Джек Хан
Когда дым ещё теплый. Часть 3

Глава 1

НЕ ГОРОД, НЕ ДОМ, А ПУТЬ

"Дорога, что тянет душу, начинается с костра».

— из тетрадей Гарета

Шёл четвёртый день пути.

Всё перемешалось: лица, даты, обрывки разговоров.

Сколько мы едем?

Мы ехали достаточно долго, чтобы мысли начали рассыпаться, как мокрые птахи с жерди. Я решил записывать — как и говорил Гарет. Без нажима, между делом, под прогнившим навесом у лесной переправы он бросил: — Если эта дорога не заведёт твою память в петлю, то бумага оставит след. Пиши, молец. Бумаги у нас меньше, чем совести у наёмника, но хватит, если мозги не расплескаешь на каждый куст. Раз в четыре дня — а коли скучно, так и в шесть. Привыкнешь. Записи — как нарыв: сначала ноет, потом прорывает — и легче. Дорога как жена пьяницы: и бьёт, и жалко бросить.

Тогда я только кивнул.

Казалось, бессмысленно. А потом, на закате, открыл мешочек, который дала мне Рене. Внутри — её локон: золотистый, с запахом полевых трав и дымкой от очага. Этот запах вернул меня в нужное состояние.

Нельзя просто ехать. Надо видеть. Запоминать. Понимать. И учиться.

День был тих, будто сама дорога задержала дыхание. Я слушал — себя, мир, Гарета. Он говорил мало, но метко; отводил глаза, будто берёг их на случай, когда действительно понадобится смотреть.

Опыт у него был не книжный, а прожитый — горький, но настоящий. Таких зовут "надёжными"и хоронят с уважением.

Вечером я разжёг костёр через рунический камень — хватило лёгкого нажима, чтобы сухой мох вспыхнул ровным огоньком.

— Ты, я гляжу, у нас огнём командуешь, — хмыкнул Гарет. — Красиво. Только запомни: магия — она как масло в каше. Вычерпаешь всё вначале — потом глотать нечего.

Он пошевелил палкой угли, поднял на меня взгляд:

— Энергия — штука капризная. Переел — трясёт. Перегорел — пиши завещание, если руки ещё держат перо.

— Разве нельзя — аккуратно использовать?

— Можно, — пожал он плечом. — Только покажи мне того, кто аккуратно падает в пропасть. За пятьдесят лет не встречал.

Он вынул из сумки зазубренную железку и кремень:

— Вот это — честно. Искра — и хватит. А твоя магия… как баба в шёлках: красиво, да не факт, что не с ножом под юбкой. Энергию беречь надо. Что сделаешь, если в тебя вцепится что-то поганое, а ни искры, ни воли? На одной браваде костёр не разведёшь.

Искры брызнули на мохнатую труху, пламя поднялось живым языком — простым, понятным. Я убрал камень в карман, пальцем ощутил холодную фаску рун. Передвинул мешочек с локоном ближе к сердцу.

Шли мы в обход городов — Гарет настоял:

— Город — свиной закуток: шум, вонь и каждый лезет в чужое корыто. Дорога — добрая пьянка: уж влип — допивай до конца. Только на открытом воздухе поймёшь, кто ты есть. Или кем был, пока тебя не вывернуло. В городе много глаз, — произнёс он. — Слишком много чужих голосов. На дороге — один свидетель, и он всегда с тобой. Здесь легче не обмануться насчёт самого себя.

— И что страшнее?

Гарет — долго молчит, потом:

— Смотря, что ты сделал.

К вечеру въехали в старый брошенный лес. Небо опустилось ниже, и дубы стояли плотнее, чем щиты в строю. Влажный воздух пах корой и железом. Колёса шершаво катили по корням, телега изредка вздрагивала, как от кашля. Шорохи за спиной складывались в полушёпоты — не слова, а намёки.

— Как тебя угораздило взяться за это ремесло? — спросил я, когда мы спускались с пологого склона в низину.

— Как у всех, — сказал он после паузы, будто давно ждал вопроса. — Было у меня всё: жена, дом, поле. Жизнь — как телега: колесо сломалось — едешь криво. А чинить некогда. Да и не всегда есть чем.

Он потер загрубевшие пальцы, глянул на дорогу:

— Сначала катил по добру, потом по нужде. А теперь — просто потому что некуда возвращаться. Каждый лишний день пути — как сдача на похоронах: вроде мелочь, а бросить жалко.

Он засмеялся коротко, хрипло:

— Думал, я от весёлой жизни вожу? Да я просто из тех, кому повезло не сдохнуть в прошлом году. Остальное — привычка.

Стемнело быстро. Мы остановились у склона: дорога уходила в низину, между старыми дубами висел белёсый туман, как дым из чужой трубки. Гарет наломал веток, развёл огонь, сел, подперев спину мешком.

— Спать сегодня — с одним глазом. — Тут раньше деревня была. А потом — нет. Ни доски, ни камня. Только запах остался… и ветер, что стонет по ночам.

Он закутался в плащ, прикрыл глаза, и уже уносимый дрёмой буркнул, почти сквозь сон:

— Услышишь, как зовут по имени, — молчи. И не вставай. Неважно, чей голос. Даже если узнаешь свой. Не всё, что знает твоё имя, должно узнать твой голос.

Повернулся на бок — и затих. Будто не говорил ничего.

Я остался у костра. Пламя трещало и лизало сырые бока полена; тени ползли, вытягиваясь в чёрные руки. Подложив сухой ломтик коры, чтобы не шипело, и прислушался. Лес дышал — не злом, не дружбой, просто присутствием. Где-то далеко капнула вода. Лошадь переступила, фыркнула, унялась. Пальцами перебирал камни, чтобы унять дрожь в пальцах, и слушал, как дорога дышит через лес.

Страх пришёл не сразу, а тонкой нитью: кожа на затылке стянулась, ладони стали влажными. Я сжал камень и отпустил — как будто подтверждал себе, что могу без него. Долго ничего не происходило.

В какой-то миг мне послышалось, что в глубине дубравы кто-то тихо повторил моё имя. Не громко, не вкрадчиво — просто как будто я сам сказал его, но не ртом. Кожа на затылке стянулась. Я сжал зубы. Сложил ладони под колени, чтобы себя удержать, и не ответил.

Шёпот отхлынул так же тихо, как пришёл. Где-то в тумане хрустнула ветка — не от веса, от сырости. Ночь повела плечом.

Я подкинул в огонь ещё ветку, подвинул мешочек с локоном. Сел ближе, почувствовал в дыме тонкий, едва уловимый привкус полевых трав — как будто Рене прошла рядом и, не глядя, поправила мне ворот.

Назад — пустота, где сжимаются имена и ломаются дни. Впереди — то, что я ещё зову надеждой. Между ними — дорога. Её надо поддерживать не магией, а вниманием. И тогда она тянет душу — не на разрыв, а в линию, которой можно доверять.

Глава 2

ЦВЕТОЧНОЕ ПОЛЕ

"Все дороги ведут не к месту, а к моменту, где решается судьба».

— Путник

Долина дышала ровно.

Цветы качались, как мягкие волны, и повозка плыла по ним, оставляя за собой узкую, тут же зарастающую борозду.

С одного края темнели хребты со снегом в складках, с другого — серело весеннее подножье; ветер менял направление и приносил попеременно запах мокрой земли и тёплого конского пота.

