# Похороны стрелы

Алексей Куксинский

Бывший белогвардейский офицер Ловенецкий после гражданской войны затаился в Сибири, где намывает золото на заброшенных приисках. Ему очень нужны деньги. Много денег! Месть заставляет его продолжать мучительную, каторжную работу. Он хочет во что бы то ни стало найти медиума Гаевского, который виновен в гибели его отца, матери и сестры. Найти и жестоко отмстить. Он еще не представляет, в какую авантюру ввязывается

ПОХОРОНЫ СТРЕЛЫ


Ловенецкий проснулся от резкой боли в груди. Ему опять снилась война, запах вывороченной снарядами земли и мелинита преследовал его даже теперь, спустя много лет. Стена окопа вспучилась от близкого разрыва и осыпалась, дневной свет померк, комья земли застучали по голове, песок набился в рот. Ловенецкий задержал дыхание, изо всех сил работая руками и ногами, чтобы освободиться от давящей тяжести, чувствуя, что его всё глубже затягивает в глубину.

Он открыл глаза. Свет пробивался через щель палатки, было холодно. Ловенецкий провёл рукой по лицу, пытаясь освободиться от кошмара, не понимая, почему так болит грудь. Да я же не дышу, понял он. Через силу он сделал несколько вдохов, кислород с усилием и хрипом проник в лёгкие. Воздух пах тайгой. Никакого пороха, думал Ловенецкий, никакого дыма. Никакой войны. Он полежал ещё несколько секунд, встал и высунул голову из палатки.

Рассвело недавно, тени сосен длинно стелились по земле. Невдалеке жалобно вскрикивала какая-то птица, от реки тянуло сыростью. Ловенецкий поставил палатку метрах в двухстах от воды, в небольшой ложбине между двумя утёсами, так, что её было невозможно заметить с берега. Он откинул полог, зябко ёжась от утреннего ветра, взял котелок, дном вверх висевший на колышке возле угасшего костра, и отправился за водой. С утра было прохладно, он надел вязаную шапку, карабин брать не стал.

Яхина поблизости видно не было. Ловенецкий негромко свистнул, и через несколько секунд из-за кустов можжевельника выскользнула большая мохнатая лайка, к морде которой кое-где пристали пух и перья. Лайка подбежала к Ловенецкому, виляя закрученным в тугую спираль хвостом, и уселась прямо перед ним, стараясь заглянуть в глаза. Он потрепал её по голове, потом стряхнул перья с морды.

– Опять кого-то ел, – сказал Ловенецкий строго, – а ты меня должен охранять. А вдруг медведь?

Яхин ничего не отвечал, только щурил хитрые глаза и высовывал язык.

Собаку ему привёл полковник Кунгурцев, даже не одну, а целых двух. Совершенно одинаковые, возможно, даже из одного помёта, рыжие с подпалинами, они смирно сидели у его ног и скалили зубы.

– Вот, – сказал полковник, – выбирай любого. В тайге без хорошей собаки нельзя.

Зигфрида, прежнюю собаку Ловенецкого, в феврале задрал медведь-шатун. Из его клыков и когтей Ловенецкий сделал ожерелье, а Зигфрида похоронил в лесу, почти сутки костром оттаивая землю.

– Это Боаз, а это Яхин, – сказал полковник. Он называл себя единственным масоном на триста вёрст вокруг, а в Петербурге был досточтимым мастером своей ложи, поэтому и клички собакам дал масонские. Ловенецкий выбрал Яхина.

Два года назад полковник точно так же привёл в дом Ловенецкого Оэнуш.

– Вот, – сказал полковник, – охотнику нельзя без женщины.

Оэнуш осталась жить у Ловенецкого. Он стал называть её Аннушкой, или Аней. Несмотря на то, что её отец был русским, по-русски она знала не больше тридцати слов, что не мешало Ловенецкому разговаривать с ней на любые темы. Присутствие Оэнуш действительно скрасило и облегчило его жизнь. Сам Кунгурцев жил сразу с тремя женщинами из разных народностей, оправдывая это собственной любовью к этнографии.

– Кроме того, – говорил полковник, – я же последний представитель старинного княжеского рода.

Теперь по его двору бегало три княжича и две княжны в одежде из звериных шкур.

Три недели назад, в начале мая, Ловенецкий вышел из посёлка, попрощавшись с Оэнуш и Кунгурцевым. За это время он прошел больше сотни вёрст, описав большой полукруг в направлении с юга на юго-восток, дважды переправлялся через крупные реки и больше десятка раз через речки помельче, пересёк невысокий горный хребет и едва не погиб, сорвавшись с обледенелого утёса. Результатом этих невзгод и испытаний стали несколько золотых песчинок, не различимые на ощупь на дне мешочка из мягкой оленьей сыромяти, который ему сшила Оэнуш. Те реки и ручьи, которые за прошлый сезон дали ему почти пять фунтов золотого песка, в этот раз не дали ничего. Убедившись в бесплодности попыток намыть хоть что-то в уже разведанных им местах, Ловенецкий круто повернул на восток и, после пяти дней пути, оказался здесь, у подножия невысоких гор, поросших густым хвойным лесом, в местах, в которых он ранее не бывал и о которых не знал ничего. Всё, что у него было – это лишь старая, нарисованная от руки карта, составленная безымянным картографом лет пятьдесят назад со слов тунгусских и ороченских охотников, выменянная Кунгурцевым у старого тунгуса за пачку кирпичного чая.

Яхин рванул к реке, разбрасывая гальку и громко лая. Ловенецкий спустился за ним, наблюдая, как пёс, уже добравшийся до воды, поднимает брызги и распугивает рыбу на мелководье, путаясь в зарослях рдеста и рогоза. Противоположный берег был плохо виден в клочьях утреннего тумана, только верхушки сосен чернел на фоне неба. Ловенецкий отошёл подальше и зачерпнул воды котелком. Спустя десять минут он уже завтракал остатками вчерашнего ужина, скармливая Яхину лучшие куски. Он не считал, что в тайге собака должна прокормить себя и своего хозяина. Допив чай, он долго сидел, глядя на угасающий костерок, Яхин возился поблизости, хрупал костями, догрызая вчерашнего зайца.

Потом Ловенецкий почистил котелок песком и стал собирать снаряжение. Снял и аккуратно свернул палатку, затоптал костёр, увязал оставшиеся вещи, последними прикрепив доски для промывочного лотка, закинул рюкзак за плечи, наклонился из стороны в сторону, чтобы ничего не натирало и не бренчало, повесил на шею карабин и стал спускаться к реке.

Туман рассеялся. Стая уток взлетела из прибрежных зарослей и скрылась за деревьями, где-то недалеко стучал дятел. Лес был полон звуков, которые городскому жителю показались бы непонятными и даже пугающими, но Ловенецкий за столько лет уже привык к ним. Он двинулся вдоль берега вверх по течению туда, где на карте была обозначена небольшая речка, рядом с которой Кунгурцев карандашом изобразил маленькую круглую птицу – глухаря. Ходу было примерно часов шесть. Поначалу идти было легко, пологий песчаный берег с небольшими валунами тянулся до глубоко вдававшейся в воду песчаной косы, но, обогнув излучину, Ловенецкий увидел гряду невысоких утёсов, глубоко врезавшихся в воду. Первые скалы он решил обойти по воде и моментально промочил ноги. За первой грядой он увидел вторую, обрывистее и неприступнее, с поросшими лесом краями.

Ловенецкий повернул обратно, чувствуя, как леденеют ноги в ичигах, выбрал пологое место и вышел на берег. Он тщательно переобулся во вторую пару ичиг, перевязав портянки, мокрую обувь повесил за спину голенищами вниз, вырезал из ствола молодой сосны двухметровую палку, свистнул Яхину и начал восхождение.

Забравшись на гребень первого утёса, он рассмотрел течение реки на несколько километров вперёд. Правый берег, по которому он шёл, был изрезан утёсами, насколько хватало глаз. Левый был пологим, с подступавшими к самой воде деревьями. По-хорошему, следовало бы переправиться туда, но ширина реки в этом месте была метров шестьсот, с быстринами и водоворотами, и Ловенецкому не хотелось терять остаток дня, строя плот. Он спустился с утёса и пошёл от воды, обходя каменную стену. Начало припекать солнце, появился гнус. Ловенецкий поднял воротник куртки, защищая шею. Путь местами преграждали завалы из гранитных валунов, остатки ледникового периода, приходилось перебираться через них, балансируя на покатых вершинах и опираясь на палку. Особенно мешали доски, упираясь в ногу или землю в самом неудобном месте. Во время одной из передышек Ловенецкий скинул рюкзак и перевязал доски горизонтально. После этого зашагалось легче.

Спустя примерно час гранитная стена повернула к востоку и Ловенецкий с Яхином пошли по равнине параллельно реке, которая текла теперь километрах в трёх от них. Крупные валуны закончились, под ногами на каменистом склоне шуршал щебень, то и дело приходилось огибать заросли кустарниковой берёзы, дважды Яхин поднимал зайца, но для выстрела было слишком далеко. Солнце давно перевалило зенит, когда утомлённый Ловенецкий решил передохнуть. Он снял рюкзак и лёг на траву, с наслаждением закрыв глаза, чувствуя, как ноют плечи. Он лежал так, пока шершавый язык Яхина не ткнулся ему в щёку.

– Пойдём, пойдём, – сказал Ловенецкий.

Солнце уже клонилось к закату, когда кряж закончился покатым каменистым берегом, внизу поблёскивала и шевелилась река, а чуть подальше, справа, с берега, становившегося ещё более пологим, стекал широкий и достаточно полноводный ручей. Ловенецкий стал спускаться, упираясь палкой в землю и внимательно глядя, куда поставить ногу. Он устал, хотелось есть и скинуть рюкзак. Палатку он поставил между рекой и ручьём, под защитой выщербленных ветром валунов, рядом на берегу сохли выброшенные половодьем ветки и прочий речной сор. Быстро развёл костёр, вскипятил чай, на сковородке разогрел копчёную оленину, достал из мешка сухарь, осмотрел его, сунул обратно и достал другой – поменьше. Потом быстро поел, выпив весь чай и не обращая внимания на жалобные взгляды Яхина, которому досталось всего два кусочка мяса. Костёр медленно угасал, Ловенецкий не стал его тушить. Он залез в палатку, завернулся в одеяло и через минуту уже спал.

Утром проснулся бодрым и в хорошем настроении, сбегал к реке, ухая от удовольствия, растёрся до пояса ледяной водой. Искушение нырнуть в эту дышащую силой и свежестью прозрачную волну было велико, но он себя переборол. Ему предстоял тяжёлый день. Ловенецкий развёл костёр на старом месте, позавтракал опять олениной с сухарями, отметив про себя, что неплохо бы наловить рыбы или подстрелить утку или зайца. Яхину не досталось ничего, Ловенецкий развёл руками и показал ему на лес. Яхин заворчал и, стуча когтями по камням, скрылся за валунами.

Ловенецкий вынул из рюкзака небольшой топорик, потрогал лезвие и вытащил из палатки доски. Через час у него было готово длинное узкое корыто без торцевых стенок, на дно которого были поперёк набиты узкие планки. Потом он взял сапёрную лопатку и отправился к ручью. Там он долго рыл длинную, с уклоном, траншею параллельно руслу ручья, потом запрудил его течение камнями и глиной и разрушил стенку между траншеей и ручьём. Вода рванулась по новому ложу, размывая берега и с шумом стекая вниз из расщелины между камнями. Ловенецкий немного ослабил запруду, уменьшив напор воды. Результат работы его удовлетворил. Он сходил за промывочным лотком, поставил его под струю воды, некоторое время постоял, наблюдая, как дерево напитывается влагой. Потом сходил в палатку и вынес оттуда свёрнутый большой кожаный мешок с лямками. Взяв лопату и мешок, он направился вверх по течению ручья.

Пройдя метров сто, он начал копать песок и складывать его в мешок. Набрав первую партию, он пошёл обратно и высыпал мешок возле корыта, потом сразу отправился за новой порцией. Он работал так часа два, потом стал копать песок у реки, и копал и носил ещё несколько часов. Возле палатки крутился Яхин, но, увидев, что Ловенецкий занят, опять ушёл.

