Кристал Джей Белл
Фонарщица

Copyright © 2024 Crystal J. Bell Original English language edition published by North Star Editions 2297 Waters Drive, Mendota Heights Minnesota 55120, USA.

Глава 1

Па нашли висящим в петле на северо-западном фонаре, стремянка валялась в грязи.

Неважно, сколько времени прошло. Всякий раз, как я приближаюсь к этому фонарю, будь то днем или ночью, я чувствую, как эта сцена давит на меня. И сегодняшний вечер не исключение. Чугунный столб местами проржавел, но надежно стоит в ожидании, когда я зажгу фитиль в стеклянном коробе. Его вид пригвождает меня к земле, заставляя вспомнить то ужасное утро: тело Па покачивается на ветру, скрип веревки, шепот, громкий, как пчелиный рой, и назойливый туман, словно подглядывающий за мной.

Чей-то смех дальше по улице, глубокий утробный звук выводит меня из оцепенения. Мимо проходят двое мужчин, приподнимая шляпы в знак приветствия, и я моргаю. Ответив им кивком, я снова перевожу взгляд на фонарь. Ничего необычного: фонарь как фонарь. До меня доносится скрип, словно затихающее эхо воспоминания, но это просто корабли на реке. Па тут нет. Он умер четыре года назад. Я прокашливаюсь, и ко мне возвращается чувство реальности, утверждая меня в настоящем. Я стискиваю ручной фонарь и подтягиваю наплечную сумку, не обращая внимания на боль, мою вечную спутницу.

Наконец я миную злополучный фонарный столб, и сердце уже не так колотится. Вдалеке, вздымаясь выше крон деревьев, покачиваются мачты. Ропщут на свои оковы китобойные суда, пока их не убаюкает мягкий плеск воды в гавани. Скоро из леса выползет туман, живой и дышащий, и разольется по улицам в меркнущем свете закатного солнца, он опустится на пристань и полностью поглотит уорблерский порт. Здания и суда растворятся. А люди? Обратятся в призраков, вечно блуждающих во мраке. Но не в мою смену.

Впрочем, первым делом колокол. Он висит посреди двора, перед зданием ратуши. Поддерживающая его деревянная арка – спроектировал ее Гидеон, до неприличия известный в Уорблере корабельный резчик, – сделана из черной акации. На твердом дереве протравлена погоня китобойного судна за китом по бурным, пенным волнам. В детстве мы с Джози гладили пальцами кита на удачу.

Мои пальцы нащупывают привычный путь по древесине, касаясь краев, сглаженных годами этой традиции. Я снова обратилась к ней примерно полгода назад. Джози засмеял бы меня, если бы увидел. И все равно я снова поглаживаю кита, прежде чем позвонить в колокол. Перед самым заходом солнца я бью в набат, и начинается моя смена. Чистый звук бодро разносится по Уорблеру в зябком воздухе. Трижды колокол звучит у меня за спиной, его песня заставляет веревку вибрировать и по ней переходит мне в руку. Передав этот удалой сигнал – констебли будут знать, что не нужно посылать Генри выполнять мою работу, – я отпираю дверь в сарай возле ратуши. Там беру стремянку и мешок с тряпкой для протирки, запасными фитилями, ножницами Па, скребком для стекла и кое-какой мелочевкой, на всякий пожарный. Лучше быть готовой ко всему.

До первого фонарного столба от уорблерского колокола рукой подать; его огненный цветок послужит для местных ориентиром вблизи ратуши, школы или церкви. До фонарного столба три здания. Я прислоняю стремянку к фонарю, взбираюсь, открываю стеклянную створку, счищаю и стираю весь нагар со стекол и жестяных отражателей, подрезаю и зажигаю фитиль. Затем спускаюсь и иду дальше, к следующему фонарю. И к следующему. После каждого зажженного фонаря я отмечаю позади вздохи облегчения, а с ними и улыбки редких прохожих. Свет – залог удобства. Надежности. Надежды. Привычный уклад и рутина вселяют спокойствие в жителей Уорблера, штат Коннектикут. Сознавая, что это моя заслуга, я иду по безлюдным улицам с гордо поднятой головой.

Совсем скоро я подхожу к Зеленому парку. В центре стоят скамейки, окруженные растительностью. Некогда яркие цвета поблекли, листва шелестит на осеннем воздухе. Мало кто бывает в парке после наступления темноты, не считая Бенджамина, местного пьянчужки. Он уже занял свое привычное место на одной из скамеек поближе к фонарю в круглом дворике. От его, к счастью, спящей фигуры разит навозом и потом. Я буду избавлена от его пьяного бормотания и мерзкого звука, с каким он облизывает растрескавшиеся губы, глядя на меня за работой.

Туман приходит тихо, как мертвые. Он стелется из-за редких деревьев к северо-западу от Зеленого, затем поднимается над ручьем и растекается между сухими цветочными стеблями по дворику. Я хмурюсь. Туман раньше обычного. Если проснется Бенджамин, он может решить, что все еще дремлет и парит на облаке.

Хотя туман приходит каждый вечер примерно в одно и то же время, Уорблер не в состоянии подстроить под него свои часы. Отсюда важность колокола. Когда тот начинает петь, лучше поспешить домой, но, если туман наползет раньше ожидаемого, Уорблер знает, что я где-то рядом. Освещаю всем путь.

Я улавливаю какое-то движение. Две молодые женщины идут к Зеленому по каменному мосту, приближаясь ко мне, словно привидения. Туман скрывает вместе с их синими юбками и ноги. Едва я слезаю со стремянки, они тут как тут. Та, что повыше, Молли, несет плетеную корзину с разноцветными тканями и кружевами. Она, как всегда, приветливо мне улыбается:

– Привет, Темперанс[1].

Я киваю:

– Привет, Молли, Сюзанна.

Им обеим лет по шестнадцать, они ровесницы Пру, хотя мне не верится, чтобы Пру водила с ними компанию. Эти две особы обеспечены получше, чем наша семья. Отец Молли – известный в Уорблере аптекарь, а отец Сюзанны – самый преуспевающий торговец в нашем порту.

Сюзанна резко кивает мне в ответ и косится, наморщив нос, на Бенджамина. Его масленый взгляд все так же затуманен сном. Я снимаю кепку и заново закалываю медную косу. Она распустилась, пока я соскребала особенно стойкий нагар с задней створки. Корзинка Молли снова притягивает мое внимание. Голубая шелковая лента поблескивает на свету. Мои пальцы так и чешутся прикоснуться к гладкой ткани. Я снова надеваю кепку и вытираю перепачканные сажей руки о грубые штаны.

– С визитом к швее, как погляжу. Особый повод?

– О да. – Молли рассеянно теребит полоску белого кружева. – Это для Собрания в пятницу. Ты придешь?

В последние две недели все только и говорят о Собрании. Даже Пру в восторге от возможности наконец-то встретиться с таинственным кавалером, который начал писать ей в начале лета. Если бы я получала по шиллингу за каждый раз, когда она вспоминала его, мы втроем с мамой могли бы безбедно прожить остаток наших дней. Должна признаться, мне тоже не терпится выяснить, кто он такой. Романтические письма могут вскружить голову моей сестре, но я тверже стою на ногах. Как подсказывает опыт, если к тебе обращается мужчина, у него обычно корыстные мотивы. А зачем бы еще он скрывал свою личность?