Поле было полем — простым, широким, бесстыдно красивым. И этим спокойствием оно только подчёркивало тревогу, которая ехала внутри повозки.

Кучер работал молча: чуть короче вздёргивал поводья на ухабах, раз за разом поправлял узду, будто считал шаги лошадей. Внутри — мягкие сиденья, скрип, мерный стук колёс. Трое ехали близко, но каждый — в своём месте.

Рене разговаривала, лежала, поджав ноги, на коленях у Касс и смотрела в потолок, как будто там можно было рассмотреть ночные созвездия днём. Йорик жевал — не торопливо, как человек, который удерживает зубами тишину, чтобы она не развернулась в крик.

Касс не говорила. Держала равновесие ладонью у борта, иногда коротко, почти незаметно, касалась плеча Рене большим пальцем — как ставят метку "здесь"на карте, чтобы та не потерялась.

—И вот, — Рене сжала пальцы, будто держала невидимое кольцо. — Мы же поженились с ним. В детстве. Под дубом, возле кладбища.

Йорик не поднял головы:

— Под тем, что гнётся к ограде?

— Он самый, — Рене улыбнулась краешком губ. — Колец не было. Сплели из одуванчиков. Уилл сделал своё аккуратным, как будто это действительно важно. Мой венок вообще развалился. Уилл сделал аккуратно, красиво как сейчас помню а у меня лепестки все рвались. Я психанула, расплакалась и к деду убежала. Он потом целый вечер меня отпаивал молоком с мёдом и учил свистульки делать. Один звучал, как сова, другой — как скрип двери… Будто вчера…

Слова повисли, как тонкие нити. Колёса простучали пару кочек. Рене перевела взгляд на Йорика.

— Жрёшь, как оголодалый волк. Ты один ешь больше нас с конём вместе. Смотри: припасы кончатся — сам будешь бегать за зайцами.

Йорик бормочет с полным ртом:

— Я когда волнуюсь — всегда ем.

Рене щурится, бросает взгляд на мешок:

— Ну, значит, зарежем коня и тебя в упряжку пустим. И трав у нас много — будешь хрустеть до отвала..

Касс улыбнулась едва заметно. Согнула край плаща Рене, прикрывая ей плечо от сквозняка.

— Сейчас бы сладкого чего-нибудь, — Рене уже тихо. — Есть?

— Нет… — Йорик машинально проверил карманы. Пальцы дернулись, будто сами вспомнили. — Хотя… стоп.

Он нырнул в сумку, зашуршал. Взгляд Рене и Касс одновременно на него, как нить, натянутая над пустотой.

— Вот, — Йорик вытянул зелёную конфету в тонкой бумаге с алхимическим знаком. Бумага давно обтёрлась по краям, но знак ещё держал чёткие линии. — За Дождливый Мост.

— Я и правда забыла, — Рене протянула руку, но не взяла. — Испытаешь?

— Потом, — он спрятал конфету в ладонь, помолчал. — У меня… ещё одна есть.

Повозку качнуло. Касс чуть сильнее упёрлась ладонью в борт; вторая рука сама собой легла ближе к ножнам.

— Откуда? — голос Рене стал ровнее, холоднее.

—Не знаю, — сказал он после паузы. — Сунул руку в сумку у "Пьяного Лебедя». А потом забыл про этот случай… Вспомнил, когда собирался.

— Пять дней назад. И молчал, — в голосе Рене дрогнуло раздражение, но она его прижала. — Что ещё ты "вспомнишь"к вечеру?

— Ничего, — поднял руки, признательно виноватый. — Точно.

Касс перевела взгляд с Йорика на дорогу, выдохнула медленнее, чем надо, — и этого хватило, чтобы Рене опустила плечи. Йорик вытянул обе конфеты на ладонях, как на весах.

— Одну — тебе, — сказал он. — Или Касс…

Касс качнула головой.

Забрала конфету и положила Рене. Потом достала узкую полоску полотна, обернула сладость дважды и крепко завязала узел. Отогнула манжету Рене и подшила узелок внутрь — тремя ловкими стежками, игла блеснула и спряталась. Руки у неё были спокойные, как у человека, который знает: вещи спасают не чудеса, а порядок.

— Уверена? — Рене поискала взгляд Касс. — Ты быстрее меня. Если что — уйдёшь.

Касс не ответила. Только большим пальцем коротко сжала пальцы Рене, а вторую конфету снова вернула Йорику, прижимая к его ладони. Жест был одновременно мягким и безапелляционным: "держи и думай».

— Я тоже за, — сказал Йорик уже без шутки. — Ты идёшь впереди. Пусть будет с тобой.

— Словно уже меня хороните, — усмехнулась Рене, и в этой усмешке прозвучала не бравада, а признание грузов. Она подвинулась ближе к Касс, будто чуть встала за её спину.

Повозка подпрыгнула на камне. Лошадь навострила уши. Кучер коротко цокнул, не оглядываясь. Ветер сменился: принёс пчелиный гул и запах свежей травы — и на мгновение, едва уловимо, что-то металлическое, как если б по камню провели клинком далеко в стороне. Йорик замер с раскрытой сумкой, вслушался, будто надеялся, что это был его желудок.

— Показалось, — сказала Рене, но неуверенно. Сдвинула ладонь на рукоять кинжала, который лежал у её бедра под плащом.

Касс уже сидела иначе: чуть развернув корпус к двери, так, чтобы закрывать собой Рене. Большой палец тихо поглаживал край ножен — не успокаивая себя, а проверяя, что всё на месте. На границе поля, далёкой и прозрачной, кружили птицы; не каркали, не падали вниз — просто висели точками над травой.

Поле по-прежнему было просто полем. А значит, если беда и шла им навстречу, пряталась она не в цветах.

Лошадь перешла на более короткий шаг. Кучер прибрал поводья, как человек, который думает не о том, где он едет, а о том, куда придётся поворачивать, если дорога вдруг кончится. Внутри стало тише; даже жевание Йорика разбилось на редкие, продуманные укусы.

— Ладно, — сказала Рене, опуская голову на колени Касс. — Едем. Когда дойдёт до "момента», не проморгаем.

Касс кивнула. Её тень легла на руку Рене, и Рене не отодвинула её. Цветы шуршали о борт, как вода. Повозка шла вперёд, и от каждого кочка внутри становилось яснее: выбор уже сделан, просто ещё не назван.

Глава 3

ЧЕРНИЛЬНЫЕ РЕКИ.

— Народная поговорка.«Законы пишутся кровью, переписываются чернилами, а стираются потом тех, кто им верил».

День, с которого всё должно было начаться, не задался с самого утра.

Правозащитник.

Почётно.

Серьёзно.

Ответственно.

Пусто.

Жан долго не возвращался домой. Провожая друзей, он всё пытался удержать в памяти их лица — живыми, невредимыми. Ветер гнал по улицам ворохи бумаги и запахи пряного базара, и каждый шаг отдавался в голове эхом шагов из прошлого. Школа, где он забрал назначение, казалась одновременно близкой и чужой — как будто всё, что было до сегодняшнего дня, отдалилось на годы.

К вечеру он наконец направился домой, но на дорожке, будто тень от старой яблони, замер отец.

Вытянутый, словно штык, в сюртуке, который жал плечи, он стоял, впиваясь взглядом в сына. Лицо его — знакомое, вечно готовое к упрёку — дрогнуло, как страница от ветра.