Ловенецкий стал носить песок и камни с другого берега ручья, и носил почти до заката. Возле лотка образовались три большие кучи песка и камней, которые Яхин внимательно обнюхал и пометил своим собачьим способом. На берегу ему удалось поймать утку, так что чувствовал он себя относительно неплохо. У Ловенецкого не было сил и желания разводить костёр, поэтому он обманул чувство голода, выпив полчайника воды и съев сухарь. Потом залез в палатку и провалился в вязкий сон без сновидений.

Проснулся он от чувства жуткого голода. Умылся в реке, наблюдая, как гуляет на рассвете рыба, как отражаются в воде низкие облака. Сходил в палатку за крючком и леской, попутно отрезав небольшой кусок оленины и нанизав его на крючок. Он разулся и вошёл в воду по колено. Кожу обожгло холодом, даже на этой небольшой глубине чувствовалась упругая сила течения. Ловенецкий несильно размахнулся и забросил крючок с болтающимся кусочком мяса в набегающую волну. Почти сразу леска в его руках дёрнулась и, скользя между пальцами, стала уходить под воду. От неожиданности Ловенецкий сжал пальцы только когда до конца лески оставалось не больше метра. Перехватив поудобнее, он стал понемногу выбирать её, помогая себе левой рукой. Рыба под водой сопротивлялась, ходила из стороны в сторону, Яхин прыгал по берегу и отрывисто лаял. Под водой уже виднелась серебристая спина, когда Ловенецкий одним резким движением выбросил рыбину на берег. Это был средних размеров ленок, он бешено заплясал на песке, изгибая дугой сильное, блестящее, желтовато-бурое тело. Рыба уже почти скатилась обратно в воду, когда Ловенецкий сильным ударом ноги, подняв фонтан песка и брызг, отбросил её подальше. Яхин уже был готов вцепиться и растерзать своего маленького отважного врага, но человек отогнал и успокоил пса.

Жареный на костре ленок был необыкновенно вкусен. Запах рыбы волновал Яхина, он сунул морду почти в самые угли и призывно оглядывался на Ловенецкого. Тот тоже едва удержался, чтобы не съесть рыбу полусырой, но всё-таки дал ей время запечься, как следует. Съев половину рыбы, вторую он отдал псу. Разбросав остатки костра, Ловенецкий отправился работать.

До полудня он маленькой сапёрной лопаткой, на которой за три летних сезона стёрлось заводское клеймо, бросал песок и землю из первой кучи на лоток. Вода смывала песок и землю, становясь коричневой. Самые тяжёлые частицы оседали между планками лотка. Ловенецкий работал до полудня, почти разбросав кучу. Когда почувствовал, что ещё немного, и у него оторвутся руки, выпрямился, разминая гудящие плечи. Он убрал лоток из-под потока воды, ладонью стал разгребать скопившийся на дне осадок. Потом достал нож и стал разравнивать частицы лезвием, потом зачерпнул ладонью и тщательно промыл в ручье. В ладони остались тёмные крупицы породы и ни одной золотинки, ни одного проблеска или намёка на золотую пыль. Ловенецкий тщательно вымыл руку в ручье и вернул лоток обратно под струю воды, взял лопату и направился ко второй куче.

Работал он автоматически, мозг его был занят мыслью о возможной ошибке, закравшейся в карту, о том, что если золота он здесь не найдёт, то весь благоприятный сезон может пройти в бесплодных поисках металла на территории, по площади равной небольшой европейской стране. Старый тунгусский охотник Ютай, у которого Кунгурцев в прошлом году выменял эту карту, утверждал, что именно возле этого ручья три года назад подстрелил глухаря, в желудке которого обнаружил несколько маленьких золотых самородков, которые птица заглотила вместе с мелкими камешками, чтобы лучше перетиралась хвоя, обычная пища глухаря по весне. Ютай не стал бы обманывать Кунгурцева намеренно, обман был несвойственен тунгусам, да и золото они целенаправленно не добывали, жили охотой и рыболовством. Значит, он мог случайно ошибиться, указав другой ручей, а может, тот безвестный старовер, рисовавший карту много лет назад, ошибся с масштабом или местоположением, а, может быть, за столько лет ручей сменил русло или просто пересох.

За несколько часов Ловенецкий разбросал и вторую кучу, взятую им на берегу реки, и опять не получил ничего. Оставалась ещё одна груда песка, но Ловенецкий решил оставить её до завтра. Надежды было мало, но он не хотел разочароваться сегодня. За долгие зимние месяцы он убедил себя, что без больших усилий намоет на ручье много золота, но, видимо, без усилий золото не даётся никому. Впрочем, ничего страшного не произошло, даже если третья куча окажется пустой, он свернёт палатку и отправится пытать счастья дальше, надеясь теперь лишь на собственную удачу. Но пусть маленькая надежда поживёт хотя бы до завтра. Ловенецкий убрал лоток и лопатку, вымылся в ручье и отправился к реке ловить рыбу.

Вечером клёв был хуже, чем утром. Ловенецкий основательно закоченел, пока выловил трёх средних ленков и одного крупного хариуса. Хариуса тут же зажарил, а ленков сунул в сетку из конского волоса, привязал к ней камень и опустил в ручей. Рыбы ему хватит дня на два, но и о мясе стоило подумать. Уже при свете костра Ловенецкий разобрал, почистил и снова собрал свой «маннлихер». Пересчитал патроны, которые с большим трудом добывал Кунгурцев, поскольку после эвакуации Чехословацкого корпуса прошло уже много времени. Патронов было ровно сорок, восемь латунных пачек по пять штук в каждой. Ловенецкий зарядил карабин одной пачкой, остальные сунул в рюкзак и завалился спать.

Наутро сильно похолодало, туман нависал от берега до берега, но дождя не было. Ловенецкий согрел чаю, позавтракал остатками холодной рыбы и отправился к ручью. Вода глухо журчала, шевеля разноцветные камешки на дне. Ловенецкий установил лоток и принялся за работу. Он с остервенением швырял камни под струю воды, зачерпывал новую порцию и опять швырял. Спустя десять минут он разделся, несмотря на холод, оставшись в одних штанах. Воздух приятно холодил кожу, лишь шрамы на груди и плечах начали зудеть от холода.

За два часа он расправился с горой песка, попутно заметив, как помутнела вода у устья ручья. Не торопясь, он смыл с себя пот чистой водой и досуха вытерся сорочкой. Не одеваясь, он поднял лоток и провёл рукой по осевшей на дне породе. В пасмурном свете хмурого утра среди чёрно-коричневых камней тускло блеснула маленькая жёлтая частица, живая молекула среди мёртвой земли. Ловенецкий не испытал особой радости, не заплясал на берегу и не заорал от счастья. Жизнь научила его, что ели что-то будет дано, то столько же и будет потом забрано, во исполнение всемирного закона сохранения энергии. Он опустил лоток в воду и аккуратно промыл осадок, словно музыкант, исполняющий пиццикато на маленькой скрипке, пальцами сбрасывая в воду отдельные песчинки и наклоняя лоток в разные стороны. После этой работы на дне осело около десяти граммов золота – тончайшие чешуйки, пыль и несколько кусочков покрупнее, но не больше рисового зерна.

Ловенецкий долго рассматривал первую в этом сезоне добычу. Выходит, Ютай не обманул Кунгурцева, и золото тут действительно есть, пусть и в небольших количествах. Значит, в следующие несколько недель ему нужно произвести разведку всего русла, потому что золото может смываться с верховья, или вымываться из прибрежной россыпи в середине течения. Ловенецкий убрал лоток и ссыпал золото в кожаный мешочек. Возвращаясь к палатке, он уже мысленно представлял себе очерёдность своих последующих действий. Первое – заготовить достаточно вяленого мяса и рыбы, чтобы при промывке не отвлекаться на добычу пропитания. Уходя в тайгу, он брал с собой минимальное количество продуктов, чтобы не стеснять себя при длительных разведочных переходах. Муки и соли было в достатке, а мясо было уже на исходе. Второе – перенести лагерь выше по течению в удобное место, которое ещё предстояло найти.

Осуществлению первого пункта мешала погода. Пасмурные дни могли затянуться, а вялить мясо было лучше на берегу, потому что найти в тайге хорошо продуваемое ветрами место было нелегко. Ловенецкий решил сняться на несколько дней, пока погода не исправиться, и исследовать ручей выше по течению, делая пробные промывки через каждые несколько сотен метров.

Он вернулся к палатке и кликнул Яхина, удивляясь, как туман заглушает звуки. Мелкая морось висела в воздухе, делая противоположный берег невидимым, вода в реке казалась почти чёрной. Из-за кустов выскочил Яхин, распространяя вокруг себя запах псины, вся шерсть его была усеяна мелкими капельками, словно он вышел из реки.

– Мы собираемся, – сказал ему Ловенецкий. Иногда многодневное молчание его тяготило, и он разговаривал с собакой, кустами, деревьями или самим собой.

Он начал сворачивать палатку, понял, что замёрз, и с удивлением обнаружил, что по-прежнему разгуливает по берегу в одних штанах. Натянув свитер, он принялся укладывать вещи, сунув кожаный мешочек на самое дно.

Собравшись, он окинул взглядом берег. Волны перекатывались между камнями, молочная дымка поднялась выше, на противоположном берегу пела какая-то птица. Ловенецкий развернулся и пошёл по берегу ручья в сторону леса. Он решил сперва добраться до истока, чтобы потом спускаться по течению и брать пробы грунта. Если верить карте, путь мог занять около двух дней. Это вполне укладывалось в планы Ловенецкого, поскольку пасмурная погода могла продержаться ещё несколько суток.

Миновав узкую прибрежную полосу, человек и собака оказались в густой хвойной тайге. Ручей становился шире, течение его замедлилось, кое-где он промыл себе русло между переплетённых кедровых корней. Ловенецкий перевесил карабин, тут можно было встретить и косулю, и оленя. Яхин то убегал на полчаса, то возвращался и крутился у самых ног человека. Мешал лоток, который Ловенецкий закрепил на спине вертикально. Он был похож на маленькую лодку и цеплялся за ветки. Под ногами пружинил мох, кое-где приходилось перебираться через поваленные деревья.

Спустя какое-то время, равнина, по которой шёл Ловенецкий, начала ощутимо подниматься, теперь ручей тек между невысокими сопками, поросшими лесом. Вокруг значительно посветлело, хотя солнце так и не выбралось из-за туч. Устраивая привал, Ловенецкий внезапно вспомнил о ленках, оставленных в устье ручья в волосяной сетке. Сейчас они бы ему пригодились, вряд ли нежная рыба доживёт до его возвращения.

Он лежал на земле, подложив под голову рюкзак и закрыв глаза. Изо всех сил старался не вспоминать прошлое, семью, последние годы, мировую и гражданскую войны, но, как и всегда, очень тяжело было не думать о белой обезьяне. Ловенецкий вскочил, забросил на плечи рюкзак и лоток, схватил ружьё и быстрым шагом направился вверх по течению, интенсивной ходьбой стараясь отогнать тяжёлые мысли. Яхин, чувствуя настроение хозяина, понуро трусил позади. Ловенецкий старался запомнить места, где он потом будет брать пробы. Первое добытое золото помимо его воли окрыляло, в нём проснулся азарт, сходный с азартом закоренелого охотника перед открытием сезона. Он старался изгнать эти мысли, потому что весь предыдущий опыт говорил ему, что надеяться на лучшее бесполезно, но этот лес, свежий воздух, молодость, хорошее самочувствие и даже запах мокрой шерсти, исходивший от Яхина, заставляли ноги идти быстрее, а губы кривить в подобии улыбки.

