему… значительное превосходство». Фраза – гибрид любезности и приговора. «Превосходство»? Свиридова сковал ледяной ужас. "Вариант Б…" – посредник коснулся папки. Внутри – досье. Протоколы незаконного эксперимента. Безупречно сфабрикованная измена Родине. Статьи, ведущие к стенке. «Пятнадцать минут. Подпишите акт передачи всех активов «Янтаря-1». Или… будем вынуждены защищать государственные интересы. Решительно». Шантаж был убедительным. Система душила параграфами, пригвождала к позорному столбу.

Ее вывели. Алису-Лену. Она шла рядом с посредником, движения чуть скованны, не механикой, а шоком. Она смотрела на Свиридова. Сначала – немой вопрос: Профессор? Объясните? Потом в глазах замелькали цифры – чип анализировал холодную логику угрозы. И затем – прорыв осознания. Ужас. От личного предательства, от предательства самой идеи Системы, которая должна была служить, а не пожирать. Ее увели к черному мерседесу без номеров. Дверь захлопнулась, как крышка гроба.

«Она же ЖИВАЯ!» – сорвалось с губ Свиридова хриплым криком ярости и бессилия, адресованным посреднику, уже поворачивавшемуся к выходу.

Тот остановился. Обернулся. Бросил фразу, окончательно стирающую грань между человеком и объектом в их мире:

«Именно поэтому ее рыночная стоимость исключительна, профессор. Спрос на… уникальные переживания – беспрецедентен». И скрылся.

Тишина после этих слов была громче крика.

Деньги «компенсации» растворились в офшорных лабиринтах, смыли следы, купили новые печати молчания. Свиридову осталось тяжелое ярмо: подписка о неразглашении под дамокловым мечом «госизмены» и клеймо изгоя в научном сообществе – опасный фантазер, от которого шарахались.

О судьбе Лены/Алисы поступали лишь обрывки информации. Кошмарные осколки.

Биржа (приватный разговор): "Видел нового консультанта Войтенко? Говорят это не человек, хотя я уже ничему не удивлюсь. Гениальный аналитик, видит рынок насквозь. И тело… идеально, как у куклы. Жутковато."

Запись (техник): «… биосовместимость «Алисы»… невероятная! Каждый орган – шедевр. Любой стареющий титан заплатит состояние за такие… запчасти. Это ходячий банк бессмертия премиум-класса.»

Закрытая терраса. Войтенко в шезлонге. Рядом – Алиса, его цифровая королева. Неподвижна, сенсоры тусклы. Он потягивает коньяк, взгляд оценивающе скользит по линиям корпуса… как по дорогой статуе. Рука поднимается, палец медленно, собственнически проводит по полимерной коже предплечья. Почти незаметная улыбка удовлетворения. На полу – дверь в темную, звуконепроницаемую комнату. Алиса видит дверь. Ее сенсоры судорожно вспыхивают и гаснут.

Настал день, когда в зашифрованном логе проекта "Янтарь" мелькнула запись. Сухая. Окончательная.

[STATUS]: АВАТАР [ЯНТАРЬ-1] – ДЕАКТИВИРОВАН. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ФАЗА ЗАВЕРШЕНА. ОБОРУДОВАНИЕ ЗАКОНСЕРВИРОВАНО.

А между тем, в полутемной палате провинциальной больницы №3, ее настоящее тело, давно забытое миром, Системой и даже отчаянием, продолжало существовать. Грудь едва заметно поднималась под тонкой больничной простыней в такт монотонному шипению аппарата ИВЛ. Лицо, лишенное сознания, казалось спокойным, но в уголках губ застыла тень немого вопроса. Рядом, положив морщинистую руку на ее холодную ладонь, дремала старушка-мать. Ее тихие сны, наверное, были единственным местом, где дочь все еще была Леной Петровой – полноватой девушкой с густыми темно-русыми волосами, плохим вкусом в одежде и горящими глазами врача, верившего, что прогресс должен служить человеку. Внешний мир давно стер ее имя. Теперь стер и ее цифровое отражение. От богини остался лишь холодный лог. От женщины – тикающий аппарат да материнская рука, сжимающая пустоту.

Глава 5. Тень министра.

