Alex Coder
Дорога через Полынь

Глава 1: Последняя ночь

Тёплая августовская ночь дышала мёдом, полынью и близкой осенью. Воздух был так густ и неподвижен, что, казалось, его можно было черпать ладонями, как родниковую воду. В вышине, над верхушками древних сосен, висел тяжёлый, щербатый диск луны, заливая призрачным светом священную поляну. Здесь, под раскидистыми ветвями старого дуба, в чьей коре были вырезаны лики богов, Милада в последний раз этой долгой ночью прижималась к Ратибору.

Его тело было твёрдым и горячим, как камень, нагретый за день солнцем. Сильные руки обвивали её стан, пальцы зарывались в распущенные русые волосы, вдыхая их запах. Она чувствовала, как бьётся его сердце под её щекой – гулко, ровно, как удары молота в отцовской кузне. Этот звук был для неё самой сладкой музыкой, обещанием жизни, обещанием силы. А завтра на рассвете этот звук уйдёт от неё вместе с дружиной князя. Уйдёт на юг, в дикие степи, откуда возвращаются далеко не все.

– Ты будешь ждать? – его голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас был хриплым шёпотом, затерявшимся в стрекоте сверчков.

– Глупый, – выдохнула Милада ему в шею, обжигая кожу горячим дыханием. Она подняла голову, заглядывая в его глаза, которые в лунном свете казались тёмными омутами. – Пока солнце встаёт на востоке и садится на западе, я буду ждать. Пока река течёт к морю, я буду ждать.

Ратибор усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.

– Красиво говоришь. Как волхв. А если…

Она прижала палец к его губам, не давая договорить страшное слово.

– Нет никаких «если». Есть только ты и я. Ты обещал Перуну верность в бою, а Ладе – верность мне. Боги не прощают клятвопреступников. Я буду просить их за тебя каждую ночь.

Он сгрёб её в охапку, сминая в объятиях, словно боясь, что она сейчас растает, растворится в лунном свете. Их губы встретились – сначала нежно, почти целомудренно, потом всё требовательнее, голоднее. В этом поцелуе смешалось всё: горечь неминуемой разлуки, страх перед неизвестностью и отчаянное, почти животное желание запомнить друг друга, впитать, впечатать в память каждое прикосновение, каждый вздох.

Его руки скользнули по её спине, опустились ниже, на бёдра, прижимая её к себе ещё плотнее. Она чувствовала его силу, его желание, и её собственное тело отзывалось на это трепетом и жаром, который разливался от самого сердца до кончиков пальцев. Завтрашний день был наполнен холодом и сталью, но эта ночь принадлежала только им, их теплу, их плоти.

– Милада… – прошептал он, отрываясь от её губ и зарываясь лицом ей в шею, вдыхая запах её кожи.

Она не ответила, лишь потянула его за собой на мягкий, пахнущий вереском мох, расстелив свой плащ. В этой ночи не нужны были слова. Нужны были лишь руки, губы, тела, сплетающиеся воедино под молчаливым оком луны и древних богов, вырезанных на коре дуба.

Её рубаха легко соскользнула с плеч, обнажая кожу, которая казалась молоком в серебряном сиянии. Он смотрел на неё с благоговением и жадностью, его пальцы осторожно, почти невесомо, очерчивали её ключицы, плечи, спускались к груди. Милада затрепетала, когда его ладонь накрыла её сердце, чувствуя его бешеный стук. Она видела его, освещённого луной – широкие плечи, напряжённые мышцы на руках, шрам на предплечье от случайной стрелы на учениях. Идеальный. Живой. Её.

Они любили друг друга неистово и нежно, отчаянно и медленно, пытаясь растянуть мгновения, вложить в них всю свою нерастраченную любовь, весь свой страх, всю свою надежду. Это была не просто близость, это был священный обряд, их личный ритуал прощания и обещания. Каждое касание было клятвой. Каждый стон – молитвой. Они были единым целым, и в этот миг казалось невозможным, что что-то или кто-то сможет их разделить.

Когда истома прошла, они лежали, обнявшись, глядя на звёзды сквозь чёрное кружево дубовых листьев.

– Я вернусь, – твёрдо сказал Ратибор, и в его голосе снова появилась сталь. – Раненый, седой, беззубый, но я вернусь к тебе. Клянусь этим небом. Клянусь этой землёй.

– Я буду ждать, – так же твёрдо ответила Милада, целуя его в грудь, туда, где всё ещё гулко билось его сердце. – И когда ты вернёшься, я сплету твою нить судьбы заново, если даже Мокошь от неё отвернётся.

Она не знала тогда, насколько пророческими окажутся её слова. Она лишь знала, что на востоке уже занимается бледная полоса зари, неся с собой день разлуки. И эта ночь под старым дубом должна будет согревать её долгие, холодные дни и ночи ожидания.

Глава 2: Утро прощания

Рассвет подкрался вором – серым, промозглым и безжалостным. Он украл у них остатки ночного тепла и волшебства, оставив взамен лишь холодную сырость росы и горький привкус неизбежности. Когда они вернулись в деревню, она уже просыпалась. Из труб тянулись тонкие струйки дыма, пахло печёным хлебом и скотом, где-то сердито скрипел колодезный ворот. Обычные звуки, которые сегодня резали слух, как наточенная сталь.

Центральная площадь гудела, как растревоженный улей. Это было странное, разрывающее душу зрелище. Здесь сплелись воедино гордость и горе, бряцание оружия и тихий женский плач. Воины, уже облачённые в кожаные доспехи и кольчуги, проверяли подпруги у коней, поправляли мечи на поясе. Их лица были суровы и сосредоточены, они старались не смотреть в глаза своим матерям, жёнам и сёстрам, чтобы не выдать собственной тревоги.

Милада стояла в стороне, прижавшись к забору, и чувствовала себя чужой на этом празднике прощания. Её собственное горе было слишком свежим, слишком интимным, вынесенное из-под сени священного дуба. Она искала глазами Ратибора и нашла его у коновязи. Он был уже другим. Не тем нежным и страстным любовником, что обнимал её ночью, а воином – собранным, резким в движениях. Его длинные русые волосы, которые она так любила перебирать, сейчас были туго стянуты на затылке кожаным ремешком. Он что-то коротко и отрывисто говорил своим товарищам, хлопал по крутой шее гнедого жеребца, но его взгляд беспокойно шарил по толпе.

И вот их глаза встретились.

На мгновение весь шум площади исчез. Остались только она – в простом домотканом сарафане, с растрёпанными после бессонной ночи волосами, и он – высокий, сильный, уже принадлежащий походу, войне, князю. Он кивнул ей, и этот простой жест заставил её сердце сжаться в тугой, болезненный комок. Милада медленно пошла к нему, лавируя между прощающимися парами, плачущими детьми и стариками, дающими последние напутствия.

Когда она подошла, он отвернулся от товарищей и шагнул ей навстречу, создавая между ними крохотный островок тишины посреди всеобщего гула.

– Холодно, – сказал он вместо приветствия, и это было так просто и по-домашнему, что у неё защипало в глазах. Он осторожно взял её ледяные пальцы в свою большую, тёплую ладонь. Ладонь была жёсткой от мозолей – от весла, от рукояти меча. Ладонь воина.

– Я не чувствую, – честно ответила она, глядя ему в лицо, стараясь запомнить каждую черточку, каждую морщинку у глаз, когда он щурился.

Он замялся, его взгляд метнулся по сторонам, и он полез за пазуху.

– Это тебе. Чтобы… чтобы волосы было чем в порядок привести. А то совсем как лешачиха ходишь, – его попытка пошутить прозвучала натянуто.