Они шли так несколько часов по однообразной тайге вдоль русла, пока солнце не начало ощутимо клониться к закату. Ловенецкий поставил палатку под защитой вывернутых бурей корней огромной упавшей сосны. Развёл костёр, подогрел мясо, заварил чай и устроил себе подобие древнеримского ложа, накидав веток в небольшое углубление в земле, улёгся и с наслаждением выпрямил натруженные за день ноги. Яхин лежал подле, вылизываясь, как кот, вдруг внезапно вскочил, оскалил зубы и громко залаял, задрав морду к небу. Жизнь в тайге научила Ловенецкого не пренебрегать собачьим чутьём. Он дотянулся до карабина, проверил патрон в патроннике и положил винтовку рядом, заслонив своим телом.

Спустя несколько секунд издалека послышался ответный лай. Яхин завилял хвостом и бросился в лес. Ловенецкий подбросил в костёр ещё валежника и пересел по другую сторону, ближе к палатке, чтобы пламя не слепило и не мешало ему наблюдать за лесом. Карабин положил на колени и снял с предохранителя.

Спустя несколько минут из тайги бесшумно появился Яхин и с ним ещё одна лайка, крупнее и светлее. Яхин бросился к хозяину, а пришелец остановился, глядя на костёр. По светлым пятнам на груди и морде Ловенецкий опознал Хопа, любимого пса тунгусского охотника Ютая, подстрелившего того самого глухаря и с чьих слов Кунгурцев наносил пометки на карту. Ловенецкий слегка расслабился и опустил ружьё.

Ютай появился так же бесшумно и с другой стороны от того места, откуда из леса вышли собаки. В широкой меховой шапке, кожаных штанах и высоких, пропитанных рыбьим жиром непромокаемых сапогах он был бы похож на выходца из каменного века, если бы не брезентовая куртка и виднеющийся из-за плеча ствол винтовки. Ютай подошёл к своему псу, потрепал его по голове.

Ловенецкий встал, отряхнул колени.

– Здравствуй, Ютай, – сказал он.

– И твоя здравствуй, – ответил охотник.

У тунгусов не приняты рукопожатия, поэтому Ловенецкий сказал, указывая на место у костра:

– Садись, Ютай, отдохни, выпей чая.

Ютай степенно снял заплечный мешок и винтовку, и уселся прямо на землю, по-особенному подобрав под себя ноги. Ловенецкий тем временем снял котелок с закипевшей водой с огня. Ютай порылся в мешке и достал маленькую, очень красивую фарфоровую чашку тонкой работы, неожиданную в столь диком и безлюдном месте.

После чая Ютай, в ответ по обычаю тунгусов, угостил Ловенецкого большим куском вяленой лосятины. Откусив и прожевав кусок, Ловенецкий спрятал остальное мясо в рюкзак. Допив чай, Ютай закурил маленькую трубку, выпуская дым через нос.

Ловенецкий не видел его месяца два, когда Ютай пришёл в посёлок, чтобы купить разных припасов. Перед этим он сдал советскому уполномоченному соболиные шкурки, жалуясь на малочисленность зверя и ослабевшее зрение. Уполномоченному сдавались самые негодные шкурки, по государственной цене. Лучшие шкурки Ютай продавал приходившим из Маньчжурии китайцам, платившим гораздо больше. Раньше, до революции, он сбывал свой товар купцам-зверопромышленникам, которые обычно снабжали охотников в долг свинцом, порохом и солью, чего советские уполномоченные, конечно, не делали.

Теперь, после обязательных первых фраз об охоте и здоровье, покуривая трубку, Ютай не спеша рассказывал Ловенецкому, что труп этого самого уполномоченного по сдаче шкур неделю назад нашли в тайге верстах в двадцати к западу.

– Совсем мёртвый, – сказал Ютай. Тёмное безбородое лицо его было бесстрастно. – Из ружья застрелила, весь деньги и ружьё и сапоги забрала. Хорошие сапоги, чёрные.

– А кто убил? – спросил Ловенецкий.

– Моя не знай. Моя видел в тайге следы два и два человек, но не знай, кто такие.

Ловенецкий нахмурился. Этот район, несмотря на относительную близость границы, считался спокойным, благодаря труднодоступности и малолюдности. Гражданская война оставила в тайге множество банд, которые, под видом борьбы с красными, грабили местное население, но, во-первых, все они орудовали далеко на западе и севере, а во-вторых, спустя пару лет, красные достаточно быстро почти все их ликвидировали, иногда с помощью частей регулярной армии. Остатки этих порождённых войной и разрухой банд ушли в Китай, или просто растворились в бескрайней тайге. За все годы странствий по эту сторону хребта, Ловенецкий не встречал ни одного бандита, хотя в посёлке к Кунгурцеву иногда заглядывали какие-то тёмные личности вполне уголовного вида, но в окрестностях всё оставалось спокойно.

Ютай рассказывал, что две недели охотился в верховьях реки, но охота не была особенно удачна. Сейчас он решил переправиться на другой берег и попытать счастья там. Трубка его догорела, Ютай посетовал, что кончается табак, хитро глядя на Ловенецкого. У Ловенецкого всегда имелся запас, деньги не имели большого хода в тайге, самой твёрдой валютой тут были порох, соль, чай, табак и свинец. Отсыпав с полпачки табаку Ютаю в кисет, Ловенецкий заметил, что уже совсем стемнело, лес уже наполнился таинственными ночными звуками, где-то недалеко едва слышно журчал ручей. Яхин и Хоп тихо лежали у ног хозяев, жмурясь на угасающие угли.

Довольный Ютай сказал, пряча кисет:

– Ложися спать, я буду караулить.

Ловенецкий не стал спорить, залез в палатку и сразу заснул.

Утром он нашёл Ютая всё так же сидящим у дотла прогоревшего костра в той же неудобной позе.

– Ты что, не ложился? – спросил Ловенецкий.

– Моя один глаз закрывай – половина спи, другой закрывай – другая спи, – засмеялся Ютай.

На прощание он дал Ловенецкому ещё один кусок вяленого мяса. Видимо, его охота была не так неудачна, как он рассказывал. Распрощавшись, Ловенецкий долго смотрел им вслед, пока человек и собака не скроются среди деревьев. Он развёл небольшой костерок на пепелище, согрел чаю, наблюдая, как Яхин пытается поймать рыбу в ручье, суя морду под воду и клацая зубами. Он занимался этим уже минут пятнадцать и всё безрезультатно, после каждой неудачной попытки бросая виноватый взгляд на Ловенецкого, который, улыбаясь, допивал крепко заваренный чай. Наконец, псу улыбнулась удача, и в воздухе в веере брызг сверкнула серебристая рыбина. Ловенецкий даже не успел понять, какой она породы, потому что Яхин, не давая ей упасть на землю, сомкнул на ней челюсти и в мгновение ока растерзал и проглотил.

Допив чай, Ловенецкий продолжил сидеть в блаженной расслабленности, вдыхая душистый лесной воздух, слушая пение лесных птиц и глядя, как рассветные лучи скользят по сосновым ветвям. Видимо, он задремал, потому что, когда из задумчивости его вывел лай Яхина, солнце поднялось уже достаточно высоко. Яхин стоял передними лапами в ручье и лаял на деревья, словно они ему угрожали.

– Эй, перестань! – крикнул Ловенецкий. Иногда его раздражало такое необъяснимое поведение своего напарника.

Яхин виновато оглянулся, словно его застали за чем-то непотребным, и отбежал к палатке. Ловенецкий стал неспешно собираться, соображая, как бы лучше увязать пожитки. Из задумчивости его вывел звук далёкого выстрела. Он был погружён в свои мысли и не поверил ушам, Яхин тоже замер, повернув морду в сторону источника звука. Раздумывая, а не показалось ли ему, Ловенецкий застыл с рюкзаком в руках, и эхо ещё одного выстрела разнеслось над тайгой. Он не настолько разбирался в винтовках, чтобы отличить звук стрельбы старой берданки Ютая от выстрела из современного нарезного ружья, но, всё же, ему показалось, что стреляли из разного оружия.

В самой стрельбе не было ничего необычного, даже в самых глухих уголках тайги можно было набрести на какого-нибудь замотанного в шкуры туземного охотника, выслеживающего косулю или лося. Ютай мог наткнуться на зверя в любом месте, для этого ему не обязательно было уходить далеко от палатки Ловенецкого, и вполне возможно, ему пришлось сделать два выстрела, если дичь была достаточно крупная. Ловенецкий почти успокоил себя, но подспудное чувство тревоги не унималось. Интервал между выстрелами был слишком мал, чтобы даже такой опытный охотник, как Ютай, успел перезарядить однозарядное ружьё.

Приняв решение, Ловенецкий положил рюкзак у полусвёрнутой палатки, подхватил карабин и зашагал туда, куда ушёл тунгус. Увидев, что хозяин уходит, Яхин бросился следом и скоро обогнал Ловенецкого.

Он никогда не нашёл бы Ютая, если бы не собака. Спустя минут сорок интенсивной ходьбы, Ловенецкий услышал далёкий лай справа от себя. Он повернул на звук и спустя десять минут вышел на небольшую поляну, посреди которой стоял Яхин и лаял на бесформенный куль, завёрнутый в шкуры. Это и был Ютай. Его смерть не была лёгкой, видимо его пытали. Столь же истерзанное тело Хопа Ловенецкий нашёл на краю поляны. Убийцы забрали все вещи Ютая, побрезговав лишь залитой кровью одеждой и старыми ичигами.

Он стоял и смотрел на тело старого охотника, от бессилия сжимая кулаки. Ютай был настоящим сыном тайги, гордым и простодушным, не способным ударить исподтишка, обмануть или украсть. Во время своих поисков Ловенецкий часто встречал его в тайге, и они охотились вместе, иногда по несколько дней подряд. Ловенецкого всегда удивляла наивная бесхитростность тунгуса в сочетании с чувством собственного достоинства, недоступного жителям больших городов, такое чувство могло развиться только у человека, лишь слегка тронутого цивилизацией и всю жизнь прожившего в единении с дикой природой.

За спиной хрустнула ветка. Одним движением вскидывая карабин и стреляя по звуку, Ловенецкий понял, что опоздал. Чьё-то тело без звука рухнуло в кусты, но тут же кто-то тёмный, пропахший потом и порохом ударил Ловенецкого по голове прикладом винтовки.

Он пришёл в себя, мучимый головной болью, и с удивлением отметил, что жив, лежит на животе и у него не связаны руки. Прямо перед лицом колыхались стебли лисохвоста, действительно вблизи похожие на маленькие зелёные лисьи хвосты.

– Гляди-ко, очнулся, – сказал чей-то голос, отчётливо выговаривая «о».

Кто-то подошёл и пинком под рёбра перевернул Ловенецкого на спину, как черепаху. Он зажмурился от яркого света. Сосны, росшие вокруг маленькой поляны, вращались вокруг, как чёртово колесо. Бандитов было трое. Они обступили Ловенецкого, возвышаясь над ним, как сказочные великаны.

Первый, явно азиатского вида, со шрамом во всю щёку, длинными тонкими усами над верхней губой, свешивающимися почти до подбородка. На ногах ичиги, выше – какое-то подобие халата из оленьих шкур мехом наружу, за пояс заткнут морской офицерский кортик в самодельных ножнах. Второй, до самых глаз заросший рыжей бородой, в начищенных до блеска сапогах, кожаных штанах и куртке из дабы, постукивал нагайкой по голенищу. Третий, худой и долговязый, в выцветшей военной форме, с тёмными пятнами на месте споротых нашивок и шевронов, на голове плохо различимая с земли фуражка с поломанным козырьком. У всех троих за плечами винтовки и солдатские вещмешки.

– Подымайся, – сказал рыжий.

Ловенецкий сел, упираясь руками в землю. От резкого движения его замутило, но он удержал рвоту. Голова болела, он ощупал её левой рукой. На затылке набухла огромная шишка, но крови не было, вязаная шапка смягчила удар.

– Давай, давай, – нетерпеливо сказал азиат, направив на Ловенецкого его собственный карабин. Третий бандит всё так же молча стоял сбоку, теперь Ловенецкий увидел, что на его голове засаленная конфедератка. Рыжий несильно огрел Ловенецкого нагайкой по плечу, и сказал:

– Вставай, добрый человек.

Ловенецкий не различил в его голосе злобы или ненависти, так крестьянин говорит с некстати улёгшейся посреди дороги домашней скотиной.