— Долго шляешься! — рявкнул он, но голос вдруг осел, будто споткнулся. — Ну? Куда?

Жан молча подал бланк.

Отец схватил бумагу, глаза метнулись по строчкам — и вдруг щёки его налились неестественным румянцем, будто от стыда за собственную мягкость.

— Жан… — произнёс он, словно пробуя новое слово на вкус. — Сынок. — Губы дёрнулись в улыбку, неловкой, как заплатка на локте. — Мать! Сюда!

Женщина выплыла из дверей, будто кукла на пружинках. Шёлк платья шелестел, как осенние листья под ногами.

— Ах, Жанчик… — Голос её звенел, как треснувший колокольчик. — Мы так волновались! — Она обняла его, но руки были холодны, будто ключи от давно проданного дома.

Позже.

Гости съехались быстро, будто ждали сигнала. Аптекарь, часовщик, сосед-алхимик с пальцами, пропитанными медным налётом, вдова с лицом, как смятый конверт, — все говорили громко, но глаза блуждали, избегая Жана.

Отец, наливая вино, хлопал гостей по спинам:

— Иветт, спасибо за цветы… Жаль, Лизу не взяли в столичный театр. Но, знаешь, у скромных девочек всегда есть шанс выйти замуж за…

— Наш-то в правозащитники! Не чета твоему, Фабьен, — он кивнул на соседа, — архивному кроту!

Мать подносила пирог, разрезая его тонко, как будто делила не десерт, а чужие секреты:

— Мы всю жизнь ради него трудились! Отец даже наследственную карту… — она закатила глаза, — пожертвовал, чтобы сын учился!

— За Жана! — Отец поднял бокал, и вино расплескалось, как кровь из пореза. — Наша фамилия теперь в истории!

— Какая честь для семьи! — говорил аптекарь, чья дочь не попала туда, куда надо ему.

— Настоящий защитник! — вздыхала соседка, чей муж сидел за налоговые махинации.

Жан сидел, откусывая кусочки безвкусного торта.

Слова гостей — "гордость», "честь», "будущее"— падали на стол, как крошки, и он ловил себя на мысли, что всё это уже видел: вот аптекарь украдкой мнёт салфетку, вот вдова щурит глаза, будто высчитывает его будущий доход. Даже смех матери — короткий, как выстрел, — был ей не к лицу.

— Ты ведь останешься нашим защитником, правда? — шепнула мать, поправляя ему галстук. Её пальцы дрожали, будто боялись сорвать маску.

Он кивнул, улыбнулся, как учили с детства. А за окном, в чёрном зеркале ночи, отражались огни — чужие, ненужные, но честные.

Жан мотнул головой, будто стряхивал с себя липкий плен воспоминаний. Солнце косилось за черепичные крыши, и он наконец сделал шаг через порог.

Здание правозащитников, застывшее на перекрёстке трёх улиц, напоминало не столько храм справедливости, сколько надгробие. Его белые стены, отполированные до блеска дождями и услужливыми руками каменотёсов, сияли фальшивой чистотой — будто припудренное лицо стареющей куртизанки. Резные арки, изогнутые в почти религиозном порыве, зияли пустотой, словно рты, готовые поглотить тех, кто верил их сладким обещаниям. Стрельчатые окна, узкие и высокие, походили на щели в доспехах — будто само здание боялось, что кто-то разглядит его нутро.

Три этажа, выстроенные в безупречной симметрии, возносились к небу, как три ступени пирамиды, где у подножия толпятся просители, а на вершине царит тот, кто переписывает законы пером из вороньих перьев. А ниже, в подвале, куда не доходил даже шёпот совести, лежали дела. Забытые — те, что угрожали слишком влиятельным фамилиям. Решённые — те, что принесли золото в карманы судей. И вечные — те, что ждали своего часа, как трупы в склепе.

Герб у входа — весы, уравновешенные слепым глазом — отбрасывал тень в форме удавки. Камень под ногами, отполированный до зеркальности, отражал не лица, а маски: одни — в слепой надежде, другие — в циничном расчёте. Даже воздух здесь был пропитан двойственностью: запах старых фолиантов смешивался с ароматом дорогого ладана, который жгли, чтобы заглушить вонь гниющих принципов.

Каждый завиток на фасаде, каждая трещина в камне шептали не о победах, а о сделках. Вот здесь, у третьей колонны, граф д’Артуа купил оправдательный приговор за бочку бургундского. Там, под фонарём с витражным стеклом, судья Леру получил пощёчину от вдовы, чьего сына он осудил за кражу хлеба… и велел вырвать ей язык. Здание дышало, но дыхание его было тяжким, как у старика, заживо погребённого в собственном величии.

Оно не хранило правду — оно консервировало её в медовой лжи. Даже фрески на сводах, изображавшие "торжество закона», писались красками, разведёнными на крови тех, кому отказали в последнем слове. И всё же люди шли. Несли свои надежды, как свечи, не зная, что в этом храме нет алтаря — только алтарь себя.

Жан остановился. Он не знал, кем быть теперь: сыном, правозащитником — или просто собой. Он вошёл — медленно, как входят в чужой храм, надеясь, что стены примут.

Двери распахнулись бесшумно — и Жана сразу окутали шум и свет, как будто он шагнул не в государственное учреждение, а на приём к герцогу. Пол выложен тончайшим мрамором, зеркальным, как лёд. Потолок — сводчатый, расписан яркими фресками: сцены суда, где правда торжествует, бедняки получают справедливость, а тиранов ведут в кандалах. Изумительно прописано — как в храмах.

Но присмотрись — и увидишь:

— На фреске судья, разрывающий цепи раба, носит перстень с фамильным гербом графов де Вриньи, чьи потомки сейчас в совете.

— Плачущая вдова на картине держит свиток с датой "512"— годом, когда один влиятельный род лишили поместий за мятеж.

— Даже кандалы на тиране — позолочены.

Атмосфера — как в ярмарочный полдень: звонкие шаги, шелест бумаг, оживлённые голоса. И всё вежливо. Идеально. Ложка мёда в каждой фразе.

— О, новенький! — воскликнула женщина в бело-золотом мундире, заметив Жана у входа. У неё были щёки, румяные, как яблоки, и голос, в котором звучала музыка. — Какой отдел? Помощник? Ах, к Муру. Конечно, мы сейчас вас сопроводим!

Она передала его другому сотруднику — юноше с кудрявыми волосами и кожаными перчатками, пахнущими дорогими духами. Тот кивнул, протянул руку и, улыбаясь, повёл по коридору.

— Здесь всё по часам, — сказал он. — Никакой бюрократии. У нас как? Обратился — получил. Видите, как всё устроено? Чисто. Прозрачно. Уважительно.

Жан заметил:

— Его перчатки слишком выделяются.

— На запястье — след от браслета.

— В кармане пиджака — уголок конверта.

— Вы будете у куратора Мура? — юноша сбавил шаг. — Повезло. Один из лучших. С виду угрюм, но вы не обращайте… и вы там держитесь. Прошл… А не важно.

Они миновали сад, и Жан невольно замедлил шаг. Подошва прилипла к плитке, будто земля не хотела отпускать. Фонтаны булькали с натужной вежливостью. Вода в них была мутной — Жан разглядел обрывки бумаги с печатями: "Дело №… уничтожено за ненадобностью».