Ратибор вложил ей в ладонь гладкий, тяжёлый предмет. Это был гребень. Вырезанный из кости, отполированный до матового блеска. Милада ахнула. Работа была тонкой, искусной. По верху гребня изгибали шеи два лебедя – символ вечной любви и верности. Между ними сиял маленький солярный знак, символ жизни и света. Она поняла, сколько долгих вечеров он сидел при свете лучины, вырезая для неё этот подарок.

– Ратибор… – прошептала она, и голос её дрогнул. Слёзы, которые она так упрямо сдерживала, подступили к горлу. Она провела пальцем по резным птицам, ощущая каждый изгиб. Этот гребень был не просто вещью. Это была часть его души, его обещание, материализовавшееся в кости.

– Прочёсывай волосы каждое утро. И думай обо мне, – сказал он тихо, почти шёпотом, наклонившись к самому её уху. – И когда я вернусь, я хочу, чтобы ты встретила меня с такой же косой, какую я расплетал этой ночью.

– Встречу, – выдохнула она, сжимая драгоценный подарок в руке так сильно, что острые зубцы впились в кожу. Боль отрезвляла, не давала разрыдаться прямо здесь.

Раздался резкий звук рога – сигнал к построению. Ратибор вздрогнул. Их время истекло.

Он быстро, почти грубо, притянул её к себе, в последний раз вдыхая запах её волос. Его поцелуй был не похож на ночные – он был коротким, твёрдым, как клятва, запечатанная на губах. Солёный вкус её непролитых слёз смешался с привкусом стали от его кольчуги.

– Я вернусь, – сказал он ей в губы.

– Я буду ждать, – ответила она.

И он отстранился. Развернулся и, не оглядываясь, пошёл к своему коню. Милада смотрела, как он одним лёгким движением вскочил в седло, как поправил висевший за спиной щит, как его гнедой нетерпеливо переступил с ноги на ногу, высекая искры из брусчатки.

Дружина выстроилась в походную колонну. Впереди ехал сам князь со своим стягом. Раздалась команда, и отряд медленно тронулся с места, вытекая с площади, как железная река. Мимо проплывали суровые, бородатые лица воинов, звякало оружие, фыркали кони.

Ратибор ехал в середине строя. Уже удалившись на несколько десятков шагов, он обернулся. Их последний взгляд. Через пыль, через гомон толпы, через расстояние, которое с каждой секундой становилось всё больше. В его глазах она прочла всё, что он не успел сказать: любовь, боль, надежду и немой приказ – «Живи. И жди». Она в ответ лишь крепче стиснула костяной гребень.

Дружина скрылась за поворотом дороги. Ещё несколько мгновений был слышен стук копыт, а потом и он затих. На площади остались лишь женщины, старики и дети. И звенящая, оглушающая тишина. Милада так и стояла, не шелохнувшись, глядя на пустую дорогу, пока холодная утренняя слеза всё же не скатилась по её щеке и не упала на резных лебедей, застывших в вечном объятии.

Ожидание началось.

Глава 3: Первые дни. Пустота.

Когда гул прощания окончательно стих, а площадь опустела, на деревню опустилась вязкая, неестественная тишина. Она не была похожа на умиротворение летнего полдня или на безмолвие глубокой ночи. Это была тишина пустоты, тишина, оставшаяся после вырванного из мира звука – стука сотен копыт и бряцания стали. Дорога, по которой ушла дружина, зияла на краю деревни, как свежая, незаживающая рана.

Милада вернулась в дом, и он показался ей тихим и чужим. Каждая вещь хранила его незримое присутствие. Вот лавка, на которой он сидел вчера вечером, смеясь над шуткой её отца. Вот деревянная чаша, из которой он пил квас. В сенях всё ещё витал тонкий, горьковатый запах его походного плаща – смесь дёгтя, кожи и дорожной пыли. Она вдохнула этот запах глубоко, до боли в груди, пытаясь удержать его, запереть в памяти. Но он таял, ускользал, как и он сам.

Первый день был самым страшным. Мир утратил краски и звуки. Разговоры матери, гул в отцовской кузнице – всё доносилось до неё словно сквозь толщу воды. Она двигалась, как во сне, выполняя привычные дела на автомате. Её руки сами просеивали муку, сами перебирали крупу, сами пололи грядки, а мысли были далеко-далеко, там, на юге, где по степному ковылю ехал на своём гнедом коне её Ратибор.

Чтобы не сойти с ума от этого внутреннего безмолвия, она погрузилась в работу с головой. Она решила, что усталость – лучшее лекарство от тоски. С раннего утра и до позднего вечера она не давала себе ни минуты покоя. Она помогала матери у ткацкого станка, монотонный стук которого отбивал ритм её тревожных мыслей. Она носила отцу воду и уголь в кузню, позволяя жару очага высушить непролитые слёзы, а грохоту молота – заглушить голос отчаяния в душе.

Но больше всего спасения она искала в лесу. Лес был её стихией, её храмом. С плетёной корзиной и ножиком она уходила на рассвете, когда туман ещё цеплялся за стволы деревьев, и возвращалась лишь к закату. Пальцы сами находили нужные стебли и листья. Вот зверобой – трава от ста хворей и одной тоски, она срезала его с особой тщательностью, шепча про себя заговоры, прося унять боль в груди. Вот душица, вот иван-чай, а вот горькая полынь, трава забвения и горькой памяти. Милада собирала её, но знала – ей забвение не нужно. Ей нужна только память.

Но даже в работе, даже в глухом лесу её душа была натянута, как тетива лука. Она стала воплощённым слухом. Каждый шорох, каждый звук за пределами её мира заставлял её вздрагивать.

Вот по улице проскакал всадник. Её сердце ухало вниз, в живот, и на миг перехватывало дыхание. Он? Вернулся? Что-то случилось? Она бросалась к окну или выбегала за калитку, чтобы увидеть спину соседского парня, спешащего на поле. Волна жгучего разочарования накрывала её, оставляя во рту привкус золы.

Тяжёлые шаги на крыльце поздно вечером. Ратибор! – вскрикивало всё внутри неё. Она замирала, сжимая в руках веретено или пучок трав. Дверь скрипела, и входил отец, уставший после долгого дня в кузне. И снова эта тупая боль в груди от рухнувшей надежды.

Собака во дворе вдруг заливисто лаяла ночью, и Милада вскакивала с постели, подбегала к оконцу, вглядываясь в темноту, в которой не было ничего, кроме пляшущих теней от луны.

День сменял ночь. Прошёл первый, второй, третий… Они слились в один бесконечный, серый день ожидания. Мир вокруг жил своей жизнью: люди смеялись, ссорились, торговали, справляли праздники. А Милада жила в своём собственном мире, в коконе из тишины и надежды, где единственным событием был далёкий стук копыт, который всякий раз оказывался обманом.

Каждую ночь, перед тем как лечь в холодную, пустую постель, она садилась у окна. Лунный свет падал на её распущенные волосы. Она доставала из холщового мешочка его подарок – резной костяной гребень. Прохладная, гладкая кость приятно холодила ладонь. Она медленно, почти благоговейно, проводила им по волосам, от корней до самых кончиков. Она не просто расчёсывала волосы. Она совершала обряд, свой тайный разговор с ним. Каждый проход гребня по волосам был беззвучным словом: «Жду». Каждый взгляд на лебедей, сплетающих шеи, – безмолвной клятвой: «Вернись». И в эти минуты пустота отступала, вытесненная упрямой, отчаянной верой, такой же прочной и вечной, как эта отполированная кость в её руке.