Ловенецкий постарался встать одним движением, но не удержался, зашатался и упал на одно колено. Рыжий и азиат захохотали. Ловенецкий осмотрелся по сторонам. Рядом с телом Ютая лежал ещё один труп, задравший в небо поросший редкой щетиной острый подбородок. «Это его я подстрелил в кустах», – тяжело соображал Ловенецкий, поворачивая голову. Яхина нигде не было видно.

Рыжий перестал смеяться, шагнул к Ловенецкому, и, жарко дыша прямо в лицо, спросил:

– Где золото?

– Там, – сказал Ловенецкий, махнув рукой в ту сторону, откуда пришёл.

Врать и запираться смысла не было, его могли пристрелить прямо тут, возле трупа Ютая. Возвращение к палатке под конвоем бандитов оставляло призрачные шансы на выживание, но это было лучше, чем пуля или нож.

– Веди, – сказал рыжий, ткнув нагайкой в грудь Ловенецкого.

– Без фокусов, – сказал третий, в конфедератке, едва разлепив губы. Ловенецкий различил какой-то прибалтийский акцент, эстонский, или, может быть, латышский.

Оставив трупы на поляне, они направились за Ловенецким, который заковылял в сторону палатки.

Шли долго, в полном молчании. Ловенецкий периодически останавливался и припадал к стволу дерева, чтобы передохнуть. Страха он не испытывал, холодная тупая ярость поднималась из глубин души, но Ловенецкий старался подавить её, чтобы не мешала думать. Он уже оправился от удара, только лёгкая головная боль напоминала о произошедшем, но всё же он до последнего обнимал пропахший смолой шершавый ствол, пока шлепок нагайкой или тычок стволом под рёбра не понуждал его двигаться дальше.

Они шли уже слишком долго, и Ловенецкий начал думать, что они сбились с пути, как вдруг среди расступившихся деревьев он заметил знакомый вывороченный ствол с брошенной в беспорядке палаткой и рюкзаком.

Оттолкнув Ловенецкого, азиат и рыжий бросились к рюкзаку, словно в нём было заключено их спасение. Третий, держа винтовку наизготовку, безучастно наблюдал, как из распотрошённого рюкзака на землю летят одна за другой вещи Ловенецкого. Сам Ловенецкий, сжав зубы, смотрел на лежавшую в двух метрах от него сапёрную лопатку, и понимал, что с каждой секундой перспектива получить пулю в затылок всё ближе, причём обманутые в своих ожиданиях бандиты вряд ли удостоят его быстрой и лёгкой смерти, но никаких идей в голову не приходило, в мозгу крутилась лишь слышанная много лет назад строчка из комических куплетов Савоярова: «Луна, Луна! Наверно ты пьяна!» Ловенецкий обернулся к третьему бандиту, в надежде на что-нибудь, на счастливый случай, и не поверил своим глазам. В полном молчании в горло долговязому вцепился неизвестно откуда появившийся Яхин, по собачьей морде и гимнастёрке текла кровь, но человек не делал попыток освободиться или выстрелить, а просто стоял, постепенно заваливаясь на спину под весом разъярённого пса. Ловенецкий одним движением аккуратно уложил его на землю, стараясь не смотреть долговязому в глаза, и вырвал из его побелевших пальцев винтовку. Яхин продолжал энергично двигать челюстями, в пасти хрустело и хлюпало. Ловенецкий развернулся и, не целясь, выстрелил в рыжее пятно, склонившееся над рюкзаком. Бандит упал вперёд, вырывая рюкзак из рук опешившего азиата. Ловенецкий двинул ствол и передёрнул затвор. Тот не прошёл и половины хода, отказываясь выплюнуть стреляную гильзу. Азиат одним элегантным движением за ремень вытянул карабин из-за спины и выстрелил от живота. Боёк щёлкнул по пустой гильзе. Азиат озадаченно смотрел на карабин, пока Ловенецкий остервенело дёргал затвор своей винтовки. Азиат потянулся к своему затвору, и Ловенецкий, отбросив бесполезную винтовку, прыгнул к сапёрной лопатке, понимая, что уже опоздал.

Бандит, видимо, никогда не имел дела с прямоходными затворами, что и спасло Ловенецкого. Пока азиат дёргал вверх рукоять затвора, не понимая, почему он не срабатывает, Ловенецкий с размаху метнул лопатку. С трёх метров он не мог промахнуться. Подхватившись с земли, он схватил выпавший из рук азиата карабин, дёрнул затвор и выстрелил хрипящему на земле бандиту в ухо.

Он обернулся, чтобы разделить с Яхином радость общей победы, и обомлел. Яхин, закрыв глаза, лежал на мёртвом бандите, бока его, густо окрашенные кровью, тяжело вздымались. Рукоять охотничьего ножа торчала под лопаткой. Видимо, долговязый, уже умирая, сумел дотянуться до оружия и нанести псу несколько смертельных ударов.

Ловенецкий присел рядом, погладил собаку по голове. Яхин открыл глаза и виновато посмотрел на хозяина. Ловенецкий почувствовал, что глаза наполняются слезами. Он не плакал уже много лет, с самой смерти Жени и родителей, но не чувствовал никакого кощунства в том, чтобы плакать о собаке, как о человеке.

Яхин тяжело вздохнул и умер. Ловенецкий ещё некоторое время посидел с ним рядом, перебирая жёсткую собачью шерсть, потом встал и пошёл за сапёрной лопаткой.

Он похоронил пса тут же, у корней дерева, выкопав глубокую могилу. Бандитов он решил не хоронить, просто оттащил подальше в лес и бросил там. Лучшей участи они не заслужили. Приклады их винтовок он разломал о ближайшее дерево, затворы извлёк и выбросил в лес. Потом долго собирал свои вещи, скручивал и увязывал палатку. Теперь ему придётся продолжать путь в полном одиночестве, в компании ветра и собственных мыслей.

Уже собираясь уходить, он окинул последним взглядом место стоянки. Его взгляд привлекли три вещмешка, которые он забыл у вывороченных корней сосны, да так и оставил, не унеся в лес вслед за телами бывших хозяев. Не по-хозяйски было оставлять их просто так, не проверив содержимое. Ловенецкий снял лоток и рюкзак, отложил в сторону карабин и развязал первый мешок. Ничего примечательного там не было. Сухари, немного вяленого мяса и деньги – керенки, совзнаки и три николаевских червонца – Ловенецкий забрал себе. Остальное тряпьё и личные вещи – игральные карты, часы, компас – Ловенецкий выкинул. В следующем рюкзаке, принадлежащем азиату, он не обнаружил вообще ничего, заслуживающего внимания, кроме фарфоровой чашки Ютая. Её Ловенецкий решил оставить.

Третий мешок принадлежал долговязому. К удивлению Ловенецкого, большую часть содержимого составляли книги, в основном на польском и французском языках: Бодлер, Верлен, Верхарн, Выспяньский, Серошевский. Ловенецкий рассматривал их, как некие диковины, артефакты внеземной цивилизации. За долгие зимние вечера вдоль и поперёк изучил небольшую библиотеку Кунгурцева, а новых книг он не встречал уже несколько лет. Он отложил книги в сторону и снова полез в рюкзак. Среди смены белья, носовых платков, пачки табаку и прочих мелочей обнаружилась стопка старых газет, которые долговязый использовал то ли для сворачивания папирос, то ли для иных житейских надобностей. Газеты в эту таёжную глухомань не доходили, и Ловенецкий с интересом развернул верхнюю, чтобы узнать новости, которые уже давно стали достоянием истории в месте, находящемся, возможно, за сотни вёрст отсюда.

Это оказался невесть как попавший в тайгу «Виленский курьер» двухлетней давности. На первой же странице Ловенецкий увидел набранное крупным шрифтом объявление: «Только один вечер! После сеансов в Лондоне, Париже и Варшаве! В кинотеатре «Гигант» представление всемирно известного медиума и экстрасенса Северина Гаевского и таинственной Геммы!»

Буквы, как маленькие насекомые, расползались по серому газетному листу. Ловенецкий тряхнул головой, раз за разом перечитывая текст. Имя и фамилия были те же, пришельцы из его далёкого прошлого, призраки, оживлённые его памятью. Тогда, много лет назад, всё началось с такого же выступления, и вся жизнь Ловенецкого развалилась и была уничтожена одним необдуманным решением. Он в ярости разорвал газету, разбросал книги, и, вскочив на ноги, пнул рюкзак, а потом долго топтал разлетевшееся по поляне бельё.


2


Всемирно известный медиум и экстрасенс Северин Гаевский стоял на балконе своего номера на третьем этаже виленской гостиницы «Италия» и курил. Дым его трубки растворялся в тёплом весеннем воздухе, взгляд скользил по улице, проходящим внизу людям и зданию городского театра, справа от которого устремлялась ввысь изящная громадина костёла Святого Казимира. Северин курил нечасто, почти всегда перед важными выступлениями. В Америке он приучился курить исключительно сигары, но, вернувшись в Европу, его опять потянуло к старой доброй бриаровой трубке. Он думал о предстоящем этим вечером выступлении, но неправильно было назвать его состояние волнением артиста перед выходом на сцену, просто после долгого перерыва он пытался восстановить в памяти своё последнее выступление, в прошлом году в Варшаве.

Докурив, Северин вернулся в номер, выбил трубку и вычистил её. Запасы табака, который он привёз из Лондона, подходили к концу, в Вильно найти табак подобного качества было нелегко. Северин задёрнул портьеры и прилёг на кровать. С потолка на него таращились лепные ангелочки. Не в силах выносить их вид, он прикрыл глаза. В мозгу привязчиво вертелись слова шансонетки: «Луна, Луна, наверно ты пьяна!» Непонятно, откуда они взялись, ведь последний раз он мог слышать её ещё в Петрограде много лет назад. Северин поморщился и попытался сосредоточиться на мыслях о выступлении. Он неплохо владел самовнушением, и очень скоро он впал в подобие лёгкого транса, из которого его вывел шум за дверью.

Северин открыл глаза и прислушался. Персонал «Италии» был хорошо вышколен и предупреждён, что подходить к дверям трёх номеров, которые Северин снимал для себя, Антона и Геммы, можно только по звонку или другому требованию постояльцев. Шуршание за дверью усилилось, дверная ручка слегка дёрнулась. Неужели портье допустил какого-то навязчивого поклонника? Северин встал и подошёл к двери. Даже через три дюйма дубовой двери до него донёсся цветочный аромат «Убигана». Ручку с той стороны дёрнули сильнее и нетерпеливее. Северин вздохнул и распахнул дверь.

– Заставлять ждать даму – это дурной тон, – сказала ему Цезария, тесня в глубину номера и захлопывая дверь.

С Цезарией Бутор, и её мужем, известным варшавским юристом, Северин познакомился три года назад в Варшаве. Во время наступления Красной Армии, когда над городом нависла угроза катастрофы, а на каждом углу были расклеены плакаты с изображением звериных большевистских лиц, на одном из выступлений в полутёмной цукерне на Свентоянской Северин сказал, что через десять все увидят белого орла над Белостоком. Присутствовавшие в цукерне Цезария с мужем после взятия Белостока посетили Северина с частным визитом. Для укрепления доверия, Северин рассказал им несколько эпизодов из их общего прошлого, тактично умолчав о некоторых деталях поведения Цезарии после замужества, а потом дал несколько ценных советов её мужу. Всё это поспособствовало укреплению репутации Северина в высшем обществе столицы, а супруги Бутор сделались его самыми горячими поклонниками. Лишь отъезд Северина на продолжительные гастроли в Европу смог остановить домогательства пани Бутор, письма от которой содержали столь откровенные эротические пассажи, что при желании их можно было предложить к изданию вместе с «Книгой маркизы» или «Цветами сливы в золотой вазе».

Двухлетнее отсутствие предмета страсти не погасило пыл женщины. Вернувшись в Польшу, Северин посчитал себя в полной безопасности, однако виленские газеты не могли не отметить его приезд. У Буторов, как оказалось, в окрестностях Вильно было небольшое имение, и, пока муж заседал в Сейме, Цезария осаждала Северина в отеле.