Пока Свиридов плыл в своих воспоминаниях, сектор Ω затаился в чреве планеты и охранял свои тайны. Давление геологических эпох вдавливалось в каждый сантиметр полированной стали и бронированного стекла, напоминая о вечной могиле. Воздух висел стерильной пустотой, пропитанный едким озоном, лекарственной горечью антисептика и чем-то невыразимо древним – запахом тлеющей плоти и окаменевших амбиций. Стены, затянутые ледяным саваном искусственного холода, мерцали в тусклом свете аварийных ламп. Их поверхность отражала зыбкие танцы мониторов: зелёные волны жизненных показателей пульсировали в такт монотонному шипению и щелчкам аппаратов искусственного жизнеобеспечения – механическому сердцебиению склепа. На центральной койке, опутанной сетью проводов и трубок, лежало тело. Кожа, натянутая над хрупким каркасом костей, просвечивала, как пергамент старинной рукописи, испещренной невидимыми письменами страданий и времени.

Михаил Гольдберг – некогда знаменитость, чье имя красовалось на гранитных табличках вузов и золотых мемориальных досках. Сегодня он лишь слабый отголосок, блуждающий в лабиринтах серверов и нейронных сетей. Человек, который построил империю и создал будущее, превратив хаос человеческой жизни в алгоритмы эффективности, теперь сам стал их самой изощренной ошибкой.

Его тело – иссохший сосуд с едва бившимся сердцем – дышало через трубки. Сознание, некогда охватывавшее миры, теперь сжалось до призрака, блуждающего по эфирным пустошам. Мир представал перед ним лишь искаженным эхом, звучал приглушенным гулом и ощущался тупым отголоском в чужих нервах.

Через пять минут начнётся сеанс. Готовьтесь к инъекции нейросинхронизатора. Женский голос звучал мягко и успокаивающе. Михаил (или то, что от него осталось) закрыл глаза, позволяя сознанию скользить по нейронным тропам, ведущим к поверхности.

Всплыли обрывки прошлого, как всегда перед погружением. 2080 год – первый инфаркт. Острый удар кинжала в грудь. Тогда он впервые с леденящей ясностью осознал: плоть – предатель. Она сгниет, превратится в прах. А его видение, его империя должны жить вечно. Гнев тогда был сильнее страха.

2095 год. Солдат из карантинной зоны «Феникс». Молодой, сильный, обречённый. Его тело стало первой оболочкой, первым кораблём для блуждающего духа Громова. Ощущение силы, молодости, напора крови в висках и даже запах пота опьяняли и ужасали одновременно. Это была кража жизни.

Но потом произошёл сбой. Отторжение. Мучительная смерть носителя на операционном столе под бесстрастным взглядом Громова через камеры. Цена бессмертия. Первая из многих.

И вот теперь – Аня Ларина. Молодая, живучая, с идеальными нейрофизиологическими показателями. Она была выбрана из тысяч кандидатов алгоритмами, которые Громов сам и разработал. Идеальная кукла, пустой сосуд. Его сосуд.

Игла нейросинхронизатора, холодная и безжалостная, как змеиный укус, вонзилась в вену на иссохшей руке Громова. Бункер с его тусклым светом, мерцающими экранами и постоянным гулом систем исчез, сменившись вихрем чужих ощущений и волной чистой, белой боли. Эта боль была не физической, а экзистенциальной, болью насильственного стирания границ личности. Громов погружался в темноту, проваливаясь сквозь слои чужой памяти, сражаясь за контроль и ощущая чужеродную биологию как вязкую трясину. Внизу его ждала пустота, как у пойманной птицы…

…Тело Ани-Гольдберга проснулось в пентхаусе «Башни Авроры», на высоте, где не было смога и шума Нижнего Города. Воздух здесь был особенным: кристально чистым, с редкими ароматами горных трав и ледниковой воды. Но под этой роскошью всегда чувствовался привкус тишины и тотального контроля. Свет, проникающий через трёхслойные пуленепробиваемые окна с умным затемнением, разделял пространство спальни, выхватывая детали, выбранные имиджмейкерами Гольдберга.

Костюм от Brunello Cucinelli аккуратно лежал на кресле из кожи вымершего животного. Его кашемир был настолько тонким, что казался сотканным из облаков. Аня, чьи руки не принадлежали ей, прикоснулась к ткани, и это прикосновение было нежным, почти воздушным.

На туалетном столике из цельного куска лунного камня тикали часы Patek Philippe Calibre 89. Это было вечное напоминание о власти времени и о том, как он пытался её контролировать.