– Темперанс вряд ли сможет прийти, Молли.

Надменный тон Сюзанны вырывает меня из тревожных мыслей и возвращает обратно в парк. Она приподнимает темную бровь и окидывает меня взглядом от стоптанных ботинок и залатанных грязных брюк до поношенной куртки и кепки:

– В конце концов, нельзя являться в чем попало.

У меня вспыхивают щеки.

– Мне есть что надеть.

– Все приходят в чем попало. – Локоть Молли касается бока Сюзанны. – Ты просто не хочешь, чтобы другие отвлекали на себя внимание и получали любезности, которые иначе перепали бы тебе.

Сюзанна издает неподобающее леди фырканье, чего ни за что бы не сделала на глазах у ватаги ухажеров:

– Да уж как же…

Я покряхтываю. Приоритеты Сюзанны имеют мало общего с моими. Ее мир вращается вокруг поисков подходящей партии, чтобы завести семью. С чего она увидела во мне соперницу, мне неведомо. Я понимаю, что свои притязания надо отстаивать, но не обязательно поступаться приличиями и этикетом.

Так или иначе, у меня нет времени на пререкания. Пока мы говорили, туман подобрался к нашим коленям. Очередные фонари на моем маршруте – в деловом районе. Туман, вне всяких сомнений, уже добрался до пристани. Я нетерпеливо притоптываю под влажной пеленой.

– Это неважно. Я подойду, когда смогу, но зажигать фонари – дело первостепенное, в отличие от танцев и светских бесед. – Я сверлю взглядом Сюзанну, но ей хоть бы хны.

– О, да ведь не всю ночь напролет ты будешь их зажигать. – Молли надувает губы, и я отвлекаюсь от Сюзанны, закатившей глаза. – У тебя должно быть время на празднество вместе со всеми.

Конечно, зажечь фонари – дело не на всю ночь, на все про все уходит часа два. Но этим девушкам невдомек, им не приходится работать, чтобы содержать безучастную мать и заботиться, чтобы сестра ни в чем не нуждалась. Что с них взять? Они вольны думать только о себе. Мне же непозволительно тешить себя такими мыслями. Непозволительно мечтать о другой жизни. Может быть, когда-нибудь. Будем надеяться.

– И потом, – продолжает Молли, не подозревая, как у меня защемило сердце, – разве «Мириам» не возвращается на днях? Уверена, Джози будет рад отпраздновать с тобой.

Сюзанна бросает на нее злобный взгляд. Эта девушка могла бы вести уроки чванства во всех мыслимых видах. Но даже ее недоброжелательность не останавливает прилив чувств, захлестнувших меня. При одном упоминании о Джози мои губы растягиваются в улыбке, а в животе теплеет от светлячков.

– Да, «Мириам» пора бы вернуться, но посмотрим. Вы знаете не хуже меня, какой темпераментной бывает Атлантика.

Я не могу совладать с дрожью в голосе. Весной, перед отплытием, нашей китобойной шхуне требовался бондарь, и Джози не замедлил воспользоваться шансом. Одна мысль о том, что его судно не вернется в намеченный срок, грозит напрочь лишить меня самообладания. Прятать подальше все мысли о Джози до его возвращения – вот мой единственный способ сохранить рассудок. Но это не всегда легко.

Я нарочно хватаюсь за стремянку:

– Я извиняюсь, но мне на самом деле уже пора.

Сюзанна уходит, задевая меня юбкой и не сказав ни слова. Молли только вздыхает и ласково мне улыбается. Русый локон выбивается у нее из-под шляпки, добавляя лицу мягкости.

– Что ж, я надеюсь, ты передумаешь и придешь. Передавай Пруденс[2] привет от меня.

Когда они скрываются за деревьями, в парк возвращается тишина. Ну, почти. Спорадический храп Бенджамина продолжает сотрясать воздух, а над головой у меня шелестят деревья.

Солнце зашло, и сумерки вступили в свои права, но скоро опустится тьма. Я перехватываю поудобней стремянку под мышкой. С фонариком в руке иду быстрым шагом из Зеленого к витринам магазинов. Как я и ожидала, туман уже добрался до делового района и медленно поглощает фасады бондарной мастерской, кузницы и скобяной лавки с ненасытным аппетитом. Тени оживают, и я почти готова поверить, что рядом со мной кто-то есть.

Суеверные слухи облепили наш порт, как насекомые – труп. Они исходят не только от старожилов. Здесь так много людей со всех уголков мира, что до меня доходит молва о речных келпи, африканских водяных, которые увязываются за кораблями в порт, и о вилах[3], заманивающих и топящих мужчин. Духи китобоев, пропавших в море, приходят, чтобы лишить жизни тех, кто вернулся из плавания. Один из местных утверждает, что единственный оберег от беды – это жемчужина, найденная в наших речных устрицах. Все суеверия друг друга стоят.

Впрочем, не стану отрицать, что туман любит подшутить. Он по пятам преследует меня. Побуждая ступать куда не следует. Но я могла бы обойти эту деревню с завязанными глазами и не сбиться с пути. Вообще-то я так уже делала. Мы с Джози играли в такую игру еще до того, как он стал подмастерьем бондаря. Он брал ленту и завязывал мне глаза, кружил меня и говорил, куда идти. Я ни разу не ошиблась.

«Как тебе это удается, Темп? Ты колдуешь или что?» – спрашивал он с трепетом в голосе. «Нет, конечно. Это все выдумки. – Даже сейчас я помню, как у меня потеплели щеки от удовольствия. – Да и какая польза в таком навыке?» – «Польза есть, и ты это знаешь».

Джози был прав. Когда приходит ночь, а с ней и неизбежный туман, только фонари не дают редким прохожим заблудиться – подобие надежности в таком месте, где люди то и дело пропадают без вести. Если найдется тело, у нас будут ответы, и мы сможем что-то решить. Но в нашем морском порту такие подачки – редкость, черная метка, от которой нам никогда не избавиться. Туман наползает из леса к северу от городка, накрывая Уорблер волной безвестности, и, если не держаться фонарных столбов, сгинешь навеки. Но я всегда найду дорогу. Па об этом позаботился.

Даже если бы я не знала, где нахожусь, лихой смех и крики, доносившиеся из таверны, подсказали бы мне. Британские, голландские и испанские диалекты вперемешку с другими, неизвестными мне. Фонарь перед входом, как безмолвный свидетель, наблюдает за группкой мужчин: те стакиваются[4] о чем-то, бьют по рукам и запрокидывают головы для выпивки. Новые бражники – черные, мулаты, белые – выкатываются из таверны на улицу, словно цветные шарики. Некоторые смутно мне знакомы, успели примелькаться.

Китобойное судно этой команды прибыло на неделе из Нью-Бедфорда, не слишком далеко к северу от нас. Расползся слух, что за несколько недель до того, как они должны были выйти в плавание, носовая фигура, венчавшая их корабль, треснула. Плохой знак. Поскольку они люди суеверные и предпочитают не рисковать, бороздя моря вопреки предзнаменованиям, они отправили в Уорблер гонца и поручили нашему корабельному резчику изготовить новую фигуру. Когда корабль вышел в море, капитан направил его сюда, чтобы принять фигуру, прежде чем снова выйти на промысел.

