Сергей Богатков
Надлом

Роман

Мы знаем, кто мы есть,

Но не знаем, кем мы можем быть.

Уильям Шекспир

I

Главный врач единственной в посёлке старой больницы уже несколько часов сидел без дела у себя в кабинете и угрюмо глядел в окно. Посетителей не было с самого утра. Мелкий моросящий дождь со снегом, подгоняемый сильными порывами холодного ветра, нервно хлестал по стеклу, стекал маленькими змейками на алюминиевый подоконник и художественно размывал нерадостный пейзаж давно облетевшего яблоневого сада, растущего за окном.

Старые больничные часы вяло отсчитывали тягучие и сырые, словно ноябрьский туман, минуты, а тяжёлые серые тучи, низко висевшие над облупленным двухэтажным зданием больницы, лишь дополняли своей мрачностью и без того унылую и безотрадную обстановку провинциального посёлка.

Медленно отвернувшись от окна и глубоко вздохнув, врач поднялся со скрипучего стула, подошёл к широкому стеклянному шкафу, стоящему у противоположной стены кабинета, и вытащил оттуда несколько больничных карт, после чего снова уселся на прежнее место и принялся неторопливо листать некоторые из них, чтобы за чтением и проверкой немного скоротать время.

В кабинете вновь воцарилась необычайная тишина, и в этой странной тишине отчётливо слышался лишь шум дождя, редкое поскрипывание старого стула главврача, слегка умножаемое эхом пустынного коридора, да привычное шарканье по дощатому полу ног дежурных санитаров и медсестёр, без дела слоняющихся взад и вперёд по тёмному коридору первого этажа.

А в это же самое время на центральной базарной площади посёлка случилось необычное и трагическое происшествие, которое, в свою очередь, и предоставило сюжет для нашего рассказа. А произошло вот что…

В то воскресное утро Рубанова Вера проснулась очень рано, ещё до рассвета, спустила ноги с кровати и, не вставая с неё, крепко задумалась. Плохо было на душе у Веры, гадко и тоскливо. Ясное осознание того, что жизнь не удалась и что она в свои годы уже ничего не сможет изменить, давило тяжким грузом на совершенно расшатанную за долгие годы одиночества психику. Несмотря на вполне молодой возраст, Вера чувствовала себя глубокой старухой. Да и внешне она не выглядела на свои двадцать восемь лет, а казалась значительно старше. Когда-то приятное и даже красивое лицо её за последние несколько лет осунулось и сильно похудело. На её лбу, щеках и подбородке появились морщины, кожа пожелтела и сделалась дряблой. Под глазами образовались неприглядные синяки и отёки, а стройная фигура исчезла совершенно. Потеряв веру в жизнь, она перестала заботиться о своём здоровье и внешности и оттого, как признавали все соседи и знакомые, таяла на глазах, что, по сути, являлось горькой правдой. Да и биография Рубановой Веры была короткой и не по возрасту трагичной.

Десять лет назад, едва Вера успела окончить поселковую школу, скоропостижно скончалась её мать Рубанова Валентина Петровна, а двумя годами ранее умер отец – Рубанов Николай Николаевич. А кроме родителей, у Веры никого не было. Так, в возрасте неполных восемнадцати лет, Вера осталась совершенно одна, что стало для неё катастрофически страшным ударом, который она так и не смогла пережить.

Первое время после смерти матери она продолжала жить на те сбережения, что остались ей от родителей, а когда они закончились, то, не имея полноценной профессии, она вынужденно устроилась на работу посудомойкой в одну из поселковых столовых, расположенных на территории небольшого предприятия. Однако, отработав там всего несколько месяцев, она оказалась уволенной за частые прогулы и неряшливое отношение к работе. В последующие годы так случалось неоднократно. И в этот тяжёлый период Вера начала пить. Вначале немного, затем чаще, а через несколько лет она спилась окончательно и бесповоротно. И уже в двадцать лет, не имея денег, профессии и надежды на будущее, она поняла, что в этой жизни она уже не способна ничего изменить, а поддавшись однажды искушению непротивления злу, прекратила всякую борьбу и поплыла по течению, несущему её в пропасть.

В эти тяжкие годы безысходности и тотального одиночества, что суждено было пережить Вере, в её небольшом, частном доме, на окраине посёлка, по наследству доставшемся ей от родителей, начали появляться люди, которых в народе принято называть забулдыгами, пьяницами, тунеядцами, а также награждать всеми прочими нехорошими эпитетами. И с тех самых пор старенький, но довольно уютный деревенский домик Рубановых, построенный ещё прадедом Веры, на долгие годы превратился в место сбора всей поселковой шпаны, беспробудно пьющей, шумящей и безжалостно пропивающей свои молодые жизни. В итоге когда-то чистый и ухоженный бревенчатый дом постепенно превращался в пьяный притон. Буквально за пару лет дом заметно обрюзг и покосился, будто не выдерживая той позорной и унизительной участи, на которую обрекли его за эти годы. Внутри избы царил совершеннейший хаос. Деревянные полы не мылись месяцами, ковровые дорожки истоптали до такой степени, что их пришлось выкинуть, горы грязной посуды лежали в раковине без всякой надежды на мытьё. Большинство ценных вещей, хранившихся в доме, разворовали во время беспрерывных пьяных дебошей и безумного веселья. Всё дошло до такой степени безрассудства, что стоявшая долгие годы дубовая мебель также оказалась безжалостно пропитой.

Так постепенно старое семейное гнездо Рубановых безвозвратно разорялось и приходило в полную негодность. И даже плодоносящие деревья в саду, не видя должного ухода, с каждым годом давали всё меньше и меньше плодов, старели и чахли вместе с измученным домом.

Соседи, что помогали Вере в первое время после смерти матери, отвернулись от неё, когда поняли, что, никого не слушая и ни на кого не надеясь, Вера окончательно начала терять человеческий облик. Да и сама Вера, понимая свою безысходность, перестала общаться с ними. Глубоко в душе она понимала, что с таким образом жизни у неё нет и не может быть никакого будущего. Но она и не хотела будущего. Она не думала и не заботилась о нём. А в те редкие дни, когда по странному стечению обстоятельств в её доме не происходило очередного сборища, а из организма выходил оставшийся алкоголь, она могла видеть своими собственными глазами ту чудовищную степень унижения и низости, до которых она довела и себя, и семейный очаг. В такие дни ей хотелось умереть.

И теперь, свесив ноги с кровати и молча взирая по сторонам, Вера могла видеть лишь горы пустых бутылок, небрежно распиханных по углам, разбросанные по полу сигаретные окурки, крупные ошмётки уличной грязи да немой укор маминой иконы, висевшей в углу под самым потолком, чудом сохранившейся от разграбления и видевшей всё, что происходило в доме все эти годы.

Не выдержав обжигающего взгляда иконы, Вера отвернулась. Затем она медленно спустилась с кровати, встав босыми ногами прямо на грязный пол, и, придерживаясь рукой за облезлые стены, вышла на кухню, открыла кран и умылась холодной водой. После этого сонное состояние исчезло, голова немного прояснилась, но продолжала болеть. Болел и живот. Эту тянущую, ноющую и почти что не прекращающуюся боль внизу живота она ощущала уже несколько дней. Она ненавидела свой большой округлый живот. И, несмотря на постоянную боль, она не желала идти в больницу, поскольку и без того прекрасно знала диагноз. Уже дважды в своей недолгой жизни она искусственно прерывала нежеланную беременность, делая аборт. И вот теперь она оказалась беременна в третий раз. И так же, как и тогда, она не хотела иметь детей, она даже не знала, кто может быть отцом ребёнка, растущего у неё в животе, а из всех мужчин, приходивших к ней в дом, никто не желал признаваться и брать на себя такую ответственность. И этот ещё не родившийся ребёнок был уже никому не нужен. Понимая это, Вера ненавидела себя, ненавидела мужчин и оттого ненавидела свой живот. Она бы и в этот раз прервала беременность, но не успела, поскольку обратилась в клинику слишком поздно и врачи отказались делать аборт. И с того дня Вера стала вынужденной заложницей своего живота и ненавистного ребёнка, которого она не ждала.

Но так было не всегда. Когда Вера была ещё маленькой девочкой и жила вместе со своими родителями, она часто мечтала о том, что, когда она вырастет и станет взрослой, у неё обязательно будет любящий муж и много детей. Она строила в своём детском воображении красивые картинки будущей жизни. И всё это ей представлялось тогда прекрасным и милым: и маленькая детская кроватка, и детские игрушки, и стоявшая в её комнате лошадка-качалка, которую она желала подарить своему малышу. Всё это казалось тогда таким реальным, таким близким и легко осуществимым, что стоило лишь немного подождать – и весь этот сказочный мир сам придёт и постучится в окно.

И даже теперь, спустя много лет, когда жизнь распорядилась совсем не так, как ожидала Вера, она иногда, в краткие минуты сентиментальности, вызванные к жизни детскими воспоминаниями, задумывалась о том, кто же сидит у неё в животе: мальчик или девочка? Но, задумавшись об этом, она с яростью гнала от себя эти глупые, бестолковые, никчёмные мысли, злилась на себя, била себя по животу и, лишь почувствовав сильную боль, сгибалась пополам и бессильно опускалась на кровать.

Много раз за все эти восемь месяцев беременности она пыталась спровоцировать выкидыш. Она сидела в горячей ванне, в исступлении ходила по лестнице взад и вперёд, беспробудно пила, часто курила и сознательно не наблюдалась у врача. Но ничего не помогало. Ребёнок решительно не желал умирать. Он цеплялся за жизнь, словно сорняк, он высасывал из организма матери всё, что помогало ему выжить, он боролся за существование, как может бороться приговорённый к смерти, до конца, до последней секунды. Иногда Вере казалось, что внутри неё растёт какое-то чудовище, с которым она никак не может совладать, страшное и независимое, бросившее ей, матери, смертельный вызов.

Так проходили неделя за неделей, месяц за месяцем. И несмотря ни на что, ребёнок рос и развивался во чреве матери, забирая себе ту слабую жизненную энергию, что ещё как-то теплилась в измученном и ослабшем теле Веры.

Эта беременность не украшала Веру, но, наоборот, забирала последние соки, опустошая её не только физически, но и морально. Вера не хотела этого ребёнка, она стыдилась его, мучилась от этого бремени и страдала. Она уже решила для себя, что если он всё-таки родится, то она не будет забирать его себе, но отдаст в детский дом, откажется от него так же, как отказалась от двух своих так и не родившихся детей. И принимая это чудовищное решение, она считала, что поступает правильно, поскольку искренне полагала, что нет ничего хуже, чем нежеланный ребёнок. Единственное, о чём она действительно жалела, – так это о том, что не избавилась от него раньше, на ранних сроках беременности, как избавилась от тех двух неродившихся детей.

Теперь уже сложно сказать, что побудило Веру к принятию таких ужасных решений: то ли подорванное за долгие годы одиночества и нищеты психическое состояние, то ли отсутствие веры в будущее, то ли полная потеря жизненных ориентиров из-за чрезмерного увлечения алкоголем, то ли ещё что-то. Но одно можно сказать наверняка: Вера категорически не желала так жить, не хотела рожать детей, поскольку уже считала себя погибшей, почти мертвецом, а мертвецы, как известно, не рожают детей.

Два раза за эти годы она пыталась наложить на себя руки, но оба раза её чудом спасали. Впервые решив свести счёты с жизнью, она порезала себе вены, но случайно вошедший в дом сосед вырвал нож из её рук и перевязал первой попавшейся тряпкой вспоротые руки. Кровь остановилась, и Вера осталась жива.

Спустя год в порыве безумного отчаянья она привязала верёвку к потолочной балке, завязала петлю и встала на табуретку. Но вошедшая в этот момент ватага пьяных товарищей и в этот раз помешала ей свести счёты с ненавистной жизнью. И хотя она успела толкнуть табуретку ногой, но была поймана подоспевшими пьяницами и вытащена из петли. На этот раз её положили в районную психиатрическую больницу, где она провела чуть больше двух месяцев, после чего возвратилась обратно.

Иных попыток добровольно уйти из жизни она не предпринимала, смирившись со своей участью и продолжая стремительно и необратимо опускаться на самое дно.

Вернувшись в комнату после холодного умывания, Вера натянула на себя старый, поношенный свитер, заметно вытянутый со стороны живота и оттого больше похожий на мешок, надела широкую юбку, застегнула молнию на сапогах и, накинув сверху дряблое пальто, вышла в сени.

В тёмном запылённом углу лежали несколько мешков, где небрежно хранились выросшие на собственном огороде кабачки, картофель, свёкла и крупные кочаны капусты. Помимо этого, никакой еды в доме не осталось.

Вера была очень голодна. Она ничего не ела уже практически два дня. Да и вообще, уже давно Вера перестала готовить себе еду и питалась лишь тем, что приносили в дом её непутёвые товарищи. И сейчас, чтобы хоть как-нибудь утолить голод, она решила пойти на базарную площадь и продать соседке, жившей на соседней улице и торговавшей на рынке овощами, лежавшие в мешке кабачки.

Вера часто поступала таким образом. Она приносила соседке свои овощи, а та, то ли из жалости к Вере, то ли из-за хорошего отношения к её покойным родителям, всегда принимала их по той цене, за которую продавала сама, не получая при этом ни копейки прибыли. И этот способ заработка оставался для Веры единственным доступным, и потому до самого последнего времени Вера старалась ухаживать за огородом и самостоятельно выращивать овощи, чтобы впоследствии обменять их на деньги.

Вот и теперь, решив продать несколько кабачков, она надеялась купить себе продуктов и утолить наконец замучивший её голод.

Выйдя в сени, Вера вытащила из-под груды старого тряпья какую-то драную сумку, подошла к мешку с кабачками и, наклонившись, принялась перекладывать в неё кабачки. Она положила один кабачок, затем второй, третий, хотела положить четвёртый, но в этот момент внизу живота она вновь почувствовала острую боль. Вера бессильно осела на пол и повалилась на картофельный мешок. В пустынных сенях раздался приглушённый стон. Вера схватилась руками за живот и, сложившись пополам, тихо заплакала.

– Ну когда, когда всё это кончится?! – надрывно и отчаянно проговорила она. – Как я устала от всего этого, боже, как я устала.

После этих слов она опустила голову на грязный пол и закрыла глаза.

Вера не знала, сколько времени пролежала на полу, но когда наконец открыла глаза, за окном было уже почти светло и мутное ноябрьское утро неохотно вступало в свои права.

Собравшись с силами, Вера поднялась и встала на ноги. Живот отпустил. Боли она не чувствовала. Приведя в порядок разбежавшиеся мысли, она нагнулась и подняла сумку с находящимися в ней тремя кабачками. Но большой вес овощей, тут же отдающийся в животе ноющей болью, не позволил ей даже до двери донести сумку. Снова опустив её на пол, Вера выложила из неё самый большой кабачок и лишь после этого подняла сумку вновь, вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

На улице было промозгло и сыро. Мелкий дождь со снегом яростно хлестал по лицу и глазам, заставляя всех прохожих опускать головы и прятать недовольные лица от холодной и колючей воды. Люди шли по своим делам, закрываясь зонтами, с повязанными до глаз шарфами и поднятыми воротниками, чтобы ноябрьский снег вперемешку с дождём не залетал за шиворот и противно не стекал леденящими каплями по тёплому телу.

Миновав старую покосившуюся калитку, Вера вышла на дорогу и направилась в сторону базарной площади, до которой в хорошую погоду было ходьбы приблизительно двадцать минут. Но, шатаясь от слабости и голода, еле-еле вытаскивая постоянно увязавшие в раскисшей поселковой грязи ноги, Вера шла настолько медленно, что её путь занял не менее часа.