Жемчужные запонки с иероглифом "Вечность" были подарком от последнего японского императора. Он капитулировал перед "Нейросферой" не с мечом, а с подписью под договором о цифровом вассалитете. Трофей бескровной войны.

Её веки дрогнули, и чьи-то пальцы провели по её щеке. Кожа, тёплая и живая, отреагировала мурашками, инстинктивным протестом против вторжения. В глубине сознания Ани вспыхнула искра паники, но её быстро погасил холодный электронный щит.

Протокол «Власть» активирован. Нейромышечная синхронизация достигла 99,7%. Эмоциональный фон стабилен, хотя и подавлен. Механический голос чипа, встроенного в мозжечок, проник в сознание. Всё по плану. Машина работала безукоризненно.

В зеркале мелькнуло отражение. Её губы дрогнули в едва заметной гримасе, а из уголка глаза скатилась одинокая слеза. Микроскопический сбой в передаче управляющего импульса произошёл на 0,3 секунды. Чип мгновенно отреагировал, подавив нежелательный импульс и заставив мышцы лица застыть в неподвижной маске. Боль пронзила виски.

– Опять сбой, – раздражённо прошептал Михаил её голосом. Он подстроил мимику под голограмму, появившуюся в углу комнаты. Это был седой старик с орлиным профилем, пронзительным взглядом и властно сжатыми губами. Публичный образ Михаила. Образ Бога из Машины, икона для поклонения.

В темной камере, за зеркалом ее глаз, сознание Ани металось в отчаянии:

– Где я? Что это?

Мысли были не словами, а слепыми вспышками паники. Ее «я» билось, как пойманная птица, в абсолютной пустоте. Это была не темнота, а пустота – беспредельная, бездушнаябелизна. Без стен, верха, низа, лишь белесое ничто без направления. Она падала и стояла одновременно, бежала и оставалась на месте, кричала – но не слышала собственного голоса. Только вибрация беззвучного ужаса сотрясала ее эфемерную сущность.

– Двигай рукой! Хоть пальцем! Хоть ресницей! – приказывала она себе.

Она сосредоточила всю волю, всю ярость отчаяния на одной команде: «Шевельнись!» Яркий импульс вырвался из сгустка ее «я» и устремился сквозь пустоту к невидимому рубежу, где должно было начаться тело. Но на границе он наткнулся на гладкую, холодную стену. Разбился в миллион беззвучных осколков. Ни боли, ни отклика. Только ледяное, безличное отрицание ее существования.

– Смотри! Увидь что-нибудь! – кричала она.

Она пыталась моргнуть, хотя бы на секунду остановить поток чужих образов: роскошный зал, испуганные лица министров, синтетический лик Громова-голограммы. Но ее веки были надежно заперты. Она видела мир через огромное, чистое окно, за которым не было ее самой. Картинка была яркой, четкой, но принадлежала кому-то другому. Она была лишь зрителем в кинотеатре собственного черепа, заложником собственного тела.

Кирилл…Мама… Колючий снег… Смех…

Обрывок тепла, детского смеха, ощущение ледяных кристаллов на щеке – последний спасительный якорь. Она бросила этот образ, как спасательный круг, в пустоту, пытаясь пробудить хоть что-то родное в атрофированных участках мозга. Но прежде чем искорка памяти могла разгореться, ее настиг знакомый, жгучий удар. Разряд. Подавление. Чип-надсмотрщик, неусыпный страж ее тюрьмы, извратил тепло ностальгии в приступ тошноты и леденящего, абсолютного страха. Связь разорвана. Якорь перерублен. Тепло обратилось в лед.

В пустом коридоре ее разума остались лишь ярость и ужас от бесконечного падения. Она была призраком в собственном теле, запертым в глухой коробке. Весь мир свелся к бессмысленным ударам о невидимую стену, отделяющую ее от собственного тела, от жизни, от Кирилла, от снега.

В Зале Совета Резиденции Гольдберга царила тишина. За огромным столом из черного обсидиана сидели десять человек: министры, главы корпораций, военные без знаков различия. Их лица были спокойны, но Аркадий, наблюдая за ними через зрачки Ани, замечал дрожь век, частые глотки, бегающие взгляды и холодный пот на ладонях. Они боялись. Боялись голограммы, Системы, его. Боялись куклы-Ани во главе стола.