Уорблерский порт славится, помимо прочего, счастливыми носовыми фигурами.

И пока Гидеон заканчивает новую фигуру, наша таверна развлекает китобойную команду. Кроме того, корабли, которые строят или чинят на нашей верфи, – это захожие китобойные суда, приносящие немалую выручку деревне. Обычно мы миримся с пьяной удалью их моряков, пусть и неохотно. Я иду по краю дорожки, чтобы не обращать на себя лишнего внимания.

Остановившись под фонарем, я замечаю Дэвида, рыбака из местных. Он стоит привалившись к стене, с курительной трубкой в скрюченной руке. Он склоняет голову, его лицо – твердая, задубелая кожа и мягкая нечесаная борода.

– Добрый, Темперанс.

– Дэвид, – киваю я.

Один из китобоев поворачивается ко мне, отводя кружку ото рта. Настоящий верзила, нависает над всеми. Спорить готова, что он мог бы без труда обхватить четверых своих спутников. И поднять, наверное. От его взгляда у меня сводит желудок. Когда на тебя так пристально смотрят, быть центром внимания очень неуютно. Я натягиваю кепку до предела, прежде чем приставить к фонарю стремянку и взобраться на нее.

– Темперанс? Мужик с девичьим именем?

Его голос оправдывает мои опасения: низкий, сардонический и хищный. Ответное фырканье разносится над таверной, подобно клекоту стервятников.

– Это не мужик, Леонард, – смеется кто-то еще.

Я бросаю взгляд через плечо на Дэвида, пока китобои судят о моей половой принадлежности. Без этого никак, стоит мне показаться на людях в брюках, но я привыкла к такой реакции незнакомцев. Дэвид потягивает трубку и закатывает глаза. Я улыбаюсь и снова перевожу внимание на стекло.

Чья-то рука сжимает мою ягодицу. Я дергаюсь вперед, налетаю на столб, ахая в негодовании. Стремянка дрожит под ногами.

– Ёксель-моксель! Либо у этого малого самая нежная попка в Новой Англии, либо это баба!

Я слышу, как изо рта брызжет слюна, перемешанная с выпивкой, кто-то кашляет, хохочет. У меня горит кожа от гнева. «Всегда хорошенько подумай, прежде чем отвечать, Темп». Голос Па у меня в голове такой мягкий, интонация вселяет спокойствие, но моим телом сейчас управляет кто-то другой. Я хватаюсь за фонарный столб и пинаюсь наугад. Почти надеясь, что промахнусь.

Но зря. Мой башмак попадает во что-то твердое, прежде чем отскочить. Вероятно, в плечо китобоя Леонарда. На секунду повисает тишина, и мне кажется, что все застыли, затаив дыхание. У меня самой сердце захолонуло от такой дерзости.

Тишина сменяется ревом Леонарда:

– Ах ты тварь!

Я соскакиваю со стремянки. Земля бьет меня по ногам, и сумка дергает за плечо. Туман отхлынул. Я успеваю пройти несколько шагов и чувствую, как чьи-то пальцы скребут мне спину. Поднимается гомон. Воздух пахнет кислым перегаром и виски.

Леонард хватает меня за куртку и разворачивает к себе. Мы смотрим глаза в глаза – его карие, налитые кровью, и мои голубые, – и он замахивается своим кулачищем. Звучит пронзительный свист, и кто-то спешит к нам по улице. Китобой застывает на месте, его грудь вздымается в такт дыханию. У меня в ушах отдается пульс, сливаясь с ритмичным стуком ботинок подбегающего констебля.

– Отцепитесь друг от друга немедленно, – командует Генри.

Он поднимает руку, давая знак пьяным китобоям расступиться. Как ни странно, они подчиняются. Глаза Леонарда злобно сверкают, а на румяной щеке дергается мышца. Его гнев неоправдан и только распаляет мою собственную ярость. Генри подходит к нам, зажимая шляпу под мышкой и поигрывая дубинкой:

– Что тут творится?

– Она лягнула меня! – Леонард брызжет слюной.

Его дружки у входа в таверну согласно гомонят.

– А он меня лапал, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Они начинают болеть от давления, но только так я и могу дать выход гневу: он поступил нехорошо. И тем не менее мне приходится сжать всю мою волю в кулак, чтобы не извиниться.

– Это правда, Дэвид? – Генри переводит взгляд на Дэвида, курящего трубку.

Тот кивает. Леонард смотрит волком на меня, презрительно кривя губы.

– Я тя бил? Нет. И чо это ты вырядилась мальчишкой, а?

Пьяная орава у него за спиной гомонит в знак согласия, слов не разобрать, они тонут в смехе. Генри только вздыхает, и я слышу, как в этом вздохе растворяются возможные последствия для Леонарда. Я чувствую себя беспомощной, когда Генри, пожав плечами, выпускает из рук дубинку.

– Он нездешний, Темперанс. Что с него взять?

Я прикусываю себе щеку, и привкус меди так же неприятен, как и этот китобой.

– Темперанс – фонарщица. – Генри поворачивается к Леонарду. – Не знаю насчет вас, но, сдается мне, лазать вверх-вниз по стремянке в платье трудновато.

– Ну, это непорядок. Это мужская работа.

Привкус меди усиливается.

– Что здесь важно, так это чтобы вы все оставались на пристани. – Похоже, Генри не считает нужным осадить Леонарда, поскольку обращается ко всей группе. – Перемещаться в тумане опасно, особенно если вы не знакомы с нашим городком и фонари еще не горят.

Один неверный шаг в пустоту в пьяном угаре может легко привести к тому, что кто-нибудь свалится в ручей или реку. Одни тонут, другие сворачивают себе шею, третьи раскраивают голову, оставляя багровые брызги на камнях. Такое случалось не раз и, вероятно, не раз еще случится. Мне никогда не забыть те несколько случаев, когда я выходила гасить фонари и натыкалась на чьи-то тела.

К счастью, люди тянутся на свет, как ночные бабочки, и, покуда я зажигаю фонари, несчастных случаев почти не бывает.

– Ожидается, что вы будете уважать правила нашего порта. В том числе не мешать работать фонарщице. – Генри бросает взгляд на Леонарда и снова смотрит на меня. – Почему бы вам двоим не разойтись восвояси? И будем квиты.

Он улыбается мне, словно сделал одолжение, а Леонарду невдомек, как хорошо мы понимаем друг друга. Я стискиваю челюсти, чтобы не вырвались слова, которых я не смогу взять назад.

– Помните, вы все не должны покидать причал… – Генри поворачивается к пьянчуге, направляя того к дружкам, и его голос затихает, переходя в глухое ворчание.

Я дышу через нос, кулаки сжаты до дрожи. Закрываю глаза и считаю до трех, прежде чем открыть их снова. Мир все тот же. Ничего не изменилось. Что с него взять? Готова спорить на месячную зарплату, что, будь я мужчиной, Леонард не встретил бы такого снисхождения.

Как только я зажигаю фитиль в фонаре, фасад таверны подергивается болезненной дымкой в густеющем тумане. Я беру стремянку и ручной фонарь и спешу дальше, не придавая значения мурашкам, бегущим по спине. Я чувствую на себе взгляды китобоев, и на миг мне хочется, чтобы поднялся ветер и задул свет, окутав меня пеленой эфира. Но нет. Мне некуда бежать. Негде прятаться. Я не должна показывать страх.