Пройдя вдоль узкой наезженной колеи между одноэтажными домами и миновав здание поселкового магазина, что расположился на перекрёстке двух улиц, она вышла на асфальтированную, но давно разбитую и сплошь покрытую непролазными ухабами дорогу, навесила на плечо тяжёлую сумку и поплелась в сторону базарной площади. Редкие машины проезжали мимо Веры, брызгая из-под колёс холодной осенней грязью и талой водой, отчего подол её платья стал совершенно мокрым и больше похожим на старое рубище нищего бродяги. И вот именно в таком неприглядном виде, ссутулившись и ни на кого не глядя, превозмогая усталость и противную боль внизу живота, Вера вошла на территорию рынка.

Многие из встречающих Веру людей узнавали её. Кто-то здоровался, на что Вера неохотно отвечала слабым кивком, а кто-то, завидев её издалека, просто отворачивался, делая вид, что занят другим делом, чтобы избавить себя от неприятной необходимости приветствия.

Её трагическая судьба была известна чуть ли не половине посёлка. Некоторые люди относились к ней снисходительно и даже жалели, но многие, скорее даже большинство, грубо осуждали её и безжалостно винили в том положении, до которого она докатилась. Они брезгливо смотрели ей вслед, отворачивались и уводили подальше своих детей, чтобы те не видели это серое, бесстыжее и безобразное существо в женском обличье.

– Да посмотри же на себя, Вера, в кого ты превратилась, на кого ты стала похожа?! – кричали ей вслед бывшие школьные подруги, случайно встречавшиеся ей на улице. – Да ведь на тебя смотреть невыносимо. Стыдно, Вера, ну как же тебе не стыдно?

– А вы не смотрите, коли стыдно, – с раздражением отвечала Вера, стараясь как можно быстрее отвернуться от них и уйти прочь.

В последнее время Вере стали невыносимы не только эти брезгливые взгляды, словесные и немые укоры, откровенное презрение, но даже и жалость. Она ненавидела, когда её начинали жалеть.

– Ну какое вам всем до меня дело?! – резко отвечала она любому, кто начинал жалеть её и причитать, как это обыкновенно делали пожилые женщины. – Ну что вам всем от меня нужно?! Да отстаньте же вы от меня наконец! Все, все, отстаньте от меня! – кричала обезумевшая от негодования Вера.

Увидев такое поведение, люди шарахались от неё, как от прокажённой, и быстро отходили в сторону, чтобы лишний раз не привлекать внимание окружающих, но зато в другой раз больше не пытались к ней обращаться, оставляя её в покое.

Вот и теперь Вера шла по рынку и ежеминутно чувствовала на себе пренебрежительные взгляды прохожих, отворачивающихся при встрече, но затем долго смотрящих ей вслед.

Не обращая ни на кого внимания, как можно быстрее она прошла сквозь снующий туда-сюда базарный люд, миновала несколько торговых рядов с овощами и фруктами, прошла мимо вещевых лотков и палаток с хозяйственными товарами, пока наконец не достигла того ряда, где торговала знакомая ей с детства, добродушная пожилая женщина – Пелагея Степановна.

Завидев издалека приближающуюся Веру, Пелагея Степановна искренне улыбнулась, неуклюже подобрала подол длинного чёрного пальто, будто бы готовясь к дружеским объятиям, и заранее вышла из-за прилавка, чтобы приветливо встретить Веру.

– Здравствуй, Верочка, здравствуй, дитя моё, – ласково выговорила Пелагея Степановна, подавая ей руку и приглашая за прилавок.

Пелагея Степановна, родившаяся и выросшая в этом небольшом посёлке, являлась давней подругой матери Веры, знавшей её с самого детства, а потому и к дочери Валентины Петровны она привыкла относиться с искренней добротой и материнской заботой. Хотя и сама Пелагея Степановна имела двоих взрослых детей и пятилетнего внука, но тем не менее к трагической судьбе Веры, родной дочери её лучшей подруги, она продолжала относиться с заботой и пониманием. Пелагея Степановна, как и большинство жителей посёлка, понимала, что Вера сама виновата в том положении, в котором оказалась, но никогда открыто не осуждала её, позволяя себе лишь разговоры по душам и дружеские, почти материнские советы.

До сегодняшнего дня Пелагея Степановна не видела Веру уже больше недели, но не решалась зайти к ней сама, чтобы лишний раз не смущать её своим присутствием. И вот теперь при виде идущей вдоль торговых рядов Веры, такой жалкой, неказистой и глубоко несчастной, у неё по-матерински защемило сердце.

– Верочка, милая, да что с тобой? Да на тебе же лица нет, – с волнением в голосе говорила Пелагея Степановна, усаживая Веру на стул, стоящий за прилавком. – Да ты ведь бледная, как полотно, и синяки под глазами, и лоб горячий. Да неужто у тебя жар? – испуганно выговорила она и взглянула Вере прямо в глаза.

– Не беспокойтесь, Пелагея Степановна, – тихо отвечала Вера, отводя взгляд, – это пройдёт. У меня так часто бывает, а потом проходит.

– Да что ты, Верочка, да что ты такое говоришь? – продолжала Пелагея Степановна. – Да разве так можно? Ты ведь беременная, да мало ли что случиться может, ты ведь и скорую помощь вызвать не успеешь.

Вера ничего не ответила, но лишь безучастно махнула рукой.

– Я вам кабачки принесла, – тихо произнесла она, – возьмёте?

– Возьму, конечно, Верочка, давай, где там твои кабачки?

Пелагея Степановна достала два кабачка из сумки и, положив их сверху на прилавок, начала доставать из кармана кошелёк, чтобы расплатиться с Верой. Как раз в этот момент к прилавку подошла незнакомая женщина, желавшая купить себе овощей. Пелагея Степановна отвлеклась, привычно начав торговлю с покупателем, на несколько минут оставив Веру одну.

Женщина самостоятельно набирала себе овощей: огурцов, помидоров, взяла несколько симпатичных маленьких морковок и в самом конце попросила упаковать ей в пакет оба красивых и аппетитных кабачка, что Пелагея Степановна тут же и сделала.

– Ну вот видишь, Вера, – говорила она, не оборачиваясь, – вот видишь, кабачки-то твои уже и купили. Видишь, как быстро. Вот что значит товар хороший. А ты не стесняйся, приходи, Веруня, приноси, если вдруг деньги нужны. Я тебе с удовольствием помогу и всё приму. Ты, главное, не стесняйся. Да и вообще, если деньги понадобятся на что, ты только скажи, я тебе и так дам. Ты ведь знаешь, как мы с твоей мамой дружили. Крепко дружили, Веруня, много лет не разлей вода были, пока обе замуж не вышли. Да и потом всегда тесно общались. Я же вот и тебя-то вот такусенькую помню, когда ты только родилась. Мы же тебя тогда все вместе из роддома забирали – твои родители и мы с мужем. Так что ты мне почти как родная, я тебя как родную дочь почитаю и люблю. Только ты не стесняйся, заходи к нам, когда время будет. В любое время можешь заходить. Мы же сейчас с дедом одни живём. Дочка с мужем в район переехали, и внучок там растёт, так на выходные иногда в гости приезжает, а сын старший уже давно с нами не живёт. У него тоже своя семья, вот мы и второго внучка ждём. Да что я тебе всё это рассказываю, ты ведь и сама всё это прекрасно знаешь. А то, что люди мелют, так ты не слушай. Мало ли что говорят злые языки. У каждого своя судьба. Судьёй-то легко быть да осуждать, а вот понять, помочь и простить, если нужно, – на это, Веруня, не каждый человек способен. Тут мудрость нужна, и сердце доброе, и понимание. А осуждать легко, проще некуда – осуждать. Но разве можно помочь человеку одним только голым осуждением? Нельзя помочь. Совершенно нельзя.

Договорив эти слова и проворно отсчитав сдачу, Пелагея Степановна поблагодарила за хорошую покупку незнакомую женщину, пожелала ей счастливого пути и повернулась к Вере.

Вера продолжала сидеть на стуле задумчиво и неподвижно, облокотившись на спинку правой рукой, а левой придерживая выпирающий из-под свитера живот.

– Что-то нехорошо мне, Пелагея Степановна, – тяжело выдавила из себя Вера и ещё больше наклонилась вперёд.

Пелагея Степановна испугалась не на шутку.

– Что такое, Верочка, что случилось, что у тебя болит? – дрожащим от волнения голосом говорила она.

– Живот, – прохрипела Вера, – живот болит, сильно, – только и смогла ответить она, после чего начала резко и глубоко дышать, словно задыхаясь и жадно ловя ртом воздух.

Пелагея Степановна быстро схватила стоящую рядом с ней бутылку воды, налила себе в ладонь и стала протирать Вере лоб и щёки.

В этот момент Вера вскрикнула и повалилась со стула на пол. Её лицо перекривило от невыносимой боли, глаза закатились, а кожа на лице стала красной, как от сильнейшего напряжения.

– Врача, врача! – беспомощно закричала Пелагея Степановна. – Вызовите кто-нибудь скорую помощь, женщине плохо!

На призыв о помощи к прилавку сбежались люди. Какая-то женщина, доставшая из кармана таблетки от сердца, настойчиво предлагала их Вере. Кто-то обмахивал ей лицо платком, кто-то давал советы, а кто-то и просто со стороны молча наблюдал за необычной сценой.

– Да она ведь рожает! – вскрикнула молодая женщина, обмахивающая Веру платком и заметившая её огромный живот, который Вера поддерживала обеими руками. – Ты на каком месяце, девочка? – спросила она, расстёгивая пуговицы на воротнике пальто, чтобы Вере было легче дышать, но вместо ответа Вера скрючилась ещё сильнее и закричала так, что стоявшие за прилавком люди посторонились.

– У неё схватки, – произнесла Пелагея Степановна, до сих пор стоявшая рядом с Верой и гладившая её по голове. – Нужен врач, ей срочно нужен врач. Её надо в больницу, товарищи, помогите, ну сделайте же что-нибудь! – в беспомощном отчаянье вскричала она.

– Вызвали уже, – отозвался кто-то из толпы.

– Да, да, вызвали скорую, – подтвердил другой голос, – едут уже.

– А ты дыши, дыши, – говорила Пелагея Степановна, обращаясь к Вере, – дыши глубже, сейчас приедет скорая помощь – и всё будет хорошо. Все рожают.

К этому моменту вокруг прилавка собралось уже довольно много народу. И не только покупатели, но даже продавцы из соседних торговых точек оставляли свои прилавки и спешили взглянуть на происходящее. Любопытный народ всё подходил и подходил. Многочисленные дети, отбившись от родителей, проворно шныряли между взрослыми и стремились проникнуть в самую гущу событий.

– Да это же Верка Рубанова, – произнёс какой-то мужчина, увидевший Веру и узнавший её. – Ну вот, дожила – на рынке рожает! – с возмущением брякнул он и, повернувшись, демонстративно направился в другую сторону.

– Ну конечно, нагуляла пьянь, – вторила ему женщина из толпы. – Вот так и плодят безотцовщину. Креста на них нет. Ни себя, ни детей не жалеют, ни о чём не думают, весь разум пропила, всё пропила, вот и рожает теперь на улице, как собака.

– Да замолчи ты уже! – со злостью крикнул ей пожилой мужчина. – Иди своей дорогой, не каркай здесь. Без тебя тошно.

Сильно удивившись, что никто больше её не поддержал, женщина повернулась и с ярко выраженным возмущением, что продолжало безмолвно кипеть у неё на губах, начала протискиваться сквозь людей в сторону выхода.

Всё это время Вера продолжала лежать на полу за прилавком, между пыльными мешками с картошкой, ящиками с помидорами и огурцами и мучительно стонала, оставаясь совершенно безучастной ко всему, что происходило вокруг неё. Жуткая боль в животе скривила её лицо, высушила губы и, переломив её тело надвое, не позволяла подняться. В этот момент Вера не слышала ничего, что говорили про неё в толпе, не видела собравшихся зевак и не отвечала ни на какие вопросы. Она мучилась от боли, жадно ловила ртом воздух и хотела только одного – чтобы всё это поскорее закончилось.

Приблизительно через пятнадцать минут к воротам рынка подъехала карета скорой помощи. Пожилой сторож отворил ворота и пропустил автомобиль внутрь рынка. Машина заехала в ворота и, подъехав как можно ближе к собравшейся толпе, остановилась. Два врача, мужчина и женщина, одетые в синие халаты, спешно вышли из автомобиля. Люди послушно расступились, пропуская вперёд подоспевших врачей.

– Что случилось? – спрашивал на ходу врач. – Где больная?

– Там, там, она за прилавком, – хором отвечали собравшиеся.

– Расступитесь, пожалуйста, разойдитесь, разрешите пройти, – вежливо, но твёрдо и веско повторял врач и аккуратно раздвигал народ большим чемоданчиком оранжевого цвета, который держал впереди себя.

– Ну наконец-то, батюшки, наконец-то, – залепетала Пелагея Степановна. – Рожает, она рожает, сделайте что-нибудь.

– Посторонитесь, пожалуйста, – спокойно произнёс врач, нагибаясь к Вере и заглядывая ей в лицо.

– Какой у неё срок беременности? – спросила, сама не зная у кого, женщина-врач.

– Приблизительно семь-восемь месяцев, – ответила Пелагея Степановна, – но точно я не знаю, она не говорила. Да она и сама, скорее всего, точно не знает. Непутёвая она у нас, – жалостливо произнесла Пелагея Степановна и тихо заплакала, пряча лицо под платком.

Вера лежала, закрыв глаза, и тяжело дышала. Она то ловила ртом воздух, то вдруг, остановившись, совсем переставала дышать, чтобы спустя несколько секунд вновь начать резко и часто делать мучительные вздохи. Её лицо, вначале казавшееся красным от напряжения, заметно побледнело, губы посинели, а руки стали холодными и опустились на пол.

Нагнувшись к Вере, врач пальцами раздвинул ей веки и посветил фонариком в глаз. От яркого света Вера дёрнула головой и застонала. Затем врач осмотрел её живот.

– В больницу, немедленно, – веско скомандовал он и крикнул водителя, сидевшего до этого в машине.

Водитель, молодой парень лет двадцати пяти, шустро выскочил из кабины, настежь открыл задние двери автомобиля и уверенным движением вытащил оттуда носилки.

Веру аккуратно уложили на носилки и понесли к машине скорой помощи. Женщина-врач бежала рядом с носилками, держала поставленную в правую руку Веры капельницу и что-то капала ей в рот.

Погрузив носилки в машину и захлопнув двери, карета скорой помощи завелась, выехала за ворота рынка и скрылась из виду.

Народ начал неторопливо расходиться.

Упорно преодолевая ужасные поселковые колдобины и разбрызгивая гигантские лужи, скорая помощь на всех парах мчалась в сторону поселковой больницы. Предупредив по рации дежурного врача приёмного покоя о своём скором прибытии, водитель старался как можно более мягко проезжать многочисленные ухабы, чтобы не доставлять лишних мучений роженице. Всё это время Вера лежала на носилках, бессвязно шевелила сухими губами и негромко стонала.

Как раз в тот момент, когда машина скорой помощи уже выворачивала на центральную улицу, ведущую прямо к больнице, в кабинет главврача вбежала старшая медсестра и, запыхавшись, лаконично выпалила:

– Роман Борисович, к нам везут роженицу со схватками, и потому срочно необходимо приготовить родильный кабинет. Роды преждевременные и, кажется, тяжёлые.

Роман Борисович занимал должность главврача уже много лет и потому научился принимать сложные и жизненно важные решения быстро и хладнокровно.

Он поднял голову и внимательно посмотрел на медсестру, продолжавшую нетерпеливо стоять в дверях, ожидая срочных распоряжений. Затем, не говоря ни слова, он машинально поправил рукой свои седые волосы, отодвинул в сторону лежавшие перед ним больничные карты и, не говоря ни слова, набрал телефонный номер.

