# Случайное счастье

Александр Телегин

Железнодорожный диспетчер и одноногая учительница на костылях, садясь в поезд, не могут предположить, чем закончится их совместное путешествие.

Пятнадцать лет назад я возвращался домой из Москвы, где был в командировке. Сев рано утром на Казанском вокзале, я оказался в купе совершенно один. День был совсем не летним — тёмным, холодным, шёл дождь — и я сладко заснул, согревшись под эржедовским одеялом, убаюканный плавным движением и монотонным стуком колёс.

Проснулся я, когда время приближалось к полудню. Поезд стоял на станции какого-то города, кажется, это была Рязань. Впрочем, я не ручаюсь, потому что ещё не совсем проснулся.

Едва поезд тронулся, в дверь купе постучали.

— Войдите! — сказал я.

Никто не вошёл.

— Войдите! — повторил я громче, думая, что стучавший меня не услышал.

Наконец дверь отъехала. За ней стояла женщина лет тридцати или чуть больше в сером плаще, тонкая, стройная с непокрытой головой и высоким калачиком густых золотистых волос. Но… Это была особенная женщина, такая особенная, что я вскочил ей навстречу со своего дивана, то есть, с нижней полки. Она была на костылях, и у неё не было ноги.

Она переставила вслед за костылями свою единственную ногу, слегка согнув её в колене, и перешагнула порожек купе.

— Простите за беспокойство, — сказала она, — у меня билет на место в этом купе.

— Пожалуйста, проходите, занимайте своё место. Вы куда едете?

— В Новосибирск. А вы?

— В Иркутск.

— Всё равно, вам придётся терпеть меня почти двое суток.

— Не беспокойтесь, мне будет очень приятно путешествовать…

— С женщиной без ноги?

— О нет, нет, при чём здесь это! Я хотел сказать, с очаровательной женщиной. Вернее, я хотел сказать: лишь бы вам было приятно ехать со мной. Впрочем, я заранее признаю за вами право потребовать избавить вас от моего присутствия. Я тут же смоюсь и поищу себе другое место.

— Но вы бы не сказали этого, будь у меня обе ноги. Впрочем, оставим в стороне мою инвалидность. Помогите мне снять плащ.

Я шагнул к ней. Она вынула костыль из-под мышки, и я проворно освободил из рукава её правую руку. Она вернула костыль на место, убрала левый костыль и стряхнула мне плащ на руки. Я подхватил его и положил на верхнюю полку. Она осталась в строгом голубом костюме и белой блузке.

Дверь снова отъехала, и проводница внесла большую дорожную сумку:

— Вот ваши вещи. Вам ещё что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо, — ответила женщина.

— Если что-то понадобится, — проводница взглянула на меня и запнулась, — молодой человек, надеюсь, передаст мне ваши пожелания.

— Да, да, я передам вам всё, о чём она попросит. Не волнуйтесь.

Проводница ушла.

Женщина ещё раз переставила костыли, перенесла вес на подмышечный валик, и, слегка согнув ногу в коленке шагнула вперёд … Как прекрасна была эта нога: длинная, с такими идеальными формами, что у меня дух захватило. Она, повернулась, опустилась на мягкую нижнюю полку, и молча стала смотреть в окно, держа перед собой костыли.

— Вы можете поставить костыли в угол, к окну. Там они не упадут, и вам будет легко достать их.

— Спасибо. Раз уж нам предстоит двое суток ехать вместе, не мешает познакомиться. Меня зовут Нина,

— А меня Сергей. Не хотите перекусить?

— Моя соседка тётя Дуся положила мне колбаски и домашних пирожков. Могу вас угостить.

— С удовольствием отведаю пирожков вашей соседки за вечерним чаем, а сейчас пора бы нам пообедать как следует. Вы сможете пойти со мной в вагон-ресторан?

— Я бы не хотела. Боюсь у посетителей от моего вида пропадёт аппетит.

— Ну что вы, Нина! Вы красивая женщина. В этом костюмчике вы просто обворожительны. Я говорю вам это совершенно искренне.