Глава 4: Неделя тянется как месяц

Семь раз солнце вставало, окрашивая небо в розовый цвет, и семь раз опускалось в багровую дымку за лесом. Прошла неделя. Для деревни это был обычный срок – время от одного торга до другого. Были скошены последние полосы овса, женщины засолили на зиму первую капусту, в кузне звенел молот, выковывая новые лемеха для осенней пахоты. Жизнь шла своим чередом, подчиняясь извечному кругу.

Но для Милады время сломалось. Оно больше не текло плавной рекой, оно превратилось в густое, тягучее болото, где каждый день был неотличим от предыдущего. Неделя растянулась на месяц, а может, и на целую жизнь. Мир застыл в том утреннем тумане, в котором растворился силуэт его дружины.

Её тело двигалось, исполняло свои обязанности: носило воду, месило тесто, развешивало на просушку пучки трав. Но душа её спала, или, скорее, пребывала в странном, лихорадочном оцепенении. Она сидела за прялкой, и нить сама собой вилась под её пальцами, а в голове звучал лишь один нескончаемый, мучительный разговор с самой собой.

«Уже седьмой день. Куда они могли дойти за семь дней? До Кривых болот? Или уже вышли в степь? Степь… Он говорил, там трава выше человеческого роста, а ветра такие, что сбивают с ног. Холодно ли ему сейчас по ночам? Укрывается ли он своим плащом? Тем самым, что пах дёгтем и дымом…»

Она шла в лес за малиной, и руки механически обрывали спелые, сочные ягоды, а мысли продолжали свой бег по кругу.

«О чём он думает? Вспоминает ли нашу последнюю ночь? Чувствует ли вкус моих губ так же, как я чувствую его? Или война уже вытеснила всё? Там не до нежностей, он говорил. Там каждый день нужно смотреть в глаза смерти. Перун, Сварог, Велес, все светлые боги, сберегите его! Пусть сталь врага его не коснётся, пусть стрела пролетит мимо. Пусть его конь будет быстр, а рука тверда».

Её молитвы были уже не спокойными обращениями к богам, как раньше, а лихорадочными, отчаянными сделками. Она обещала Ладе вышить лучший рушник, какой та только видела. Обещала Мокоши самую толстую и ровную нить. Она была готова отдать всё, лишь бы выторговать у судьбы его жизнь.

Вечерами, когда дом затихал, тревога, которую она сдерживала днём за работой, подступала к горлу и начинала душить. Она ложилась на свою лавку, куталась в одеяло, но сон не шёл. Пустота в доме становилась почти осязаемой. Она слышала скрип каждой половицы, дыхание спящих родителей в другой комнате, стрекот сверчка за печкой. И в этой гулкой тишине её внутренний голос становился громче и страшнее.

«А что, если гонец уже скачет обратно? А если он везёт плохую весть? Глупости! Не думай об этом. Он сильный. Он – лучший. Он обещал вернуться. Его слово – тверже камня. Но и камни крошатся от воды и времени… Перестань! Не смей так думать! Твои мысли могут накликать беду. Нужно думать только о хорошем. О том, как он вернётся. Въедет в деревню – пыльный, уставший, но живой! И улыбнётся мне своей усмешкой. Той, от которой сердце тает, как воск у огня…»

Она зарывалась лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания, которые рвались наружу. Борьба разрывала её на части. Одна её половина, упрямая и верная, твердила: «Он жив, он вернётся, надо только ждать». Но вторая, тёмная, вскормленная страхом, шептала на ухо ужасные вещи. Она рисовала картины битв, которые Милада видела лишь на старых вышивках: лязг мечей, хрипы раненых, кровь на сухой траве. И в каждой такой картине она искала и боялась найти его.

Она вставала, шла к кадушке с водой и плескала ледяную воду в лицо. Смотрела на своё отражение в тёмной воде. Измождённое лицо, большие, запавшие глаза с тёмными кругами. Она узнавала себя с трудом.

«Так нельзя. Я иссохну от тоски раньше, чем он вернётся. Я обещала ему ждать. Ждать – не значит умирать каждый день. Нужно быть сильной. Ради него. Чтобы он, когда вернётся, увидел не тень, а свою Миладу. С румянцем на щеках и светом в глазах».

С этой мыслью она возвращалась в постель. Доставала из-под подушки костяной гребень, его единственное осязаемое обещание. Она сжимала его в руке, пока острые края не начинали болеть. Физическая боль была спасением. Она была настоящей, в отличие от призрачных ужасов, что рождало её воображение. И держа в руке этот кусочек его души, эту ниточку, что связывала их через сотни вёрст, она заставляла себя верить. Неистово, слепо, наперекор всему. Засыпая под утро тяжёлым, беспокойным сном, она всё ещё шептала одними губами: «Вернись. Я жду. Я очень жду». И каждый новый день был очередным кругом этой мучительной борьбы – борьбы её любви против её страха.

Глава 5: Первый сват

Прошёл почти месяц. Золото осени начало подкрашивать края зелёных листьев, а ночи стали по-настоящему холодными. Тревога в душе Милады не утихала, но превратилась в привычный фон, в постоянную тихую боль, с которой она научилась жить, как живут с незаживающей раной.

В тот вечер она сидела у очага и перебирала высушенный зверобой, отделяя цветы от стеблей. Тусклый свет огня выхватывал из полумрака её сосредоточенное лицо и быстрые, умелые пальцы. Отец строгал во дворе ручку для нового топора, а мать, Добравушка, сидела напротив и пряла. Тишину нарушал лишь треск поленьев да мерное жужжание веретена.

Но в этой тишине было что-то напряжённое. Милада чувствовала это кожей. Мать то и дело бросала на неё короткие, оценивающие взгляды, вздыхала, поджимала губы.

– Хватит тебе уже с травами возиться на сегодня, дочка, – сказала Добравушка неожиданно мягким, вкрадчивым голосом. – Умойся-ка да косу переплети. Волосы совсем растрепались.

Милада подняла удивлённый взгляд.

– Зачем? День к концу, скоро спать ложиться.

– А затем, что гости к нам будут, – ответила мать, не глядя на неё и упрямо дёргая нить. – Гости добрые.

Что-то в её тоне заставило Миладу насторожиться. Вскоре вошёл отец, отряхнул стружку с рубахи и тоже сел на лавку, приняв необычно строгий и важный вид. Через несколько минут в дверь постучали.

На пороге стоял Гордей-гончар, крепкий, зажиточный мужик со своего края деревни, а за его спиной неуклюже переминался с ноги на ногу его сын Степан. Степан был парень видный – рослый, плечистый, с простым, добродушным лицом и сильными, перепачканными глиной руками. Он был известен как усердный работник и непьющий сын, мечта любой матери, желающей своей дочери спокойной и сытой жизни.

Сердце Милады пропустило удар, а потом заколотилось глухо и тяжело, как пойманная птица. Она всё поняла.

Гостей усадили на почётное место, мать засуетилась, ставя на стол кринку с молоком и свежий хлеб. Начался чинный, правильный разговор – о погоде, об урожае, о ценах на ярмарке. Милада сидела не шелохнувшись, опустив глаза на свои руки, лежащие на коленях. Она чувствовала на себе пристальный, смущённый взгляд Степана, и от этого взгляда ей хотелось сжаться в комок, стать невидимой. Он смотрел на неё, как на красивую вещь, как на ухоженную кобылицу, которую хочет купить на торге. В его взгляде не было ничего от того огня, той нежности, той бури, что она видела в глазах Ратибора.