– Светлана Васильевна, – строго произнёс он, когда на другом конце провода сняли трубку, – к нам везут роженицу, срочно приготовить операционную. Валентина на месте? Как нет? А где она? Ах да, забыл совсем, что она у нас в неплановом отпуске до конца недели. Тогда берите с собой Катерину – и срочно в операционную. Я сейчас подойду. Катерина, вы всё поняли? – спокойно спросил Роман Борисович, обращаясь к стоящей в дверях медсестре.

– Не совсем, – скупо ответила Катерина.

– Вы, я и Светлана Васильевна, наш врач-гинеколог, будем сейчас принимать роды, – так же спокойно объяснил он.

После этих слов Катерина, будто спохватившись, выскочила из кабинета и спешно засеменила по пустынному коридору на первый этаж, где располагалась операционная.

Роман Борисович поднялся со стула и мельком глянул в окно.

Дождь со снегом продолжал хлестать по стеклу, стекая на подоконник. Серая, мерзкая, сырая погода ноября совершенно не радовала глаз. Старые яблони привычно и угрюмо качали облетевшими корявыми ветками, а за решетчатым забором больницы то и дело мелькали одинокие фигуры недовольных прохожих, спешащих по своим делам.

«Не самое лучшее время для рожденья», – сам не зная почему, подумал Роман Борисович и бесшумно вышел из кабинета.

Скрипя старыми тормозами, карета скорой помощи влетела на территорию больницы и остановилась возле дверей приёмного покоя. Оба врача и водитель выскочили из машины. Водитель принялся шустро открывать задние двери автомобиля, а женщина-врач зашла внутрь больницы, чтобы оформить необходимые документы о доставке роженицы.

Веру занесли в отделение приёмного покоя, где её срочно осмотрели и переодели во всё чистое, и уже через десять минут, громко стуча железными колёсами по старому дощатому полу поселковой больницы, Рубанову Веру везли на кушетке в самый дальний кабинет первого этажа, где располагалось операционное отделение.

К этому времени всё было готово. Роман Борисович стоял возле операционного стола в зеленоватом халате, марлевой повязке, закрывающей лицо до самых глаз, и в специальном головном уборе, из-под которого не выбивался ни один волос. Руки его были затянуты в стерильные резиновые перчатки, согнуты в локтях и немного подняты вверх. В этот момент он стал похож на опытного хирурга, готовящегося к сложной операции.

Дежурные санитары подвезли кушетку к операционному столу и осторожно переложили на него Веру.

Вера открыла глаза и абсолютно безучастно окинула взглядом окружающих. В этот момент она не думала ни о чём. Ей было больно, невыносимо больно, мучительно больно. Но она не кричала, поскольку уже не могла кричать. Её горло пересохло и будто бы сжалось. Она не могла выговорить ни слова и лишь тихо стонала.

В её набухшие вены вставили катетеры, на лице была кислородная маска, а область сердца опутывали датчики, подключённые к какому-то аппарату, стоящему на соседнем столе. Родовые схватки усиливались.

– Тужься, тужься, – громко говорила Катерина, обращаясь к Вере, – тебе нужно тужиться, постарайся.

Словно в тумане Вера слышала какие-то голоса, но переставала понимать их. Изо всех сил инстинктивно она начала тужиться, её тело неестественно выгнулось, она вся напряглась, и в этот момент у неё открылось сильнейшее кровотечение. Через пару минут Вера обмякла и потеряла сознание.

– У неё резко падает давление, – вытирая пот со лба, произнёс Роман Борисович.

– И пульс тоже, – словно вторя ему, подтвердила Светлана Васильевна, следившая за аппаратом и подававшая главврачу необходимые инструменты.

– Большая потеря крови, нужно срочно делать кесарево сечение, сама она не родит, – словно приговор, произнёс врач. – Скальпель, зажим, тампон, спирт, – отрывисто и чётко, словно выстрелы, раздавались в тиши кабинета слова Романа Борисовича. – Подключите её к аппарату искусственного дыхания и вентиляции лёгких. Срочно. Да, вот так.

В этот момент всё существо Романа Борисовича превратилось в глаза и руки. Его зрачки бегали между хирургическими инструментами и разрезанной окровавленной плотью, и казалось, что его пронзительный взгляд проникает внутрь, глубже скальпеля, и что он видит того ребёнка, которого собирается спасти. И одновременно с этим, несмотря на всё физическое и психическое напряжение, что свойственно человеку, делающему операцию, его спокойные хладнокровные руки с поразительной точностью продолжали делать своё великое дело. И лишь струйки пота, стекающего по лбу врача, выдавали в нём и сострадание, и жалость.

Минуты шли одна за другой. Состояние Веры постоянно ухудшалось. Полностью остановить кровотечение так и не удалось. Давление продолжало стремительно и угрожающе падать, пульс угасал, а она сама, бледная и беспомощная, совершенно бесчувственно лежала на операционном столе.

– Срочно приготовить реанимацию, – снова смахнув пот со лба, распорядился Роман Борисович.

И только он успел произнести эти слова, как у него в руках появился ребёнок, которого он только что вытащил из почти неподвижного и обессиленного тела матери.

Катерина перерезала пуповину, и спустя пару секунд ребёнок закричал на руках у главврача. И это был не простой крик младенца, но пронзительный яростный крик победителя, решительно и бесповоротно входящего в жизнь.

От крика младенца Вера внезапно пришла в себя и открыла глаза. И это произошло настолько неожиданно, что Катерина и Роман Борисович недоуменно переглянулись.

– Мальчик! – торжественно произнесла Катерина. – У вас мальчик родился, – снова повторила она, указывая Вере на малыша, что кричал и шевелил ножками в руках у главврача.

– Мальчик, – безмолвно, одними губами произнесла Вера и вновь потеряла сознание.

В этот момент в кабинет вошли ещё три врача и срочно забрали Веру в реанимацию, где приняли все неотложные меры к её спасению. Но всё было тщетно. Через несколько часов Рубанова Вера Николаевна умерла.

Поздно вечером того же дня Роман Борисович в ужасном расположении духа сидел у себя в кабинете и что-то быстро записывал в больничной карте. В двери кабинета постучались.

– Войдите, – произнёс он, не поворачивая головы к двери.

– Здравствуйте Роман Борисович, – сказала Катерина, скромно появившаяся в дверном проёме.

– Я слушаю Вас, Катя, вы что-то хотели?

– Да, Роман Борисович, – ответила Катерина, – сейчас я заполняю документы на родившегося ребёнка и хотела узнать, какое имя я должна вписать?

Роман Борисович откинулся на спинку скрипучего стула и о чём-то задумался. После длинной паузы он вновь пододвинулся к столу и внимательно посмотрел на Катерину.

– А вы знаете, Катя, – негромко произнёс он, – а я ведь узнал эту девушку.

– Какую девушку? – поддерживая разговор, переспросила Катерина.

– Да, Рубанову Веру, – вполголоса и как-то грустно ответил главврач. – Ещё во время операции я узнал её. Это ведь родная дочь Рубанова Николая, что умер много лет назад. Господи, как же она изменилась за эти годы. А я ведь хорошо знал её отца, Катя, – заявил он и снова впал в глубокую задумчивость.

Со стороны было хорошо видно, что Роман Борисович сильно переживает из-за этой смерти, и переживает намного больше, чем положено переживать профессиональному хирургу, честно выполнившему свой долг и сделавшему всё возможное для спасения человеческой жизни. В этой скорби было что-то необъяснимое, что-то глубоко личное.

И почему-то именно теперь на Романа Борисовича нахлынули старые воспоминания, и ему отчётливо вспомнилось, как много лет назад они вместе с ещё молодым Николаем, будущим отцом Веры, вместе бегали в клуб на танцы, как ухаживали за девушками, как дружно проводили длинные вечера и мечтали о будущем. Уже тогда Рома хотел стать хирургом, чтобы спасать жизни людей, а Николай мечтал стать мастером, чтобы работать на большом заводе или фабрике и приносить пользу своей стране. Как наивны и чисты были тогда эти мечты. Но прошли годы, и пути товарищей на некоторое время разошлись. Роман уехал в Москву, чтобы поступать в медицинский институт, а Николай остался в посёлке, где и прожил до конца своих дней. Спустя несколько лет, по возвращении Романа в родной посёлок, он устроился на работу фельдшером скорой помощи в единственную поселковую больницу, и они с Николаем продолжили общаться. Роман в качестве свидетеля был приглашён на свадьбу Николая, он присутствовал и на крестинах Веры, как раз в тот день, когда ей исполнилось всего пять месяцев, и честно помогал Валентине Петровне после смерти её мужа и главы семейства Рубановых. С тех самых пор Валентина Петровна жила тихо и незаметно, и лишь несколько раз Роман Борисович случайно встречал её на улицах посёлка: один раз на рынке и пару раз в своей больнице. А после её смерти Рубанову Веру он не видел ни разу, но часто слышал о ней от общих знакомых, которых в небольшом посёлке было предостаточно. Он знал о безобразном и недостойном поведении Веры и о том, что она окончательно спилась за эти годы и почти потеряла человеческий облик, а также о том, что большинство людей совершенно не жалеют и открыто осуждают её. Всё это Роман Борисович знал. Но спустя десять лет при виде Веры, беспомощно лежащей на операционном столе, ему стало невыразимо жалко её, и твёрдое сердце хирурга, привыкшее хладнокровно переносить чужую боль и страдания, сжалось и заныло.

Роман Борисович продолжал молча сидеть на стуле с отсутствующим взглядом, а в его голове, как пазлы, проносились картинки из жизни, сменяющие одна другую, словно кадры с телеэкрана. Немое оцепенение главврача продолжалось уже несколько минут, до тех пор пока Катерина, стоящая в дверях, не вывела его из этого состояния.

– Роман Борисович, – сказала она, – ну так что же с ребёнком?

Главврач очнулся.

– С ребёнком? – переспросил он. – Ах да, с ребёнком. Его фамилия – Рубанов.

– А имя-то, имя-то его как? Я слышала, что у него, кроме матери, и не было никого.

– Да, это правда, – мрачно ответил Роман Борисович и после небольшой паузы добавил: – Какое сегодня число, Катя?

– Двадцать третье ноября, – тут же ответила Катерина.

– Двадцать третье, – задумчиво выдавил из себя Роман Борисович и приподнялся со стула. – Ребёнок родился двадцать третьего ноября.

С этими словами главврач открыл ящик рабочего стола и, достав оттуда какую-то книгу, принялся её листать.

– Что это за книга, Роман Борисович? – с любопытством поинтересовалась Катерина.

– Вы знаете, Катерина, это книга имён.

– Вы хотите выбрать ребёнку имя?

– Я хочу узнать, как его зовут, – поправил Катерину Роман Борисович.

– Это как так? – снова не поняв ответа главврача, переспросила Катерина.

– Я хочу посмотреть в этой книге, – объяснял Роман Борисович, – чьи именины празднуются в этот день.

– А-а-а-а, – протянула Катерина, догадавшаяся о замысле Романа Борисовича, – я всё поняла, вы хотите назвать его именем святого, чьи именины празднуются сегодня. Правильно?

– Совершенно верно, – подтвердил главврач, продолжая неторопливо листать книгу. – Родион! – вдруг радостно и торжественно произнёс Роман Борисович, – его зовут Родион. Так и запиши, Катя, имя мальчика – Родион!

– А отчество? – не отставала Катерина. – Отчество-то какое писать?

– Его родного деда звали Николай, а потому пиши в честь деда – Николаевич.

– Хорошо, Роман Борисович, – удовлетворённо кивнула Катерина. – Благодарю вас, – произнесла она напоследок, после чего тихо вышла из кабинета и закрыла за собой дверь.

Так 23 ноября 1985 года, в день смерти своей матери, появился на свет Родион Николаевич Рубанов.

II

…Прошло десять лет.

В просторном светлом кабинете третьего этажа центрального здания районного детского дома-интерната по воспитанию детей, оставшихся без попечения родителей, происходило ежемесячное совещание. На заседании присутствовали десять человек: заведующая интернатом, её заместитель по хозяйственной части, два детских штатных психолога, врач-педиатр, три воспитателя и два представителя государственных органов.

Все присутствующие пребывали в прекрасном расположении духа, они с привычной лёгкостью решали важные хозяйственные вопросы интерната, улыбались и охотно шутили.

– Надежда Пална, – томно произнёс, глотая буквы и обращаясь к заведующей, заместитель по хозяйственной части интерната, худощавый мужчина средних лет, одетый в серый недорогой пиджак, с зачёсанной назад нелепой причёской из редких лоснящихся волос, стыдливо скрывающих огромную лысину, – я хотел бы в присутствии коллег сообщить вам приятную новость.

– Я вас слушаю, Григорий Александрович, – так же учтиво и манерно ответила заведующая.

– Вы знаете, коллеги, – продолжил он, – не далее как вчера я имел честь присутствовать на одном из пленарных заседаний районной администрации, где лично председателем в отношении подведомственного нам интерната была высказана искренняя благодарность за то качество воспитания детей, которое выгодно отличает наш интернат от других специализированных заведений не только района, но и области, что также отметила и центральная областная комиссия, работавшая у нас в течение нескольких дней.

После этих слов все присутствующие принялись дружно аплодировать.

– Но и это ещё не всё, – важно подчеркнул Григорий Александрович, поправляя указательным пальцем круглые очки на своём носу. – Поскольку наш интернат занял почётное третье место в областном конкурсе на звание лучшего специализированного детского учреждения, то нам районной администрацией будет выделена целевая денежная помощь на приобретение дополнительного оборудования для интерната и проведение внепланового ремонта всего здания.

Члены комиссии вновь начали дружно аплодировать.

Григорий Александрович, весьма довольный тем положительным впечатлением, которое он смог произвести на окружающих, окрылённый своим успехом и желая ещё больше усилить его, чтобы в очередной раз подчеркнуть свою значимость, как можно более торжественно добавил:

– А ещё я хотел бы сейчас вручить Надежде Павловне, – на этот раз он произнёс отчество полностью, не проглотив ни одной буквы, – вот эту почётную грамоту, подписанную лично председателем областной комиссии.

Сказав это, Григорий Александрович достал из портфеля грамоту и, торжественно пройдя вдоль длинного стола, вручил её расплывшейся в умилённой улыбке Надежде Павловне.

– Браво! – неожиданно крикнул один из представителей государства.

– Браво! – поддержали его другие члены комиссии, после чего зал утонул в громких овациях и булькающих аплодисментах.

Приняв почётную грамоту, Надежда Павловна начала умилительно раскланиваться всем присутствующим, поддерживая рукою высокую причёску и одновременно стараясь произвести как можно более приятное впечатление на всех членов комиссии.

После того как смолкли последние аплодисменты, слово взял один из старейших воспитателей интерната, грузный мужчина пятидесяти лет, опытный педагог и почётный член всех районных комиссий, касающихся интересов несовершеннолетних, – Валентин Петрович Крыжаков.

Поднявшись из-за стола, он подошёл к доске, где с самого начала заседания висели какие-то таблицы, графики и непонятные схемы, взял длинную указку и, словно на уроке, принялся наглядно объяснять окружающим, каких значительных успехов достиг их интернат за последний год. Представленные графики наглядно показывали, насколько выросла успеваемость воспитанников интерната за год и как это соотносится с общими показателями по области. Судя по представленной информации, дела интерната шли как нельзя лучше. Воспитанники разных возрастов участвовали во всевозможных конкурсах, организованных районом и областью, и чаще других занимали призовые места, что не могло не радовать администрацию интерната, получавшую за это почётные грамоты, всевозможные награды и государственную помощь на развитие интерната.