— Нет. Мне пришлось сегодня много ходить. А туфли… Вернее тýфля, новая, жёсткая и, кажется, порядочно натёрла мне ногу. Мне больно даже стоять, не то что ходить. А являться в вагон-ресторан босиком, согласитесь, как-то моветонно. Я лучше здесь перекушу тем, что положила мне соседка.

Она сняла чёрную блестящую туфельку и повернула стопу на свет.

— Нина! Да вы растёрли ногу до крови! — воскликнул я, разглядывая рану над её пяткой. — Как же вы так?!

— Обстоятельства. Надо было спешить. А от моего дома до города три километра.

— Вы сели в поезд в этом городе? Неужели некому было подвезти?!

— До города автобус из нашего села отходил через два часа, а ехать надо было срочно. Пришлось идти пешком.

— Надо обработать и заклеить бактерицидным пластырем.

— Пластыря у меня как раз нету.

— Пойду спрошу у проводницы.

— Не надо. Я всегда ношу с собой бинт. Забинтую. А вы идите в ресторан, обедайте, не обращайте на меня внимания. А я пока окажу себе медицинскую помощь и переоденусь.

— Еду из вагона-ресторана можно взять сюда в купе. Я схожу и принесу. Мне ужасно хочется отобедать вместе с вами. Что вам взять?

— Если так, то какой-нибудь салатик и рыбки.

— Хорошо. Бинтуйте ногу, переодевайтесь, я вернусь через десять минут.

Когда я вернулся, Нина сидела за столиком с забинтованной ступнёй и смотрела в окно, за которым проплывал тёмно-зелёный лес, а над ним, словно снежные горы, поднимались в небо облака. Она была в длинном белом платье с цветочным узором.

— Проводница принесла постельное бельё, — сообщила Нина.

— Прекрасно. А я принёс обед: салат, картофельное пюре с рыбой, как вы заказывали. Я взял себе то же самое. И вот, бутылку коньяка. Будете?

— С вами буду. Знаете, мне кажется, что вы хороший человек.

— Постараюсь не разочаровать вас.

Она улыбнулась.

Я открыл контейнеры, разлил по пластмассовым стаканчикам коньяк:

— За знакомство, Нина!

— За знакомство, Серёжа!

Мы выпили и стали есть салат.

— Простите за любопытство, Нина, вы по какой надобности едете в Новосибирск?

— А вы по какой, Серёжа?

— Я первый спросил!

— А! Святое правило из детства! Ну, скажем так, по семейным обстоятельствам. А вы?

— Я был в Москве в командировке. Возвращаюсь домой.

— Мне почему-то кажется, что вы инженер-железнодорожник. Я угадала?

— Почти. Я диспетчер на железнодорожной станции. Даже старший диспетчер. А вы? Ой, простите…

— Почему же «простите»? Вы подумали, что я пенсионерка? Отнюдь, как говорил, наш Егор Тимурович[1]. Я учительница. Преподаю русский язык и литературу. Вы, наверное, хотели спросить, как я работаю без ноги? Как-то получается. У меня в классе кресло-коляска. По школе я передвигаюсь на ней. Дети меня любят. Представьте, даже те, кто на уроках других учителей ведут себя вызывающе, на моих смиряют своё буйство. Они любят меня, я люблю их. У меня всё прекрасно.

— Давайте тогда выпьем за то, чтобы у вас всегда всё было прекрасно.

Я налил в стаканчики ещё по пятьдесят граммов. Мы чокнулись и выпили.

— Коньячок-то любите? — спросила она.

Я понял и подхватил её игру:

— Угу… Ну нет… по праздникам[2].

Она засмеялась:

— У нас с вами, Серёжа, один культурный код.

— А знаете, Нина, ведь по роману Пашка Колокольников — сын Ефима Любавина. У Шукшина Любавины с Родионовыми после войны примирились. Дети злейших врагов помирились!

— А внуки опять поссорились.

— Увы. Впрочем, по-разному. Всё перемешалось.