Я иду вверх по улице и без происшествий прохожу мимо типографии, универмага и швейной мастерской. Ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Только проходя мимо гостиницы, я оглядываюсь через плечо. Китобои снова сгрудились перед таверной, забывшись в пьяном веселье. Их хриплый смех сопровождают звуки скрипки, доносящиеся изнутри. Только один, великан, стоит поодаль от остальных. Он смотрит мне вслед, пока дружки тщетно зовут его. Его кулаки сжимаются и разжимаются.

Я сглатываю напряжение, поворачивая за угол, и Леонард исчезает.

* * *

Молочная дымка заволокла звезды. За верфью и причалом все звуки растворились. Воздух неподвижен, туман до того густой, что не видно даже ветвей редких деревьев, растущих вдоль улицы. Здесь не на что смотреть. Никаких ориентиров. Никакого движения. Только мутная пустота. Возможно, я буду вечно блуждать в этой мгле без начала и конца, пока однажды мое сердце, наконец, не сдастся и все вокруг не погрузится во тьму.

Я насвистываю одну из любимых мелодий Пру, чтобы разогнать эту мглу. Пусть все, кто еще не дома, знают, что я здесь, что со мной свет. Нельзя давать власть неизвестности. Мой невеселый свист, вместо того чтобы скрасить чувство одиночества, эхом возвращается ко мне, подтверждая, что я совершенно одна. Я останавливаюсь и оглядываюсь, пытаясь расслышать чьи-нибудь шаги. Глаза высматривают темный силуэт.

Убедившись в безопасности, я продолжаю путь. Хотя свет от моего фонаря служит ориентиром для всякого, кто окажется на улице в этот час, он все равно недостаточно силен, чтобы разогнать мрак или обозначить мою тень. Я могу сгинуть, и никто не почешется. Ну, не считая Пру. Но сколько времени пройдет, прежде чем она поймет, что что-то не так? Не опоздает ли? Как мы опоздали с Па.

В животе урчит, и это отвлекает меня от мрачных мыслей. Я ускоряю шаг, зная, что дома меня ждет Пру и тарелка горячего супа из моллюсков. Зима уже начала прощупывать осеннюю воду, и к тому времени, как я выйду завтра на рассвете, чтобы погасить свет и залить ворвань[5], под ногами будет хрустеть иней.

Думая о сладком луке, жирном молоке и моллюсках, я иду дальше и дохожу до двух зданий, разделяющих деловой и жилой районы: до дома и мастерской известного на весь Уорблер корабельного резчика Гидеона. Я делаю глубокий вдох, насыщая легкие воздухом, чтобы успокоить взвинченные нервы. Представляю, как плыву по воде, мерно покачиваясь. Туман слишком густой, чтобы разглядеть здания, но я знаю, где они. Еще через несколько шагов передо мной возникает железная ограда, но больше ничего. В темноте не горит свет. Окна Гидеона либо закрыты ставнями на ночь, либо, что даже лучше, он не дома.

Долгожданная передышка. Фонарь стоит у входа в его мастерскую. Пока я вожусь, соскребая нагар и оттирая стекла, мышцы моих рук горят, а мысли блуждают где-то далеко. Хотя я рада, что избежала пронзительного взгляда и недоброго внимания Гидеона, я надеюсь, что он закончит с этим новым заказом на сирену как можно скорее. Я бы предпочла не сталкиваться лишний раз с пьяными воинственными китобоями вроде Леонарда.

В мастерской Гидеона уйма носовых фигур. Ангелы, русалки, рыцари, животные. Но всем известно, что за сирену он накидывает цену, если капитану это по карману. Его сирены славятся тем, что приносят удачу, потому-то к нам и стекается столько китобойных судов. Когда же Гидеон не занят носовыми фигурами, его можно увидеть за вырезанием вывесок, бортовых табличек и поручней для кораблей, которые строятся на верфи. Или за выполнением небольших заказов в морском порту, вроде колокольной арки. Гидеон – настоящий художник.

Я бросаю взгляд через плечо на мастерскую, по коже бегут мурашки, но я одна, и только слова Па напутствуют меня: «Держись подальше от Гидеона». Вскоре я заканчиваю протирать стекло и отражатели, зажигаю фитиль и спускаюсь на землю. Я убираю тряпку в сумку, беру стремянку и ручной фонарь и спешу дальше. Остались только фонари в жилом районе.

Вот из тумана возникает первый, черной прорезью в размытом мире. Я ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Светящиеся окна следят за мной, когда я прохожу под ними, словно кумушки, любопытные до уличной жизни. К счастью, почти все расходятся по домам, едва заслышав колокол, на случай если туман наползет раньше, чем я зажгу большую часть фонарей. Впрочем, кому-то ранний туман только на руку.

Жизнь на борту китобойного судна нелегка, и уже прошел слух о том, что наш порт затянут туманом сверх меры. Оставить вахту на корабле – проступок известный, и часто капитан обнаруживает, что нерадивый моряк не появляется наутро, когда пора отплывать. Уорблер печально известен тем, что здесь исчезают китобои, ведь туман им в этом помогает. Если бы не наши носовые фигуры и не верфь, я думаю, что немногие капитаны рискнули бы бросить здесь якорь. Другое дело, когда в Уорблере пропадает кто-нибудь из местных – тут уж нам не до шуток, хотя такое бывает редко.

Я уже протерла и зажгла все фонари в округе, кроме одного. Грудь сдавливает напряжение. На небе меркнет последний свет, и ночь накидывает пелену тумана. Еще десять ярдов по улице, и я доберусь до северо-западного фонаря. Шаги даются с трудом, как будто к каждой ноге привязано по кирпичу. Не меньше. Я шарю рукой в пустоте, замедляя шаг.

Пальцы касаются холодного железа. Я вздрагиваю. Узнает ли оно отпечатки на кончиках моих пальцев? Чувствует ли, как кровь бежит по моим венам, тепло моей кожи? Знает ли оно, что я пришла к нему от Па? Суеверия и байки никогда не сравнятся с ужасом, испытанным по-настоящему.

Я перевожу дыхание, предчувствуя самое худшее. Поднимаю глаза и вздрагиваю. Отводя взгляд, я моргаю увлажнившимися глазами. Я все еще вижу его. Складки на его шее. Веревка глубоко врезалась в кожу. Помню, я подумала, как непристойно он высунул язык. А затем ужаснулась, что это первое, что я подумала.

Я качаю головой и прочищаю горло, а фонарный столб одиноко стоит в ожидании, когда я поделюсь с ним жарким светом. Через несколько минут теплое сияние разливается в воздухе, и я слышу, как Па говорит мне, крепко держа стремянку: «Молодец, девочка. Нести свет во тьму – это честь. У тебя призвание, Темп». – «Спасибо, Па, – отвечаю я, смеясь. – Но это нетрудно». – «О, ты бы удивилась, милая. Удивилась бы».