– Что ж, чего вокруг да около ходить, – наконец кашлянув, начал гончар Гордей. – Все мы люди свои, деревенские. Сын мой, Степан, на твою дочь, Светозар, давно заглядывается. Девка она работящая, красивая, из хорошей семьи. А сын мой – не лодырь. Горшки его по всей округе знают, два обжиговых горна держит. Не обидит, в достатке жить будут. Спрашиваем вашей воли, дабы сватов засылать.

Наступила тишина. Отец посмотрел на мать, та ободряюще кивнула.

– Предложение хорошее, Гордей. Мы тебе и твоему сыну рады, – степенно произнёс отец и повернулся к Миладе. – Что скажешь, дочь?

Вся комната, казалось, замерла в ожидании её ответа. Огонь в очаге, тени на стенах, лица родителей и гостей – всё было обращено к ней. Мир пытался втянуть её в свою привычную жизнь, навязать свои правила, вырвать её из застывшего кокона ожидания.

Милада медленно подняла голову. Её взгляд был спокоен, но в глубине серых глаз плескался такой холод, что Степан невольно поёжился.

– Спасибо за честь, добрые люди, – проговорила она тихо, но каждое её слово звенело в тишине, как льдинка. – Но я не могу принять ваше предложение.

Мать ахнула. Гордей нахмурился, его лицо побагровело.

– Это почему же? – пробасил он. – Чем сын мой не хорош?

Милада посмотрела не на него, а на своих родителей. В её голосе не было ни вызова, ни злости, лишь смертельная усталость и несгибаемая твёрдость.

– Потому что моё сердце отдано. И я дала слово ждать.

– Так ведь… дружина-то когда ещё вернётся! – воскликнула мать, всплеснув руками, пытаясь обратить всё в шутку. – А может, и вовсе…

Она осеклась под ледяным взглядом дочери.

– Я дала обещание, – повторила Милада, отчеканивая каждое слово. – Пока я не знаю, что оно нарушено, я его не нарушу. Простите, но мой ответ – нет.

Больше она не сказала ни слова. Она просто встала, молча поклонилась гостям и своим родителям и вышла в сени, а оттуда – на холодное ночное крыльцо. Неловкость, повисшая в избе, была гуще дыма. Через пару минут гости, смущённо бормоча извинения и прощания, откланялись и ушли.

Когда дверь за ними закрылась, в избу вошла Милада. Мать смотрела на неё с яростью.

– Ты что творишь, неразумная?! – зашипела она. – Опозорила нас! Такого парня от ворот прогнала! А что, если твой Ратибор… если его уже и в живых нет?! В земле сырой лежит, а ты тут обещания свои бережёшь! Жизнь-то идёт!

– Он жив, – твёрдо сказала Милада. – И я буду его ждать.

– Глупая! – крикнула мать. – Жизнью своей за пустое слово платишь!

Милада молчала. Что она могла им объяснить? Что обещание, данное под священным дубом, для неё важнее сытой и спокойной жизни? Что её мир держится только на этой тонкой ниточке веры? Что предать её – значит предать и убить саму себя? Они бы не поняли. Они жили в мире, где всё было просто и понятно: посев и жатва, рождение и смерть, выгодный брак.

Не говоря больше ни слова, она ушла в свой угол за занавеску. Она слышала, как родители ещё долго перешёптывались, как вздыхала мать и сердито ворочался отец. Но ей было всё равно. Она выиграла эту битву. Она защитила своё право ждать. Достав из-под подушки резной гребень, она прижала его к щеке. Холодная кость, казалось, придавала ей сил. Она знала, что это был лишь первый бой. И что впереди будет ещё много таких же.

Глава 6: Давление нарастает

После ухода несостоявшихся сватов дом погрузился в тягостное, тяжёлое молчание. Оно было хуже громкой ссоры. Оно пропитывало воздух, делало хлеб горьким, а воду безвкусной. Отец молчал угрюмо, целыми днями пропадая в кузне, и стук его молота казался Миладе сердитым и обвиняющим. Но молчание отца было терпимым. Настоящая осада началась со стороны матери.

Добравушка была женщиной практичной, твердо стоящей на земле. В её мире чувства были хороши до тех пор, пока не мешали выживанию. Она любила дочь, любила по-своему, и искренне желала ей добра. А «добро», в её понимании, было крепким хозяйством, здоровыми детьми и мужем, который каждый вечер возвращается домой, а не уходит за сотни вёрст навстречу вражеским стрелам. И отказ Милады она восприняла не просто как дочернее упрямство, а как прямой путь к несчастью.

Через пару дней после визита гончара мать подкараулила Миладу у ткацкого станка.

– Разговаривать будем, – сказала она, садясь на лавку напротив. Её голос был ровным, лишённым вчерашнего гнева, и от этого становилось только тревожнее. – Хватит дуться и молчать.

Милада продолжала протаскивать челнок, не поднимая глаз.

– О чём, мама? Я всё сказала.

– Нет, не всё, – отрезала Добравушка. – Ты сказала, как девчонка несмышлёная, что в облаках витает. А я хочу услышать слово от женщины, которая о будущем своём думает. Ты пойми, дочка, я тебе не враг.

– Я знаю, – тихо ответила Милада. Стук станка звучал как отсчёт времени. Тук-тук. Тук-тук.

– Знаешь, да не понимаешь, – вздохнула мать. Она подалась вперёд, её лицо стало серьёзным и усталым. – Послушай меня. Что такое воин? Сегодня он есть – статный, красивый, песни поёт, подарки дарит. А завтра? Завтра его позвал князь, и он ушёл. Оставил тебя одну – на месяц, на год, а то и навсегда. Хорошо, если вернётся целым. А если без руки, без ноги? Будешь калеку на себе всю жизнь тащить. А если и вовсе не вернётся?

Каждое слово матери было как капля яда, медленно отравляющая хрупкую надежду Милады. Она старалась не слушать, сосредоточиться на узоре ткани, но слова проникали в сознание, будоражили страхи, что она так старательно загоняла вглубь.

– Он вернётся, – упрямо повторила Милада, как заклинание.

– Дай-то боги, – всплеснула руками Добравушка. – Я свечку за всю дружину поставила, не только за твоего Ратибора. Но боги – в небе, а мы – на земле живём. А на земле жизнь женская коротка. Сегодня ты – как яблонька в цвету, на тебя все заглядываются. А пройдёт пять лет, десять… Ты состаришься в ожидании. Высохнешь от тоски. И тогда на тебя и кривой пастух не посмотрит. Останешься бобылихой, в чужих домах углы мыть да чужих детей нянчить. Такой судьбы ты себе хочешь?

Мать говорила правду – жестокую, приземлённую, выстраданную поколениями женщин до неё. Милада это понимала. И от этого было ещё больнее.

– Степан-гончар – он вот, рядом. Его руки не меч держат, а глину мнут. Они созидают. Он дом построит, детей на ноги поставит, тебя от голода и холода сбережёт. С ним ты будешь спать спокойно, не вздрагивая от каждого стука в ночи. Разве это не счастье? Спокойное, простое, женское счастье?

Милада остановила челнок. Натяжение нитей ослабло. Она наконец подняла глаза на мать, и в них плескалась и боль, и упрямство.

– Твоё счастье – это не моё, мама. Мне не нужен покой, купленный ценой предательства.

Это было первое открытое столкновение. Слово «предательство» хлестнуло Добравушку по лицу.

– Предательство? – воскликнула она, голос её зазвенел от обиды. – Предать мертвеца – это не грех! Грех – это живую себя в могилу закопать! Он, может, уже и забыл, как тебя звать, нашёл себе где-нибудь в походе степную девку…

– Замолчи! – крикнула Милада, вскакивая на ноги. Нити основы на станке задрожали. – Не смей так говорить! Ты ничего не знаешь! Ни о нём, ни обо мне!