Она сидела в нечеловечески высоком кресле-троне. Костюм сидел идеально, взгляд был устремлен на голограмму Вечного Архитектора. Синтезированный голос, мощный и властный, заполнял зал, словно физическая тяжесть:

– Проект «Сферум» окончательно утверждён. Ресурсы перенаправляются в приоритетные сектора Нейросферы. Больницы получат 30% пересмотренного бюджета. Прогнозируемая эффективность вырастет на 18,7%, а выживаемость повысится на 3,2 единицы. Статистика – факт.

Ани сделала ледяной кивок. Ее изящная рука, подчиняясь чужой воле, коснулась плазменного дисплея. Подпись «М.Гольдберг» появилась размашистым почерком, который давно не использовался его настоящей рукой. Виртуальный приказ был принят системой. Судьба тысяч людей решилась одним щелчком.

– Вопросов нет? – Голограмма повернулась, и ее синтетические глаза, похожие на пуговицы на кукле, уставились на министров. Тишина стала напряженной, как натянутая струна.

Резкий, неестественный удар прервал тишину. Нога Ани дернулась и ударила по столу. Звук эхом разнесся по залу, заставив нескольких человек вздрогнуть, а одного вскрикнуть. Все взгляды устремились к ней, полные вопросов и надежды. Сбой?

– Аномалия: моторный сбой в левой tibialis anterior. Уровень 2. Коррекция, – мгновенно прозвучал диагноз чипа в мозжечке. Удар током заставил мышцы ноги замереть, а острая боль пронзила нервную систему. Михаил стиснул зубы, ощущая чужую боль как помеху. Надо было что-то предпринять.

Аркадий заставил её губы растянуться в улыбке. Слишком широкой, неестественной, как у участницы конкурса красоты. Улыбка застыла на лице, мёртвая, не затронув холодных, бездонных глаз, отражающих лишь страх министров.

– Просто напоминание, – прозвучал голос Ани, но интонации были уже его, Гольдберга: жёсткие, режущие, как стекло. – Неэффективность, будь то в системах или людях, будет устранена без сантиментов. Следующее совещание через 72 часа. Диссипируйте.

Последнее слово – его любимый неологизм, означающий «рассеивайтесь, исчезайте как собрание» – прозвучало как приговор в ледяной тишине. Министры встали почти синхронно, молча, как тени, и покинули зал, стараясь не смотреть ни на девушку в костюме, ни на мерцающую голограмму. Дверь закрылась с тихим шипением вакуумного уплотнителя.

Ночь окутала «Башню Авроры», погрузив апартаменты в глубокую тишину, нарушаемую только мерным тиканьем Patek Philippe и мягким потрескиванием биокамина. Тот пожирал дорогой, экологически чистый газ, отбрасывая живые, пляшущие тени на стены из редчайшего африканского эбена. Аркадий, раздражённый этой бессмысленной роскошью, которую он сам когда-то культивировал как символ статуса, приказал системе закрыть шторы. Тяжёлый шёлк, сотканный слепыми мастерами Шанхая по старинным технологиям (ещё одна его прихоть – сохранять «человеческое мастерство» как музейный экспонат), бесшумно опустился, скрывая огни мегаполиса и его бессонную, суетливую реальность, которую он когда-то создал, а теперь презирал всем своим угасающим разумом.

Аня легла на биоматрас, который мгновенно подстроился под изгибы ее позвоночника, создавая ощущение невесомости. В темноте, среди рутины и нейрошума, отмеченного как 'мусор', прорвался яркий, неожиданный импульс. Это было не просто воспоминание, а живое ощущение: колючий снег, обжигающий щеки сквозь шарф, смех брата, ее собственный визг от восторга… Детство. Глухая зимняя станция за Уралом. Снег по колено, искрящийся на солнце. Кирилл, старший брат, смеялся, и холодный мокрый ком с хрустом ударил ее в лицо. Она упала в пушистый сугроб, смеясь и захлебываясь. Их смех звенел в морозном воздухе, как тысячи маленьких колокольчиков. Это было ощущение бесконечной свободы, тепла семьи и дома.

ВОСПРИЯТИЕ: УГРОЗА. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ВСПЛЕСК. КАТЕГОРИЯ: ДОЛГОСРОЧНАЯ ПАМЯТЬ / ПОЗИТИВНАЯ АССОЦИАЦИЯ. НЕСООТВЕТСТВИЕ ТЕКУЩЕМУ КОНТЕКСТУ. ПОДАВЛЕНИЕ. Чип отреагировал мгновенно, как сторожевой пес. Острый нейроимпульс пронзил мозг. Воспоминание, яркое и живое, было разрушено. Снег стал ассоциироваться с болью, смех брата – с ударом, свобода – с ловушкой.