Я так и не поняла, когда он начал сдавать. Я понятия не имела, что он потерялся во тьме. Он даже виду не подавал. Единственное, что мне приходит на ум, – это что он не хотел нас тревожить. Почему он не сказал нам? Не знаю, смогла бы я помочь. Но он оставил меня в неведении, и маму, и Пру… это шло вразрез со всем, чем он был. Со всем, что он ценил. После этого я уже ни в чем не могла быть уверена.

Кто-то кричит. Крик вонзается невидимым крючком мне в пупок, и я вздрагиваю. Стремянка шатается под ногами, и я спрыгиваю, пока она не упала. Сердце норовит выскочить из груди. Я, спотыкаясь, иду на этот крик, шаркая ботинками по булыжной мостовой.

– Эй?

Крик донесся с востока. Я бегу к ближайшему фонарю и к следующему.

– Есть тут кто?

Я закрываю глаза и вслушиваюсь, пытаясь уловить любой звук, который подскажет мне, куда идти. Слышно только мое тихое горячее дыхание и запах влажной земли. Неужели крик мне померещился? Он прозвучал так отчетливо. Я открываю глаза и вижу неясный свет фонарей на улице и в окнах ближайших домов. Никто не выглянул, чтобы посмотреть, в чем дело. Мир замер, ничто не шелохнется. Я жду с минуту, прежде чем вернуться к своим инструментам. Иду я медленно, навострив уши, затем останавливаюсь и еще раз оглядываюсь через плечо.

Ничего. Никаких призраков в тумане. Только я, фонарный столб и образ Па, висевшего там, пока все лупили на него глаза. Сердце у меня тогда захолонуло, и всякая надежда разбилась вдребезги. Осколки вонзились мне в легкие, и меня пропитало горе. Когда констебли бросились вперед, оттаскивая меня от тела Па, я закричала, как кричат дети, внезапно вырванные из детства. Генри напустился на Мэтью: «Ты должен был срезать его!»

Крик, что я услышала, должно быть, прозвучал у меня в голове. Воспоминание все время витает где-то рядом. Я делаю глубокий вдох, отгоняя подозрения и страх. С моих губ срывается мрачный смешок.

Пру всегда увещевает меня, когда я выхожу на работу. «Смотри там, Темп. Даже фонарщики могут дать маху в тумане». Как будто я не знаю. Но она права, хоть я ей никогда и не сознаюсь. Окидываю взглядом улицу напоследок, а сама думаю, правда ли человек может сгинуть в тумане. С концами. Может, так оно и бывает, если теряешь бдительность: туман тебя истачивает. Постепенно. День за днем. Год за годом. Не это ли с тобой случилось, Па?

Я прикладываю руку к фонарному столбу и легонько сжимаю пальцы. Урчание в животе побуждает меня идти, к дому и ужину, приготовленному Пру. Всю дорогу до дома тишина, крик – просто еще одно воспоминание, которое растворится в тумане. И все же не получается совсем не замечать занозу сомнения, засевшую у меня под кожей. Я оглядываюсь через плечо. Со временем эта заноза, без сомнения, выйдет сама собой. Ну еще бы.

Глава 2

– Чувство времени у тебя безупречное, – восклицает Пру из-за камина.

Хотя стремянку я оставила на крыльце, остальные мои инструменты лежат на своем месте в прихожей рядом с масленкой, которую я возьму утром. Я гашу фонарь, кладу его рядом с сумкой, затем снимаю куртку и вешаю на крючок вместе с кепкой.

– Ты же знаешь, твоя похлебка манит меня, что зов сирены – моряков.

Пру улыбается, и на ее щеках появляется довольный румянец. Мама уже сидит за столом, перед ней исходящая паром миска. Вымыв руки, я тянусь к ленивому пламени, тепло огня окутывает меня, пока Пру заканчивает разливать похлебку из котелка в наши тарелки. Ее волосы собраны в простой пучок, но в свете камина они отливают золотом. Она напевает старую ирландскую песню, одну из любимых у Па.

Раньше меня огорчали эти обрывки нашей прежней жизни и то, как мы пытались залатать прорехи у себя в душе. Но без них нам, наверное, было бы хуже. Что касается этой песни, Па напевал ее всякий раз, когда они с мамой покачивались в танце перед камином, соприкасаясь лбами и взявшись за руки. Мы с Пру хихикали, прикрываясь ладонями, но им, казалось, было все равно. Они радовались каждому моменту, проведенному вместе.

Жар очага незаметно прогоняет беспокойство и озноб. Когда я занимаю свое место за столом, Пру ставит перед нами миски и протягивает руки к нам с мамой. Мой урчащий желудок едва ли не заглушает ее негромкую молитву, пока над миской поднимается дразнящий пар.

– Аминь, – говорит Пру, пожимая мне руку.

Я набрасываюсь на похлебку с нежнейшей картошкой и кусочками моллюсков. Такими восхитительно теплыми и сочными после сухих овсяных лепешек, что я ела днем. Моллюски не настолько соленые, чтобы жгло во рту, и в то же время достаточно соленые, чтобы я могла почувствовать вкус океана, в котором чего только нет. Не успела я глазом моргнуть, как моя ложка уже скребет по дну миски.

– Вкуснотища.

Пру трогает маму локтем. Словно встрепенувшись ото сна, мама поворачивается и медленно тянется за ложкой. Ногти у нее длинные, гладкие и чистые, благодаря заботе младшей дочери. Они так не похожи на мои, испачканные сажей и отдающие маслом. Пальцы Пру огрубели от постоянного шитья, стирки и работы в саду. А у мамы руки человека, чуждого мирских забот. Красивые, как у привидения.

Сестра кряхтит, я поднимаю взгляд и вижу, что она на меня хмурится. Она наставительно качает головой, и от стыда у меня пересыхает во рту. Она на два года младше меня, но все равно может хорошенько пристыдить за неодобрительные мысли о маме. Я снова опускаю глаза в миску, отгораживаясь от маминого тихого чавканья.

– Было что-нибудь сегодня? – спрашивает Пру находчиво после того, как я встаю и наливаю себе добавки из кастрюли.

– Между прочим, кое-что было. Я наткнулась на Сюзанну и Молли. Молли передает привет.

Пру кивает, но видно, что ей это ни капельки не интересно. Она сидит на краешке стула и словно подрагивает – не девушка, а фитилек, окаймленный пламенем. К похлебке она даже не притронулась. Я проглатываю еще ложку, но Пру так смотрит на меня горящими глазами, что я вытираю каплю с подбородка.

Когда Па умер, Пру стала делать все возможное, чтобы прогнать из дома тишину и утрату. Вечно в движении – работает, планирует, тараторит, не ожидая ответа, полная воодушевления и оптимизма, – Пру точно воробушек. Ею хотелось любоваться, и в целом она поднимала настроение, но все же могла быть докучливой. Год назад она, к счастью, применила часть своей энергии на создание книжного клуба. Теперь каждую неделю она собирается с деревенскими кумушками, разбавляя повседневные заботы обсуждением прочитанных книг и затронутых в них тем. Однако ее кипучая энергия могла бы вывести из себя и святого.

Если бы только эту ее энергию можно было поставить на службу людям, китобоям не пришлось бы охотиться за китами ради масла для фонарей. Нам бы всем светила Пру. Эта чудная идея заставляет меня давиться смехом в похлебку. А Пру даже не замечает. Яснее ясного – она витает в своих мыслях. Я проглатываю еще кусочек картошки и не торопясь прожевываю, а потом, отложив ложку, откидываюсь на спинку стула.