— Смотрите, наш парк вдохновения! — юноша в перчатках махнул рукой.

Статуи Справедливости стояли криво, будто их ставили пьяные каменщики. Одна держала весы, где вместо чаш висели пустые кошельки. Другая — меч, застрявший в собственной тени. Жан потянулся поправить покосившуюся табличку у подножия и отдёрнул руку: металл был липким, словно покрыт кровью, которую спешно стёрли.

— Красиво, правда? — проводник щёлкнул пальцами, и где-то щебетнула механическая птица. — Здесь отдыхают души.

В центре, под плакучей ивой — её ветви напоминали пальцы, сжимающие горло, — девушка трогала струны арфы. Звуки сливались в мелодию, которую Жан слышал вчера — уличный шарманщик играл её перед тюрьмой. Арфистка улыбалась, но её глаза были пусты, как окна заброшенного дома.

— Она играет по заявкам, — прошептал проводник. — Хотите — закажете что-то?

Жан покачал головой.

— Тогда пройдём дальше… Здесь решают судьбы, — юноша щёлкнул пальцами, и дверь с гербом распахнулась. — Удачи.

Кабинет Мура оказался ниже уровня коридора, с каменными стенами и единственным окном под потолком. Воздух был сух и пах пеплом. Жан вошёл без приглашения.

Мур сидел за старым столом, заваленным папками: на корешках — номера дел, на клапанах — сургуч, на обвязках — подписи "пронумеровано, прошнуровано и скреплено». Он писал быстро, как человек, привыкший, что мысль обязана укладываться в строку протокола.

— Садитесь, — не поднимая взгляда, он указал на табурет у стены. — Нет, не туда. Именно этот. В описи проходит как "нестабильный». Привыкайте садиться не там, где мягче, а туда, куда вас назначили.

Жан сел. Табурет честно скрипнул.

— Молчите? Хорошо. Учтите: "право хранить молчание"у нас трактуется узко. Молчание фиксируется в протоколе как "отказ от пояснений без ходатайства». Audi alteram partem — "выслушай другую сторону», — но сперва мне нужно убедиться, что вы вообще сторона, а не предмет.

Он наконец поднял взгляд: холодный, прицельный, будто сверял человека с формуляром.

— Жан Грейклэйв, — медленно произнёс он. — Ранее "подающий надежды». Теперь что подаёте? Ходатайства? Апелляции? Или пока только подписи в журнале входящей корреспонденции?

— Рад знакомству, сэр, — спокойно сказал Жан.

— Превосходно, — Мур кивнул. — С первых слов — честность на грани нарушения субординации. Отмечу в личном деле: "температура речи — повышенная». Не волнуйтесь, onus probandi — бремя доказательства — у нас всё равно обычно сваливается на старших.

Он откинулся на спинку стула.

— Вы всегда входите так, будто идёте sub iudice — "под судом»? Или это новая манера выпускников? Удивительно, как уверенность выживает при такой нехватке результата.

Короткая пауза.

— Вас учили молчать, думать, ждать, — продолжил он. — Редкий случай, когда учебный план хоть где-то сработал.

Мур поднялся. Движения — сухие, точные, как у человека, чьи жесты много лет служат процессу.

— Сразу к сути. Я не уговариваю. Я проверяю. Это стресс-собеседование, первичная оценка профпригодности и этического порога. Внутренний регламент, раздел третий. Ответьте честно: вы всё ещё считаете, что вас учили ради добра?

Жан встретил взгляд:

— Нет.

— Вот и славно, — впервые без усмешки сказал Мур. — Fiat veritas. Да будет истина. Только помните: "истина"у нас не свет, а рассвет — холодный, туманный и с запахом крови на траве. И ещё: на бумагах у нас красиво стоит in dubio pro reo — сомнение в пользу обвиняемого. В практике действует иной обычай: in dubio pro potentia — сомнение в пользу сильного. Привыкайте работать между этими двумя строками — lex scripta и lex non scripta.

Он вернулся к столу, взял карточку.

— Вот ваш допуск — вторая ступень, без права подписи per procurationem. Рабочая визитка, пропуск в архив до синего уровня, право запроса экспертизы ad hoc — только через куратора. К Совету не приближаться: юрисдикция токсична, nemo iudex in causa sua — никто не судья в собственном деле, а у них сплошной конфликт интересов.

Он посмотрел поверх карточки:

— В коридорах не болтать, в окна не пялиться, руки не совать туда, где написано "вещественные доказательства». Нарушите цепочку хранения — chain of custody — и вас же оформят "крайним». Поняли?

— Понял.

— Хорошо. И ещё: не пытайтесь "понять, что здесь происходит». Это вредно старым, а вам — смертельно. Делайте то, что можно приобщить к делу. Всё остальное — шум.

Жан взял карточку. Она была прохладной, с тиснёным гербом. Бумага чуть шуршала, как будто уже спорила с ним.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодарите. Hodie tranquillitas, cras tormentum. Сегодня — тихо, завтра — муки. Если вдруг дойдёт до corpus delicti, старайтесь, чтобы это были не вы.

Мур подошёл к свету, и его тень вытянулась по стене, сложившись в фигуру с мечом и весами.

— Признаю, — произнёс он ровно. — Держитесь лучше, чем ожидал. Почти человек. Для начала достаточно.

Жан поднялся. На пороге он услышал:

— И да. Если соберётесь глупо умереть — предупредите заранее. Мне нужно успеть подать служебную записку и закрыть статистику потерь без ночных визитов.

Глава 4

ТЕХ, КТО БЕЖИТ — ДОГОНЯЮТ

Поле было ровным, как ладонь. Трава доходила до пояса и шуршала по бортам повозки, будто вода по лодке. Небо висело низко и тяжело; свет в нём был белёсым, как старая кость. Тишина не успокаивала — она давила.

Мы шли медленно. Колёса ловили корни, и повозку уводило то вправо, то влево; лошади дышали хрипло, с паром. Я шёл рядом и считал шаги, чтобы не слушать собственное сердце.

— Держи ухо, командир, — буркнул Гарет. — Ветер задул с болота. Болото всегда приносит чужие ноги.

Он не смотрел на меня — следил за линией травы справа, где зелень ломалась и вставала. Возжи он держал низко, ближе к колену. Пальцы были спокойные.

Хруст. Один. Потом второй, левее. Трава нырнула и встала.

Гарет коротко взял лошадей на «тихо», поставил повозку так, чтобы борт ушёл мне за спину.

— Сектора, командир, — тихо. — Твой — левый от телеги до сухого пня. Мой — правый до той кочки. Ногу ставь так, чтобы пятка упиралась в землю. Руку не тяни, рубка идёт от корпуса. По брюху не руби — по хребту. Рёбра — трата железа.

Я кивнул, но кожа на ладонях была влажная, и рукоять казалась мыльной. Пальцы схватили крестовину, как чужую.

Покой разорвался рёвом.

С холма, справа от повозки, пошла стая — пятеро. Ещё трое рассекали траву ниже, слева. Они шли веером: двое выгоняют, один берёт с фланга, два — на бросок к горлу лошадям. Я это понял уже потом. В тот момент я видел только клыки и уши.

— Стойка! — бросил Гарет. И сам уже двигался: шаг, проворот, срез. Его клинок не свистел, он работал сухо, как тесло по сырому бревну.