– А ты знаешь? Ты! Девчонка глупая! Ты одну ночь с ним под кустом провела, а уже решила, что всю жизнь его знаешь! Я жизнь прожила, я знаю, чего стоят мужские клятвы перед походом! Ничего они не стоят!

– Его слово стоит! – Голос Милады дрожал от слёз и ярости. – Тебе этого не понять!

Они стояли друг против друга – два упрямства, две правды, две любви, не способные понять одна другую. Любовь матери, стремящаяся защитить и обезопасить, и любовь женщины, готовая на всё ради призрачной надежды.

– Я буду его ждать! – выкрикнула Милада, и в этом крике было всё её отчаяние. – Даже если мне придётся ждать всю жизнь! И больше ни один сват пусть не переступает порог этого дома!

С этими словами она выбежала из избы, не в силах больше выносить этот разговор, это давление, это непонимание. Она бежала, пока не добежала до реки. Холодный осенний ветер трепал её волосы и сушил горячие слёзы на щеках.

Первая ссора оставила после себя горький пепел. Милада поняла, что её дом перестал быть крепостью. Он превратился в поле битвы, где ей каждый день придётся сражаться за своё право на веру, за свою любовь, которую все вокруг, даже самые близкие люди, считали глупостью. И она была совсем одна в этой войне.

Глава 7: Приезд Всеволода

Это случилось в середине дня, когда солнце стояло высоко, а осенний воздух был прозрачен и чист. Милада работала в огороде за домом, выкапывая последние корнеплоды. Работа была грязной, но честной – холодная земля отрезвляла, а физическая усталость была желанным гостем, вытесняющим дурные мысли. Напряжённое молчание в доме после ссоры с матерью стало почти невыносимым, и она старалась проводить на улице как можно больше времени.

Внезапно со стороны дороги послышался конский топот. Но это был не одинокий всадник. Это был мерный, уверенный стук нескольких копыт по утоптанной земле. Такие звуки в их деревне были редкостью. Милада выпрямилась, вытирая руки о подол сарафана, и посмотрела в сторону улицы.

К их дому подъезжали трое. Двое – кряжистые, бородатые отроки с топорами у сёдел, держались чуть позади. Впереди же ехал молодой человек на вороном коне, чья лоснящаяся шерсть и богатая сбруя сразу говорили о статусе владельца. Всадник был не в походной одежде, а в нарядной. Добротный суконный кафтан синего цвета, отороченный по вороту и рукавам мехом куницы, был перехвачен широким кожаным поясом с серебряными бляшками. Высокие сапоги из мягкой кожи блестели на солнце.

Милада сразу поняла, кто это. Всеволод, сын старосты из соседнего, более богатого села Покровское. Она видела его несколько раз на ярмарках и праздниках. И каждый раз ловила на себе его долгий, оценивающий взгляд.

Всеволод был полной противоположностью Ратибору. Если в Ратиборе всё было острое, порывистое и горячее, как огонь в кузнечном горне, то во Всеволоде царили холод, вес и уверенность. Он двигался плавно, вальяжно. Даже спешиваясь с коня, он не спрыгивал, а скорее сходил, передавая поводья одному из своих людей с видом человека, привыкшего повелевать. Он был высок, хорошо сложен, но его сила была иной, чем у Ратибора – не сила воина, закалённого в походах, а сытая, холёная сила человека, который много ест и мало знает тяжёлой работы. Его светлые, почти белесые волосы были аккуратно подстрижены, короткая бородка ухожена. А в светло-голубых глазах не было и тени смущения – лишь спокойное осознание собственной значимости.

Он направился прямиком к кузнице, где работал отец Милады.

– Здоров будь, мастер Светозар! – его голос был ровным, глубоким, без тени заискивания. – Дело у меня к тебе. Отец сказывал, лучше тебя во всей округе никто оковки для ворот не делает.

Отец, польщённый таким визитом и такой похвалой, вышел из кузни, вытирая руки ветошью.

– И тебе не хворать, Всеволод Ярославич. Рад гостю. Заходи в дом, поговорим.

Пока мужчины шли к избе, взгляд Всеволода скользнул по двору и остановился на Миладе. Он не просто посмотрел – он оглядел её с головы до ног. И в этом взгляде не было той нежности, что она видела у Ратибора, ни огня страсти. Это был взгляд хозяина, осматривающего своё будущее приобретение. Он не обратил внимания на испачканные землёй руки и подол, на растрепавшуюся косу. Он смотрел сквозь это, видя её стан, её лицо, её волосы. И в его глазах читалось холодное, неторопливое желание обладать. Он слегка улыбнулся уголком рта, не ей, а скорее своим мыслям, и кивнул, словно ставя печать: «Моё».

Миладу обдало ледяной волной. Ей захотелось съёжиться, спрятаться, но она заставила себя стоять прямо, встретив его взгляд. Всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы он понял – она не робкая овечка. Её прямой, холодный взгляд его, казалось, только раззадорил.

Из дома выскочила мать, услышав голоса. Увидев знатного гостя, она тут же засуетилась, заахала, приглашая в дом, предлагая медовухи и всего лучшего, что было в печи. В её глазах Милада увидела блеск новой, опасной надежды. Вот он! Вот он, настоящий жених для её дочери! Не какой-то безродный воин, а сын старосты! Богатый, видный, влиятельный!

Всеволод пробыл в их доме недолго. Они с отцом о чём-то поговорили, договорились о заказе. Мать хлопотала вокруг него, как вокруг самого князя. Милада в дом так и не вошла, продолжая стоять у огорода, как каменное изваяние.

Когда Всеволод вышел, он снова нарочно прошёл мимо неё.

– Добрая хозяйка растёт у тебя, Светозар, – громко сказал он отцу, но смотрел при этом на Миладу. – В земле копается, а всё равно – лебёдушка.

С этими словами он сел на коня и, бросив на неё последний долгий, многообещающий взгляд, уехал.

Едва стук копыт затих вдали, как мать подлетела к Миладе, сияя.

– Ты видела? Видела?! Сам Всеволод Ярославич к нам пожаловал! А как смотрел-то на тебя, а? Вот это жених! Вот это судьба! Не то что твой голодранец-дружинник…

Милада ничего не ответила. Она молча смотрела на дорогу, по которой уехал Всеволод. Но видела она не его. Она видела, как по этой же дороге уезжал Ратибор. И впервые за всё это время, кроме страха за его жизнь, она почувствовала другой страх. Страх за свою. Она поняла, что у её беды появилось имя. И это имя – Всеволод. Это была уже не просто ссора с матерью. Это была настоящая угроза, нависшая над её обещанием, над её любовью, над всем её миром. И эта угроза была холодной, расчётливой и очень, очень уверенной в своей победе.

Глава 8: Слухи

Поздняя осень вступала в свои права. Дожди зарядили на несколько дней, превратив дороги в грязное месиво, а небо сделав низким и серым, как выцветшая холстина. Казалось, сама природа плакала и тосковала, отражая состояние души Милады. Давление в доме не ослабевало. Мать теперь при каждом удобном случае упоминала Всеволода, расписывая его достоинства, богатство его отца и ту безбедную, почётную жизнь, что ждала бы её дочь. Милада отмалчивалась, замыкаясь в себе всё глубже.

А потом пришли слухи.