– А у тебя как прошел вечер?

– Он придет, – выпаливает она и прикусывает губу, сдерживая улыбку.

– Кто придет?

– Мой тайный воздыхатель. Завтра!

Она лезет в карман и достает письмо с восторженной нежностью маленькой девочки, получившей новую куклу. Ее энтузиазм и радость вызывают у меня улыбку. Рядом с Пру легко забыть о мрачных тенях. Она мое солнце.

Тем не менее у меня невольно перехватывает дыхание. Этот молодой человек, кем бы он ни был, настроен серьезно. Это уже не безопасный флирт по переписке. По крайней мере, теперь мы узнаем, кто он такой, и я составлю взвешенное представление о дальнейшем курсе действий. Я протягиваю руку за письмом, и Пру вкладывает его мне в ладонь и садится обратно, чуть ли не подпрыгивая на месте. Печать из черного воска блестит, точно горячая смола.

– Он не хочет подождать до Собрания?

Пергамент с тихим шелестом разворачивается в моих пальцах. Почерк изящный и витиеватый. Предложения рассудительны. Ученый муж. Я просматриваю начало. Пру не торопит меня, пока я вчитываюсь в каждую фразу, хотя ее руки так и не находят себе места на коленях. Я пробегаю глазами красноречивые описания жизни в Уорблере и нежные комплименты в адрес Пру.

По правде говоря, мое сердце больше не в силах носить эту маску. Я должен Вас видеть. Если желаете, оставьте ворота вашего дома открытыми в знак согласия. Я предстану пред Вами с восходом солнца, и, надеюсь, это станет началом новой главы в нашей жизни, если Ваша семья отнесется к этому благосклонно.

Навеки Ваш

Я дважды перечитываю письмо и смаргиваю слезы. Джози никогда бы не написал мне любовного письма, да и вообще никакого. Мы ведь знакомы с детства; ему и нужды не было ухаживать за мной. Я сглатываю непрошеное нутряное чувство. Сейчас не время для мелочных мыслей.

Кто-то по-настоящему неравнодушен к Пру и, возможно, любит ее, как она того заслуживает. И он, очевидно, достаточно тактичен, чтобы ценить мнение нашей семьи, несмотря на то что мы остались без мужчины. Уорблер, при всей своей открытости по сравнению с другими городками Новой Англии – вот же, я, женщина, работаю фонарщицей, – все-таки довольно старомоден. Традиции и порядок ценятся очень высоко. У Па была присказка: «Не завяжешь узелок – и веревка распустится». Когда есть что-то проверенное, не всем охота пробовать что-то новое.

Но эти замечательные качества не объясняют скрытности этого человека. Вот уже четыре с лишним месяца, как Пру получает от него по письму каждые две недели. Все письма она хранит в сундучке, стоящем в изножье ее кровати, и каждое утро с улыбкой и вздохом достает самое свежее. Я поймала себя на том, что жду такой недели, когда письмо не придет, когда он потеряет к ней интерес, словно ничего и не было, оставив Пру с разбитым сердцем. Если он покажется завтра, то уже не сможет отступиться. Не уловка ли все это, чтобы Пру наверняка влюбилась в него, прежде чем узнает, кто же он такой? Может, он слаб на выпивку? Должник? Изгой?

Когда я поднимаю взгляд, улыбка с лица Пру исчезает. На смену ей приходят нервозность и встревоженность. Я вижу в ее глазах отражение своей прагматичности и критичности, и внезапно меня переполняет гнев на наших родителей за то, что они сделали меня такой циничной. Ужин бурлит у меня в животе. Я глубоко вдыхаю через нос, пытаясь успокоиться. По тому, как поникли плечи Пру, я вижу, что она поняла мое неодобрение.

Я складываю письмо, а вместе с ним – свои сомнения и страхи. Разве могу я лишить Пру шанса на будущее? Я прочищаю горло. Мне трудно сохранять невозмутимое выражение лица, но я стараюсь. Когда я бросаю письмо на стол, свет в глазах Пру меркнет, хотя спина остается прямой, как шомпол. Я выжидаю достаточно долго, чтобы помучить ее, прежде чем улыбнуться.

– Ну, и что ты собираешься надеть?

За этим следует радостный визг, и Пру пускается в пляс. А дальше мы обсуждаем достоинства ее голубого платья, которое подчеркнет голубизну ее глаз, против кремового с кружевной отделкой, которое подчеркнет золото ее волос. Мы хихикаем, а мама смотрит на нас безучастно. Пру перечисляет приметы его писем: «На нем ни чернильных пятен, ни клякс, значит, он либо точно знает, что хочет сказать, либо умеет ждать, прежде чем принять решение. Он почти не говорит о себе, стало быть, его никак не назовешь тщеславным. Качество бумаги предполагает, что он может быть человеком состоятельным. Только представьте, что вам не надо будет беспокоиться, чтобы у вас было вдоволь еды». Я подыгрываю ей, притворяясь, что не слышала от нее тех же слов в течение последних месяцев.

Она продолжает рассуждать о завидных качествах своего воздыхателя, а я вынимаю шпильки из косы. Волосы тут же рассыпаются. Я пропускаю несколько прядей между пальцами, и они блестят в свете камина. Я могу носить брюки, и мои руки часто бывают грязными, но волосы – единственная женственная черта, которой я дорожу. Это единственное, что объединяет нас с мамой. Длинные, густые, медного цвета волосы. Было время, когда она запускала в них пальцы и массировала мне больную голову. Каждый раз, как я начинаю заплетать косу, я словно чувствую легкие, будто поцелуи, касания ее пальцев, как это бывало, когда она учила меня в детстве. На мгновение у меня щиплет в глазах.

Я бросаю на нее взгляд, но она смотрит на что-то, невидимое ни мне, ни Пру. Она так и не оправилась после смерти Па, даже по прошествии стольких лет. Навеки замкнувшись в убежище, в котором схоронилось ее сердце. Я откашливаюсь, прогоняя грустные мысли, и подбрасываю дров в огонь, пока Пру собирает посуду. Ее веселая болтовня ненадолго стихает, она переводит дыхание, и я могу задать вопрос:

– Что ты будешь делать, если он окажется непривлекательным?

Она закатывает глаза:

– Я не верю, что так будет. А хоть бы и так, меня не волнует, как он выглядит. Я влюбилась в этого человека, а не в его внешность.

Убежденность, с которой она это говорит, звучит очень по-взрослому. И мне от этого не по себе. Она так быстро выросла. Только бы он не обидел ее.

Когда она тянется за моей миской, я пожимаю ей руку, прерывая ее порхающее движение:

– Очень рада за тебя.

Ее щеки наливаются румянцем, и я чувствую ответное пожатие.

ХРЯСЬ! Мы обе подскакиваем, поворачиваясь на этот звук к окну. Пру хватается за горло, когда что-то темное с грохотом бьется о стекло, отодвигается и снова наскакивает. Хрясь! Это ставень разболтался. Ветер свистит в камине, ворошит угли, подтверждая, что бояться нечего. Это только ветер. Но мое сердце чуть не выскакивает из груди.