— Вы любите Шукшина, Серёжа?

— Конечно! Какой же русский не любит Шукшина?!

— Вы читали «Я пришёл дать вам волю»?

— Пока нет. Но раз вы читали, и я прочитаю. Вот приеду домой и сразу пойду в библиотеку.

— Какой вы смешной.

— Какая вы милая, Нина! Как вам идёт это платье! Вы в нём такая стройная.

— Откуда вы знаете? Вы видели меня в нём только сидящей.

— У меня есть воображение. Я представил вас стоящей. Уверен, что в действительности вы в нём ещё стройнее.

Я не заметил, как долго мы так болтали, не помнил о чём, а запомнил только, что нам вдвоём было очень хорошо.

За окном начало темнеть.

— Серёженька, — сказала наконец Нина, — ты не поможешь мне спрятать мою сумку? Она такая громоздкая.

— Да уж! Как же ты её донесла?

— Меня сопровождали мои соседи дядя Вася и тётя Дуся.

— Давай, Ниночка, поставим её под крышку нижней полки. Тебе придётся встать.

— Где моя туфелька? Мне ведь и в туалет надо сходить.

— Ты ещё больше натрёшь ногу. Лучше я дам тебе свои шлёпанцы. Я взял их из дому. Шлёпанцы для командировочного — первое дело. У них нет задника и твоей ноге в них будет покойно.

Я вытащил из-под столика шлёпанцы и положил к ногам Нины:

— Грибка у меня нет. Хотя, на всякий случай, протру-ка их коньяком.

— Мне только правую, — сказала она. — «Хорошо тому живётся, у кого одна нога. Тому пенсия даётся и не надо сапога».

— Тебя проводить? — спросил я.

— Я справлюсь, — ответила она.

— Тогда пойду отнесу в вагон-ресторан их посуду.

— Её надо сдавать? Разве она не одноразовая?

— Не знаю. Отнесу на всякий случай. Не нужна — пусть выкинут в мусор.

— Да, Серёжа, возьми денежку за обед. Сколько я тебе должна?

— Нина, ты не представляешь себе, как обидишь меня, если будешь на этом настаивать.

— Тогда не буду. Прости меня, Серёжа.

Когда я вернулся в купе, Нина спала. В разрезе платья до колена была видна её нога с забинтованной ступнёй. Я осторожно накрыл её одеялом, лёг на своё место и тут же заснул.

Часов в десять вечера мы проснулись оттого, что в купе стучала проводница. Она принесла чаю.

— Слушай, Серёжа, — всполошилась Нина, — я совсем забыла о тёти Дусиных пирожках, им уже сутки, давай съедим их, пока они окончательно не зачерствели!

— Ну давай! Не дадим пропасть соседкиным трудам! Где они?

— В пакете.

— Где пакет?

— В дорожной сумке.

— А сумка в диване, то есть под нижней полкой. Придётся тебе опять встать. Кстати, как твоя пятка?

— Нисколько не болит. Ей так уютно в твоём шлёпанце, и она наслаждается запахом коньяка.

Я достал пакет с пирожками.

— Какие вкусные пирожки! — похвалил я.

— У тебя с чем?

— С капустой.

— Там ещё есть с яйцами и зелёным луком. Ну-ка ответь, каким пирогом угощался Чичиков у Коробочки? Это я тебя спрашиваю, как учительница русского языка и литературы.

— Помню, что этот добрый человек сворачивал три блина, макал их в растопленное масло и отправлял себе в рот. Помню, что он проделал это три раза. А вот пирог не помню. Но позволю себе предположить, что пирог был вкусным.

— Фуй-фуй, двойка тебе по литературе! Пирог был пресный с яйцом, и Чичиков съел с небольшим половину.

— Держи тогда ответный удар! Чем должны были изумить Чичикова ноздрёвские собаки?

— Наверное необыкновенной блохастостью. Помнишь, Ноздрёв сказал своему человеку Порфирию: «Я же тебе приказал вычесать блох у этого щенка!» — «Да я вычёсывал!» — «Врёшь, и не думал чесать! Небось, своих ещё напустил!»