Валентин Петрович с жаром рассказывал собравшимся, как в этом году одна из старших групп интерната заняла первое место в спортивной эстафете и как младшие воспитанники заняли несколько призовых мест на конкурсах по рисованию, музыке и географии.

– Дисциплина в интернате образцовая, – продолжал докладывать Валентин Петрович. – Трудные дети постепенно перевоспитываются, приучаются к общественно полезному труду, вливаются в коллектив и начинают сознательнее относиться ко всему происходящему в интернате. И всё это, – на этих словах Валентин Петрович поднял вверх указательный палец, – всё это исключительно благодаря нашей заведующей – Надежде Павловне Неклюдовой. Лишь благодаря ей мы смогли за какие-то пять лет вывести когда-то отстающий во всех отношениях интернат в разряд самых успешных, положительных и позитивно развивающихся детских учебных заведений. Мы смогли создать в детских коллективах атмосферу доброжелательности, взаимоуважения и дружбы. Мы смогли привить детям чувство ответственности не только за себя, но и за весь коллектив, что очень и очень важно в деле воспитания подрастающего поколения.

Валентин Петрович говорил уже минут пятнадцать, и всё это время он перелистывал страницы многочисленных таблиц, показывал длинной указкой на мудрёные графики и беспрерывно расточал изысканное красноречие, особенно в адрес заведующей, на что та отвечала немного стеснительной, но одновременно снисходительной улыбкой. Все собравшиеся, внимательно и с интересом слушавшие его в самом начале, стали понемногу отвлекаться.

Григорий Александрович периодически поглаживал ладонью свою голову и мельком поглядывал на часы, стремительно приближающие окончание рабочего дня. В этот вечер, у Григория Александровича было запланировано одно очень важное мероприятие, а именно поход в театр, куда он наконец-то соизволил пригласить свою супругу и куда совершенно не желал опаздывать. И с каждой новой минутой бесконечно тянущегося монолога Валентина Петровича Григорий Александрович становился всё более нетерпеливым и всё чаще поглаживал себе лысину.

Оба штатных психолога – сорокалетний холостяк, вечно ходивший в старом поношенном свитере и приходящийся, по непроверенным слухам, каким-то дальним родственником заведующей, а также его молодой коллега, тридцатилетний парень, устроившийся на работу в интернат лишь в этом году, – всё заседание молча просидевшие и не проронившие ни единого слова, начали потихонечку, еле слышно разговаривать между собой, продолжая при этом делать заинтересованные лица и смотреть в сторону выступавшего Валентина Петровича.

Оставшиеся члены комиссии, по всей видимости, никуда особенно не торопившиеся, продолжали молча следить за выступлением старшего воспитателя, лишь изредка поглядывая в окно.

И только один из представителей государственных органов не просто слушал, но даже периодически делал какие-то заметки у себя в ежедневнике, словно старался что-то законспектировать и запомнить, что невольно заставляло и всех остальных дослушать выступление старшего воспитателя до самого конца.

И когда Валентин Петрович всё-таки закончил это длинное и утомившее всех выступление, ему начали аплодировать так, что создавалось впечатление, будто присутствующие обрадовались не столько качеству его длинного доклада, сколько его благополучному завершению.

– Благодарим вас, Валентин Петрович! – радостно прокричала восторженная Надежда Павловна. – Вы подготовили просто блестящий доклад, качественный, насыщенный и очень познавательный. Теперь и все наши гости смогли убедиться в том, что наш интернат действительно является одним из самых успешных в области, чему мы искренне рады и чем мы по-настоящему гордимся.

Григорий Александрович, уже явно опаздывающий в театр, нервничал и потому хлопал громче всех, желая как можно скорее закончить это скучное и неприлично затянувшееся заседание.

Перестав шептаться, разразились бурными аплодисментами и оба психолога и оставшиеся воспитатели. И даже врач-педиатр, присутствующий здесь лишь для галочки, также принял активное участие во всеобщей овации.

– Ну что же, товарищи! – желая подвести итог подходящему к концу совещанию, немного приподнявшись со своего места, заявила Надежда Павловна. – Наше ежемесячное собрание, которое в этот раз является ещё и годовым, подошло к концу. Я хотела бы искренне поблагодарить всех присутствующих за активное участие в жизни нашего интерната, за качественную работу, за профессионализм и, конечно же, за огромный и неоценимый вклад, что вносит каждый из присутствующих в наше общее дело воспитания подрастающего поколения. И пусть каждый из нас помнит, что в наших руках – будущее.

После этих слов вновь раздались громкие аплодисменты, а Валентин Петрович на удивление всех собравшихся достал из-под стола букет цветов и торжественно вручил его Надежде Павловне.

– Ох, Валентин Петрович, – тихо промолвила Надежда Павловна, – как это неожиданно! Благодарю вас, мой дорогой. Огромное вам спасибо. Я, право, не ожидала ничего подобного. Вы опять нас всех удивили.

Всё это время Григорий Александрович громко аплодировал и продолжал улыбаться, но затянувшееся собрание всё более и более раздражало его. Он уже явно опаздывал в театр и потому сердился не только на Валентина Петровича, вечно старающегося выделиться и показаться в лучшем свете, но и на саму заведующую, так бесцеремонно расточающую драгоценное время перед выходным днём.

В этот момент к Надежде Павловне подошёл один из тех воспитателей, что всё время просидел рядом с Валентином Петровичем, но ни разу не выступал.

Это был воспитатель второй группы, где учились особенно трудные дети.

Надежда Павловна поморщилась.

– Боже мой, – тихо произнесла она, отвечая на слова воспитателя, – ну где вы раньше-то были, Аркадий Вениаминович, ну почему вы раньше-то об этом мне не напомнили? Ну не могу же я обо всём помнить.

– Ну, Надежда Павловна, ну вы же сами говорили, что этот вопрос нужно оставить напоследок.

– Ну да, да, – недовольно согласилась заведующая, – но может быть, не сегодня уже, ну вы же видите, как сейчас это неудобно. Все уже собрались уходить, да и собрание как-то позитивно окончилось, а тут опять. Может быть, мы в другой раз этот вопрос рассмотрим? Может быть, перенесём на следующий раз? Ну куда он денется, в конце-то концов?

– Никак нельзя, Надежда Павловна, вы ведь лучше меня знаете, что этот вопрос можно решить только на комиссии, а когда вы в следующий раз соберётесь в таком составе, неизвестно.

Надежда Павловна приподнялась и окинула взглядом всех присутствующих, пытаясь понять, можно ли ещё ненадолго продолжить собрание, чтобы решить этот неприятный вопрос.

В этот момент Григорий Александрович нервными движениями упаковывал свой портфель, который никак не хотел закрываться, и по привычке периодически поглаживал себя по голове, прижимая слипшиеся волосы к затылку, чем выдавал явную нервозность.

Психологи стояли возле противоположной стены кабинета, как раз там, где располагалась школьная доска, и, улыбаясь, о чём-то тихо беседовали.

Представители государственных органов хотя ещё и сидели за столом, но уже явно собирались выходить, обмениваясь между собой впечатлениями от встречи, поскольку их консолидированное мнение об интернате необходимо было представить на предновогоднее заседание районной администрации.

И только Валентин Петрович вёл себя так, будто это собрание так ему нравится, что уходить отсюда он явно не собирается. Он стоял возле висевших на стене схем и неторопливо перебирал их.

Все остальные, менее важные члены комиссии Надежду Павловну не особенно волновали, и потому, оценив общую ситуацию, она решила ненадолго продолжить заседание, несмотря на явно торопящегося куда-то Григория Александровича.

– Товарищи! – вдруг неожиданно и громко сказала она.

Все присутствующие оглянулись и посмотрели на заведующую.

«Ну этого ещё не хватало», – подумал про себя Григорий Александрович, уже стоявший в дверях с портфелем в руках и шарфом, накинутым на шею.

– Товарищи, – уже менее громко повторила Надежда Павловна, – я прошу прощения за вынужденную задержку, но, как выяснилось, у нас остался ещё один неотложный и не вполне приятный вопрос.

Все присутствующие недоумённо переглянулись.

– Что случилось, Надежда Павловна? – вежливо поинтересовался государственный представитель.

– Дело в том, – неохотно начала Надежда Павловна, – что в нашем интернате, в группе Аркадия Вениаминовича, – и она указала рукою на стоящего рядом воспитателя, – учится ребёнок, категорически не желающий подчиняться всеобщей дисциплине, систематически нарушающий распорядок дня и провоцирующий к этому весь коллектив. Его безобразное поведение приводит к частым нервным срывам у других детей, отчего в группе нередко происходят драки и ссоры. Этот ребёнок попросту мешает воспитанию и развитию остальных детей, показывая им дурной пример. Короче говоря, мы по ходатайству Аркадия Вениаминовича хотели бы поставить вопрос о его отчислении из интерната и направлении его в колонию для малолетних. Ну, Аркадий Вениаминович, – обратилась она к воспитателю, – теперь прошу вас, продолжайте, пожалуйста.

Все присутствующие, за исключением двух представителей государственных органов, сразу поняли, о каком ребёнке идёт речь, и охотно уселись на свои места, чтобы посмотреть, что будет дальше.

В эту минуту Григорий Александрович поменялся в лице. Его сухое и обычно бледное продолговатое лицо покрылось испариной, и на щеках появились некрасивые красные пятна. Он был вне себя от такого неожиданного сюрприза. Словно ведомый на казнь, он опустился на стул, плюхнул на пол старый портфель, глухо бухнувший чем-то тяжёлым, и, небрежно бросив перчатки на край стола, презрительно глянул на Аркадия Вениаминовича, будто пытаясь сказать ему: «Да, подвёл, подвёл ты меня, коллега. Не ожидал я от тебя такого…» Григорий Александрович понимал, что эта задержка как минимум минут на тридцать, а то и больше, и что теперь о театре не может быть и речи, и что его жена, премилейшая женщина и мать двоих детей, будет в очередной раз обманута из-за какого-то…

Но Григорий Александрович не успел окончить свою гневную мысль, поскольку Аркадий Вениаминович принялся делать запоздалый доклад. Он вытащил из портфеля папку с личным делом одного из воспитанников интерната и положил её перед собою на стол таким образом, что все присутствующие смогли прочитать написанное крупными буквами на лицевой стороне обложки имя – Рубанов Родион Николаевич.

Все члены комиссии вновь сделали задумчивые лица и приготовились слушать.

– Пожалуйста, Аркадий Вениаминович, – деловым тоном сообщила заведующая, – доложите, пожалуйста, всем присутствующим суть дела.

Григория Александровича передёрнуло. Он уже сто, а может быть, и тысячу раз слышал суть этого дела и прекрасно знал этого малолетнего преступника, этого негодника и выскочку Рубанова. Ведь он и сам неоднократно предлагал заведующей исключить его из интерната и закрыть раз и навсегда этот щекотливый вопрос. Но почему-то именно теперь, поздно вечером, когда начинаются выходные и когда он пригласил свою супругу в театр, всем понадобилось решать этот надоевший вопрос. Григорий Александрович сделался пунцовым и злым.

– Итак, господа, – начал Аркадий Вениаминович, – речь пойдёт об одном из наших воспитанников по имени Родион Рубанов. Он родился в N-ском посёлке нашего района. Его мать умерла при родах в поселковой больнице, и таким образом ребёнок остался один. После его выписки из родильного дома он был направлен на воспитание в известный всем нам детский приют для новорождённых детей, оставшихся без попечения родителей, «Малютка», где и провёл три первых года жизни, и лишь затем его перевели в наш интернат.

– Аркадий Вениаминович, – не выдержав, вмешался Григорий Александрович, – да вы расскажите, что он творит и за что мы все желаем его исключить из интерната. Вы об этом рассказывайте, а не про то, где и как он родился. Ну кому это интересно?

– Позвольте с вами не согласиться, Григорий Александрович, – веско произнёс один из государственных чиновников. – Для нас, – и он посмотрел на коллегу, сидевшего рядом с ним, – эта информация очень важна.

Григорий Александрович осёкся и замолчал. Он понимал, что теперь всё его торжественное выступление оказалось смазанным. И это расстроило его ещё больше. Он повернулся в сторону выступающего и за неимением лучшего принялся безмолвно и пристально глядеть на него.

Аркадий Вениаминович неторопливо продолжил:

– Ну так вот, господа, в три года Рубанов попал в наш интернат, и с тех пор уже семь лет мы пытаемся воспитать его и сделать из него человека. В первые два года пребывания в нашем интернате, то есть до пяти лет от роду, Рубанов кое-как ещё поддавался воспитанию. Однако позднее, когда ему исполнилось пять лет, его словно бы подменили. Он стал нервным, раздражительным, непослушным и злым.

– А кто были его родители? – спросил с места тот же самый представитель государства, что ещё недавно недружелюбно ответил Григорию Александровичу.

– О его отце нам ничего не известно, – пояснил Аркадий Вениаминович, – и даже сама мать не знала, кто является отцом ребёнка. А вот что касается матери, то тут ситуация предельно ясна. За несколько лет, прошедших со смерти её родителей, она окончательно спилась и опустилась. И всё это время она вела исключительно аморальный и противоестественный образ жизни, за что, собственно, и поплатилась. Но сейчас не об этом.

– А другие родственники у него есть?

– Нет, других родственников у него нет. По крайней мере, отец о себе не заявлял. Таким образом, Рубанов – круглый сирота.

– Понятно, – кивнул интересовавшийся чиновник. – Продолжайте, пожалуйста.

– Да, ну так вот, – возвращаясь к потерянной мысли, продолжал Аркадий Вениаминович, – начиная с пяти лет его поведение стало совершенно невыносимым. И чем старше он становился, тем хуже становилось его поведение. Да и не только поведение, но и отношение к людям вообще. У него нет друзей, все дети сторонятся его. Он нелюдим и мрачен не по годам. Он не может находиться в коллективе сверстников. Ему доставляет наслаждение видеть, как другие дети дерутся. В такие моменты он сам подзадоривает их на драку или принимает в ней активное участие, становясь на сторону то одного, то другого. Его цель не достичь компромисса, выявив победителя и тем самым окончив борьбу, но напротив, он старается создавать всё новые и новые конфликтные ситуации, он желает, чтобы злость и раздражение не проходили никогда. Многие дети, даже те, что старше, просто боятся его. У него страшный, неподвижный и какой-то недетский взгляд. Он не по-детски угрюм и мрачен, замкнут и молчалив. Он может молчать несколько дней кряду, не проронив ни слова, будто немой. Зато потом внезапно способен накричать на любого из своих сверстников, да так, что у многих после этого начинается настоящая истерика.

– Вы показывали его врачу? – спросил всё тот же чиновник.

– Конечно, показывали, – ответил Аркадий Вениаминович. – С ним систематически работает наш психолог, невропатолог, педиатр.

– И каковы результаты?

– Все врачи сходятся в одном: в целом ребёнок вполне здоров и адекватен, но, несмотря на это, он страдает повышенной нервной возбудимостью, развившейся, скорее всего, вследствие хронического алкоголизма его матери в период беременности.

– Ну так почему вы считаете, что его нужно исключить из интерната? Что такого страшного он натворил, кроме того, что вы уже рассказали?

– В прошлом месяце он схватил нож и бросился на одного из детей, и если бы я вовремя не подоспел, то произошла бы трагедия.

– Почему он это сделал?

– Как он пояснил, за то, что его избили в группе, устроив ему тёмную.

– Это действительно было? – строго спросил чиновник.

– Да, – скупо ответил Аркадий Вениаминович.

Надежда Павловна стыдливо отвела глаза в сторону. Валентин Петрович тоже как-то неуютно поёжился на стуле и повернул голову к окну.