Цезария была великолепна. Несмотря на уже далеко не гимназический возраст, Северин не мог не отметить её почти животной привлекательности и женской красоты. Длинное, грамотно декольтированное лиловое платье, яркий макияж заставил Северина внутренне напрячься.

– Ваше посещение застало меня врасплох, – сказал он, делая невнятный приглашающий жест.

– Неужели, вы не получали моего письма? – маленькими шагами Цезария теснила его по направлению к кровати. Свет, сочившийся сквозь задёрнутые портьеры, заставлял кожу Цезарии светиться необычным внутренним светом.

– Обслуга в этом отеле просто ужасна, – сказал Северин. – Совершенно не соответствует цене.

Он уже пересёк порог спальни, едва не зацепившись за ковёр.

– У меня не так много времени перед выступлением, – сказал Северин, пытаясь придать голосу твёрдость. – Не хотите ли кофе?

Цезария величественно вплыла в комнату, сначала бюст, а потом всё остальное.

– Я же не кофе пришла пить, – сказала она, подходя ближе и положив руку ему на грудь. Аромат её духов стал просто невыносим. Рука Цезарии опустилась ниже, Северин остолбенело смотрел за движением её наманикюренных пальцев, унизанных кольцами. На самом большом красиво переплелись буквы Ц и Я – инициалы Цезарии и её мужа. Ладонь её пересекла опасную границу, и тело Северина предательски отреагировало самым естественным образом. Цезария облизнула губы, во всём её облике проявилось что-то змеиное, хищное.

– Так я вам всё-таки нравлюсь, – сказала она, продолжая массировать. – Поцелуй же меня.

Впервые она назвала его на «ты». Её рука казалась одновременно холодной и горячей, она могла творить с Северином, что хотела.

Цезария приблизила своё лицо к нему, с близкого расстояния стали заметны все возрастные изъяны, которые делали её только привлекательнее. Глаза её были невинны, а требовательно полуоткрытый рот с маленькими и острыми, как у болонки зубами, был физиологичен и развратен. Северин всё ожидал, что за её отбеленными зубами мелькнёт раздвоенное змеиное жало. Он уже ощущал икрами край кровати как обрыв, с которого ему предстоит спрыгнуть в клокочущую бездну, как позади Цезарии послышалось громкое и искусственное покашливание. Цезария, злобно оглядываясь, отпрянула от Северина.

У входа в спальню стояла Гемма и ласково улыбалась Северину. Цезария, с видом пантеры, у которой прямо из пасти отобрали ягнёнка, поправляла платье.

– Простите, что помешала, – сказала Гемма двумя тонами выше по сравнению со своим обычным голосом. – Звонил директор театра, предлагал прислать машину.

Северин присел на кровать, чтобы скрыть последствия действий Цезарии.

– Я предпочитаю прогуляться, – сказал он. – Благодарю за беспокойство.

Цезария вернула своему лицу надменное выражение.

– Как невежливо врываться, – сказала она Гемме. – Вы были правы, здесь ужасный персонал.

Она гордо удалилась, шурша платьем и слегка оттолкнув не успевшую убраться с её пути девушку.

Выждав, пока за ней захлопнется дверь, Северин сказал:

– Теперь придётся проветривать, весь номер пропах её духами.

– Это лучше, чем твоя вонючая трубка, – ответила Гемма. – Тебе пора собираться. И можешь встать, я уже достаточно взрослая.

Северин продолжал сидеть на постели. Он был благодарен Гемме за спасение из цепких когтей и ласковых ладоней Цезарии, но привыкшего к аскетичной (в сексуальном плане) жизни Северина её посещение на некоторое время выбило из колеи.

– Спасибо, что спасла меня, – скупо улыбаясь, сказал он. – Ты права, мне уже пора собираться.

Гемма вышла, а он встал и отдёрнул портьеры. За окном мягкими кошачьими шагами приближался вечер. От деревьев на Театральной площади наползали длинные тени, сквер был полон праздно гуляющих горожан. Северин распахнул балконную дверь пошире, чтобы запах духов Цезарии выветрился быстрее.

Он переоделся в свой обычный сценический костюм – брюки, жилет и серый однобортный пиджак, который, как и табак для трубки, привёз из Лондона. Котелок и трость захватил в передней и осмотрел себя в зеркале. В этом наряде он больше походил на успешного молодого коммерсанта, чем на человека, который видит призраков и умеет с ними общаться.

На лестнице он не встретил ни одного человека, лишь портье за высокой модерновой стойкой на первом этаже сдержанно ему кивнул, желая удачи.

Для предстоящего выступления Северин снял не городской театр и не театр драмы на Погулянке, а небольшой театр «Лютня» на улице Мицкевича, аренда которого обходилась значительно дешевле. Поначалу он хотел устроить шоу в Летнем театре, но переменчивая весенняя погода могла устроить нежелательный сюрприз.

Ему предстояло пройти несколько кварталов и хотелось сделать это в тишине, поэтому он по памяти свернул с Большой улицы на узенькую Стеклянную и пошёл вверх, к зданию Университета. Сегодня сущности были спокойны и не беспокоили Северина, поэтому шёл он не спеша, стуча тростью по брусчатке и глядя по сторонам, как праздный гуляка. Срединная Литва лишь недавно стала частью Польши, и кое-где домовладельцы успели заменить вывески, но иногда на указателях, запрятанные в тени, как нелюбимые дети у мачехи, выглядывали «яти» и «еры». Ему нравился этот тихий старинный город, церкви, костёлы, дворцы и монастыри; польская, еврейская, белорусская речь на улицах напоминала местечко, в котором он вырос. Пешеходов было немного, и ничто не нарушало его сосредоточенности на будущем выступлении.

У Дворца Начальника Государства сменялся почётный караул. Площадь перед дворцом была пуста, Северин последний раз был тут перед самой войной, когда в сквере посередине стоял памятник Муравьёву, защищаемый кованой оградой. Теперь здесь было пусто, памятник исчез вместе с Империей, а новая власть ещё не успела установить свои монументы.

У костёла бонифратров Северин на некоторое время задержался, чтобы полюбоваться фреской над входом. Мадонна с младенцем грустно смотрела на него сверху, словно в чём-то осуждая. Он смело смотрел ей в глаза, ведь в том, что он родился с таким даром, не было его вины. Он много раз пытался не замечать очевидного, или сделать вид, что он такой же, как все, но его способности были сильнее самых заветных желаний.

Задумавшись, он вспомнил о времени, и взглянул на часы. До начала выступления оставалось всего полчаса, и он прибавил шагу. У здания Госбанка на тротуаре стояло несколько автомобилей, и Северин понадеялся, что это состоятельные горожане, число которых ежедневно уменьшала инфляция, решили посетить его выступление.

Он вошёл в театр через служебный вход, где директор, толстенький лысый человечек с сияющими, как маяк в ночи, золотыми зубами, нетерпеливо махал ему рукой. В коридоре пахло краской, тканью, деревом, тот своеобразный театральный запах, который сразу поднимал Северину настроение. В целях экономии длинный коридор был освещён двумя тусклыми лампочками, и директор, ухватив Северина за руку, почти наощупь повлёк его в гримёрку.

Там его уже ждали Гемма и Антон, как всегда, между ними чувствовалась напряжённость. Грубо захлопнув дверь перед носом директора, Северин присел на ветхий табурет, глядя на своё лицо в зеркале.

– Шляпу сними, – сказала Гемма.

– Не могу, в зале будут дамы.

– Ты похож в ней на спивающегося комика.

Он вздохнул и снял котелок, повесив на крючок возле зеркала. Видимо, уборная принадлежала приме, потому что на вешалке висело роскошное страусиное боа. Антон, как всегда, молча, прятался в тени. Северин посмотрел на своё отражение и не узнал глядящего на него из мутной глубины усталого молодого человека с грустными глазами. До начала оставались считанные минуты, но он продолжал сидеть, свесив опущенные кисти рук между коленей. В дверь громко постучали. «Пора!» – произнёс чей-то пропитый голос, и Северин послушно шагнул в полутёмный коридор. Под потолком он заметил первых сущностей, ещё зыбких и неявных, как марево над разогретым асфальтом. Привлечённые скоплением людей и его энергетикой, они собирались у выхода на сцену. По опыту Северин знал, что в зале их будет больше, чем людей, и ему может понадобиться помощь Геммы.

Так и есть. Взойдя на сцену, Северин зажмурился, ослеплённый ярким светом и ощущением большого количества человеческих аур. Ещё не заглядывая в зал, он несколько секунд постоял у кулис, стараясь привыкнуть к атмосфере и контрасту ярко освещённой сцены и полутёмного зала, а потом сделал несколько быстрых шагов в середину. Лёгкий шёпоток в зале стих, раздались аплодисменты. Северин отвесил лёгкий поклон невидимым зрителям, ожидая, пока они успокоятся. Этих секунд ему хватило, чтобы полностью овладеть собой. Пелена из неразличимых сущностей колыхалась под потолком, и Северин почувствовал, как его голова заполняется шумом голосов, мужских, женских, детских, словно он стоит не посреди затаившего дыхание небольшого зала, а посреди оживлённой площади в ярмарочный день. Требовались неимоверные усилия, чтобы вычленить из этого хора отдельные голоса. Он резко выбросил вперёд левую руку с растопыренными пальцами и сказал:

– Мальчик, лет восемь-девять, имя на «Я», говорит, чтобы продали его пони, Анеля не любит на нём кататься, боится высоты…

Где-то справа в первых рядах послышались всхлипы, тихий голос, становящийся всё громче: «Янчик! Янчик!», люди рядом зашумели. Северин продолжал:

– Мужчина, худой, высокий, в форме, жалеет, что дочка родилась без него, говорит, хорошо, что назвали в честь бабушки, лавку не продавайте, а Залману простите долг…

Он так и стоял с протянутой рукой, слова сыпались из него, как у страдающего глоссолалией, шум в зале нарастал, всё больше людей узнавали своих покойных родственников, несколько женщин в голос плакали. Поэтому он и выбрал относительно небольшой зал, чтобы каждый присутствовавший услышал хоть что-то от своих умерших. Северин взмок от пота и быстро охрип. Блестя зубами, мимо задника прокрался директор театра со стаканом воды в руке, и сразу скрылся за кулисами. Над ним огромной летучей мышью колыхалась одному Северину видимая раздражённая сущность, но Северин предусмотрительно ни слова не сказал о припрятанном золоте и подушке, которая однажды ночью накрыла лицо старика. Зал плыл перед ним, человеческие лица сливались в одно, а из его рта продолжали исторгаться бессвязные слова, советы и пожелания давно умерших людей, обрывочные отголоски былого, в которых родственники находили опору для своего сегодняшнего безрадостного существования.

В зале зажёгся свет, первое отделение закончилось. Прежде, чем возбуждённые зрители успели броситься к сцене, как это не раз бывало, Северин ускользнул за кулисы. Как ни странно, вместо усталости он ощущал душевный подъём и почти эйфорию. В гримёрке он выпил ещё один стакан воды, и стоял, утирая лицо полотенцем, когда в комнату ворвался донельзя взбудораженный директор.

– Успех, полный успех! – кричал он, воздев руки к потолку, под которым отвратительным грязным пятном нависла сопровождающая его сущность. Северин молча продолжил вытираться, морщась от прикосновения грубой ткани. Могли бы предоставить полотенце и помягче, думал он. Но зато это хоть чистое, в других местах не было и этого.

– В следующий раз нужно будет подумать об охране, – продолжал говорить директор, почти подпрыгивая, чтобы Северин его лучше слышал.

– Обязательно, – Гемма, как всегда пришла ему на помощь, возникнув из-за спины директора. – Как насчёт ветеранов Легиона? У нас неплохие связи среди их руководства.