Первый волк ударил в борт. Доска загудела, и в щели показались зубы. Я рубанул сверху вниз — клинок скользнул по загривку, как по мокрому корню. Волк отдёрнулся и тут же ушёл в траву.

— Не гладь! — взорвался Гарет. — Вруб! Лезвие под сорок, кисть жёстко!

Слева, от моего сектора, вылетел второй — низко, на ноги. Время сузилось до мига: перекат бедром, шаг назад, рубка вниз. Лезвие вошло не туда — по плечу. Волк завыл и ткнулся в меня грудью. Пахло псиной и болотом. Я вцепился левой рукой ему в шкуру, правой дожал клинок. Тугой хруст. Тепло по пальцам. Меня вывернуло вбок.

Справа щёлкнуло — Гарет принял бросок в плоскость клинка, срезал морду по диагонали и тут же переставил ногу: третий шёл ему в пах. Удар сапогом — не выше колена — и добор коротким ножом в шею. Всё — без украшений, как топором по пню.

— Сектор держи! — рявкнул он. — Я не нянька.

Двое ещё заходили на лошадей. Я услышал их раньше, чем увидел — трава напротив телеги «задышала». Я шагнул так, чтобы борт был мне плечом, и когда уши показались из зелени, ударил ребром клинка в основание шеи. Вошло. Рука гудела, будто по наковальне. Волк рухнул, дёргая лапами, как сломанные клещи.

Последний не полез. Кругнул шире, взял меня сзади. Я услышал лапы — четыре удара по земле, коротких и ровных, — и развернулся запоздало. Пасть уже шла к икре. Я ударил слишком низко, и клинок ушёл в землю. В зубах у меня проступил железный вкус — то ли кровь, то ли страх.

— Вверх! — успел крикнуть кто-то чужой моим голосом.

Чужой — потому что слышал я плохо. В ушах стучало, как в кожаном ведре. Я взвёл лезвие, и волк сам насадился — на долю пальца ниже глаз. Он дернулся — и стих. Я вытащил меч только с третьего раза.

Тишина скатилась обратно, как камень в яму. Дыхание лошадей стало слышнее, чем всё. Над полем летала муха, и её жужжание казалось неуместным. Три зверя лежали близко. Ещё двое исчезли в траве; их спины казались волнами.

— Ещё пойдут, — сказал Гарет, не отдышавшись. — Но не сейчас. Сожрут своих — и досвиданья.

У меня дрожали руки. Меч в пальцах был как палка. Я прислонил его к борту и почти сел на землю.

Гарет вытер клинок о шкуру ближайшего, проверил зубами край — привычка кузнеца, наверное, — и только потом поднял на меня взгляд.

— Красиво, командир. Даже местами попадал. Но медленно. — Он постучал костяшкой по моей рукояти. — Рука у тебя думает дольше головы. А в бою думать — это красиво сдыхать.

Я ничего не сказал. Во рту было солоно.

— Слушай внимательно, — он говорил спокойно, как у костра, только короче. — Удар идёт не из плеча. Плечо — обман. Сила — из земли: пятка, колено, бедро, корпус. Лезвие — часть руки, а рука — часть корпуса. Не маши, врубай. Не «по» зверю, а в зверя. Понял?

Я кивнул.

— По брюху не руби — кишки не остановят. Позвоночник — выключатель. По лапам не играй — пальцы останутся в чужих зубах. Вставай всегда так, чтобы телега была за плечом. Телега — это стена. Стена любит тех, кто ей подставляется правильно.

Он хлебнул воды из фляги и сморщился.

— И запомни: страх — не враг. Враг — паника. Страх даёт тебе рамку: сектор, шаг, удар. Паника — снимает сектор. Будешь паниковать — останешься без ног. Всё.

Он кинул мне флягу. Я поймал с третьим хлопком. Вода пахла железом.

Мы перетащили туши в сторону и сели у колеса. Гарет достал сухарь, чиркнул ножом, отломил половину и вложил мне в ладонь.

— Ешь. Потом блеванёшь — легче станет. — Он жевал без аппетита, как работающий. — Ну что, командир: как ощущения у почти живого?

— Пальцы не чувствую.

— Значит, работали, — одобрил он. — Будет толк.

Небо вдавило плечи сильнее. Где-то далеко, за хребтом, ломило громом. Ветер перевёлся на другую сторону и принёс запах мокрой шерсти — откуда-то, где никого не было видно.

— Они вернутся? — спросил я.

— Не сегодня. Наелись одиночества. — Он поднялся, накинул на лошадей плащи. — Вставай. С этого дня дрова — твои. Будем учить тебя бить правильно. Топор воспитает то, чего в голове не хватает.

Ночь мы резали короткими сменами. Гарет спал по четверти часа, как солдат под обстрелом; я сидел и слушал, как костёр жуёт сырой ломоть дерева. Холод подбирался выше, к пояснице. В какой-то момент я заметил, что держу рукоять меча не кистью, а всем телом — так, как он сказал: пятка, колено, бедро.

— Небритый ум — хуже тупого лезвия, — пробормотал Гарет из полудрёмы. — Завтра утро будет злым. Дрова — вон от того берёзняка. Руби на себя и через корпус. Не вздумай «махать». Я слышу, когда машут.

— Понял.

— И ещё, — он помолчал. — Слышал, как ветер принёс железо?

— Да.

— Это не ветер. Это люди. — Он перевёлся на бок. — Не сегодня. Но рядом.

Утро пахло дымом, сыростью и чем-то сладким, несвоевременным — как леденец в кармане на похоронах. Туман сел в траву ровным слоем. Я взял топор. Руки ещё дрожали, но уже слушались.

— Стойка, — сказал Гарет за спиной. — Нога — под плечо, рука — не отсохнет. Удар вниз и в себя, чтобы лезвие не гуляло. Дыши, когда рубишь. Иначе будешь краснеть вместо работы.

Первый удар был пустой — обух ударил, как ложка по воде. Второй — чуть лучше. На третьем я услышал то, о чём он говорил: топор вошёл, как клин в сухой сук, и дерево отозвалось не звуком, а отдачей в пятку.

— Вот теперь — похоже на жизнь, — сказал Гарет. — Запомни этот путь — от пятки до лезвия. Это и есть удар.

Мы сложили охапку. Он варил похлёбку, не глядя в котёл — горох, щавель, кусок вяленой рыбы, сало, луковица. Пар был густой, как туман. Он крошил хлеб в ладонь, как будто делал вид, что у нас всё по-человечески.

— Если не сдохнешь от вкуса — годен, — заметил он. — Значит, даже по колено в дерьме выживешь.

Пока он ушёл к кобылам, я пытался вытащить повозку из ямы — без расчёта, чистой злостью. Подложил ветки, снял мешки, потянул. Колёса хрустнули, и повозка пошла на пол-ладони.

Когда Гарет вернулся, я стоял с вожжами, и телега скрипела у меня за спиной, как приказ, который удалось выполнить.

— Мда, — сказал он. — Не думал, что у тебя есть позвоночник. Запишем: командир способен на самостоятельные действия.

— Уговор в силе?

Мой прадед пообещал не кому то а самой Диане, что женится на женщине страшнее её. И вот не сдержал. Ибо нет Старше Богине Дианы существа. Но вот.— Был уговор — был. Слово Гарета. Пусть мне кишки в узел завяжет, если солгу. У нас это свято.