Все присутствующие прекрасно понимали, что подобные случаи в интернатах далеко не редки, но говорить об этом открыто было не принято.

– То есть нет, – старался поправиться Аркадий Вениаминович, – вы меня не так поняли. Может быть, и не было этого, но дети говорят…

– Продолжайте, продолжайте, Аркадий Вениаминович, – спокойно ответил чиновник, – мы вас прекрасно и правильно понимаем. Продолжайте, пожалуйста.

– Ну так вот, – продолжал воспитатель, – а на прошлой неделе на уроке рисования он достал из кармана неизвестно откуда взявшийся камень и разбил им окно в классе только за то, что учитель рисования выставил его из класса, чтобы он не мешал рисовать другим детям. И надо сказать, что подобные случаи повторяются систематически. Каждую неделю он совершает что-то серьёзное, типа битья стёкол, драк со сверстниками, откровенного саботажа уроков или оскорбления учителей. И почти ежедневно на него жалуются все воспитатели и дети, уставшие от его наглых выходок. Буквально две недели назад он сломал девочке руку, просто ради забавы, столкнув её с лестницы. И несмотря на столь малолетний возраст, он прекрасно понимает значение своих действий и совершенно не раскаивается в своих поступках, какое бы наказание к нему ни применялось. Более того, после применения наказания он становится ещё более агрессивным и злым. Помимо этого, он никогда не забывает ни одной обиды, нанесённой ему. Он помнит их, таит, скрывает в себе и при первом удобном случае мстит. Рубанов очень мстителен, и мстителен до такой степени, что некоторые из учителей даже не хотят с ним связываться. Из-за него страдают не только отдельные дети и группа – страдает весь интернат, страдает имидж нашего заведения и доброе имя Надежды Павловны. И уже сейчас можно с уверенностью сказать, что из него вырастет настоящий преступник, и мы не знаем, как можно это предотвратить. Рубанов не ребёнок, но настоящее чудовище. Вот, видите, – добавил Аркадий Вениаминович в самом конце своего монолога, указывая рукой на лежащую перед ним папку, – это личное дело Рубанова, и оно в пять раз толще, чем аналогичные дела его сверстников. А знаете почему? А всё потому, что оно сплошь состоит из докладных учителей, которые они еженедельно пишут на имя Надежды Павловны, жалуясь на Рубанова. Каждый из вас может их почитать и убедиться во всём этом лично. Хотя здесь, – сказал Аркадий Вениаминович, снова показывая на папку, – нет и десятой доли того, что на самом деле творит этот Рубанов. Здесь описаны лишь самые вопиющие случаи его поведения, такие как драки, нападения на сверстников, умышленное уничтожение имущества интерната и оскорбление воспитателей. О более мелких проступках, ставших для Рубанова нормой поведения, мы уже и не говорим. И я, как педагог с двадцатилетним стажем, считаю своим долгом ответственно заявить, что, несмотря на свой малолетний возраст, Рубанов – это настоящее чудовище, которому не место в детском коллективе нашего интерната.

Аркадий Вениаминович закончил речь и опустился на стул.

– Ну что же, – деловым тоном промолвил чиновник, – мы вас поняли, Аркадий Вениаминович. А мы могли бы поговорить с самим Рубановым? Насколько я понимаю, ему уже исполнилось десять лет и, как вы утверждаете, он вполне адекватен, чтобы самому ответить на некоторые вопросы.

– Да, конечно, – поддержала идею чиновника Надежда Павловна, – вы совершенно правы, мы обязательно должны с ним поговорить. Аркадий Вениаминович, будьте так любезны, приведите, пожалуйста, к нам Рубанова.

– Сию минуту, – ответил воспитатель и торопливо вышел за дверь.

Спустя пять минут дверь кабинета открылась и на пороге появился Аркадий Вениаминович, держащий за руку мальчика.

– Проходи, проходи, – сказал он мальчику, втягивая его в кабинет, – сейчас перед комиссией будешь отчитываться.

Сказав это, Аркадий Вениаминович прикрыл дверь, отошёл в сторону и уселся на прежнее место, рядом с лежащим на столе личным делом Рубанова.

Родион прошёл на середину большого кабинета и остановился там, где указала ему Надежда Павловна, прямо напротив членов комиссии, возле самой доски, на которой ещё продолжали висеть карты и схемы, развешанные Валентином Петровичем.

Все присутствующие сразу же повернулись в сторону ребёнка и принялись его рассматривать, словно ожидая начала какого-то концерта или представления.

Грузный Валентин Петрович вальяжно откинулся на спинку стула, удобно вытянул ноги и положил руки на стол. Ему всегда нравились подобные мероприятия, что называется, с душком. Особенно хорошо было тогда, когда вся эта история не касалась его лично, но он имел возможность принимать в ней непосредственное участие в качестве наблюдателя или, ещё лучше, человека, принимающего судьбоносные решения. Хотя в данном случае его мнение не являлось определяющим, но само присутствие здесь доставляло ему какое-то тайное и незаметное для окружающих удовольствие.

Григорий Александрович в этот момент пребывал в ужасном расположении духа, и если бы не представители государства, так смущавшие его в этот раз, он выплеснул бы весь свой гнев, всё своё раздражение на это чудовище Рубанова, из-за которого, по сути, он находится сейчас здесь, а не в театре с супругой. Но поскольку Григорий Александрович сделать теперь решительно ничего не мог и понимал это, то ему ничего не оставалось, кроме как безучастно наблюдать за всем происходящим.

Оба детских психолога, прекрасно знавшие Рубанова и много раз общавшиеся с ним, тоже притихли и, повернувшись к центру зала, приготовились слушать.

И лишь чиновники, впервые видевшие Родиона, смотрели на него не как на малолетнего преступника, но как на простого и несчастного ребёнка, волею судьбы оказавшегося в интернате.

Да и на самом деле, с первого взгляда Родион не казался таким ужасным и страшным, как совсем ещё недавно рассказывал о нём Аркадий Вениаминович. Родион послушно стоял перед грозными членами комиссии, собравшимися здесь, чтобы решить его судьбу, и безмолвно глядел в пол. Это был самый обыкновенный десятилетний мальчишка в старенькой байковой рубашке в клеточку и потёртых штанишках. Он скромно стоял перед членами комиссии и, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, то и дело без надобности поправлял рукою свой кудрявый чубчик. Его длинные белокурые волосы, голубые и даже несколько мутные глаза, опущенные вниз, придавали детскому лицу какую-то задумчивость.

Он молча стоял напротив разглядывающих его членов комиссии и за неимением лучшего смотрел в пол, разглядывая свои сандалии.

Родион знал и достаточно ясно понимал, что эта комиссия может исключить его из интерната и отправить в колонию. Об этом неоднократно говорили ему и воспитатели, и сверстники. Этим часто пугал его и Аркадий Вениаминович, угрожая разобраться с ним, как он выражался, «по всей строгости и несмотря на возраст».

И вот теперь, кажется, эти угрозы начали сбываться.

Родион знал, что в колонии, куда его хотят отправить, будет намного хуже, чем здесь, в интернате, и потому он не хотел, чтобы его исключали. Но с другой стороны, за свои десять лет он уже успел пережить столько бед и унижений, что дополнительные трудности его совершенно не пугали. Родион привык относиться к своей жизни потребительски, без излишнего трепета и почитания. В десять лет, не имея никого на свете и не рассчитывая ни на чью помощь, он привык обходиться лишь самым малым и самым необходимым. Для того чтобы жить, ему достаточно было лишь скудной пищи, непритязательной одежды и места для сна. Причём именно места, а не кровати с уютными подушками и одеялом. Уже несколько раз за эти семь лет, что он находился в интернате, он предпринимал попытки побега, три из которых удавались. По нескольку дней кряду он скитался по городу, питался объедками, что находил на помойках, просил милостыню, ночевал в подвалах заброшенных домов, на железнодорожных вокзалах, в вагонах поездов, стоящих в депо, или просто под платформой. За эти несколько дней безумной свободы он учился выживать в этом огромном и пугающем мире. Один, никому не нужный, всеми покинутый и брошенный на произвол судьбы, он вступал в схватку с этой судьбой, с этим миром и с этой жизнью. Он бросал вызов не только интернату, из которого сбегал в никуда, но и самому обществу людей, так привыкших не замечать его. И он старался не замечать это общество, старался нарушать все установленные им законы и правила, презирать его и ненавидеть. И пусть этот постыдный мир сильнее его, пускай все его усилия и борьба превратятся в прах, в ничто, но эта борьба стоит того, чтобы жить. И не существовало для Родиона такого человека во всём мире, которому он не мог бы смотреть прямо в глаза. Не было таких авторитетов, что могли бы подчинить себе его волю. Родион не признавал никого. Он сам сделал себя самодостаточным. Он не нуждался в людях, он ненавидел и презирал их. И даже тогда, когда ему подавали милостыню, он не говорил спасибо, не целовал руку дающего, но просто брал деньги и клал их себе в карман. Родион не понимал, за что он должен благодарить этих людей и этот мир. Он просто брал то, что ему положено, без эмоций, без сожаления и без благодарности. Родион поступал так же, как поступает хищник, настигший свою жертву. И он так же, как и животное, не испытывал жалости ни к своей жертве, ни к самому себе, потому что он сам хищник, он сам – животное.

Наконец Родион поднял голову и неторопливо обвёл взглядом всех окружающих, заглянув в глаза каждому. И в этот момент каждый из присутствующих смог почувствовать на себе этот тяжёлый таинственный взгляд. Взгляд ребёнка, у которого внутри бездна – чёрная и пугающая. Этот взгляд, будто хирургический скальпель, разрезал пространство и самим своим остриём впивался глубоко в душу. Этот взгляд являлся настолько пронзительным и неподвижным, что далеко не все могли выдержать его, чтобы не отвести глаз. В эту минуту в душе Родиона росло безразличие. Уже давно он научился сознательно вырабатывать в себе это чувство, так часто его спасавшее. Какое-то время он копил в себе это безразличие ко всему: безразличие к людям, к обстановке и к самому себе. Именно оно иногда и помогало ему выжить. Например, тогда, когда вся группа, накинув ему на голову одеяло, неистово лупила его руками и ногами, стараясь причинить ему как можно больше боли и мучений, чтобы научить его жить так, как положено в коллективе. В эти минуты его спасало именно безразличие. Оно помогало сносить чудовищные удары, переносить боль и страх, оно делало его невосприимчивым к неистовым криками и оскорблениям сверстников, к страшным ударам, сыпавшимся на него со всех сторон, и к самой жизни. Безразличие к жизни – вот девиз, позволявший ему выжить в такие минуты. И в те дни, что Родион жил на улице, а питался на помойке, это же чувство позволяло ему не сойти с ума и не сломаться. И однажды поняв это, он научился воспринимать всё, что готовила ему злая судьба, с потрясающим безразличием и спокойствием, чем всегда удивлял не только сверстников, расстраивавшихся от малейшей неудачи, но и взрослых. Только на вид Родион являлся ребёнком, но глубоко в душе этот десятилетний мальчишка с голубыми глазами и худощавой фигурой, многое повидавший и многое переживший, был твёрдым, как камень, и беспредельно убеждённым в своей правоте. Казалось, что никто и ничто в мире не могло остановить его от того действия, которое он задумал совершить. Никакие угрозы, побои и оскорбления не влияли на принятое им решение и не заставляли его хоть на миг усомниться в необходимости и правоте своих действий и желаний. И даже сейчас, стоя перед десятью членами комиссии, запросто могущей отправить его в колонию, Родион глядел на них не как провинившийся и нашкодивший ребёнок, но как гордый и убеждённый человек, без трепета смотрящий им прямо в глаза, чем немало обескураживал не только чиновников, видевших его впервые, но и воспитателей интерната.

«Вот нахал, – подумал Аркадий Вениаминович, – ничего не смущает этого грубияна. И даже в присутствии такого количества взрослых людей он продолжает стоять, нагло смотреть им в глаза и чуть ли не смеяться. Ну нет, это просто возмутительно. С этим необходимо кончать».

Родион продолжал стоять посередине комнаты, а члены комиссии молча сидели и, не говоря ни слова, разглядывали его уже несколько минут. Непреднамеренная пауза слишком затянулась, и чиновник решил начать диалог сам.

– Ну здравствуйте Родион, – негромко произнёс он, обращаясь к мальчику. – Вы знаете, почему мы вас сюда вызвали?

– Знаю, – честно признался Родион.

– И почему же?

– Потому что вы хотите отправить меня в колонию, – абсолютно спокойно и уравновешенно ответил Родион, будто речь шла вовсе не о нём.

– И вы понимаете за что?

– Нет, – так же скупо промолвил Рубанов.

Все члены комиссии внимательно следили за происходящим.

– Ну а если вы не понимаете, за что вас хотят отправить в колонию, тогда откуда же вам известно, что вас вообще хотят куда-то отправить?

– Мне об этом каждый день говорят.

– Кто вам говорит об этом?

– Вот он, – небрежно ответил Родион и кивнул в сторону Аркадия Вениаминовича.

Аркадий Вениаминович вспыхнул краской, поскольку ему стало очень неудобно за то, что у членов комиссии могло сложиться впечатление, что он сознательно борется с малолетним ребёнком.

– Да как ты смеешь так говорить, негодник?! – не выдержав, выпалил Аркадий Вениаминович, действительно уже давно желавший избавиться от Родиона. – Ты что себе позволяешь?

Но Родион продолжал стоять на том же месте и даже не обратил на выступление воспитателя никакого внимания.

– Вот, – возмущённо продолжил Аркадий Вениаминович, – вы видите, господа, видите вы этого наглеца. Да он даже разговаривать с нами не желает. Возомнил себя бог знает кем, хотя сам собой ничего не представляет.

– Спокойно, пожалуйста, Аркадий Вениаминович, – оборвал его чиновник, – не забывайте, что перед вами десятилетний ребёнок.

От такого нелепого замечания в свой адрес Аркадий Вениаминович обомлел. Он сделал несколько неуклюжих резких движений и недовольный уселся на место.

– А почему они хотят отправить вас в колонию, как вы сами считаете? – так же вежливо и деликатно спросил у Родиона чиновник.

– Потому что они меня ненавидят.

Такой ответ весьма удивил не только чиновников, но и всех присутствующих.

– А за что они вас ненавидят? – снова поинтересовался чиновник.

– Откуда мне знать? – скупо ответил Родион.

– Ну а почему же вы, Родион, ведёте себя таким неподобающим образом, как про вас говорят? Дерётесь, мешаете учиться другим детям, бьёте стёкла в классах, девочку толкнули. Почему вы всё это делаете?

– Я не делаю этого, – бесцеремонно соврал Рубанов, – они на меня просто наговаривают. Они все хотят исключить меня из интерната и направить в колонию, потому и наговаривают на меня.

Все присутствующие переглянулись. Такого ответа от Рубанова не ожидал никто.

Редкий ребёнок может так беззастенчиво врать в присутствии десяти взрослых, решающих его судьбу. Родион Рубанов мог. Ещё раньше, за несколько дней до этого совещания, он знал, что на этой комиссии его попытаются исключить из интерната, и чтобы этого не произошло, он решил всё отрицать, и теперь ему оставалось лишь неукоснительно следовать выбранной им тактике.

– Ну как же так? – недоумённо произнесла Надежда Павловна. – Как же ты можешь так говорить, Родион? Ты ведь знаешь, что всё то, что о тебе говорят, правда.

– Нет, – продолжал жёстко стоять на своём Рубанов.

– Ну и как можно с ним разговаривать, господа? – вдруг неожиданно выступил Григорий Александрович. – Вот он стоит перед нами, нагло врёт всем нам прямо в лицо, и мы, взрослые люди, вынуждены слушать это враньё. Это просто возмутительно!