Здание «Лютни» не было оборудовано электрическим звонком, поэтому, когда в коридоре зазвонили в колокольчик, Северин вернулся на сцену. Там уже стояли венский стул и невысокий столик, на котором горой были насыпаны записки с вопросами из зала. Сначала служитель театра обносил зрителей маленькой корзинкой, которая заполнилась бумажками уже на третьем ряду, поэтому всякий раз, как записки начинали валиться через край, он просто подходил к столику и высыпал на него содержимое корзинки. Северин поудобнее сел на стул и вытащил из груды первую записку.

Таких записок он в своей жизни видел тысячи. Во всех странах, где ему приходилось выступать, людей интересовали одинаковые проблемы – будущее, здоровье, дети, деньги. За час, который длилось второе отделение, Северин не ответил и на десятую часть записок. Он знал, что большую часть денег принесут индивидуальные клиенты, которые завтра же побегут записываться к нему на приём, впечатлённые его работой в зале. Он действительно считал, что помогает людям, но помощь эта скорее психологическая, как плацебо. Несмотря на то, что он говорил только то, что сообщали сущности, ни слова не добавляя от себя, информация не казалась ему особо ценной. Что толку, что давно умерший дядюшка просит простить его за какой-то проступок, совершённый сорок лет назад? Или матрос, утонувший во время шторма, говорит, что ему сейчас хорошо и спокойно, и вряд ли эта информация принесёт реальную пользу его родственникам. Конечно, иногда с помощью сущностей Северин мог отыскать пропавшую вещь, или сказать, жив разыскиваемый человек, или нет, а иногда почти точно разыскать место захоронения, но такие интересные случаи попадались нечасто, в большинстве случаев Северин выполнял обязанности простого телеграфиста, принимающего и передающего сообщения для людей, которые не знают азбуки Морзе.

После сеанса он сидел в гримёрке, потягивая приготовленный директором жидкий чай. Гемма с Антоном куда-то исчезли, зная, что после выступлений он любит побыть в одиночестве. Директор за дверью сдерживал толпу, желающую попасть внутрь, но Северин знал, что спустя полчаса, после многократных напоминаний, что он не желает никого видеть и ни с кем общаться не будет, все разойдутся. Постепенно шум за дверью стихал, пока не пропал совсем. Северин продолжал сидеть, согревая в ладонях пустой стакан. В такие минуты бездействия его одолевали воспоминания, картинки из прошлого мелькали перед ним, как в немом кино. Он помотал головой, чтобы отогнать навязчивые мысли. У человека его профессии прошлого быть не может. У него не может быть ни родителей, ни детства, ни юности, ни знакомых, которые могли бы рассказать о начале его карьеры. Он должен, как Афина Паллада из черепа Зевса, появиться на свет уже взрослым, в полном расцвете своего проклятого таланта.

Он встал и надел котелок, захватил стоящую в углу трость и вышел из комнаты. Коридор был тёмен, лишь в дальнем конце светилась одинокая лампочка, и он пошёл к ней, как большой, разучившийся летать мотылёк. Театр был пуст, как копилка банкрота, шаги гулко отражались от тёмных стен. Северин вышел на улицу, захотелось курить. Он похлопал себя по карманам, но трубка осталась в номере. Заметно похолодало, и он пожалел, что не взял пальто. Полная луна освещала узкие улочки. Северин решил идти в гостиницу другой дорогой, через Кафедральную площадь, мимо Замковой горы и вниз по Большой. Колокольня, освещённая тусклым светом фонарей, перекрывала вид на башню Гедимина, мимо, опустив голову, цокала лошадь, запряжённая в какой-то древний тарантас. Северин перешёл на другую сторону, где светились вывески нескольких кафе. Он подумал, а не пропустить ли пару рюмок коньяку перед сном, но перед самыми дверями в лицо ему пахнуло табачным дымом, он представил саму атмосферу этого места, скопище людей, пьяный гам, который так любили сущности, и заходить не стал. Едва не споткнувшись на брусчатке, он прибавил шагу. Любоваться архитектурой при свете уличного освещения было не самой лучшей идеей, то же самое, что осматривать залы Лувра с зажжённой спичкой в руках. Дорога к гостинице показалась ему длиннее, за каждым углом поджидала темнота. Проехал автомобиль с выключенными фарами, потом ещё один. Северин осматривал фасады, ему показалось, что он проскочил нужный ему дом. Пешеходов не было, только в закоулках трепыхались серые тени. Северин едва сдерживался, чтобы не побежать, как вдруг заметил знакомую вывеску «Италии». Распахнув дверь, он постоял, опираясь на неё спиной и переводя дух под удивлённым взглядом портье. Тот кивнул Северину и протянул ключ от номера.


3


Первое воспоминание из его детства – звуки дождя по крыше, ласковые руки матери. Он не помнил, сколько ему было лет, всё остальное он помнилось очень хорошо, вплоть до расположения комнат в их старой квартире. Передняя, гостиная, длинный коридор, направо комната его матери, цветы в горшках, голубые обои, фортепиано, налево – кабинет отца, дубовый стол, шкафы с книгами в коленкоровых переплётах, над столом портрет человека с густыми усами. Эти розовые, слюнявые воспоминания – всё, что осталось у него от раннего детства. Когда повзрослел, оказалось, что родом он из зажиточной семьи. Небольшое, ещё дедовское, имение, утопавшее в зарослях черёмухи, первый на много вёрст в округе автомобиль, купленный отцом, ежегодные поездки на воды (мама была не очень крепка здоровьем), гувернантки, благодаря которым он раньше заговорил по-французски, чем на родном языке.

Не правда ли, вы много раз читали что-то подобное? Где старый мир до тошноты идеализирован, где маршируют розовощёкие упитанные крестьяне, в пояс кланяющиеся помещику, а он в ответ говорит им «бонжур!» и одаривает каждого пятиалтынным; где всё подчищено, протёрто и поблёскивает настоящим, а не сусальным золотом; где нет места голодным бунтам, стачкам, коррупции и сифилису.

Тем не менее, Ловенецкий родился именно в такой карикатурно-счастливой семье. Он много раз думал, а как бы всё выглядело, если бы не было войны, революции, что бы стало с ним и его семьёй? Он закрывал глаза, представлял, что жива мама, папа, Женя, что он продолжает служить в своём полку, а оружие достаёт только для того, чтобы почистить. Представлял обычную мирную жизнь, которую люди обычно не замечают и относятся к ней, как к чему-то само собой разумеющемуся, и, ослеплённые самомнением, самоуверенностью и гордыней, не замечают, на каких тонких подпорках и невидимых нитях зиждется весь многосложный механизм повседневного, мирного, обывательского существования. Ловенецкий закрывал глаза, напрягал разум, но представить это реальным и непротиворечивым не мог. Слишком много лет прошло с тех пор, слишком многое изменилось вокруг и внутри него самого. Говорят, за семь лет все клетки человеческого тела полностью меняются, и он верил в это, потому что, глядя из колодца памяти на себя десятилетней давности, Ловенецкий не верил, что мог быть таким. Чёрт с ним, с румянцем во всю щёку, трёх месяцев в окопах под Сморгонью хватило, чтобы румянец исчез навсегда, но глаза, глаза! Куда девалось это наивное, можно сказать восторженное выражение, да и цвет как будто поблёк. Хорошо, хоть руки-ноги целы, сколько его ровесников ковыляют сейчас на костылях или держат вилку в правой руке, потому что вместо левой – выструганный из ясеня протез, ведь сейчас фабричных немецких не достать. Да и весь целиком он ссутулился и выцвел, как фотография, долго лежавшая на солнце. Но нет смысла смотреть на себя теперешнего, тут нет ничего интересного. Компаративистика не приведёт в данном случае к положительным результатам, лучше просто вернуться на много лет назад.

Итак, маленький Ловенецкий безраздельно царствовал в семье до семи лет, пока не появилась Женя. Конечно, она не появилась ниоткуда, несколько месяцев мама ходила с большим животом, любовно его поглаживая и как бы прислушиваясь к происходящему внутри чародейству. Конечно, Ловенецкому сказали: будет у тебя братик или сестричка, но что значат слова для семилетнего эгоиста. Лето в деревне – что ещё может быть увлекательнее для познающего мир человеческого существа? Речка, лес, пруд, поля, деревенские дети, коровы, лошади, первая настоящая гроза с молниями и градом составляли его вселенную. Поэтому в один из дней, когда мама, и до этого частенько испытывавшая недомогание, осталась в своей комнате, он не обратил на это внимания, с деревенскими мальчишками сбежав на речку. Заигравшись, он сильно опоздал к обеду, и, предчувствуя наказание, стоял в передней, рассматривая висящие на стенах картины так, как будто сейчас впервые их увидел. К нему вышел улыбающийся отец с каким-то свёртком на руках, который он держал так, словно там было что-то очень хрупкое, вроде той китайской вазы, что маленький Ловенецкий разбил недели две назад.

– Посмотри, – говорит отец, – это твоя сестричка.

Отец присел. Возле лица Ловенецкого оказалось что-то сморщенное, торчащее из пелёнок, красное, напоминающее что угодно, только не человеческое лицо. Ловенецкий смотрел очень внимательно, отец ждал от него какой-то реакции, но мальчик не знал, что нужно говорить. Вдруг на этом красном клубне прорезалась тёмная щель, из которой исторглись резкие мяукающие звуки. Ловенецкий отшатнулся, а отец встал и быстро унёс свёрток вглубь дома. Нагоняя за опоздание так и не последовало, его покормили и оставили в покое.

Потребовалось очень много времени, чтобы привыкнуть к тому, что теперь он не может единолично привлекать внимание родителей, что у него появился очень опасный противник, в борьбе с которым он первое время будет терпеть болезненные поражения. Этот маленький, казавшийся Ловенецкому бесконечно уродливым, комочек притягивал всё внимание папы и мамы. Ладно мама, женщинам положено умиляться сюсюкать над любым существом, которому не исполнилось пяти лет, но даже и отец добродушно шевелил усами над колыбелькой, а по его обычно суровому и надменному лицу пробегала тень улыбки. Ловенецкий не понимал, что же в этом существе, умеющем только спать, есть и плакать такого замечательного для взрослых. Вот он, семилетний мальчик, умеет бегать и прыгать, может ножиком выстругать кораблик из куска коры и не боится мышей. Его сестрёнка просто спит в своей кроватке, но любой гость, попадающий в их дом, даже случайный, обязательно подвергался ритуалу её созерцания, с обязательными восторженными восклицаниями «ах, какой ангелочек!» или «у неё папин нос». Глупости, думал Ловенецкий, у папиного, довольно внушительных размеров носа не могло быть ничего общего с крохотной пуговкой с двумя дырочками на лице младенца.

На восьмой день её окрестили Евгенией. Ловенецкому это имя показалось странным, слишком взрослым, запинающимся на втором слоге. Теперь праздников в их семье прибавилось, ещё один день рождения и ещё одни именины. Именно праздники примирили Ловенецкого с существованием младшей сестры, потому что он любил, когда к ним в дом приходили гости, когда накрывался богатый стол, а ему позволяли идти спать позже обычного.

На один из таких дней рождения Ловенецкий получил в подарок от своего дяди атлас. Дядя Андрей, мамин брат, не делал разницы между днями рождения племянника и племянницы, подарки получали оба вне зависимости от того, чей день рождения праздновался. Спустя много лет Ловенецкий уже не мог вспомнить, чей же это был праздник, но навсегда запомнил увесистость и основательность завёрнутого в красивую бумагу свёртка, перевязанного зелёной лентой. Руки неуверенно теребили бумагу, пока мама не подала ему ножницы. Рядом стоял улыбающийся дядя Андрей и делал вид, что сам не знает, что же там завёрнуто.

– Открывай, открывай скорей! – Женечка подпрыгивала от нетерпения. Даже отец, подняв очки для чтения, смотрел с явным интересом.

Ловенецкий аккуратно развернул шелестящую, как крылья стрекозы, бумагу. Сверкая золотым тиснением, из-под обёртки показалась огромная книга. Постепенно латинские буквы выстроились в стройный ряд, давая понять, что дядя подарил ему атлас мира, чудо полиграфии, изданное в Париже несколько месяцев назад. Он не верил собственным глазам. Меньший по размерам и беднее изданный атлас в книжном магазине Френкеля стоил целых десять рублей. Сколько стоит этот даже представить страшно. Наверняка дядя купил его по подписке.