Они не пришли с официальным гонцом. Они просочились в деревню, как болотный туман – медленно, обрывками, из уст в уста. Первым их принёс бродячий торговец-коробейник, остановившийся в деревне переждать непогоду. Вечером в корчме, отогреваясь у огня, он рассказал мужикам, что слышал в придорожном погосте от купцов, шедших с юга. Что княжеская дружина столкнулась со степняками. Что бой был жестокий, какого давно не случалось. Что «наших полегло – не счесть».

Эти слова, переданные отцом за ужином, упали на сердце Милады тяжёлым холодным камнем. «Не счесть». Безымянное, безликое, страшное слово.

На следующий день после отъезда коробейника пришла другая весть. Рыбаки, что ходили на дальние озёра, встретили на обратном пути монаха-паломника. И тот тоже рассказывал о великой битве. Говорил, что степняки напали внезапно, превосходящими силами, и что дружина наша хоть и билась храбро, но была «порублена зело и рассеяна». «Рассеяна». Ещё одно ужасное, неопределённое слово, от которого стыла кровь. Что это значит? Что кто-то бежал? Что кого-то взяли в плен? Что кто-то, раненый, умирает сейчас в глухом степном ковыле?

Тревога, что жила в душе Милады постоянным ноющим фоном, начала перерождаться в нечто иное. Это был уже не страх, который можно было унять молитвой или работой. Это был липкий, холодный ужас, который сковывал члены и мешал дышать. Каждое новое слово, долетавшее до неё, каждая недомолвка, каждый сочувственный взгляд соседки – всё это било по ней, как удары плети.

Она видела, как изменились лица других женщин в деревне, тех, чьи мужья, сыновья и братья ушли в тот поход. Их глаза стали впалыми, а движения – резкими и нервными. Они перестали собираться на посиделки, смеяться у колодца. Теперь, встречаясь, они лишь обменивались короткими, испуганными взглядами, в которых был один и тот же немой вопрос: «Твой жив? А мой?».

Самым страшным были вечера. Когда за окном выл ветер и хлестал по стёклам дождь, Миладе казалось, что это плачут души тех, кто не вернётся. Она перестала спать. Стоило ей закрыть глаза, как воображение, подстёгнутое обрывками страшных слухов, начинало рисовать яркие, кровавые картины.

Она видела бескрайнюю степь, выжженную солнцем. Видела летящую конницу, пыль из-под копыт, блеск кривых сабель. Слышала свист стрел, дикие крики, стоны и хрипы. И в этой жуткой какофонии она пыталась различить один-единственный голос, увидеть одно-единственное лицо. Она видела, как Ратибор, с перекошенным от ярости лицом, рубит мечом налево и направо. Вот он припадает к шее своего гнедого, уходя от вражеского удара. А вот… вот в его грудь вонзается стрела. Или сабля опускается на его непокрытую голову…

Она вскрикивала, садилась на постели, вся в холодном поту. Сердце колотилось о рёбра так, что было больно дышать. Она подбегала к оконцу, вглядываясь в непроглядную тьму, словно надеясь, что он материализуется из этого мрака, живой и невредимый.

Мать, видя её состояние, смягчилась. Она пыталась её утешить, поила отваром из успокоительных трав, укрывала тёплым одеялом.

– Не терзай себя, дочка. Слухи – они как ветер, много шума, а правды мало. Может, и не было ничего.

Но Милада видела страх и в глазах матери. Она знала, что та лишь пыталась её успокоить. Отец стал ещё мрачнее, но однажды вечером, видя, как дочь бездумно смотрит в огонь, положил свою тяжёлую ладонь ей на плечо.

– Он воин, – сказал он хрипло. – И крепкий парень. Такие просто так не гибнут. Надо верить.

Верить. Как легко сказать. А как верить, когда каждый проезжий, каждый нищий, каждый бродяга приносит новые подробности, одна страшнее другой? Кто-то говорил, что дружина разбита полностью. Кто-то – что остатки пробились и отступают к городу. Кто-то клялся, что видел, как самого князя чуть не взяли в плен.

Правды не знал никто. И эта неизвестность была страшнее любой, даже самой ужасной правды. Она разъедала душу, как ржавчина железо. Мир Милады сузился до одной точки, до одной мысли – жив или нет? Она почти перестала есть, похудела, под глазами залегли глубокие тени. Она всё ещё механически выполняла свою работу, всё ещё расчёсывала волосы костяным гребнем, но это был уже не обряд надежды. Это был жест отчаяния. Ледяной ужас поселился в её сердце и, казалось, уже никогда его не покинет.

Глава 9: Кошмары

Если дни были наполнены холодным, липким ужасом, то ночи превратились в настоящий ад. Сон, который должен был приносить забвение и отдых, стал её злейшим врагом. Стоило Миладе провалиться в тяжёлую, тревожную дрёму, как её тут же подхватывали кошмары, каждый раз одни и те же, но с новыми, ещё более жуткими подробностями.

Ей не снились битвы. Во сне не было лязга мечей и свиста стрел. Было нечто хуже – тишина и пустота.

Вот она стоит посреди бескрайнего, выжженного поля под алым, закатным небом. Вокруг по колено растёт сухая полынь, и её горький запах заполняет всё вокруг. Она зовёт его по имени: «Ратибор!», но её голос тонет в вязком воздухе, не рождая эха. Она идёт, бредёт по этому полю, и её ноги путаются в жёстких стеблях. И вдруг она видит его. Он лежит на земле, лицом вниз. Его светлые волосы слиплись от чего-то тёмного. Вокруг него кружат чёрные вороны, но не смеют приблизиться. Она бежит к нему, но ноги словно налиты свинцом. Поле растягивается, он не становится ближе. И тут один из воронов садится ему на плечо, поворачивает свою блестящую голову и смотрит прямо на неё человеческими, полными насмешки глазами. Милада кричит и просыпается в ледяном поту, сжимая в руке пустоту.

В другую ночь ей снилась река. Тёмная, медленная, с чёрной водой, в которой не отражались ни звёзды, ни луна. Она стоит на берегу, а на другой стороне – он. Он машет ей рукой, улыбается своей знакомой, чуть кривоватой усмешкой. Он зовёт её, но она не слышит слов, только видит, как шевелятся его губы. Она хочет крикнуть ему, чтобы он подождал, что она сейчас найдёт лодку, мост, брод. Но она не может издать ни звука. А он разворачивается и медленно уходит в туман, который поднимается от воды. Она остаётся одна на берегу, и холод, идущий от реки, пронизывает её до костей.

Самый страшный сон приснился ей через неделю после первых слухов. Она увидела их священный дуб. Но он был чёрным, обугленным, словно в него ударила молния. Лики богов на его коре обратились в оскаленные, страшные маски. У подножия дуба сидела она сама. Вернее, не она, а седая, иссохшая старуха в её одежде. Старуха держала в руках костяной гребень. И вдруг она с силой сжимает его, и гребень с сухим треском ломается в её руке, рассыпаясь на мелкие, острые осколки. Лебединые шеи, символ их любви, разлетаются в разные стороны. И старуха начинает смеяться – тихим, скрипучим, беззвучным смехом.

Милада проснулась с криком, который застрял у неё в горле. Она дрожала всем телом. Первым делом её руки метнулись под подушку. Пальцы нащупали гладкую, целую поверхность гребня. Он был на месте. Не сломан. Но ужас от сна не проходил. Он въелся в неё, отравил её веру.

Она начала сомневаться. Не в Ратиборе. В нём она не сомневалась ни на миг. Она начала сомневаться в силе своего ожидания, в силе богов, в самой сути мироздания.

«Я молилась, – думала она, глядя в темноту. – Каждый день я просила Ладу, Перуна, Сварога… Я просила их сберечь его. Почему же они мне не помогают? Почему они посылают мне эти сны? Может, они отвернулись от меня? Или от него? Может, он совершил что-то, что разгневало их? Или… или их вовсе нет? И всё решает лишь слепой случай, острота меча да крепость щита?»