Он уселся на скамью, вытянул ноги. Лошади тронулись, колёса скрипнули.

А дядя мой, старый осёл, клялся: «Съем свою шляпу, если король окажется не дураком». Ну и съел. Шляпу съел, а вот сомнения — так и не переварил.— У нас всё по чести. Бабка моя сказала: «Умру, как сирень зацветёт» — и дождалась. Умерла в тот же день. Сдержала слово.

Лошади тронулись. Туман начал рваться; где-то впереди шла полоса света. Я подался вперёд, чтобы увидеть дорогу.

И вдруг заметил у края колеи следы. Пять отпечатков, глубоких, как будто кто-то, очень тяжёлый, ступал осторожно. Не волчьи. И не человеческие. Когти — не острые, а тупые, как у зверя, который давно ходит по камню.

— Гарет… — позвал я негромко.

Он посмотрел, не меняя лица, и только убрал поводья чуть ближе к себе.

— Вижу, — сказал он. — Не сегодня. Но рядом.

Мы пошли дальше — тихо, как будто это могло нас скрыть. Поле снова стало просто полем. И от этого тревога стала гуще.

Следы тянулись вдоль колеи, словно кто-то тяжёлый тащил лапы, не заботясь о скрытности. Когти тупые, но глубокие. Земля будто сама помнила, как он шёл.

— Не зверь, не человек, — сказал Гарет, наклонившись. — А если и человек, то давно оброс когтями. — Он сплюнул в сторону. — Не сегодня встретим, но где-то рядом он дышит.

Мы дошли до брода под вечер. Вода чёрная, тянула за сапоги, как пьяная баба за рукав. Берега вытоптаны, в глине зарубки — кто-то мерил проезжих, ставил счёт.

— Дорожники, — буркнул Гарет. — Или те, кто за них себя выдаёт.

На той стороне, у кустов, темнело. Воздух пах прогорклым жиром и табаком — чужим, чуждым.

— Готовься, командир, — сказал Гарет. — Эти псы любят чужое добро, а ещё больше любят чужую кровь.

Сумерки легли быстро. Мы сидели у костра, пламя сырое, дым низкий. Я держал руку на рукояти, но пальцы дрожали. Пот с ладоней стекал по крестовине.

Первым пришёл голос. Грубый, как ободранный сапог:

— Костёр ваш на нашей земле. Брод — наш. За проход платите.

— Земля чья? Твоя, что ли? Кровью метил? Тогда покажи шрам.Гарет хмыкнул:

Из темноты вышли трое. Шаги тяжёлые, плечи в ремнях, один с багром, другой с топором, третий с мешочком на груди. Глаза их блестели, как в болотной жиже.

— Заплатите вожжами, хлебом и лошадью, — сказал тот с мешочком. — Или возьмём сами.

— Возьмёте, — сказал Гарет. — Только не домой унесёте, а в глотках друг друга.

Тишина треснула, как сухая ветка. Багор метнулся ко мне. Я дернулся, шагнул ближе, и клинок мой звякнул о железо. Руки онемели, но я крутанул гарду, вбил лезвие в плечо. Мужик закричал, и кровь тёплой струёй пошла мне на запястье.

Второй, с топором, прыгнул на Гарета. Гарет не стал уводить удар — принял на лезвие, оттолкнул плечом и саданул рукоятью в горло. Тот захрипел, уронил топор и упал на колени. Гарет добавил коротко в висок — и тот уже не поднялся.

Третий метнул мешочек — я услышал, как воздух застонал. Отшатнулся, мешочек звякнул о борт повозки. Я бросился к нему, а он — ко мне, нож в руке, глаза пустые. Мы сцепились, грудь в грудь, и я бил клинком вслепую, пока не почувствовал, как что-то в его теле сдаётся. Он вцепился в мою шею, ногти царапнули кожу. Я вырвался, а он медленно завалился в траву, глаза ещё пытались двигаться, но уже не слушались.

За спиной кто-то завыл — четвёртый угодил в наши верёвки, что Гарет натянул днём. Он бился в земле, матерился, но голос звучал жалко, как у пса, застрявшего в силке.

— Пятеро, — сказал я, вытирая кровь со щеки.

— Я ж говорил, — ответил Гарет. — У каждой банды — трое для дела, один для понтов, один для глупости. Глупого всегда проще всего ловить.

Мы связали двоих ремнями. Один сидел у костра, в куртке без рукавов, с глазами уставшими, как камни. Под ключицей у него был старый ожог — знак, когда-то принадлежавший тем, кто охранял дороги.

— Не всегда же вы были ворами, — сказал Гарет.

— Нет, — ответил тот. — Мы были людьми. Пока нас не списали. Бумаги сожгли, зарплату забыли. Остался нож. Мы держим брод. И берём за него.

— Берёте лошадей, — сказал я.

— Лишних, — сказал он, и голос его был без злобы. — Лишних людей тоже.

— Дальше дорога общая. На восток пойдёте — там вешают. Если доберётесь — живите. Если нет — значит, вас уже нет.Гарет посмотрел ему в глаза, хмуро.

Мы отпустили двоих. Третьего оставили связанным у столба, пусть сидит с дымом в лицо.

Брод мы прошли на рассвете. Вода холодная, как чужая ладонь. Лошади фыркали, я едва держал шест, чтобы не увело. В середине почувствовал толчок в бедро, словно что-то снизу ткнуло меня. Сердце замерло, но я сделал ещё шаг, и толчок исчез.

— Не стой в середине, — сказал Гарет. — Вода любит тех, кто идёт.

На том берегу, под кустом, валялись перья ворона. Чёрные, блестящие. На одном — капля крови. Тёмной, густой.

— Чей-то завтрак, — сказал я.

— Или чей-то глаз, — ответил Гарет.

И снова следы — широкие лапы с тупыми когтями. Шли оттуда, где мы были, за нами. Потом исчезали — будто существо переставало касаться земли.

— Он рядом, — сказал я.

— Он всегда рядом, — сказал Гарет. — Просто мы его теперь заметили.

К полудню мы добрались до каплицы. Камень сырой, крыша провалилась. Внутри пахло воском и мышами. На каменном уступе лежал каравай. Рядом — нож с костяной рукоятью, чёрный от времени. И медная монета.

— Хлеб бери, — сказал Гарет. — Монету оставь. Нож не трогай. Ножи помнят руки. А бесхозный нож помнит всех.

Мы ели хлеб у дороги. Он был сухой, но сладкий. Я смотрел, как муравьи тянут крошки. Они были сильнее меня — умели держать вес вместе.

— С завтрашнего дня каждое утро — сто ударов в воздух. Рубка, как будто перед тобой враг. Вечером — стойка к борту повозки. Пока не научишься стоять так, чтобы стена тебе верила.Гарет, жуя, сказал:

— Понял.

— Понять мало, — сказал он. — Делать надо.

Ветер донёс из травы звук — низкий, как стон. Мы оба подняли головы. Поле казалось пустым. Только трава шевелилась, будто от тяжёлого дыхания.

— Утро злое, — сказал Гарет. — День будет терпеливым. Держись, командир. Пока машешь мечом, как вдова метлой, дольше не протянешь. Но если врубишься — ещё поживём.

Мы пошли дальше. Поле снова было просто полем. Но теперь я знал: за каждым шорохом там кто-то есть. И этот кто-то дышит нам в затылок.