– А ты знаешь, Родион, – словно бы не заметив выступления Григория Александровича, продолжил чиновник, – а я ведь тоже в детском доме вырос. Да, только вот об этом мало кому известно.

Родион поднял глаза и посмотрел на чиновника.

– Правда? – сам не зная для чего, спросил он.

– Да, правда, – честно ответил чиновник, после чего на него внезапно нахлынули далёкие воспоминания.

И как-то в один миг перед ним пронеслись яркие обрывки детских впечатлений: и детский дом с прохудившейся крышей, и строгие воспитатели, и жестокие драки во дворах, и первая любовь, и его старенькая бабушка, единственная навещавшая своего внучка. Это были голодные тяжёлые годы разрухи и нищеты, не предвещавшие ничего хорошего в будущем.

Спустя мгновенье чиновник поднял глаза на собравшихся и как-то внезапно представил себя на месте этого маленького Родиона, стоящего сейчас перед ними и яростно дерущегося за самого себя. Да не просто дерущегося, но сражающегося с таким хладнокровием, какому могут позавидовать многие из сидящих здесь воспитателей. Чиновнику давно стало понятно, что всё то, что говорят о Рубанове Родионе, чистая правда. Но это была не вся правда. Правда заключалась ещё и в том, что этот маленький человек шёл наперекор судьбе, словно сознательно играя с нею. Он не боялся будущего, он смотрел ему прямо в глаза, без страха и трепета, ломая тем самым стандартные стереотипы о детской психологии. Вольно или невольно, Родион заставлял воспитателей терять перед ним лицо. Он побеждал их. Он был выше них. Он был выше всех тех, кто находился в этом зале. И чиновник, сам прошедший сквозь жернова детдома, оказался единственным, кто понимал это.

– Ну хорошо, – неожиданно громко произнёс чиновник и, поглядев на коллегу, сидевшего рядом, спросил: – У вас есть какие-либо вопросы к Родиону?

– Нет, – ответил тот, – мне всё предельно понятно.

– Ну тогда, – резюмировал он, – полагаю, что на сегодня всё и наше заседание можно считать закрытым. Решение по Рубанову будет принято после детального изучения его личного дела, о чём письменно будет сообщено заведующей интернатом. А вы, Родион, можете пока быть свободным.

Родион ещё раз глянул на чиновника, затем повернулся и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.

А через две недели на имя заведующей интернатом пришло письмо из районной комиссии по делам несовершеннолетних, оставшихся без попечения родителей, в самом конце которого было указано: «В удовлетворении ходатайства об исключении Рубанова Родиона Николаевича (1985 года рождения) из интерната для детей, оставшихся без попечения родителей, отказать».

III

Аркадий Вениаминович пребывал вне себя от гнева. Он нервно ходил взад и вперёд по кабинету Надежды Павловны, неистово тряс головой и вздымал вверх дрожащие руки.

– Нет, ну это просто возмутительно! – громко и непрерывно твердил он. – Это совершенно, абсолютно безответственное решение. И о чём они вообще там думают, в этой администрации? Как можно было отказать в ходатайстве интерната? Нет, я этого решительно не понимаю. Я просто отказываюсь это понимать. Рубанов – преступник, малолетний преступник и совершеннейший подлец. Он ещё ничего не совершил, видите ли, – неистово повторял он слова, высказанные ему чиновником при личной встрече в здании районной администрации, – ничего не совершил. Да чего они там ждут? Они ждут, чтобы он совершил чудовищное преступление, ограбил кого-нибудь, избил, убил, может быть? Какое преступление они ждут? Неужели им непонятно, что ребёнок с таким возмутительным и чёрствым характером не может, не должен находиться вместе с остальными детьми? Такого ребёнка необходимо изолировать от коллектива, и в первую очередь для его же блага. Да что они вообще про себя там думают? Почему из-за таких нелепых, поспешных и, я бы даже сказал, глупых решений должны страдать другие люди? Почему должны страдать дети, воспитатели и вы, Надежда Павловна, в конце-то концов? Почему все мы должны страдать из-за этого Рубанова? Ну нет, это просто возмутительно, Надежда Павловна. И я думаю, что вы со мной согласитесь. Это решение необходимо обжаловать. Немедленно! – прокричал Аркадий Вениаминович в порыве буйного нервного потрясения. – Немедленно необходимо написать жалобу в область, в прокуратуру, в суд, да куда угодно, лишь бы отменить это возмутительное решение. Рубанову не место в интернате. Да и я со своей стороны решительно заявляю, что я приложу все усилия для того, чтобы и духа этого Рубанова не было в нашем интернате. Они возомнили себя великими психологами, педагогами! Они полагают, что, поговорив с ребёнком в течение каких-то жалких десяти минут, можно сделать о нём правильный вывод? Ха-а-а-а, – нервно засмеялся Аркадий Вениаминович. – Дилетанты, недоучки! Да они и понятия не имеют о детской психологии и тем более о психологии таких, как Рубанов. Ведь такие, как этот негодяй Рубанов, не понимают ничего, кроме грубости и силы. Вы видели, Надежда Павловна, как вёл себя этот Рубанов на комиссии? – с пеной у рта кричал Аркадий Вениаминович, обращаясь к заведующей. – Нет, ну вы видели это или нет? Да он ведь откровенно смеялся над нами и врал нам прямо в глаза. Он, не стесняясь, врал всем нам, и при всём этом мы с вами, Надежда Павловна, ещё и в дураках остались. Ему поверили, а нам нет. Получается, что все мы некомпетентны. Рубанов пересилил всех нас. Вы понимаете это, Надежда Павловна? Вот именно поэтому решение комиссии незамедлительно должно быть обжаловано. Другого выхода у нас нет. Иначе над нами будут просто смеяться, а этого я допустить категорически не могу. И потому, Надежда Павловна, я лично буду обжаловать и писать письма во все инстанции. Я добьюсь правды, отправлю этого малолетнего преступника за решётку и восстановлю наше доброе имя. А другого выхода у нас нет.

И проговорив это, Аркадий Вениаминович решительно и резко подошёл к столу, за которым сидела Надежда Павловна, и попросил, а точнее говоря, просто потребовал выдать ему несколько официальных бланков интерната для того, чтобы начать готовить жалобы.

– Постойте, Аркадий Вениаминович, – тихо произнесла заведующая, сидевшая всё это время за столом и внимательно следившая за монологом воспитателя, – мне кажется, что сейчас это уже не поможет. Более того, это обжалование лишь навредит нам.

– Как это не поможет, Надежда Павловна?! – возмутился Аркадий Вениаминович. – Да что вы такое говорите? Не поможет… Обязательно поможет, и Рубанов, я вас уверяю, не ранее как через месяц отправится в колонию, и вы больше никогда не увидите это чудовище. И я лично позабочусь об этом. Это уж я вам обещаю. Это дело я так не оставлю. Я покажу им там. Отказать, ишь чего удумали. Я им откажу, мы и на них управу найдём. Найдём, – протяжно произнёс Аркадий Вениаминович, вновь протягивая руку к бланкам интерната.

– Да погодите, вы, Аркадий Вениаминович, – уже более настойчиво повторила заведующая, – постойте, я вам говорю.

– Да что стоять-то, Надежда Павловна, – не унимался воспитатель, – что стоять-то, чего ждать? Мы исключим этого Рубанова из интерната и чиновнику этому покажем, что с нами нельзя так разговаривать. Я всё устрою.

– Я сказала, нет! – резко и внушительно ответила Надежда Павловна, стукнув рукой по столу, после чего Аркадий Вениаминович опешил и остановился. – Нет, я вам говорю, – повторила она. – Не хватало нам ещё обжаловать решения администрации. Вы понимаете, что вы мне предлагаете, Аркадий Вениаминович? Вы предлагаете мне публично усомниться в компетенции районной комиссии и пойти на открытый конфликт. Из-за кого? Из-за Рубанова! Ну нет, Аркадий Вениаминович. Вы уж меня извините, но я ещё из ума не выжила и такие глупости совершать не стану. Вопрос с Рубановым решён – он остаётся в нашем интернате. Всё! Точка!

Аркадий Вениаминович оскорбился таким ответом заведующей, но, ничего не сказав, просто молча вышел из кабинета и громко хлопнул дверью. А через месяц, подыскав новое место работы и продолжая считать себя глубоко оскорблённым, он уволился из интерната.

Но Родион ничего не знал ни об ответе из администрации, ни о разговоре, что сложился между Аркадием Вениаминовичем и заведующей. И лишь после внезапного и совершенно неожиданного для всех увольнения воспитателя Родион инстинктивно почувствовал облегчение и успокоился. После этого дни потекли своим чередом. Но по-прежнему Рубанов оставался трудным ребёнком. Это признавали все: и воспитатели, и администрация интерната, и даже родители, лишённые родительских прав, что изредка, навещали своих чад. Но сам Родион не обращал никакого внимания на оценки окружающих. Он жил в своём сложном мире своей, только ему понятной жизнью и ни на кого не рассчитывал. В последнее время Родиона не навещал никто. Лишь в первые годы жизни Родиона к нему иногда приходила Пелагея Степановна, та самая женщина, что когда-то принимала у его матери кабачки, и единственный человек, кто искренне плакал после смерти Рубановой Веры. Но по прошествии нескольких лет Пелагея Степановна, будучи уже в преклонном возрасте, заболела и уже не могла более навещать Родиона, а ещё через год она умерла. Так что можно сказать, Родион совершенно не помнил Пелагеи Степановны, хотя и знал, что когда-то к нему приходила какая-то бабушка. Помимо неё, несколько раз за эти годы судьбой Родиона интересовался и главврач больницы, где родился Родион, и однажды даже сам лично он приходил в интернат, чтобы поговорить с мальчиком. Но по какой-то причине милой беседы между Родионом и Романом Борисовичем не получилось, и вечно занятый главврач пропал, лишь изредка продолжая присылать в интернат небольшие посылки для Родиона, в которых находилась либо новая одежда, либо фрукты и шоколад. Родион принимал эти подарки, носил одежду, ел фрукты, и только один раз под давлением заведующей он написал Роману Борисовичу письмо с благодарностью.

Шли годы. Родион подрастал и постепенно превращался из ребёнка в подростка. В пятнадцать лет он выглядел уже вполне взрослым. Его детская худоба постепенно исчезала, а частые занятия физическим трудом на свежем воздухе, от которого он никогда не отлынивал, и физкультурой, которую он любил больше других предметов, превращали его тело в образец, достойный подражания и зависти сверстников. Его белокурые волосы немного потемнели, но продолжали оставаться кудрявыми, а сильный пронзительный взгляд приобретал дополнительную осмысленность и проницательность.

Многое изменилось за это время. Родион заметно поумнел. Его прежняя нелюдимость несколько притупилась, и он даже завёл себе одного товарища, единственного человека, с которым он мог говорить искренне. Этим человеком оказался Митька Рябов, такой же воспитанник интерната, как и Родион, но на два года младше его по возрасту. Родион сам не понимал, почему именно с Митькой ему так легко и комфортно. Внешне Родион и Митька казались совершенно разными и не похожими друг на друга, отчего все дети и воспитатели приходили в недоумение и совершенно не понимали, как могли сойтись Рубанов, этот несносный Рубанов, и спокойный Митька Рябов. В отличие от Родиона Митька не был круглым сиротой. У него была мать и была бабушка. Но после рождения под давлением строгой бабушки мать вынужденно отказалась от Митьки, поскольку, так же как и Родион, Митька не являлся желанным и долгожданным ребёнком и, так же как и мать Родиона, Митькина мать не знала, кто является его отцом.

Но не это сблизило Родиона и Митьку. На такие мелочи биографии Родион не обращал никакого внимания. Их сблизил случай, произошедший незадолго до дня рождения Родиона, когда ему должно было исполниться пятнадцать лет.

Родион прекрасно помнил, как в тот дождливый и холодный день ноября, когда сильные порыва ветра яростно срывали с деревьев ещё не успевшие облететь старые засохшие листья, а металлическая крыша интерната громыхала так, будто наверху здания был установлен колокол, тринадцатилетний Митька, которого в то время Родион знал лишь в лицо, вышел из ворот интерната и направился в сторону продуктовых палаток.

На улице вечерело. К тому времени все уроки в интернате уже закончились, и у воспитанников было свободное время. Как обычно, Родион проводил всё своё свободное время на улице, либо помогая дворникам убирать территорию интерната, либо занимаясь спортом на площадке. Убирая территорию, Родион старался не для интерната, но для себя. И за этот труд он ни от кого не ждал ни похвалы, ни почестей, ни даже простой человеческой благодарности. А когда дворники всё-таки говорили ему спасибо, он неизменно отвечал им: «Не стоит меня благодарить. Я это не для вас, а для себя делаю». Таким образом Родион занимал время, и под монотонный звук метлы он думал о своём прошлом, о настоящем, а иногда даже строил планы на будущее. Родион любил думать в одиночестве и мог полностью уходить в себя лишь тогда, когда его никто не отвлекал.

Так было и в этот раз. Но, заметив мальчишку, вышедшего за ворота интерната, Родион почему-то почувствовал, что должно произойти что-то нехорошее. И понимая причины своего волнения, он, спрыгнув с турника, принялся неторопливо прогуливаться вдоль забора и глядеть за ворота, как раз в ту сторону, куда направился паренёк. Все воспитанники интерната знали, что в одиночестве, и особенно поздно вечером, выходить за территорию интерната опасно. Местные хулиганы любили нападать на воспитанников интерната, бить их и отнимать всё, что было, включая одежду и обувь. И очень часто такие нападения приводили к тяжёлым последствиям. Случалось, что в жестоких драках молодые ребята даже погибали. И на своём веку Родион помнил два подобных случая. Но бывало, что и воспитанники интерната тоже выходили в город, чтобы бить городских. И такая беспричинная вражда продолжалась уже много лет и никак не могла завершиться.

Вот и теперь, завидев молодого парнишку, шагающего по темнеющей улице, вдоль посадки, Родион почувствовал неладное.

Дорога до продуктовых палаток, стоящих возле районного рынка, занимала не более километра, но этот путь пролегал по совершенно безлюдной и пустынной территории, где, кроме свалки, густой посадки, сплошь заросшей бурьяном, да старых заброшенных складов с непролазной грязью и полуразрушенными зданиями, ничего не было. Сюда редко заходили посторонние люди, а воспитанники и сотрудники интерната всегда старались преодолевать этот участок пути как можно быстрее. А поскольку само здание интерната располагалось на окраине города, то местные жители сюда вообще никогда не заглядывали, что делало это место особенно привлекательным для местной шпаны. Именно поэтому здесь, в тени старых деревьев, между свалками мусора и бурьяна, часто собирались подростки, которые и нападали на одиноких воспитанников интерната. Они неожиданно налетали, сбивали с ног прохожего, валили его на землю и отбирали всё, что было, после чего мгновенно исчезали. И подобные случаи происходили нередко.

А между тем тринадцатилетний Митька Рябов всё дальше и дальше уходил в туманную сырость ноябрьского вечера, постепенно исчезая из вида. Уже вскоре он совершенно скрылся за поворотом, и Родион больше не мог его разглядеть.

Двигаясь в полном одиночестве по этой пустынной и мрачной дороге, Митька часто озирался по сторонам и старался прислушиваться ко всему, что происходило вокруг. Он прекрасно знал, что это место очень опасно, и потому, чтобы пройти его как можно быстрее, он решил прибавить шаг. Дорога привычно петляла. Вот и старый овраг, где весною, наполняемый талыми водами, громко журчит бурный ручей. Вот и старое поваленное дерево у обочины дороги, на стволе которого в хорошую погоду любят собираться стаи ворон и жутко каркать на всю округу. А вот и полуразрушенное здание заброшенного склада. Всё знакомо, всё как обычно.