Ловенецкий открыл атлас посередине, пальцы пробежали над коричневыми горными хребтами и окрашенным в синий морем, над местами, где ему наверняка не придётся побывать. Женя заглянула через плечо и разочарованно отвернулась.

– Книга? – жалобно спросила она.

Видимо, она ожидала чего-то необычного, хотя подарки брата её никогда не впечатляли. В прошлом году, например, она так же без интереса посмотрела на подаренную родителями модель действующей паровой машины, и ушла к своим куклам.

– Тебе нравится? – спросил дядя Андрей.

Ловенецкий повернулся, чтобы ответить, но ответ уже был написан на его улыбающемся лице.

– Я решил, тебе уже пора получать взрослые подарки, – сказал дядя Андрей, поправляя галстук. За его спиной мама всплеснула руками:

– Ну зачем же, Андрей, ведь это так дорого.

Он только отмахнулся, мол, могу себе позволить. Ловенецкий продолжал сидеть с книгой на коленях, бережно перебирая листы. Жёлтые пески Гоби шуршали под его пальцами.

– Давайте все за стол! – сказала мама.

С этого дня атлас стал любимой книгой Ловенецкого, старый уголовник Карл Май и анемичное «Задушевное слово» были позабыты. Часами он просиживал, рассматривая карты неведомых областей. Голубой анакондой среди зелёной сельвы извивалась Амазонка, пронзали облака пики Гималаев, на которые не ступала нога человека. Северный и Южный пояса манили своей недоступностью. Ловенецкий представлял себя рядом с Нансеном, Свердрупом или Норденшельдом, пробирающимся во мраке полярной ночи среди ледяных глыб, или топориком очищающим от намёрзшего льда такелаж дрейфующей во льдах шхуны. Иногда в его комнату вбегала Женечка и останавливалась, застенчиво глядя себе под ноги. Он сажал её на колени, раскрывал цветастую карту Вест-Индии или Мадагаскара, и сестра пальчиком тыкала в разные точки на карте, а Ловенецкий называл ей имена гор, заливов и островов.

– А акулы знают, как называется море, в котором они живут? – спрашивала Женя.

– Это вряд ли, – отвечал Ловенецкий, переворачивая страницу.

Он спросил у отца, как рисуются карты. Тот рассказал ему о топографии, о том, как производится съёмка. Ловенецкий брал альбом для рисования, поднимался на ближайший холм и пытался изобразить карту, которую потом тщательно раскрашивал карандашами. За лето у него образовался свой собственный маленький атлас, который он сам переплёл в картонную обложку.

– Не похоже, – сказала Женечка, со скучающим видом перелистав жёсткие страницы.

– Почему не похоже? – возмутился Ловенецкий, считавший свои карты максимально точными и подробными.

– Деревья не похожи, – сказала Женечка.

Он попытался объяснить ей, что такое масштаб, и обратил её внимание на легенду, которую он изобразил на первой странице, но сестра только засмеялась и убежала. Девчонка, что с неё возьмешь.

В училище, куда он поступил на будущий год, его интерес не угас. Преподаватель рисования и черчения Отто Карлович отметил способного мальчика и подарил ему немецкий учебник топографии, из которого Ловенецкий понял едва ли половину слов. Он перечитывал книгу каждый год, и с каждым годом она становилась понятнее и понятнее. Летние каникулы он проводил, выводя изогипсы на собственноручно нарисованных картах и измеряя высоты близлежащих холмов. Частенько компанию в его вылазках ему составляла Женя, повсюду таскавшая с собой сачок для ловли бабочек.

К моменту окончания училища он твёрдо знал, где будет продолжать своё образование. Отец, узнав о том, что Ловенецкий собирает документы для поступления в Военное топографическое училище, нахмурился и ничего не сказал. Он видел своего сына на дипломатической службе, или в правлении крупного акционерного общества, но отговаривать не стал. У них в роду не было военных, сплошь дипломаты, профессора и чиновники, но мерилом успешной карьеры для отца Ловенецкого была возможность принесения максимальной пользы отечеству, а на военной службе возможностей таких было много. Ловенецкий подал документы, а через два месяца пришло письмо с уведомлением о зачислении.

Началась новая, интересная, почти самостоятельная жизнь. С родителями и сестрой он стал видеться лишь во время коротких увольнительных. Мама вытирала ненароком набегавшую слезинку, глядя, как мужает её сын, отец только попыхивал трубкой, но в его взгляде можно было прочесть что-то, похожее на родительскую гордость. Женечка постепенно превращалась в красивую молодую девушку, смешливую и взбалмошную. Когда в дом приходили её подруги, Ловенецкий ловил на себе их хитрые взгляды и поспешно отводил глаза, слушая, как они хихикают за его спиной.

Свободного времени почти не было, зимы проходили в душных классах за изучением кипрегеля и вычерчиванием карт, зато летом наступало настоящее раздолье. Практические занятия длились по два-три месяца, за время учёбы Ловенецкий побывал в самых разных уголках империи – от Архангельской губернии до Дальнего востока, и отовсюду привозил собственноручно начерченные карты. Несколько раз он поднимался в воздух на аэростате, оборудованном для аэрофотосъёмки, изучил основы фотографического дела и научился водить автомобиль.

Он не любил писать письма, не чаще раза или двух в месяц и с удивлением смотрел на своих друзей по курсу, многие из которых каждый день строчили письма в несколько страниц. Ему чаще всего писала Женя, гораздо чаще, чем он, в её непритязательных письмах было много неподдельной радости и жажды жизни. Как-то один из юнкеров заметил фотографию Жени среди вещей Ловенецкого, разложенных на койке. Сам Ловенецкий наводил порядок в тумбочке.

– Твоя невеста? – спросил он.

– Сестра, – недовольно ответил Ловенецкий.

Юнкер выгнул шею, чтобы рассмотреть карточку внимательнее. На фотографию родителей, лежащую рядом, он не обращал никакого внимания.

– Может, познакомишь нас?

Ловенецкий выпрямился, собираясь сказать резкость. Его визави был из того сорта мужчин, которых очень интересует вся низменная часть жизни, они любят рассматривать непристойные открытки и стыдливо посещают публичные дома.

– Она ещё маленькая, – тихо сказал Ловенецкий, встав так, чтобы вещи на постели были не видны из-за его плеча.

– По карточке не скажешь, – хмыкнул юнкер, не почувствовав угрозы. – Выглядит вполне себе.

Он облизнул губы, мелькнул белый налёт на языке. Ловенецкому стало противно. При мысли, что такие губы будут прикасаться к его сестре, потные ладони будут трогать её, а вожделеющие глаза любоваться её красотой, его замутило. Он не был ни ханжой, ни пуританином, как любого молодого мужчину его влекло к женщинам, просто удовлетворение своих инстинктов он никогда не ставил на первое место, стараясь отвлекать себя занятиями спортом, чтением или учёбой. Случались дни, когда он, мучимый естеством, ворочался на жёсткой постели и не мог уснуть, а когда засыпал, ему снились яркие, разнузданные сны. Тогда на следующий день он посещал какой-нибудь из весёлых домов почище, где случайная подружка своими ласками на некоторое время избавляла его от оков инстинкта. Он чувствовал себя свободным до следующего раза, обычно около трёх недель, пока опять становилось невмоготу, и он опять уходил в поисках избавления от поднимавшегося изнутри и затмевавшего все прочие чувства.

За время учёбы он ни разу не влюбился, и не завел сколько-нибудь прочных отношений с девушкой. Не время, считал он, цель его была неизмеримо выше, неисследованные земли манили его больше, чем прелести всех известных ему женщин.

Юнкер, наконец, что-то почувствовал. Он захлопал короткими бесцветными ресницами и быстро ушёл. Ловенецкий взял карточку Жени и внимательно рассмотрел. Для него она всегда останется маленькой, милой младшей сестрёнкой, а ведь ей уже шестнадцать, с каждым своим редким приездом домой он видел, как из девочки она превращается в девушку, и чем больше были перерывы между его посещениями, тем разительнее становились изменения во внешности его сестры. Он понимал, что когда-нибудь она выйдет замуж, появятся дети, но сейчас он мог думать о ней лишь как о девочке с сачком в руках, которая тихонько подкрадывается к замершему на цветке дельфиниума павлиньему глазу.

Выпустился Ловенецкий одним из лучших на курсе и получил направление в дислоцированную в Минске пехотную дивизию. Решив не пользоваться положенным после окончания училища отпуском, Ловенецкий поездом отправился в Минск.

Паровоз, окутанный паром, остановился у низкого перрона. Ещё из окна вагона Ловенецкий с неудовольствием рассматривал небольшие домики и узкие кривые улочки губернского города. Одноэтажное здание вокзала, деревянное и порядком обшарпанное, больше напоминало большой амбар. Невдалеке виднелся контур высокого моста, построенного, видимо, из новомодного железобетона. Людей на перроне было немного, в основном чиновники и мелкие коммерсанты, с уважением посматривавшие на новенькие погоны Ловенецкого. В дороге он избегал вагонной болтовни, поэтому за время пути заработал репутацию сноба и зазнайки, и покидал вагон в одиночестве. Забрав свой скудный багаж, Ловенецкий отправился на поиски извозчика. На пыльной и довольно обширной площади перед вокзалом стояло несколько экипажей, украшенных с беспомощным провинциальным шиком. Сев к первому в очереди «ваньке», Ловенецкий назвал адрес, про себя отметив странный акцент угрюмого извозчика.

Он с любопытством осматривался по сторонам. Они ехали по широкой улице, с левого края которой были проложены рельсы конки. Застроенная невысокими, в основном деревянными домами, улица упиралась в невысокий мост, на котором дымил паровоз с тремя вагонами. Лошадь мерно цокала по брусчатке, мимо тянулись такие же неспешные телеги. С удивлением Ловенецкий увидел за домами огромное болото, заросшее рогозом и кустарником, с зеркалом чистой воды в середине.

Извозчик очнулся от забытья и щёлкнул кнутом. Лошадь пошла веселее, над ними мелькнула тень моста, строящееся здание собора в лесах по левой стороне. Теперь они ехали по какой-то центральной улице, каменных домов стало больше, попадались двух- и трёхэтажные, первые этажи были заняты магазинами, иногда вполне европейского вида, конторами и лавками. Тротуары были заполнены публикой, по виду не отличавшейся от московской или питерской.

– Что за улица? – спросил Ловенецкий у понурой извозчичьей спины.

– Захарьевская, – ответил тот с непонятным акцентом, как будто нарост на языке мешал ему правильно произносить слова.

Он заметил на тротуаре группу евреев совершенно карикатурного вида, словно сошедших со страниц Лескова или Гоголя, в длинных лапсердаках и широкополых, отороченных мехом шляпах, несмотря на тёплую погоду. Издалека они напоминали стаю безобидных и неопрятных птиц, прилетевших сюда с берегов Иордана. Черта оседлости, подумал Ловенецкий, тут их должно быть много.

Они обогнали вагон конки, с явной натугой влекомый в гору отнюдь не богатырского вида парой лошадей. Возница Ловенецкого ещё раз щёлкнул кнутом, но кучер конки даже не посмотрел в его сторону.

Они проехали мимо большого костёла, выстроенного из красного кирпича с маленькой плебанией сбоку. Лошадь замедлила ход, будто узнавая место, возница снял шапку и трижды перекрестился слева направо.

Они ещё довольно долго ехали по Захарьевской, пока не свернули в лабиринт узких улочек за рекой. Деревянных домов стало больше, некоторые сосем деревенского вида, крытые соломой, с огородами и хозяйственными постройками, с бегающими по двору курами. Поплутав между заборами, экипаж остановился возле двухэтажного каменного дома с высоким крыльцом. Это и был штаб дивизии.

Ловенецкий расплатился и вылез из коляски. У входа в штаб ординарец забрал его чемодан, а молодой адъютант вышел ему навстречу. Ловенецкий доложил о себе, вспоминая приобретённые в училище навыки. Адъютант сказал, что командир дивизии в отпуске и ушёл, оставив Ловенецкого в одиночестве, среди увешанных приказами и графиками стен приёмной.