Поле было ровным, как ладонь. Трава доходила до пояса и шуршала по бортам повозки, будто вода по лодке. Небо висело низко и тяжело; свет в нём был белёсым, как старая кость. Тишина не успокаивала — она давила.

Мы шли медленно. Колёса ловили корни, и повозку уводило то вправо, то влево; лошади дышали хрипло, с паром. Я шёл рядом и считал шаги, чтобы не слушать собственное сердце.

— Держи ухо, командир, — буркнул Гарет. — Ветер задул с болота. Болото всегда приносит чужие ноги.

Он не смотрел на меня — следил за линией травы справа, где зелень ломалась и вставала. Возжи он держал низко, ближе к колену. Пальцы были спокойные.

Хруст. Один. Потом второй, левее. Трава нырнула и встала.

Гарет коротко взял лошадей на "тихо», поставил повозку так, чтобы борт ушёл мне за спину.

— Сектора, командир, — тихо. — Твой — левый от телеги до сухого пня. Мой — правый до той кочки. Ногу ставь так, чтобы пятка упиралась в землю. Руку не тяни, рубка идёт от корпуса. По брюху не руби — по хребту. Рёбра — трата железа.

Я кивнул, но кожа на ладонях была влажная, и рукоять казалась мыльной. Пальцы схватили крестовину, как чужую.

Покой разорвался рёвом.

С холма, справа от повозки, пошла стая — пятеро. Ещё трое рассекали траву ниже, слева. Они шли веером: двое выгоняют, один берёт с фланга, два — на бросок к горлу лошадям. Я это понял уже потом. В тот момент я видел только клыки и уши.

— Стойка! — бросил Гарет. И сам уже двигался: шаг, проворот, срез. Его клинок не свистел, он работал сухо, как тесло по сырому бревну.

Первый волк ударил в борт. Доска загудела, и в щели показались зубы. Я рубанул сверху вниз — клинок скользнул по загривку, как по мокрому корню. Волк отдёрнулся и тут же ушёл в траву.

— Не гладь! — взорвался Гарет. — Вруб! Лезвие под сорок, кисть жёстко!

Слева, от моего сектора, вылетел второй — низко, на ноги. Время сузилось до мига: перекат бедром, шаг назад, рубка вниз. Лезвие вошло не туда — по плечу. Волк завыл и ткнулся в меня грудью. Пахло псиной и болотом. Я вцепился левой рукой ему в шкуру, правой дожал клинок. Тугой хруст. Тепло по пальцам. Меня вывернуло вбок.

Справа щёлкнуло — Гарет принял бросок в плоскость клинка, срезал морду по диагонали и тут же переставил ногу: третий шёл ему в пах. Удар сапогом — не выше колена — и добор коротким ножом в шею. Всё — без украшений, как топором по пню.

— Сектор держи! — рявкнул он. — Я не нянька.

Двое ещё заходили на лошадей. Я услышал их раньше, чем увидел — трава напротив телеги "задышала». Я шагнул так, чтобы борт был мне плечом, и когда уши показались из зелени, ударил ребром клинка в основание шеи. Вошло. Рука гудела, будто по наковальне. Волк рухнул, дёргая лапами, как сломанные клещи.

Последний не полез. Кругнул шире, взял меня сзади. Я услышал лапы — четыре удара по земле, коротких и ровных, — и развернулся запоздало. Пасть уже шла к икре. Я ударил слишком низко, и клинок ушёл в землю. В зубах у меня проступил железный вкус — то ли кровь, то ли страх.

— Вверх! — успел крикнуть кто-то чужой моим голосом.

Чужой — потому что слышал я плохо. В ушах стучало, как в кожаном ведре. Я взвёл лезвие, и волк сам насадился — на долю пальца ниже глаз. Он дернулся — и стих. Я вытащил меч только с третьего раза.

Тишина скатилась обратно, как камень в яму. Дыхание лошадей стало слышнее, чем всё. Над полем летала муха, и её жужжание казалось неуместным. Три зверя лежали близко. Ещё двое исчезли в траве; их спины казались волнами.

— Ещё пойдут, — сказал Гарет, не отдышавшись. — Но не сейчас. Сожрут своих — и досвиданья.

У меня дрожали руки. Меч в пальцах был как палка. Я прислонил его к борту и почти сел на землю.

Гарет вытер клинок о шкуру ближайшего, проверил зубами край — привычка кузнеца, наверное, — и только потом поднял на меня взгляд.

— Красиво, командир. Даже местами попадал. Но медленно. — Он постучал костяшкой по моей рукояти. — Рука у тебя думает дольше головы. А в бою думать — это красиво сдыхать.

Я ничего не сказал. Во рту было солоно.

— Слушай внимательно, — он говорил спокойно, как у костра, только короче. — Удар идёт не из плеча. Плечо — обман. Сила — из земли: пятка, колено, бедро, корпус. Лезвие — часть руки, а рука — часть корпуса. Не маши, врубай. Не "по"зверю, а в зверя. Понял?

Я кивнул.

— По брюху не руби — кишки не остановят. Позвоночник — выключатель. По лапам не играй — пальцы останутся в чужих зубах. Вставай всегда так, чтобы телега была за плечом. Телега — это стена. Стена любит тех, кто ей подставляется правильно.

Он хлебнул воды из фляги и сморщился.

— И запомни: страх — не враг. Враг — паника. Страх даёт тебе рамку: сектор, шаг, удар. Паника — снимает сектор. Будешь паниковать — останешься без ног. Всё.

Он кинул мне флягу. Я поймал с третьим хлопком. Вода пахла железом.

Мы перетащили туши в сторону и сели у колеса. Гарет достал сухарь, чиркнул ножом, отломил половину и вложил мне в ладонь.

— Ешь. Потом блеванёшь — легче станет. — Он жевал без аппетита, как работающий. — Ну что, командир: как ощущения у почти живого?

— Пальцы не чувствую.

— Значит, работали, — одобрил он. — Будет толк.

Небо вдавило плечи сильнее. Где-то далеко, за хребтом, ломило громом. Ветер перевёлся на другую сторону и принёс запах мокрой шерсти — откуда-то, где никого не было видно.

— Они вернутся? — спросил я.

— Не сегодня. Наелись одиночества. — Он поднялся, накинул на лошадей плащи. — Вставай. С этого дня дрова — твои. Будем учить тебя бить правильно. Топор воспитает то, чего в голове не хватает.

Ночь мы резали короткими сменами. Гарет спал по четверти часа, как солдат под обстрелом; я сидел и слушал, как костёр жуёт сырой ломоть дерева. Холод подбирался выше, к пояснице. В какой-то момент я заметил, что держу рукоять меча не кистью, а всем телом — так, как он сказал: пятка, колено, бедро.

— Небритый ум — хуже тупого лезвия, — пробормотал Гарет из полудрёмы. — Завтра утро будет злым. Дрова — вон от того берёзняка. Руби на себя и через корпус. Не вздумай "махать». Я слышу, когда машут.

— Понял.

— И ещё, — он помолчал. — Слышал, как ветер принёс железо?

— Да.

— Это не ветер. Это люди. — Он перевёлся на бок. — Не сегодня. Но рядом.

Утро пахло дымом, сыростью и чем-то сладким, несвоевременным — как леденец в кармане на похоронах. Туман сел в траву ровным слоем. Я взял топор. Руки ещё дрожали, но уже слушались.