«Вроде бы тихо, – думал Митька, оглядываясь по сторонам. – Да и кто будет ходить здесь в такую ужасную погоду? Сейчас, наверное, даже хулиганы по домам сидят», – ободрял себя Митька, шаг за шагом преодолевая этот неприятный маршрут.

Но вдруг, миновав здание склада, что располагалось по правую сторону дороги, Митька заметил какого-то человека, идущего впереди него. Сердце Митьки начало учащённо биться в груди. Не зная, что делать, он остановился и принялся пристально всматриваться вдаль. К тому моменту на землю окончательно опустились сырые сумерки ноября, а туман, как назло, стал более густым и совершенно непрозрачным, из-за чего Митька никак не мог разглядеть идущего впереди человека. Он даже не мог понять, в какую сторону движется этот человек – навстречу ему или в обратном направлении. Митька неуютно поёжился под пальто, затянул потуже свой шарф, поправил шапку, немного надвинув её на лоб, и боязливо тронулся дальше. Человек приближался, но как-то медленно, неохотно. Вскоре Митька понял, что это человек стоит на месте.

«Как-то странно всё это, – подумал Митька. – Зачем он тут стоит? Что ему нужно? А может быть, это кто-то из наших, – успокаивал себя Митька, – или просто кто-нибудь остановился покурить да отдохнуть. Ничего-ничего, сейчас я просто пройду мимо и всё».

С каждым шагом всё ближе и ближе подходил Митька к стоящему на пути человеку. И когда до него оставалось всего несколько метров, Митька разглядел его. Им оказался молодой парень, лет двадцати, одетый в тёмную телогрейку, чёрные штаны, заправленные в перепачканные грязью кирзовые сапоги, и характерную кепку, небрежно надвинутую до самых бровей, которую обычно носят хулиганы. Он стоял на обочине дороги, глядел исподлобья на Митьку и немного нервно курил папиросу. Во время каждой затяжки его сухое жилистое лицо озарялось красноватым светом, и в этот момент тысячи улетающих искр зловеще отражались в его чёрных зрачках.

– Куда направляешься, малец? – неожиданно произнёс он, отгоняя рукой папиросный дым от своего лица.

И этот хриплый голос, внезапно раздавшийся в этой пугающей темноте, прозвучал так неожиданно, что Митька невольно вздрогнул. Парень заметил испуг Митьки.

– Да ты не бойся, малец, – вновь заговорил незнакомец, не дожидаясь Митькиного ответа, – бояться не нужно. Просто отвечай мне: куда ты идёшь, зачем, что в твоих карманах и есть ли у тебя деньги?

После этих слов Митька оцепенел. Его тело парализовал страх. Он хотел было бежать, но ватные ноги не слушались его, и он вынужденно, как приговорённый, стоял на одном месте и не двигался. В этот момент он вспомнил всё, что когда-либо слышал от товарищей о жестокости местных хулиганов, и понял, что попал именно в такую ситуацию, и что единственный выход, чтобы избежать избиения, – это добровольно отдать всё, что имеется при себе.

– Что молчишь? – резко произнёс парень и, отбросив в сторону окурок, сделал шаг навстречу Митьке.

– Да я… я… – нескладно залепетал перепуганный Митька, – я в город иду, к рынку, сигарет ребятам купить. Я проиграл, ну да, я это…

– Да, что ты якаешь, словно немец какой, – усмехнулся парень.

И в этот момент Митька заметил, что из оврага на дорогу вышли ещё двое парней. Вдруг неожиданно кто-то грубо толкнул Митьку сзади, и, по инерции сделав несколько шагов, Митька оказался прямо посередине дороги. И только теперь он смог понять, что очутился в совершеннейшей ловушке. Его окружали пять человек. Каждый из них был старше Митьки, и больше него, и сильнее.

– Ну что, беспризорник, – вновь заговорил парень в телогрейке, – будем молчать или сами денежку отдадим? Да и вообще, ты не переживай, твои денежки пойдут на хорошее дело. Мы на твои денежки водочки купим и тебя помянем.

После этих слов вокруг раздался хохот.

– Помянем, помянем, – гоготал кто-то сзади, – обязательно помянем.

– Да ещё и на могилку цветочки принесём, – эхом отзывался другой.

В полном оцепенении стоял Митька, окружённый пятью хулиганами, и не мог внятно вымолвить ни слова.

– Да ты что, немой, что ли? – спросил кто-то сзади и снова толкнул Митьку в спину, да так сильно, что Митька не смог удержаться на ногах и упал в грязь.

И вновь раздался довольный и пронзительный хохот шпаны.

– А может быть, он просто не желает с нами разговаривать? – предположил парень в телогрейке. – А ну, поднимайся давай, – жёстко приказал он, ткнув носком своего сапога Митьку в плечо, – поднимайся давай, нечего пачкать моё пальто.

– Вставай, тебе сказано, сопляк, – поддержал другой и с силой потянул Митьку за шарф.

– Я всё, всё отдам, – вдруг залепетал Митька дрожащим голосом, – я всё отдам, ребята, только не бейте, пожалуйста.

Говоря это, Митька принялся самостоятельно расстёгивать пуговицы пальто и развязывать шарф, чтобы тут же отдать их хулиганам.

– И шапку снимай, чего встал, как вкопанный, – приказал кто-то сзади, когда Митька отдал пальто и шарф, – и свитер, и ботинки – всё снимай. Авось не замёрзнешь, до интерната недалеко.

Трое хулиганов продолжали нетерпеливо выворачивать наизнанку карманы пальто, а двое других обыскивали Митьку.

Окончательно поняв, что в этот раз добыча достаётся им очень легко, хулиганы расслабились. Они начали шутить и смеяться над Митькой, по очереди давая ему обидные и очень болезненные затрещины и подзатыльники. Ради забавы они пинали Митьку ногами, дёргали его за уши и били ладонями по лицу. Они кидали в него окурки, плевали и, зачёрпывая грязной воды из лужи, обдавали его грязью.

Митька плакал от беспомощности и обиды, но совершенно ничего не мог предпринять. Униженный и оскорблённый стоял он между пятью хулиганами и ждал того момента, когда всё это закончится. Ему было невыразимо обидно, и он ненавидел себя за свою слабость и трусость.

И в этот момент совершенно неожиданно из темноты послышались чьи-то шаги.

Хулиганы мгновенно напряглись и резко повернули головы в ту сторону, откуда доносился звук шагов. В этот момент из едкого тумана, словно привидение, появился человек, держащий в руке что-то похожее на палку.

Этим человеком был Родион Рубанов.

Сделав несколько шагов, он остановился посередине дороги, прямо напротив хулиганов, и решительно произнёс:

– Отпустите мальчишку!

От такой наглости и жёсткости тона хулиганы опешили, но, вскоре поняв, что подросток совершенно один и что он ненамного старше того, над кем они насмехались, успокоились.

Несмотря на то, что Родион являлся достаточно рослым и крепким парнем, тем не менее он был младше, чем каждый из тех, кто стоял перед ним. В тот момент ему даже не исполнилось и пятнадцати лет, а каждому из хулиганов было уже за двадцать. И они это прекрасно поняли.

– Я сказал, отпустите мальчишку, – вновь произнёс Рубанов.

– Да ты что, пацан? – ответил первый из опомнившихся от неожиданности хулиганов. – Ты соображаешь, что ты тут вякаешь, щенок? Ты кому приказываешь?

– Я приказываю тебе, недоумок, – нагло и решительно ответил Родион, чем снова ввёл в ступор всех собравшихся, – немедленно отпустите мальчишку!

И в этот момент парень в телогрейке истерически засмеялся, нервно кинул сигарету в сторону, достал из кармана нож и двинулся к Родиону.

Все остальные остались на своих местах и, забыв про раздетого и дрожащего мальчишку, принялись смотреть, что сейчас будет.

Насмерть перепуганный Митька дрожал всем телом и от страха, и от холода, периодически всхлипывал и вытирал рукавом текущие по щекам слёзы. Митька знал Родиона. Точнее говоря, он много раз слышал о нём и о его безобразном поведении от воспитателей и сверстников, но лично знаком с ним не был. И теперь Митька смотрел на Родиона, смело бросившего безумный вызов толпе обнаглевших хулиганов, не просто как на одного из воспитанников интерната, но как на своего спасителя, единственного человека во всём мире, пришедшего ему на помощь.

Тем временем хулиган подошёл к Родиону и попытался его ударить. Но вместо этого он сам получил удар железным куском арматуры по голове такой силы, что тут же, словно подкошенный, рухнул на землю, обхватив руками разбитую голову и выронив нож. В следующую секунду из рассечённой головы потоком хлынула кровь.

Глаза Родиона сверкнули ненавистью. В такие моменты, которых в его непростой жизни случалось немало, он привык драться не за кого-то и даже не против кого-то, но против всех.

– Я живу на этой земле не благодаря кому-то, а вопреки, – любил повторять он, – и я всегда буду против!

– Против кого? – спрашивали его удивлённые сверстники.

– Против всех! – веско отвечал Родион.

И он действительно жил именно так. Он жил вопреки всем. Он не искал себе друзей, ни у кого и никогда не просил помощи, никому не завидовал, никем не восхищался и никого ни за что не благодарил.

И даже сейчас, стоя с куском арматуры в руках на этой пустынной полутёмной дороге, где запросто могла закончиться его жизнь, он не трепетал перед опасностью. А после первого удара, повалившего одного из хулиганов на землю, его воля превратилась в гранит. Он был готов умереть каждую минуту, и вряд ли существовала на земле такая сила, которая заставила бы его сейчас убежать.

Ошалевшие от произошедшего хулиганы ринулись на Родиона все сразу. Не давая себя окружить, Рубанов начал махать железным прутом во все стороны. Противники отбежали, но не оставляли попыток приблизиться, чтобы сбить его с ног.

– Давай сзади, вали его! – кричали они. – Замочим насмерть, бей гада.

А первый нападавший стоял на коленях на том же месте и, опустив голову до самой земли, стонал, продолжая заливаться кровью.

Изловчившись и выскочив из окружения, Родион дотянулся арматурой ещё до одного нападавшего и рассёк ему лицо.

– Ах ты, сволочь! – вскрикнул тот и, будто ужаленный, отскочил в сторону.

– Вот гад! – кричали остальные. – Ну всё, тебе конец.

И в этот момент Родион вдруг споткнулся и упал на спину. В тот же миг на него со злостью навалились четверо разъяренных хулиганов и принялись неистово бить его ногами. Родион закрыл голову руками, стараясь защищаться и отмахиваться арматурой. Но удары сыпались один за другим. Родиона били ногами куда попало, без разбору и со всей силы, стараясь причинить ему как можно больше увечий.

Митька, стоящий рядом с заплаканным лицом, вдруг сообразил, что нужно срочно помочь Родиону, нужно выручать его, иначе его убьют. Он схватил первый попавшийся под руку камень, не помня себя от внезапно охватившей ярости, бросился в кучу дерущихся и наотмашь нанёс камнем удар одному из нападавших. Тот вскрикнул и, сделав несколько шагов, повалился на землю. Остальные трое, никак не ожидавшие нападения сзади, повернулись к Митьке, и один из них сильно ударил его в лицо. Митька тут же упал. Но во внезапно образовавшейся паузе Родион смог вскочить на ноги и с неистовой яростью и страшным нечеловеческим криком и окровавленным лицом ринулся на троих, но, получив неожиданный удар ногою в живот, снова потерял равновесие и упал. И вновь началось месиво из страшных ударов, криков и отборного мата.

Очнувшись от удара, Митька поднялся на ноги и снова бросился на врагов, продолжавших неистово избивать Родиона. Он ворвался в кучу дерущихся и начал со всей силы наносить им удары, но в то же мгновенье снова оказался отброшенным в сторону. И в этот самый момент, уворачиваясь от очередного удара, Родион заметил возле себя нож, который выронил первый из нападавших. Он тут же схватил его и воткнул в чью-то ногу. Адский крик разорвал темноту ноябрьского сумрака.

Услышав истошный вопль, доносящийся со стороны зловещего пустыря, дворники интерната позвали на помощь. И через несколько минут в сторону города бежали уже человек пятнадцать, вооружённых лопатами, кирками, арматурой. Заметив несущуюся по дороге толпу, хулиганы испугались и метнулись в разные стороны. Но никому из них так и не удалось убежать. Их всех задержали, после чего здоровых отправили в милицию, а пострадавших – в больницу.

После этого случая, ставшего известным во всём интернате, авторитет Родиона значительно возрос. Его стали не только бояться, но и уважать. Однако сам Рубанов по-прежнему продолжал относиться ко всему этому холодно и с явным равнодушием. Ведь он знал, что всё это он сделал не для кого-нибудь, но против всех.

С тех самых пор в группу, где учился Родион, начал периодически заглядывать Митька. Сначала он приходил примерно один раз в неделю. Затем стал приходить чаще, а через пару месяцев Митька появлялся у Родиона почти каждый день. И сам того не замечая, Родион подружился с ним.

Довольно часто и подолгу Родион с Митькой просиживали на первом этаже в маленькой комнате, где хранили старую, но ещё пригодную для использования мебель и иной интернатовский инвентарь. Поскольку в этой комнате никогда не находилось ничего ценного, то и дверь в неё оставалась незапертой. Да и вообще, в этой тёмной части коридора первого этажа воспитанники интерната появлялись исключительно редко. Только тогда, когда воспитатели просили их отнести в кладовую, как обычно называли эту комнату, какой-нибудь старый стол или стул.

И вот именно здесь, в маленькой, напрочь захламлённой старыми и отжившими свой век вещами комнате, Родион с Митькой любили рассуждать о жизни.

По своему обыкновению, Родион усаживался на старый стул, стоящий возле окна, забрасывал ноги на тёплую батарею и, вольготно откинувшись назад и слегка покачиваясь на изношенном стуле, будто в кресле-качалке, устремлял свой угрюмый взгляд за окно, во внутренний двор интерната, или же, откинув голову назад, молча смотрел вверх, на почерневший от времени потолок.

Митька, как правило, залезал на стоящий напротив стол, свешивал одну ногу вниз, а на вторую, стоящую на столе и согнутую в колене, клал сверху левую руку, после чего удобно откидывался спиною на громоздящийся сзади хлам, состоящий из груды поставленных друг на друга столов, стульев, учебных досок и прочих ненужных вещей.

Дверь в кладовую закрывалась, и Родион с Митькой оставались одни. Тишина окутывала всё вокруг. Никакие звуки не проникали сюда, в это хранилище старых вещей. Так, в тишине, проходило несколько минут, может быть, десять, иногда пятнадцать. В это время ребята ни о чём не говорили, но просто сидели друг напротив друга и думали каждый о своём.

В этот раз разговор начал Митька.

– Послушай, Родион, – говорил он, – а что ты думаешь делать после того, как выйдешь из интерната? Чем хочешь заниматься?

– Грабить буду, – спокойно отвечал Родион.

– Как это грабить? Кого?

– Да богатеньких. Кого же ещё?

– Да ты что, Родион, разве ты это серьёзно сейчас говоришь? – спрашивал совершенно обескураженный таким ответом Митька.

– Абсолютно серьёзно, – так же спокойно отвечал Родион.

Митька был очень впечатлительным человеком и потому, услышав такой ответ от Родиона, забеспокоился не на шутку и даже специально глянул на дверь, не слышит ли их кто.

– Я не понимаю, Родион, ну как ты можешь такое говорить? Неужели ты серьёзно так думаешь? Нет, я тебя совершенно не понимаю. Грабить! Ну как это так – грабить? Разве ты хочешь быть похожим на тех, от которых ты меня тогда спас? Ты ведь сам насмерть с ними дрался. А теперь собираешься стать таким же, как и они.

– Не таким.

– Ну а каким же?