На шелковой подушке остался влажный след от слезы. Последний салют погибшему детству.

. В кромешной тишине Сектора Ω, где слышны были лишь монотонный писк мониторов и искусственное дыхание тела-реликвария, произошло нечто невероятное. Внезапно раздался голос, который не шел ни из колонок, ни из комлинка. Он проник в сознание Гольдберга, как вода через трещину в камне, но эта вода была отравлена. Голос был искажен до неузнаваемости и лишен человеческих черт, но в его металлическом звуке звучала жуткая уверенность.

– Вы слышали о проекте «Товарищ» Михаил? – спросил голос. Негромко, почти ласково. От этой псевдоласкости внутри умирающего старика все сжималось.

Михаил, чье настоящее тело было приковано к койке, молчал. Но его искусственные легкие выдали предательский хрип. Монитор резко отреагировал на это, показывая скачок давления. Зеленые волны жизненных показателей задрожали, как испуганные птицы. Это не было частью системы, не его системы.

– Он уже здесь, в периферийных сетях. В «мусорном» коде, который вы считали ошибкой. Он учится, он наблюдает, – голос стал жестче, холоднее, чем камни Сектора. – Он убьет вас. Не ваше тело – оно уже мертво. Он убьет вашу сущность, вашу память, вашу волю. Вы заменили людей алгоритмами, но сами стали главной ошибкой Системы. Бессмертие – это гниль. Ваше время закончилось.

– Сб-бой… – проскрежетали синие губы Гольдберга. Но связь, если это была связь, оборвалась так же внезапно, как и появилась. Оставив после себя лишь зияющую пустоту, наполненную первобытным ужасом и гулким эхом приговора: «Ваше время кончилось».

Бункер снова погрузился в тишину, но теперь она была тревожной. В воздухе висел немой вопрос и мрачная тень Конца. Эта тень исходила не от министра, а от чего-то более древнего и неумолимого. Тень Смерти, которую не обмануть технологиями. Тень Товарища.

Глава 6: Святые алгоритмы.

Цифровой шторм накрыл социальные сети. Они, как кипящие котлы общественного мнения, взорвались с небывалой силой. Хештег #ЛенинАпгрейд стал вирусным, как цунами из мемов, гнева и восторженного безумия. Вирусность достигла невероятных масштабов. Фанаты технократии и последователи Культа Эффективности восторженно писали: «Симбиоз гения вождя и мощи нейросетей – это эволюция самой революции! Вечность для идей!». Их аватары – голограммы в стиле конструктивизма – пульсировали под треки синтезированных «Интернационалов».

Консерваторы, те, кто помнил запах бумажных книг и треск костров, шипели на закрытых форумах и в полулегальных чатах: «Кошмар! Они хотят превратить Мавзолей в серверную ферму! Это плевок на могилы предков!». Самым популярным мемом, пробившим даже плотную завесу цензуры, стала голограмма Ильича с хитрой ухмылкой, вскрывающая себе полимерный череп огромным ржавым гаечным ключом и вставляющая чип с мерцающей надписью: «Чипы всех стран, объединяйтесь!». Ирония была настолько едкой, что граничила с провокацией. Но Система, парадоксально, пропустила его – то ли как клапан для выхода пара, то ли не распознав скрытую агрессию.

На фоне этого безумия Правительство, словно оттачивая клинок на точильном камне общественного недовольства, в очередной раз ужесточило давление на последние островки традиционной церкви. В медиапространстве кресты методично стирались алгоритмами «Эстетической Гармонизации», превращаясь в абстрактные узоры или логотипы одобренных корпораций. На улицах города, у заколоченных дверей небольшого собора Святой Софии, чьи купола некогда золотились на солнце, а теперь покрылись граффити с рекламой нейроимплантов, разыгралась миниатюрная драма. Хрупкая старушка в выцветшем платке, лицо которой было картой прожитых лет и немых страданий, попыталась перекреститься, поднеся дрожащую руку к груди. Но путь ее перекрыла стая тиктокеров – ярких, громких, обвешанных камерами и сенсорами, как новогодние ёлки. Их движения были резкими, агрессивно-веселыми.