Вернулся адъютант и пригласил его к начальнику штаба, подполковнику Кунгурцеву. Обстановка больше напоминала салон в дорогом английском клубе, чем штабной кабинет. Резные модерновые панели на стенах и явно сделанная на заказ мебель заставили Ловенецкого на несколько секунд замереть у стола. Ему навстречу поднялся высокий, сухощавый человек с угловатым бритым лицом и недобрыми глазами. Он прервал доклад Ловенецкого рукопожатием, предложил чаю и пригласил садиться в кресло напротив. Ловенецкий поблагодарил, от чая отказался и сел.

– Так вы топограф? – вежливо осведомился подполковник, просматривая бумаги, поданные Ловенецким.

– Так точно, господин подполковник, – для верности Ловенецкий вытянул шею, чтобы взглянуть на погоны. Вся ситуация настолько выбила его из колеи, что он забыл звание Кунгурцева, хотя перед отправлением в часть по «Общему списку офицерским чинам» заучил наизусть имена, отчества и звания почти всех командиров бригады, вплоть до командиров батальонов.

Подполковник оторвался от документов и посмотрел на Ловенецкого. Свет падал из-за спины, и подполковник своими резкими и тонкими чертами лица напоминал гончую, взявшую след.

– Топографы нам не нужны, – сказал подполковник. – Нам нужен капельмейстер для полкового оркестра. Вы не можете быть капельмейстером, господин подпоручик?

Ловенецкий молча сидел, рассматривая орденские ленты на груди подполковника. Он совсем не так представлял себе начало карьеры. Жизнь приучила его, что в повседневной действительности несправедливости, бестолковщины и абсурда не меньше, чем в произведениях футуристов. Но он не ожидал столкнуться с такой незамутнённой абсурдностью в армейском штабе. Может, это какая-то шутка? Он слышал, что в некоторых частях существуют ритуалы посвящения в военное братство, может, это часть подобного ритуала? Подполковник внимательно смотрел на Ловенецкого и не улыбался. Ловенецкий с удивлением заметил, что зрачки подполковника необычно расширены, несмотря на солнечные лучи, в изобилии проникавшие в кабинет.

– Нет, капельмейстером я быть не могу, – сказал Ловенецкий, бледнея.

– Очень жаль, – подполковник бессистемно подвигал бумаги по столу. – Но, я думаю, мы сможем использовать вас на подходящей вашему образованию должности.

Подполковник опять на некоторое время погрузился в бумаги, оставив Ловенецкого наедине со своими мыслями. Огромные напольные часы, больше годные для загородной усадьбы, пробили четверть часа. Ловенецкий, стараясь не вертеть головой, рассматривал стены кабинета и шкафы с книгами. Над письменным столом, рядом с портретом государя, висел карандашный портрет большеглазой женщины, работы чуть ли не Врубеля. В книжных шкафах, кроме официальных изданий Генерального штаба и книг по военной истории и тактике, стояли латинские и греческие издания Овидия, Вергилия и Гомера, современная французская и немецкая поэзия. Некоторых имён вполне сведущий в современном литературном процессе Ловенецкий никогда не слышал. Глаза женщины с портрета притягивали, и в какой бы угол комнаты он ни посмотрел, взгляд его возвращался к ним.

– Это Врубель, – сказал подполковник. – Я был некоторое время знаком с ним, когда служил в Киеве. Впрочем, вы, наверное, устали с дороги. Отдайте бумаги писарю для занесения в формулярный список. Располагайтесь пока у нас при штабе, а потом вам подыщут квартиру. Завтра в девять прошу быть у меня, я ознакомлю вас с новыми обязанностями, я, кажется, знаю, чем вас занять. А сегодня в семь пожалуйте на ужин в наше собрание, я вас представлю офицерам бригады.

Подполковник встал и протянул руку. Стараясь не встречаться с его змеиным взглядом, Ловенецкий пожал протянутую руку и вышел. В коридоре его уже ожидал ординарец с чемоданом. Он проводил Ловенецкого в канцелярию, где писарь с измазанными чернилами пальцами забрал у него бумаги. Затем, выйдя на улицу, они обогнули здание штаба и, пройдя через небольшой сад, оказались у длинного одноэтажного строения, в котором помещался архив, хозяйственные службы и несколько жилых комнат для вновь прибывших офицеров, не успевших подыскать квартиру или тех, кто по служебным делам на короткое время прибывал в расположение корпуса.

Ловенецкому досталась небольшая светлая комната с окнами в сад, из обстановки были лишь жёсткая на вид койка, платяной шкаф да письменный стол, над которым висело небольшое зеркало. По желанию, ординарец мог доставить обед из ближайшего кафе. Ловенецкий рассматривал обстановку комнаты, словно оказался в императорском дворце. Его первое собственное жильё, пусть и временное, дарило ощущение свободы. Он аккуратно разложил вещи на письменном столе и сел писать письмо домой. Это не было проявлением отсутствовавшей у него сентиментальности, просто он уже давно не писал родителям.

Начал достаточно бодро, а потом задумался, подперев подбородок рукой и глядя в пыльное окно. Не совершил ли он ошибки, согласившись приехать в этот захолустный город? Как один из лучших на курсе он мог выбрать любой военный округ, где его умения и желание могли быть применены более успешно. Сперва он рассматривал Туркестанский округ, но подумал, что в картографировании сплошных пустынь и степей не будет ничего интересного. Иркутский и Приамурский округа манили своей неисследованностью, но страшили огромностью территории и оторванностью от цивилизации. Предчувствие надвигающейся войны и низкое качество существующих карт подтолкнули его к выбору Виленского округа, но подполковник Кунгурцев своими словами вверг его в замешательство. В этом он видел ещё одно проявление извечного российского абсурда, укрыться от которого не удавалось даже с помощью новой военной формы и выправленных по всем правилам бумаг.

Да, подумал Ловенецкий, а ведь окажись я где-нибудь в Нерчинске или Никольске-Уссурийском, уже назавтра ходил бы по сопкам с кипрегелем, или с командой казаков на конях добирался бы непроходимыми таёжными тропами к месту съёмки.

Он не хотел расстраивать родителей и Женю, поэтому письмо он написал бодрое, местами даже смешное, словно средней руки сатириконовский рассказ. Закончив, он кликнул ординарца и послал его за обедом. Это был его первый опыт эксплуатации солдатского труда, не показавшийся ему противоестественным, но не доставивший особой радости. Он не был социалистом, но, как всякий образованный человек, не мог поддерживать господствующий социальный порядок, дряхлеющую и погружающуюся в хаос монархию, престол которой окружили аферисты, казнокрады и махинаторы.

Обед, сверх его ожиданий, был неплох, даже подан был во вполне гигиеничного вида посуде, да и цены были ниже петербургских. Пообедав, Ловенецкий почувствовал, что все события дня утомили его. Он снял мундир, прилёг на застеленную серым одеялом койку и не заметил, как задремал.

Проснулся он, не понимая, где он и как сюда попал, только вид висящего на вешалке мундира вернул его к действительности. Он взглянул на часы – шестой час. Ловенецкий недовольно нахмурился, такие слабости недостойны русского офицера. Внезапно он вспомнил о приглашении подполковника на ужин в офицерское собрание, и нахмурился ещё сильнее. Как и многие юнкера в училище, он считал также недостойным внешне проявлять какие-либо чувства, и вернул лицу безразличное выражение, мельком взглянув в зеркало. В конце концов, ему предстоит познакомиться с будущими сослуживцами, которые станут кругом его общения на многие годы.

Он осведомился у ординарца, как пройти в офицерское собрание, внутренне стараясь привыкнуть к обращению «вашбродь» и не обращать внимания, как вытягивается перед ним солдат, по виду лет на десять старше.

Ловенецкий вышел заранее, чтобы прогуляться по улицам незнакомого города, подышать его воздухом и привести мысли в порядок. Воздухом подышать получилось не очень хорошо, едва выйдя из ворот штаба и свернув налево, откуда-то из-за реки в лицо ему пахнуло смрадом то ли скотобойни, то ли кожевенного завода. Закашлявшись, Ловенецкий даже сбавил шаг под насмешливыми взглядами привычных к атмосфере обывателей, прогуливавшихся рядом. Носовым платком он промокнул лоб и придал своему лицу выражение надменности и безразличия, которое так хорошо удалось ему в комнате при штабе. Спрятав платок, он двинулся дальше, в душе надеясь, что ветер вскоре сменит направление.

Он шёл по узкой улице, ничем не замощённой улице, радуясь сухой погоде, поскольку во время дождя вся проезжая часть безусловно превращалась в месиво. Вдалеке прогрохотала конка, за воротами одноэтажного дома заржала лошадь. Пешеходы спешили по своим делам, не обращая на Ловенецкого внимания. В лавках заканчивалась торговля, кое-где хозяева и приказчики уже закрывали ставни и запирали двери. Как и зачем я попал сюда, спрашивал себя Ловенецкий, об этом ли мечтал? Мимо прошёл разносчик с вечерними газетами, но в заголовках не было ответа на его вопрос. Ловенецкий прошёл ещё один квартал и вышел на неширокую мощёную улицу, в конце которой среди густых деревьев виднелось одноэтажное каменное здание офицерского собрания, разочаровавшее Ловенецкого своей невзрачностью. Пройдя среди деревьев и отряхнув сапоги у входа, он вошёл в освещённые двери. Дежуривший у входа поручик покосился на Ловенецкого, но билета не спросил. Ловенецкий остановился у дверей, сняв фуражку.

Обычная четырёхугольная комната, достаточно большая, полупустые книжные шкафы, столы со стульями, бильярд с закапанным жиром сукном и разной длины киями. За одним столом несколько офицеров играли в шахматы, за другим азартно хлопали картами, в углу у окна одинокий штабс-капитан с выражением отвращения на лице читал газету. Кунгурцева среди них не было, и Ловенецкий так и замялся у входа, не зная, как заявить о своём присутствии. Он надел фуражку, чувствуя, что основательно вспотел.

– Добрый вечер, господа, – тихо сказал он.

Господа, игравшие в шахматы, изволили оторваться от досок, и внимательно посмотрели на вошедшего. Картёжники не обратили никакого внимания, видимо, в игре настал ответственный момент, искажённые азартом лица смотрели на открытые карты. Только штабс-капитан сложил газету, встал и подошёл к Ловенецкому.

– Приветствую вас в этом приюте отдохновения, – сказал он. – Разрешите представиться – штабс-капитан Шарымов, Николай Григорьевич.

Ловенецкий назвал себя и пожал протянутую руку. Офицеры вставали со своих мест, жали Ловенецкому руку и называли свои имена. От обилия лиц и рук, с разной силой сжимавших его ладонь, Ловенецкий почувствовал лёгкое замешательство, поскольку понимал, что имён всех присутствующих с первого раза он не запомнит.

– Не смущайтесь, батенька, – сказал ему поручик, вряд ли намного старше Ловенецкого, обнимая его за плечо, – мы все через это прошли, первое назначение, первое собрание. Обживётесь, послужите, найдёте себе жидовочку поинтереснее, поймёте, что тут тоже можно жить.

Он был слегка пьян и оттого очень дружелюбен. Ловенецкий смотрел в его голубые глаза, не зная, что сказать.

– По поводу евреек ходят не самые обнадёживающие слухи касательно их гигиены, – сказал капитан с длинным унылым лицом и пушистыми баками.

– Да ну, Владимир Александрович, – ответил поручик, вместе с приникшим к нему Ловенецким разворачиваясь в сторону говорившего, – гигиена не хуже, чем у наших машек да палашек. И потом, я же не призываю вас путаться с женой сапожника или пекаря. Я, например, выбираю, кого поинтеллигентней, жену врача или юриста. И с гигиеной всё в порядке, и муж жаловаться не станет.

– А вот я недавно познакомился с одной полячкой в театре, – сказал ещё один офицер, лицо которого от Ловенецкого закрывала фуражка поручика, – такая, знаете, ясновельможная пани…