Мы с Ниной покатились со смеху: «Ай да, Гоголь! Ай да сукин сын!»

— И тебе, Нина, двойка! Собаки Ноздрёва изумляли бочковатостью рёбр и комкостью лап, которые у них были уму непостижимыми!

И мы снова захохотали, просто так, от радости или ещё от чего-то.

Пришла проводница за стаканами.

— Очень кстати, — сказал я. — У нас остался пирожок.

— Возьмите пожалуйста! — предложила Нина. — Вам ведь не воспрещается?

— В общем нет. Это же не взятка.

Проводница взяла пирожок и села рядом с Ниной:

— Вы так хорошо смеялись. Мне даже завидно стало. И вообще, вы мне нравитесь. В вас есть что-то солнечное.

Она прикусила пирожок:

— И пирожки у вас замечательные. Вы стряпали?

— Нет, соседка.

— Ну ладно. Никто не мешает, не беспокоит?

— Что вы! — сказала Нина. — У нас замечательный народ.

— Ну и прекрасно. Хотя народ попадается разный. Даже бандиты встречаются. На меня саму один такой напал. Лет десять назад. Смотрите, как руку порезал. А порядка в последнее время, действительно больше стало. Ну ладно, не буду вам мешать радоваться жизни. Спокойной ночи.

И она ушла, дожёвывая пирожок.

Мы угомонились только в первом часу. Я вышел из купе, и Нина переоделась в ночную рубашку и распустила волосы.

Ночью я просыпался раза два и чувствовал необыкновенную радость. На соседней полке спокойно и ровно дышала красивая женщина, которая внезапно стала для меня дороже всех на свете. Я тут же засыпал, но и во сне был счастлив.

Я проснулся, когда было уже светло. Небо было ясным, солнце стояло высоко. На моих часах была половина седьмого. Поезд шёл по какому-то городу. На переездах перед шлагбаумами стояли в очереди машины. По улицам спешили редкие прохожие.

Нина спала, лёжа на спине, немного выше талии укрытая одной простынёй. Она была в ночнушке, её золотые волосы были распущены и волнами лежали на плечах и подушке. Я встал и потихоньку стал одеваться, не спуская с неё глаз. Я наслаждался. Румяное ото сна лицо; прямой, немножко курносый носик; мягкие, чётко прорисованные дужки русых бровей. И неприкрытые простынёй круглые волнующие возвышения под тонкой бледно-розовой тканью ночной рубашки.

Я смотрел и смотрел на эту восхитительную картину, не в силах отвести от неё взгляда.

Вдруг Нина проснулась и открыла глаза. Она увидела меня, и радостная, счастливая улыбка осветила её лицо:

— Доброе утро, Серёженька!

— Доброе утро, милая Нина! — ответил я, не выразив и сотой доли любви к ней. — Как ты спала?

— Замечательно! И всю ночь видела счастливые сны. Просыпалась два раза и удивлялась: «Отчего я такая счастливая?!» А ты?

— И я, проснувшись, удивлялся тому же.

— Сколько времени, Серёженька?

— Минут десять седьмого.

— Надо вставать! Надо идти умываться, пока нет очереди.

Она сбросила с себя простыню и села. Я едва не вскрикнул, увидев, как её ночная рубашка слева под прямым углом спадала до самого матраса.

— Ты одевайся, Нина, я подожду тебя в коридоре.

Через несколько минут вышла Нина. Она была во вчерашнем длинном платье, но с распущенными волосами. На плече у неё висело полотенце, в одной руке была мыльница, в другой зубная щётка и тюбик с пастой. Я проворно отобрал у неё всё это, и она пошла вперёд. Я последовал за ней, наблюдая, как грациозно переставляет она между костылями свою очаровательную ногу, чуть сгибая её в колене.

# Примечания

1

Е.Т. Гайдар.

2

Диалог тётки Анисьи и дяди Кондрата из фильма В.М. Шукшина «Живёт такой парень».