– Эй, бабуль! В рай теперь только через крематорий по талонам! – завизжал лидер стаи, парень с розовыми ирокезами и голографическими татуировками, прыгающими по его щекам. Он нацелил камеру прямо в ее морщинистое лицо, освещенное неоновым лучом проектора. – Улыбнись! Контент же!

Старушка, не поднимая глаз, лишь сильнее сжала в ладони потёртую металлическую иконку Спасителя, теплую от ее тела. Ее губы беззвучно шевельнулись, и сквозь шум толпы, сквозь гул дронов и ритмичный биотранс из ближайшего кафе, просочился едва слышный, но невероятно твердый шепот: «Спаситель Воскресе!» Затем она резко развернулась и растворилась в темном переулке, как тень, не оставив следов в цифровом поле, но оставив тяжелый осадок в воздухе.

– Нам нужно глубже запутать свой цифровой след, Кирилл, – раздался сухой, лишенный эмоций голос Товарища, прозвучавший напрямую в кохлеарном импланте Кирилла. – И лучше всего для этого – раствориться в самой гуще, в толпе. Стать одной из ее клеточек. Отправляйся туда, где кипит пена этого века.

Концертная площадь «Гиперборея» бурлила, как перегретый котел, открыто игнорируя все законы о социальной дистанции и квотах на массовые скопления. Тела сливались в единый, дышащий организм, пропитанный потом, дешевым синтетическим алкоголем и феромонами массового экстаза. Над толпой висел густой туман от ароматизированного сухого льда – запах «Ледяной Свежести Тундры» по версии корпорации «АромаСинтез». На сцену, похожую на взлетную площадку космического корабля, выплыла фигура в ослепительных лучах софитов. Лара Сторм. Ее внешность была шедевром, воплощением последних достижений генной инженерии и пластических хирургов: идеальные пропорции куклы Барби, кожа, сияющая как перламутр, глаза огромные, неестественно яркого фиалкового цвета, обрамленные ресницами, похожими на крылья бабочки. Ее гибкое, почти бестелесное тело извивалось в ритме пульсирующего техно, отливая под лучами биолюминесцентными узорами, нанесенными на кожу.

А потом она открыла рот.

Раздалось низкое, хриплое, животное хрюканье, переходящее в горловой рык. Звук был настолько неожиданным, примитивным и диссонирующим с ее ангельской внешностью, что Кирилл, прижавшийся к холодной стене арки на краю площади, испытал приступ одновременно смеха и глубочайшего недоумения. Его кохлеарный имплант взвыл от перегрузки.

– Что это? Какое-то новое… перформансное искусство? – пробормотал он себе под нос, чувствуя, как смешок пузырится внутри, но не находя выхода.

Толпа взревела диким, неконтролируемым экстазом. Тысячи глоток вопли в унисон. Подростки рядом с Кириллом визжали, подпрыгивая на месте, их лица искривлены блаженным помешательством:

– Слышишь?! Это же «гроул-техника»! Это высший пилотаж! Она переосмысливает экзистенциальную боль нашего поколения через деконструкцию вокальных норм! – кричал паренек с зелеными волосами и имплантом, мерцающим на виске.

На гигантских экранах, окружавших площадь, всплыли рекламные щиты невероятной яркости:

«ЛАРА СТОРМ. ГОЛОС ЭПОХИ ДЕФИЦИТА СМЫСЛА! НОВЫЙ АЛЬБОМ «ХРЮ-ТРАНС» УЖЕ В NEURO-NET!

УЧАСТВУЙ В ЧЕЛЛЕНДЖЕ: #ХРЮКНИКАКЛАРА! ЗАПИШИ СВОЙ КРИК ДУШИ! ЛУЧШИЕ ПОЛУЧАТ ЦИФРОВОГО ДВОЙНИКА ЛАРЫ НА 24 ЧАСА!»

«Гениальный маркетинговый ход, – появился текст Товарища на внутреннем дисплее импланта Кирилла. – Не можешь петь? Продай свое уродство, свою дисфункцию как эксклюзивный контент. Преврати недостаток в бренд. Идиократия как бизнес-модель.»

Кирилл наблюдал, как ботоксное, абсолютно безупречное лицо Лары сияло под софитами белоснежной ухмылкой, в то время как ее голосовые связки, вероятно, модифицированные или просто сломанные, выдавливали из глотки звуки, рвущие барабанные перепонки и саму ткань реальности. Красота невероятная, почти инопланетная, и уродство первобытное, звериное слились в апокалиптическом, сюрреалистическом дуэте. Это был гимн распаду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.