Эта мысль была кощунственной, страшной. Всё, во что она верила с детства, вдруг зашаталось, как старый забор. Если боги глухи, то чего стоят её молитвы? Чего стоит её ожидание? Это не священный долг верности, а просто глупое, бессмысленное самоистязание. Может, мать права? Может, жизнь – это простая, грубая штука, где нужно хватать то, что лежит рядом, а не ждать призрака из степи?

С этими мыслями она встала и подошла к красному углу, где на полочке стояли вырезанные из дерева фигурки богов. В тусклом свете луны, пробивающемся в окно, они казались просто деревяшками. Безжизненными, равнодушными. В ней вскипела горькая обида.

– За что? – прошептала она в тишину избы, обращаясь не к кому-то конкретному, а в пустоту. – Я просила лишь об одном. Сохранить его. Неужели это такая большая плата за мою веру? За мою любовь? Если вы не можете этого, тогда зачем вы нужны?

Ответа не было. Лишь скрип половицы под её босой ногой да тихое посапывание родителей за печкой.

Впервые за всё это время она не чувствовала ни любви, ни страха. Только холодную, всепоглощающую пустоту и безнадёжность. Её вера, бывшая единственной опорой, треснула, как тот гребень в её кошмаре. И Милада поняла, что осталась совсем одна – одна против страшных слухов, одна против кошмаров, одна против всего мира, который, казалось, сговорился отнять у неё последнюю надежду.

Глава 10: Разговор с отцом

Светозар был человеком немногословным, как и подобает кузнецу, чья речь – это звон металла о металл. Он привык иметь дело с упрямым железом и огнём, а не с тонкими нитями женской души. Он видел страдания дочери, её исхудавшее лицо, тёмные круги под глазами и потухший взгляд, и сердце его сжималось от глухой, мужской жалости. Но он также видел правду в словах жены. Деревенская жизнь сурова и не прощает промедлений. Век девичий короток, и упускать хорошую партию – непозволительная роскошь.

Однажды вечером, когда Добравушка ушла к соседке за солью, отец подошёл к Миладе, которая бездумно сидела на лавке, глядя на тлеющие угли в очаге. Он тяжело опустился рядом. От него пахло железом, углём и потом – привычный, родной запах.

– Худо тебе, дочка, я вижу, – начал он негромко, неловко теребя край своей прожжённой рубахи.

Милада не ответила, лишь слегка пожала плечами. Говорить не было сил.

– Мы с матерью тебе не враги, ты пойми, – продолжил Светозар. Он подбирал слова медленно, как подбирает молоты разного веса. – Она баба, у неё язык острый, рубит с плеча. А я… я тебе так скажу. Ратибор – парень хороший. Смелый, сильный. Я сам его уважал. Дай боги, чтоб вернулся живым и здоровым. Я первый за него чарку подниму.

В голосе отца звучала искренняя теплота, и у Милады на миг оттаяло сердце. Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнула слабая искра надежды. Может, хоть он её поймёт?

– Но мы должны смотреть правде в глаза, Милада, – отец вздохнул, и этот вздох был тяжёл, как удар молота по наковальне. – Поход – дело гиблое. Ты сама слышишь, что люди говорят. Если и вернутся, то немногие. И никто не знает, кто будет среди них.

– Он вернётся, – прошептала она одними губами. Это была уже не уверенность, а просто упрямое заклинание.

– Дай-то боги, – повторил он. – Но жизнь не ждёт. Ты чахнешь у нас на глазах. Превратилась в тень. А ты у нас одна. Мать ночей не спит, всё думает о тебе. И я думаю.

Он помолчал, собираясь с духом для самого трудного.

– Намедни я ездил в Покровское, отвозил Всеволоду оковки. Разговаривал с его отцом, Ярославом. Они тебя в невестки взять хотят. По-серьёзному. Готовы выкуп дать такой, что нам и не снился. Три коровы, десять овец и серебром гривну.

Цифры, которые для любого отца в деревне звучали бы как самая сладкая музыка, на Миладу не произвели никакого впечатления. Это было как рассказ о чужой жизни.

– Мне не нужен выкуп, – глухо сказала она.

– Дело не в выкупе, дочка! – в голосе отца впервые появились жёсткие нотки. – Дело в твоей судьбе! Всеволод – это… это как каменная стена. За ним ты будешь в тепле и сытости. Детей родишь, хозяином в большом доме станешь. Никто слова кривого не посмеет сказать. Он тебя убережёт от всего. Пойми ты, это не просто брак. Это защита. Это жизнь.

– Жизнь без любви? – она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была тихая, взрослая боль. – Жить с человеком, к которому не лежит душа? Ты бы так смог, отец? Ты бы смог жить с мамой, если бы не любил её?

Светозар на мгновение смутился. Этот простой вопрос выбил его из колеи. Он любил свою жену, хоть и редко говорил об этом.

– У нас… у нас другое было, – пробормотал он. – Мы с матерью выросли вместе. А здесь… любовь, она приходит. Стерпится-слюбится, как говорят старики. Он парень видный, не урод, не калека. Уважать тебя будет. А большего женщине и не надо.

– Мне надо, – твёрдо сказала Милада. – Мне нужно другое. Мне нужен тот, кого я обещала ждать.

Отец встал. Его лицо снова стало жёстким и замкнутым. Его попытка быть мягким провалилась. Он наткнулся на ту же стену упрямства, что и мать.

– Я понимаю, – сказал он устало, и Милада поняла, что он ничего не понял. – Тебе больно. И ты держишься за своё обещание, как утопающий за щепку. Но иногда, чтобы выплыть, щепку нужно отпустить.

Он помолчал и добавил, глядя уже не на неё, а в огонь:

– Ярослав со сватами приедет после Покрова. У тебя есть время подумать. Думай хорошо, Милада. Думай головой, а не девичьими слезами. Иногда самый трудный путь – самый правильный. Я хочу, чтобы ты жила, а не ждала смерти – своей или чужой.

Он повернулся и вышел во двор. Было слышно, как он тяжело взялся за топор, начал рубить дрова – вымещая в работе своё бессилие и свою досаду.

Милада осталась одна. Разговор с отцом, на который она возлагала последнюю надежду, лишь затянул петлю на её шее. Теперь она знала – это решено. Они не просто уговаривают, они уже сговорились за её спиной. Они уже продали её за коров и серебро. Её право на ожидание, на веру, на любовь больше ничего не стоило. У неё было время до Покрова. Немного времени, чтобы либо смириться с судьбой, либо… либо что-то предпринять. Холодная, отчаянная решимость начала зарождаться в её душе на пепелище умерших надежд.

Глава 11: Гонец

Покровские холода уже сковали землю первыми заморозками, оставив на пожухлой траве серебристый налёт инея. Дни стали короткими и серыми, и всё в деревне, казалось, замерло в ожидании долгой зимы. Но люди ждали не только снега. Они ждали вестей. Атмосфера была натянута до предела, и каждый стук копыт на дороге заставлял десятки сердец замирать в тревожной надежде или в глухом отчаянии.

В тот день Милада помогала матери латать мешки для зерна. Грубая мешковина царапала пальцы, а толстая игла шла с трудом. Работа была монотонной, механической. Она сидела на крыльце, кутаясь в старый плащ, и её взгляд был устремлён на дорогу – привычка, ставшая второй натурой.

И вдруг она услышала его. Не просто стук копыт. Это был отчаянный, срывающийся галоп загнанной лошади. Звук, в котором не было ни силы, ни удали, лишь бешеная спешка и смертельная усталость.