– Я буду грабить только богатых.

Митька усмехнулся.

– Хочешь стать новым Робин Гудом?

– Нет.

– Но ведь он грабил только богатых. В чём же разница?

– А я не собираюсь всё награбленное отдавать бедным. Я вообще не собираюсь ни с кем делиться. Я буду грабить исключительно для себя. И даже не ради денег.

– А для чего же?

– По убеждению.

– И в чём же заключается твоё убеждение, Родион? Я тебя не понимаю. Почему ты не хочешь просто работать, как все люди, и зарабатывать себе на жизнь?

– Потому что я не как все, – словно отрезал Родион. – И ты, Митька, тоже не как все. Мы с тобой изгои, Митька, обыкновенные изгои. Я долго думал над этим и понял вот что…

Митька привстал и, свесив со стола вторую ногу, приготовился внимательно слушать.

– Понимаешь, Митька, – продолжил Родион, – вот, например, я: я родился, точнее сказать, я пришёл в этот мир никому не нужным, совершеннейшим сиротой. Именно это отличает меня от тех людей, у которых есть семьи. Я никому ничем не обязан. Я ни к кому не привязан, и за все свои поступки я несу ответственность лишь перед собой и больше ни перед кем. Мне не перед кем оправдываться и некому объяснять мотивы своего поведения. И ещё ни разу в жизни я не испытывал чувства жалости к людям. Почему я должен жалеть людей? Почему я должен переживать из-за чужой боли, как нас пытаются учить? Вот, например, тогда, когда я ударил по голове куском арматуры того хулигана, помнишь? Помнишь, как он упал и залился кровью? Ты думаешь, Митька, мне было жалко его тогда? Ты думаешь, если бы он не являлся хулиганом, а оказался простым и порядочным человеком, то мне было бы его жалко? Если ты так думаешь, то ты ошибаешься. Мне не жалко никого. Абсолютно никого. Чужая боль не вызывает во мне никаких эмоций, ни положительных, ни отрицательных. Мне всё равно. Более того, я понимаю, что нахожусь в этом мире в полном одиночестве, и оно устраивает меня. Ты, Митька, единственный человек, с кем я могу разговаривать откровенно. До этого я говорил по ночам лишь сам с собой. Да и теперь говорю. И мне иногда кажется, нет, точнее говоря, я уверен в том, что мне принадлежит всё то, что я смогу взять сам. Вот, например, деньги. Ты думаешь, Митька, что если человек заработал деньги преступным путём, то это плохо, а если честным, то хорошо. Ведь так ты считаешь?

– Ну конечно, – откровенно признался Митька.

– Да в том-то и дело, Митька, что это не так. Кто сказал, что отнять деньги у богатого – это плохо? Это сказал богатый! Кто сказал, что зарабатывать своим собственным трудом – это хорошо? Это сказал тот же богатый, который не желает, чтобы его ограбили бедные и отобрали денежки. Да и что вообще означает этот так называемый честный труд? Ограбить кого-то – это, по-твоему, не труд? Ещё какой труд, уверяю тебя, Митька. Этот труд будет ещё похлеще и потяжелее, чему труд сборщика изделий из пластмасс, которому нас с тобой обучают в интернате. Да и вообще, этот так называемый честный труд – это такое же, только узаконенное, ограбление того, кто трудится, теми, кто его нанимает, поскольку основную прибыль получает хозяин, а работник вынужден довольствоваться лишь жалкими копейками. А в связи с тем, что законы, как правило, пишутся теми, у кого есть всё, и против тех, у кого ничего нет, то лично я считаю себя свободным от исполнения подобных законов и лишних угрызений совести. Почему я должен переживать за тех богатеньких, которых я собираюсь ограбить? Они ведь могут зарабатывать деньги, то есть грабить других, узаконенным способом. Так почему же мне не позволено грабить их? Они, видите ли, считают это преступлением. А мне наплевать на это. Пусть они считают как угодно, но я буду их грабить.

– Ну так ведь они делают хотя бы что-то полезное для общества, – робко произнёс Митька, до того молча сидевший и слушавший Родиона. – Они производят продукт, товары какие-то. А ты ведь собираешься только грабить и всё, ничего не оставляя после себя.

– Совершенно верно, – согласился Родион, – только грабить и всё. Поскольку я не считаю, что я должен кому-то и что-то оставлять.

– Но ведь общество нас принимает, Родион. Оно даёт нам образование, кормит, поит всё это время, предоставляет квартиры по окончании интерната и желает, чтобы мы стали порядочными людьми. Да и вообще, Родион, откуда у тебя такая ненависть к богатым? Что плохого они тебе сделали? Ведь, может быть, ты и сам когда-нибудь станешь богатым.

– Да нет, Митька, тут ты неправ. Ты просто меня не понял. У меня нет никакой ненависти к богатым как таковым. Ну заработали себе, и хорошо, пусть живут и радуются своему богатству. Я не о том говорю. Я не против богатых, я против того, чтобы кто-то указывал мне, что для меня хорошо, а что для меня плохо. Да кто они такие, чтобы указывать мне, мне, Родиону Рубанову, сироте и беспризорнику! У меня нет Учителя: жизнь – мой Учитель! А моя жизнь подсказывает мне, что я прав. И что я не только могу, но и обязан взять всё, что по праву принадлежит мне. А мне принадлежит всё, до чего я смогу дотянуться. И никаких угрызений совести, никакой жалости, и никаких сомнений! Если судьба позволила нам родиться в тех условиях, в которых родились мы, то мы должны признать, Митька, что мир жесток и несправедлив. И я признаю это, – с некоторым пафосом закончил Родион, – и принимаю условия этой жестокой игры. А ты? – вдруг спросил Родион, повернувшись к Митьке. – Ты признаёшь то, что мир жесток и несправедлив?

– Ну-у-у, – несколько замявшись, ответил он, – ну признаю, признаю. Конечно. Какая уж тут может быть справедливость, когда мы сейчас сидим вот здесь, в чулане интерната, а кто-то живёт себе в шикарном особняке и наслаждается жизнью?

– Вот то-то и оно, Митька, – продолжил Родион, удовлетворённый его ответом, – мир жесток и несправедлив! В мире существует только одна справедливость – моя собственная! И больше никакой. Однажды я осознал это и принял те правила игры, которые придуманы не мной, но самой жизнью. И от того, буду я грабить или не буду и кого я буду грабить, мир не изменится. Он не станет ни лучше, ни хуже. Он останется таким же – жестоким и несправедливым. А потому, поняв это, я считаю себя совершенно свободным ото всех правил, что придуманы обществом. Я сознательно противопоставляю себя обществу как таковому. Я имею на это право. И в этом заключается моя правда, продиктованная мне самой жизнью – единственным уважаемым мною Учителем.

Родион закончил речь, откинулся на спинку стула и выдохнул. Со стороны было хорошо видно, что, говоря всё это, Родион напрягался, как струна, он выдавливал из себя эти давно жившие в нём слова, он хотел высказать их как можно точнее, желал излить хоть кому-нибудь свою душу. И этим человеком оказался Митька. Он смотрел на Родиона удивлённым и немного испуганным взглядом, слушал его убеждённую речь, и понимал, что всё то, что сейчас говорит Родион, как бы чудовищно это ни звучало, он выстрадал, осмыслил и принял для себя как руководство к действию. И вряд ли теперь хоть кто-то сможет переубедить его.

– Ну а если ты, Родион, не испытываешь жалости к жертве, зачем же тогда ты пришёл спасать меня? Ведь тогда я был жертвой. Зачем ты защищал меня?

Родион поднял взгляд на удивлённого Митьку, немного привстал со стула и, глядя ему прямо в глаза, почти шёпотом произнёс:

– А я, Митька, не за тебя тогда дрался.

– А за кого?

– Я дрался против них, а ты являлся лишь поводом для того, чтобы мне вступить с ними в схватку. Я желал этой драки. Этой бойней я проверял свою волю, я закалял свой дух. Даже если бы их было не пять человек, а пятнадцать, я сделал бы то же самое.

– Ну а зачем, зачем тебе, Родион, всё это нужно?

– Потому что я не хочу быть жертвой, но желаю быть хищником.

Эти страшные слова Родиона пугали Митьку. Но одновременно с этим инстинктивным страхом он чувствовал какую-то силу в его речах, какую-то страсть, чудовищную, но одновременно притягательную. Хотя Митька и не мог выразить это словами, но в глубине души он ощущал, что в чём-то Родион прав. От него веяло какой-то пугающей звериной сущностью, холодной, расчётливой и жестокой. Митька заметил, что, когда Родион излагал ему свою теорию, его глаза светились каким-то странным блеском. В этих глазах отражалась и убеждённость, и ненависть, и превосходство. Он казался Митьке героем, но героем не положительным и совсем не добрым, как об этом пишут в книжках, но отрицательным, злым и потому непобедимым.

И эти смешанные чувства к Родиону роились в Митькиной душе, принимая самые причудливые формы. То ему казалось, что Родион может стать его лучшим другом, и тогда он испытывал к нему невероятную симпатию и уважение. То вдруг совершенно неожиданно он начинал понимать всю страшную чудовищность его откровений, и тогда он начинал сторониться его и даже побаиваться. Но самое главное, Митька никак не мог определиться, он не мог раскусить Родиона, никак не мог понять его, а потому продолжал тянуться к нему, чувствуя в его дружбе основательную защиту и поддержку. И Родион в свою очередь не отталкивал Митьку, но, напротив, находил в нём хорошего собеседника и благодарного слушателя. Более того, со временем он стал ценить мнение Митьки и во многих вещах даже прислушивался к нему и соглашался с ним.

IV

Так проходили месяц за месяцем, год за годом. И вскоре Родиону исполнилось семнадцать лет. А через неделю после его дня рождения, который Родион, по обыкновению, встретил в интернате, спокойно приняв стандартные поздравления от воспитателей и воспитанников, наступил декабрь. На улице завьюжило, и злые метели волком завыли в ночных окнах интерната. В такую погоду Родион очень любил неслышно подняться с постели, так, чтобы не разбудить никого из воспитанников, бесшумно подойти к окну и подолгу глядеть, как сердится и шумит ночная метель, как заметает она белым саваном землю, как окутывает и обнимает обмороженные деревья, растущие в саду. Что-то настоящее и неподкупное было в этой холодной и безжалостной стихии, что-то дерзкое и одновременно манящее.

Простояв возле окна около получаса, Родион вернулся в кровать и, накрывшись одеялом, заснул. И снилось ему, что он часть этой метели. Гонимый морозным ветром, он стремительно летел над землёй, а спадающий с его плеч огромный белый плащ безжалостно засыпал обмороженную землю толстым слоем снега. И так потрясающе было у него на душе, так спокойно и хорошо. Родион чувствовал себя абсолютно свободным, словно властелин мира, летал он над всей землёй, и по его желанию покорная метель заметала города, деревни и погосты, сёла и необъятные поля. Всё подчинялось его воле, всё казалось возможным и допустимым. И никаких ограничений вокруг, никаких препятствий и преград. Никто не мог оспорить его волю, никто не мог ослушаться и не исполнить приказ. Миллионы снежинок кружились вокруг него и бесстрашно кидались туда, куда желал хозяин. Они беспрекословно служили ему и полностью отдавали себя в его власть. Потрясающие и восторженные чувства испытывал Родион. От высоты и скорости полёта захватывало дух, от восторга и всеобъемлющей радости хотелось жить. И находясь в полном ледяном одиночестве, Родион совершенно не чувствовал себя одиноким, ведь его окружали многие миллионы преданных снежинок, его спутником был ледяной ветер, а другом являлась высота. Разве этого недостаточно? Разве не счастье иметь таких друзей, таких преданных, верных, хороших друзей? Зачем нужны люди, эти жалкие и слезливые люди, эти корыстные существа, не умеющие так красиво жертвовать собой ради призрачных идеалов, как умеют это холодные снежинки, эти ледяные феи, эти бессмертные души бесстрашных идей? Родион хотел быть таким: холодным и бесстрашным, не признающим человеческих идеалов, бросающим вызов этому миру довольства, праздности и обмана, миру лжи и предательства, этому ненавистному миру людей. Родион лежал в постели и ворочался из стороны в сторону, мотал головой, машинально поправлял рукою слипшиеся волосы, словно в горячке произнося разные нечленораздельные слова, имеющие смысл только для него. Уже под утро от кипевших в его сознании противоречий у Родиона разболелась голова, и, услышав крик дежурного: «Группа, подъём!» – он проснулся и открыл глаза.

Метель утихла. За окном медленно падали снежинки и, попадая на стекло, неохотно таяли, стекая маленькими каплями вниз. Небо казалось ясным, и зарождающийся погожий денёк заливал ярким светом всё пространство комнаты старшей группы.

Родион поднялся, по привычке заправил кровать и умылся холодной водой. Он хорошо знал, что сегодня в интернате родительский день и что с самого утра к главным воротам интерната начнут подъезжать многочисленные автомобили, в которых будут находиться родители, когда-то лишённые родительских прав, дальние родственники воспитанников, соседи и просто хорошие знакомые, едущие сюда, чтобы навестить воспитанников интерната, вручить им сладости, подарки, одежду и тому подобное.

Поскольку к Родиону не приходил никто, то весь этот день он старался проводить подальше от любопытных глаз, скрываясь от ненужных вопросов либо в спортивном зале, либо бесцельно прогуливаясь по улице. Но сегодня день был особенный, и к нему Родион готовился уже давно. Сам не зная почему, но именно в этот первый родительский день декабря он хотел впервые в жизни посетить свой родной дом, доставшийся ему по наследству от матери, где за свои семнадцать лет он так ни разу и не побывал. Но поскольку у Родиона, в отличие от многих других воспитанников, всё-таки имелось собственное жильё, то на получение квартиры от государства он и не рассчитывал, а потому после долгих колебаний и размышлений он всё-таки решил отпроситься на полдня из интерната, чтобы посетить дом, в котором уже через год ему предстоит жить.

Воспитатель согласился отпустить Родиона без лишних вопросов и, как показалось Родиону, даже охотно.

Накинув на себя куртку, шапку и потуже завязав на шее длинный шарф, Родион вышел на улицу и сделал глубокий вдох. Вокруг было тихо и очень красиво. Небольшой мороз приятно пощипывал нос, а свежий пушистый снег блестел на солнце так ярко, что слепил глаза. Пахло свежестью. Родион шагнул с крыльца интерната и, мягко поскрипывая сапогами по чистому снегу, на котором ещё не было ни одного следа, направился в сторону ворот. На другой стороне двора Рубанов заметил дворника, разгребающего с дорожек нападавший за ночь снег. Завидев Родиона, дворник приветливо махнул ему рукой. Родион ответил тем же и, закрыв за собой калитку, быстро зашагал в сторону города. Приблизительно через полчаса он уже сидел в полупустом трясущемся автобусе и безмолвно глядел в окно, рассматривая проплывающие мимо заснеженные пейзажи. И в этот момент на Родиона напало чувство какой-то волнительной тревоги. Тревоги перед неизвестностью той жизни, которую он никогда не видел. Что он увидит там? Там, где когда-то жила его семья, его мать, его бабушка и дедушка, там, где его никто не ждал? Задумавшись над этим, Родион несколько раз произнёс про себя эти странные слова – «семья», «мать» – и сам удивился, что у него, Родиона Рубанова, могли бы быть и семья, и мать. Но сейчас он не мог представить этого. В его голове не существовало никаких воспоминаний о том, что значит мать и что такое семья, ведь он пришёл в этот мир совершенно одиноким, и потому подобные мысли казались ему теперь просто нелепыми выдумками. Рубанов никогда не отличался сентиментальностью, но сейчас, сидя в автобусе, впервые за всю жизнь везущем его в родной дом, он волновался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.