– Боже правый, – нервно говорит Пру и смеется, покачивая головой.

Я выбегаю из дома закрепить расшатавшийся ставень и быстро проверить остальные. Ветер так разогнал туман, что стало видно дорогу, по крайней мере до второго фонарного столба. Воздух – это облачная река, находящаяся в постоянном движении. Порыв ветра швыряет волосы мне в лицо, и моя стремянка с грохотом падает на землю. Свернуться бы сейчас калачиком под одеялом и слушать свист и стоны ветра за окном – эта мысль кажется на редкость заманчивой, особенно на полный желудок. Но если ветер может расшатать ставни, то есть вероятность, что распахнется и дверца на фонарном столбе. Я всегда проверяю, чтобы они были хорошенько заперты, но мать-природу нельзя недооценивать.

Свет не должен погаснуть. В мои обязанности фонарщицы входит по крайней мере один обход деревни после того, как я зажгу фонари, чтобы убедиться, что огни по-прежнему ярко горят. Войдя в дом, я начинаю заплетать волосы обратно в косу, которую укладываю вокруг головы.

– Уже? – кривится Пру.

Я киваю, затем хватаю кепку и натягиваю, закрепляя булавкой, чтобы она плотней прилегала. Пру ставит посуду в раковину, а я накидываю на плечи куртку.

– Не помочь, пока я еще тут?

– Ну что ты. Мы с мамой справимся с посудой.

Она похлопывает маму по руке, как будто и вправду рассчитывает на ее участие, и я отворачиваюсь, пряча гримасу.

Выйдя на улицу, я едва успеваю ухватить дверь, чтобы ветер не приложил ее о стену. Ветер проносится по деревьям со зловещим шелестом. Листья, сорванные с ветвей, летят и метут мостовую. Каждый фонарь на моем пути светится в ночи, как маяк, отражая свет ручного фонаря. Но почему-то от этого света ночь кажется еще темнее. К каждому фонарю я прислоняю стремянку и проверяю защелку на дверце, убеждаясь в ее надежности. Большинство людей в этот поздний час сидят по домам, доедают ужин или уже легли спать, но мне нельзя полагаться на авось. Свернув на Силт-лейн, я понимаю, что не зря волновалась. Фонарь погас.

Мое сердце обгоняет ноги, когда я спешу через размытую пустоту и, к своему удивлению, обнаруживаю, что дверца очевидно закрыта. Беглый осмотр ничего не дает. Все стекла целы, не видно ни единой трещины. Я не понимаю, отчего погас свет. Дверца легко открывается: фитиль на месте, ворвани хватает. Странно.

Небрежно скрученный фитиль может сказаться на горении, так что, возможно, дело в этом. Я достаю из сумки ножницы и обрезаю кончик нужным образом, чтобы пламя горело ярче и чище. После этого я зажигаю фонарь в два счета, уверенная, что он будет гореть до утра, когда я приду тушить его. Закончив, я спускаюсь на землю и продолжаю обход. Не считая ветра, на улицах по-прежнему ничего интересного. Все на своих местах. Но и следующий фонарь перед Зеленым парком тоже не горит.

И снова никаких намеков на то, отчего погас огонь. Все как будто в порядке, никаких повреждений. Фитиль тоже кажется нормальным, хоть я и грешу на него, как и в первом случае. По коже пробегают мурашки, словно волна, накатывающая на берег. Я уверена, что зажигала оба фонаря. Эту сторону Зеленого я осветила перед тем, как наткнулась на Молли с Сюзанной, так что дело не в моей рассеянности. Я оглядываюсь через плечо и пытаюсь разглядеть в тумане то, чего там нет. Я сама не знаю, что ищу.

Ветви яростно раскачиваются на ветру, шумя при этом, точно водопад. Они то возникают в моем круге света, то исчезают, будоража воображение. В памяти всплывает крик, прозвучавший ранее, и я крепче хватаюсь за фонарный столб. Мог ли крик быть настоящим? Краем глаза я улавливаю движение у самой земли, и у меня перехватывает дыхание. Я не одна. Кто-то крадется за мной, держась вне поля моего зрения. Я собираю всю волю в кулак и поднимаю фонарь. Из темноты на меня смотрит пара серебристых глаз. Это енот.

Я делаю три глубоких вдоха и с трудом расслабляю плечи. Дергаться из-за ерунды вредно для здоровья. Главное – снова зажечь фонарь и покончить с этим недоразумением. Подрезав фитиль и здесь, я поспешно зажигаю его. На меня рассчитывают люди. Конечно, большинство из них, скорее всего, напились, судя по крикам и одобрительным возгласам, доносящимся сквозь туман, но они будут благодарны, когда доберутся домой или вернутся в гостиницу из таверны.

«Не потеряйся в тумане, Темп». Мое сердце бешено колотится, когда я продолжаю путь. Перед тем как повернуть за угол, я задерживаю дыхание. Фонарь в начале делового района мерцает. Я выдыхаю, чувствуя, как отпускает напряжение в груди. Не горели только два фонаря, что, безусловно, настораживает, но не слишком. Должно быть, виноват ветер.

Нет причин ставить кого-то в известность об этом. Я бы просто напросилась на неприятности. Генри не вступился за меня во время стычки с Леонардом, поэтому не стоит ожидать, что он сделает это здесь. Лучше я сама с этим разберусь. Таверна, подтверждая мои ожидания, выглядит еще более оживленной, чем раньше. У одного мужчины ветер сорвал кепку, и он, спотыкаясь, побрел за ней по улице, под громкий смех приятелей. Впрочем, фонарь, похоже, не пострадал от ветра, и мне хочется обойти его стороной, а заодно и пьяный кутеж, творящийся под ним. Да только я знаю, что не смогла бы тогда спокойно заснуть.

Быстро оглядевшись, я убеждаюсь, что Леонарда поблизости не видно. Успокоившись, я проверяю фонарь и иду дальше по улице, не привлекая лишнего внимания. Остальные фонари по всему деловому району мерцают в ночи, словно большущие глаза, наблюдающие за моими передвижениями. Ни один фонарь не погас, и это хорошо, потому что ветер баламутит реку, точно ведьма – свой котел. Волны разбиваются о причал, и тени кораблей кажутся танцующими великанами. Если кто-то упадет в воду, ему уже не выбраться.

После того как я сворачиваю с пристани, меня ждет мастерская Гидеона. Дверь распахнута настежь, словно яркая пещера в темноте, что одновременно помогает фонарю и огорчает меня. Он дома. Над входом висит вывеска, покачиваясь со скрипом. Уорблерский плотник. Каждая черная буква на белой вывеске вырезана из отдельного куска дерева. Буква «л» в слове «плотник» в какой-то момент отвалилась, и хозяин не стал ее заменять, поэтому теперь вывеска читается как «потник».

Чем ближе я подхожу, тем отчетливей слышится ритмичный скрежет. Я представляю, как фуганок скользит по дереву. Медленно возникают руки, сжимающие рукоятку инструмента, с длинными мозолистыми пальцами и короткими ногтями. Далее идут предплечья, оплетенные мышцами, с синими венами, пульсирующими под бледной кожей. Руки торчат из-под тонкой рубашки с закатанными до локтей рукавами.