Все в деревне услышали его. Стук молота в кузне Светозара оборвался на полувзмахе. Женщины у колодца замерли с вёдрами в руках. Даже дети, игравшие на улице, притихли и повернули головы.

На въезде в деревню показался всадник. Это был не воин в блестящих доспехах, возвращающийся с победой. Это был призрак, тень человека на скелете лошади. Конь под ним был весь в пене, бока его ходили ходуном, а голова была низко опущена к земле. Сам гонец сидел в седле ссутулившись, словно у него не было сил держать спину прямо. Его одежда была изорвана, покрыта слоем грязи и пыли. Лицо – серое, с глубоко запавшими, лихорадочно блестевшими глазами и растрескавшимися от ветра губами.

Он не кричал, не трубил в рог. Он молча проскакал по улице, направляясь прямо к дому старосты, который стоял в центре деревни. И за ним, как вода, втягивающаяся в воронку, потянулись люди. Милада вскочила, игла выпала из её онемевших пальцев, мешок сполз на землю. Мать вышла из дома, её лицо было бледным как полотно. Они, не сговариваясь, пошли вслед за остальными.

К тому времени, как они подошли, у дома старосты собралась почти вся деревня. Люди стояли молча, плотной, испуганной толпой. Староста, пожилой, степенный Драгомир, уже вышел на крыльцо. Гонец, сползши с коня, стоял перед ним, шатаясь от усталости.

– От князя, – выдохнул он, и голос его был хриплым, безжизненным скрипом. – Весть принёс.

Староста кивнул, его седые брови сошлись на переносице.

– Говори.

И гонец заговорил. Он говорил отрывистыми, рублеными фразами, словно каждое слово отнимало у него последние силы. Его рассказ был страшнее и определённее всех слухов, что до этого ходили по деревне.

Дружина попала в засаду у Чёрных бродов. Степняки ударили с двух сторон, превосходящими силами. Бой был страшный. Бились с рассвета до заката. Наши пали духом, начали отступать. Князь, раненый стрелой в плечо, сумел собрать вокруг себя остатки воинов и с боем прорвался из окружения. Они отступали три дня, отбиваясь от погони. Многие умерли от ран по дороге. Остатки дружины, побитые и сломленные, вернулись в стольный град. Поход провалился. Победы не будет. Будет только скорбь.

Толпа слушала, оцепенев. Женский всхлип прорезал мёртвую тишину, и его тут же оборвали. Милада стояла, вцепившись в рукав матери. Холод, не имеющий ничего общего с осенней погодой, поднимался от её ног, сковывая всё тело. Она не слышала отдельных слов. Она слышала лишь одно, повторяющееся снова и снова: «разгром», «потери», «остатки». Кошмары стали явью.

– А наши? – спросил кто-то из толпы глухим, надтреснутым голосом. – Наши-то… из деревни… кто?

Гонец поднял руку, требуя тишины. Он полез за пазуху и достал перевязанный тонким ремешком свиток из бересты. Он не стал разворачивать его сам. Он протянул его старосте.

– Князь велел передать старостам во всех сёлах. Тут… все. Кто полёг у Чёрных бродов. И те, кого недосчитались после. Пропавшие без вести.

Сердце Милады остановилось. Она перестала дышать. Весь мир – серое небо, испуганные лица соседей, плачущая у неё на плече мать – всё это исчезло. Осталась только эта маленькая, страшная трубочка бересты в руках старосты Драгомира. В ней была её судьба. Жизнь или смерть.

Староста медленно, дрожащими от волнения и возраста пальцами, развязал ремешок. Он развернул свиток. Толпа подалась вперёд, как единое живое существо, затаившее дыхание. И Драгомир начал читать.

Глава 12: Список

Тишина на площади стала абсолютной, гнетущей. Даже осенний ветер, казалось, затих, боясь потревожить этот скорбный момент. Староста Драгомир держал в руках берестяной свиток, и этот тонкий лист коры казался тяжелее наковальни. Он обвёл толпу долгим, сочувствующим взглядом, задержался на лицах женщин, чьи мужья и сыновья ушли в тот роковой поход, и тяжело вздохнул.

Он начал читать. Голос его, обычно зычный и уверенный, сейчас был глухим и надтреснутым. Каждое имя падало в тишину, как камень в глубокий колодец.

– Павшие в сече у Чёрных бродов… – начал Драгомир.

Имя. Громкий женский крик, переходящий в истошный вой. Мужское сдавленное рыдание. Имя. Ещё один крик. Толпа колыхнулась.

Милада не слушала имён. Она вцепилась взглядом в губы старосты, ожидая одного-единственного сочетания звуков. Её тело превратилось в камень, и только сердце билось где-то в горле, сухо и больно. Она стояла рядом с матерью, но не чувствовала её руки на своём плече. Она ничего не чувствовала, кроме всепоглощающего, ледяного ожидания приговора.

– …Лютобор, сын кузнеца Радима…

– …Гостомысл, внук Изяслава…

– …Пересвет, брат Богдана…

Имена лились, и с каждым из них на площади становилось всё больше горя. Кто-то опускался на колени, загребая руками пыль. Кто-то, обезумев, бросался прочь, домой, чтобы выплакать своё горе в одиночестве. Но большинство стояли, окаменев, как и Милада.

Наконец, первый, самый страшный список – список убитых – закончился. Драгомир сделал паузу, чтобы перевести дух. Несколько секунд тишины показались вечностью.

«Его нет, – лихорадочно пронеслось в голове у Милады. – Его там нет! Он жив! Может быть, ранен, но жив!»

Эта мысль была настолько яркой, что у неё на миг закружилась голова. Ноги подогнулись, и она оперлась на плечо матери, чтобы не упасть. Но староста ещё не закончил.

– Пропавшие без вести, – сказал он, и этот новый заголовок прозвучал не менее страшно. Пропавший. Не мёртвый, но и не живой. Повисший между мирами, без могилы, без поминовения. Призрак.

Сердце Милады снова замерло.

Староста начал читать второй список. Он был короче, но от этого не менее ужасен.

– …Борислав, сын Власа…

– …Ростислав, племянник Микулы…

Милада закрыла глаза. Она молилась всем богам, каким только знала, и тем, имён которых не помнила. Она обещала всё, что у неё было, и чего не было. Только бы не услышать. Только бы не он.

– …Ратибор, сын Данилы…

Имя прозвучало не громко. Староста произнёс его так же ровно и устало, как и остальные. Но для Милады это был не звук, не слово. Это был удар молнии. Громовой раскат, который расколол её мир надвое, превратив всё, что было до, в ничто, в пепел.

Время остановилось. Она видела, как губы старосты продолжают шевелиться, как он произносит ещё какие-то имена. Она видела, как её мать поворачивается к ней, как на её лице появляется выражение страха и жалости. Она видела сочувственные взгляды соседей. Но всё это было как бы за толстым стеклом. Звук пропал. Цвета пропали. Остался только оглушающий, белый шум в ушах и три слова, выжженные раскалённым железом в её мозгу.

Ратибор. Пропал. Без вести.

Она не закричала. Не заплакала. Не упала в обморок. Её тело, казалось, просто отказалось подчиняться горю. Она медленно, как во сне, высвободила свою руку из руки матери. Развернулась. И пошла.

Она шла через толпу, и люди молча расступались перед ней, как перед прокажённой. Они смотрели ей вслед с той особой, почтительной жалостью, с которой смотрят на великое, непоправимое горе. Она не видела их лиц. Она видела только дорогу перед собой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.