— Стойка, — сказал Гарет за спиной. — Нога — под плечо, рука — не отсохнет. Удар вниз и в себя, чтобы лезвие не гуляло. Дыши, когда рубишь. Иначе будешь краснеть вместо работы.

Первый удар был пустой — обух ударил, как ложка по воде. Второй — чуть лучше. На третьем я услышал то, о чём он говорил: топор вошёл, как клин в сухой сук, и дерево отозвалось не звуком, а отдачей в пятку.

— Вот теперь — похоже на жизнь, — сказал Гарет. — Запомни этот путь — от пятки до лезвия. Это и есть удар.

Мы сложили охапку. Он варил похлёбку, не глядя в котёл — горох, щавель, кусок вяленой рыбы, сало, луковица. Пар был густой, как туман. Он крошил хлеб в ладонь, как будто делал вид, что у нас всё по-человечески.

— Если не сдохнешь от вкуса — годен, — заметил он. — Значит, даже по колено в дерьме выживешь.

Пока он ушёл к кобылам, я пытался вытащить повозку из ямы — без расчёта, чистой злостью. Подложил ветки, снял мешки, потянул. Колёса хрустнули, и повозка пошла на пол-ладони.

Когда Гарет вернулся, я стоял с вожжами, и телега скрипела у меня за спиной, как приказ, который удалось выполнить.

— Мда, — сказал он. — Не думал, что у тебя есть позвоночник. Запишем: командир способен на самостоятельные действия.

— Уговор в силе?

— Был уговор — был. Слово Гарета. Пусть мне кишки в узел завяжет, если солгу. У нас это свято.

Мой прадед пообещал не кому то а самой Диане, что женится на женщине страшнее её. И вот не сдержал. Ибо нет Старше Богине Дианы существа. Но вот.

Он уселся на скамью, вытянул ноги. Лошади тронулись, колёса скрипнули.

— У нас всё по чести. Бабка моя сказала: "Умру, как сирень зацветёт"— и дождалась. Умерла в тот же день. Сдержала слово.

А дядя мой, старый осёл, клялся: "Съем свою шляпу, если король окажется не дураком». Ну и съел. Шляпу съел, а вот сомнения — так и не переварил.

Лошади тронулись. Туман начал рваться; где-то впереди шла полоса света. Я подался вперёд, чтобы увидеть дорогу.

И вдруг заметил у края колеи следы. Пять отпечатков, глубоких, как будто кто-то, очень тяжёлый, ступал осторожно. Не волчьи. И не человеческие. Когти — не острые, а тупые, как у зверя, который давно ходит по камню.

— Гарет… — позвал я негромко.

Он посмотрел, не меняя лица, и только убрал поводья чуть ближе к себе.

— Вижу, — сказал он. — Не сегодня. Но рядом.

Мы пошли дальше — тихо, как будто это могло нас скрыть. Поле снова стало просто полем. И от этого тревога стала гуще.

Следы тянулись вдоль колеи, словно кто-то тяжёлый тащил лапы, не заботясь о скрытности. Когти тупые, но глубокие. Земля будто сама помнила, как он шёл.

— Не зверь, не человек, — сказал Гарет, наклонившись. — А если и человек, то давно оброс когтями. — Он сплюнул в сторону. — Не сегодня встретим, но где-то рядом он дышит.

Мы дошли до брода под вечер. Вода чёрная, тянула за сапоги, как пьяная баба за рукав. Берега вытоптаны, в глине зарубки — кто-то мерил проезжих, ставил счёт.

— Дорожники, — буркнул Гарет. — Или те, кто за них себя выдаёт.

На той стороне, у кустов, темнело. Воздух пах прогорклым жиром и табаком — чужим, чуждым.

— Готовься, командир, — сказал Гарет. — Эти псы любят чужое добро, а ещё больше любят чужую кровь.

Сумерки легли быстро. Мы сидели у костра, пламя сырое, дым низкий. Я держал руку на рукояти, но пальцы дрожали. Пот с ладоней стекал по крестовине.

Первым пришёл голос. Грубый, как ободранный сапог:

— Костёр ваш на нашей земле. Брод — наш. За проход платите.

Гарет хмыкнул:

— Земля чья? Твоя, что ли? Кровью метил? Тогда покажи шрам.

Из темноты вышли трое. Шаги тяжёлые, плечи в ремнях, один с багром, другой с топором, третий с мешочком на груди. Глаза их блестели, как в болотной жиже.

— Заплатите вожжами, хлебом и лошадью, — сказал тот с мешочком. — Или возьмём сами.

— Возьмёте, — сказал Гарет. — Только не домой унесёте, а в глотках друг друга.

Тишина треснула, как сухая ветка. Багор метнулся ко мне. Я дернулся, шагнул ближе, и клинок мой звякнул о железо. Руки онемели, но я крутанул гарду, вбил лезвие в плечо. Мужик закричал, и кровь тёплой струёй пошла мне на запястье.

Второй, с топором, прыгнул на Гарета. Гарет не стал уводить удар — принял на лезвие, оттолкнул плечом и саданул рукоятью в горло. Тот захрипел, уронил топор и упал на колени. Гарет добавил коротко в висок — и тот уже не поднялся.

Третий метнул мешочек — я услышал, как воздух застонал. Отшатнулся, мешочек звякнул о борт повозки. Я бросился к нему, а он — ко мне, нож в руке, глаза пустые. Мы сцепились, грудь в грудь, и я бил клинком вслепую, пока не почувствовал, как что-то в его теле сдаётся. Он вцепился в мою шею, ногти царапнули кожу. Я вырвался, а он медленно завалился в траву, глаза ещё пытались двигаться, но уже не слушались.

За спиной кто-то завыл — четвёртый угодил в наши верёвки, что Гарет натянул днём. Он бился в земле, матерился, но голос звучал жалко, как у пса, застрявшего в силке.

— Пятеро, — сказал я, вытирая кровь со щеки.

— Я ж говорил, — ответил Гарет. — У каждой банды — трое для дела, один для понтов, один для глупости. Глупого всегда проще всего ловить.

Мы связали двоих ремнями. Один сидел у костра, в куртке без рукавов, с глазами уставшими, как камни. Под ключицей у него был старый ожог — знак, когда-то принадлежавший тем, кто охранял дороги.

— Не всегда же вы были ворами, — сказал Гарет.

— Нет, — ответил тот. — Мы были людьми. Пока нас не списали. Бумаги сожгли, зарплату забыли. Остался нож. Мы держим брод. И берём за него.

— Берёте лошадей, — сказал я.

— Лишних, — сказал он, и голос его был без злобы. — Лишних людей тоже.

Гарет посмотрел ему в глаза, хмуро.

— Дальше дорога общая. На восток пойдёте — там вешают. Если доберётесь — живите. Если нет — значит, вас уже нет.

Мы отпустили двоих. Третьего оставили связанным у столба, пусть сидит с дымом в лицо.

Брод мы прошли на рассвете. Вода холодная, как чужая ладонь. Лошади фыркали, я едва держал шест, чтобы не увело. В середине почувствовал толчок в бедро, словно что-то снизу ткнуло меня. Сердце замерло, но я сделал ещё шаг, и толчок исчез.

— Не стой в середине, — сказал Гарет. — Вода любит тех, кто идёт.

На том берегу, под кустом, валялись перья ворона. Чёрные, блестящие. На одном — капля крови. Тёмной, густой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.