Я прислоняю стремянку к фонарю как можно тише. Но с плеча соскальзывает сумка. Я вздрагиваю, когда она с лязгом падает на мостовую. В мастерской становится тихо. Я взбираюсь на стремянку, чувствуя, как встают дыбом волосы на затылке. В меня вместе с воздухом пробирается оглушительная тишина и оседает внутри, как заразная болезнь. По рукам под курткой ползут мурашки. Мне не нужно оглядываться. Я знаю, что он стоит там, наблюдая за мной. Бесстрастные голубые глаза шарят по мне, оценивая каждый дюйм.

Огонь в фонаре горит ярко, дверца надежно заперта. Я спускаюсь, складываю стремянку, подхватываю сумку и ручной фонарь и спешу прочь, делая вид, что не замечаю плотника. Но любопытство заставляет меня оглянуться на ходу через плечо. У меня перехватывает дыхание. Гидеон высится на пороге мастерской рваной раной в теплом свете. Его мягкий голос долетает до меня, словно шепча на ухо:

– Приятная ночка, Темперанс.

Я чуть улыбаюсь в знак согласия, но без всякого чувства. Прежде чем мастерскую заволакивает туманом, я успеваю разглядеть распростертую фигуру на верстаке Гидеона. В голове мелькает страшная мысль, обгоняя здравый смысл. Залитая светом деревянная носовая фигура похожа на покойницу, ожидающую поминок, а Гидеон – на мрачного стража. Я встряхиваю головой. Этот странный вечер сбивает меня с толку.

К счастью, я заканчиваю обход фонарей без происшествий, и к тому времени, как подхожу к фонарю Па, ветер уже заметно утих. Фонарь с виду в полном порядке, как и большинство других. Проверив дверцу, я со вздохом слезаю со стремянки. Па знал бы, почему погас свет и что нужно сделать, чтобы этого больше не повторилось. У меня начинают болеть глаза, и я щиплю себя за переносицу. Во всяком случае никто не должен знать о погасших фонарях. Я сама сделала обход, чтобы позаботиться о них.

Прямо надо мной раздается тихий скрип. Я знаю по опыту, что не надо обращать на него внимания, но, конечно, все равно поднимаю глаза. Прямо под фонарной камерой с железными кронштейнами привязана веревка. Она все так же скрипит, пока на ней покачивается тело Па. Его глаза, налитые кровью, следят за мной. Он что-то хрипит мне, по подбородку стекает слюна, но я его не слышу. Его руки и ноги сводит судорога, ботинки стучат друг о друга.

Я зажмуриваюсь, из меня вырывается стон. По телу пробегает дрожь, и я бормочу:

– Хватит, Темп. Хватит уже.

Эти слова звучат у меня в голове рефреном, а стук ботинок делается все тише и тише, пока снова не воцаряется тишина. Я смотрю, прищурившись, на призрака, но это всего лишь фонарный столб.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох и выдыхаю, обводя взглядом мерцающую пустоту. Церковь говорит, что самоубийцы попадают в ад. Я не знаю точно, во что я верю, но здесь мое воображение легко берет верх. Я не рассказывала Пру о кошмарах наяву, которые мучают меня с того дня, как я увидела тело Па.

Возможно, он наказан за свои поступки. Обречен навечно болтаться на фонарном столбе в некоем ином измерении. Мне кажется, во что бы я ни верила, в рай или в ад, Па за мной следит. Не могу сказать, что это всегда меня обнадеживает. Особенно когда по рукам бегут мурашки, подсказывая, что прямо сейчас за мной следит кто-то еще. Мой страх притаился под стеной тумана, как добыча, прислушивающаяся к хищнику.

– Кто там?

Я поднимаю фонарь, ожидая ответа. Шелест листьев стихает, а толстые щупальца тумана тянутся ко мне из-за деревьев. Впервые я ловлю себя на том, что размышляю о суевериях старых моряков. Возможно, в тумане водится некая сущность. Какая-нибудь потусторонняя тварь или злобный дух выжидает момента, чтобы схватить жертву. Если мы не находим тел, разве можно доподлинно знать, что случилось с пропавшими уорблерцами? Призраки не издают никаких звуков, верно?

Я резко разворачиваюсь и спешу по улице, сердце бешено колотится в груди. Мой соглядатай никуда не делся. Кто бы или что бы ни следило за мной. На этот раз это не енот. Я знаю. Но сквозь хриплое дыхание не слышу никаких признаков погони. Однако это не мешает мне запереть за собой дверь, когда я прихожу домой.

Глава 3

Я поворачиваюсь к дверям комнаты, и тепло камина совершенно окутывает меня, прогоняя не только холод, но и мои страхи. Только дома, с Пру, я чувствую себя по-настоящему в безопасности. Она ловит мой взгляд, сидя на стуле и штопая мои колготки. Я прошу ее оставить это до утра, но она отмахивается.

На миг мне снова девять лет, и мама смеется над своим вышиванием, выдворяя меня поиграть, чтобы я не застилала ей свет. Но, едва возникнув, воспоминание исчезает, и я направляюсь в нашу с Пру комнату, проходя мимо маминого кресла-качалки. Монотонный скрип действует мне на нервы.

Я ополаскиваю лицо из умывальника и мою руки кусочком лавандового мыла. Это Пру его готовит для меня. Если хорошенько намылить, оно отлично справляется с запахом ворвани. Затем я смачиваю салфетку и провожу по зубам. Древесный уголь весь вышел. Нужно будет докупить до конца недели. Я переодеваюсь в сорочку, распускаю косу, и медные пряди рассыпаются до пупка. Провожу пальцами вверх по волосам до самой макушки, постанывая. Есть что-то на редкость умиротворяющее в поглаживании головы.

Я ложусь, кровать скрипит. Щеку колет гусиное перо. Я вынимаю его из подушки и катаю в пальцах мягкий пух. Из-за стены доносится голосок Пру, говорящей что-то маме. Скрип кресла-качалки не смолкает.

Я не очень понимаю, как Пру удается держаться с ней так спокойно. Как будто безучастная мать в семье – это обычное дело. Ничто не омрачает светлый нрав и оптимизм Пру. Или, по крайней мере, она мастерски скрывает любые темные мысли. Стоит подумать, что Пру прячет свои чувства, как во рту у меня возникает неприятный привкус. Я не хочу, чтобы Пру считала, что ей следует что-то утаивать от меня. Останется ли она такой же открытой со мной, когда выйдет замуж?

При мысли о том, что она выйдет замуж и начнет жить своей жизнью – забыв обо мне? – я завидую ей, не стану отрицать. Она получила возможность стать взрослой женщиной и больше ни о ком не беспокоиться. А маму оставить мне. Я ведь старшая, это справедливо. Я бы никогда не стала навязывать маму Пру в ее новой жизни. Ее будущий муж – лучше мне, наверное, привыкать говорить о нем так, хотя это похоже на иностранное слово, какое можно услышать от китобоев, – не захочет взять на себя заботу о маме, и кто бы стал его винить? Пру и так уже достаточно помогает мне, и я не хочу, чтобы что-то вставало между ней и ее новым ухажером. Если я и усвоила какой-то урок, он заключается в том, что нельзя ни на кого рассчитывать, когда начинаются трудности. Рассчитывать можно только на себя.

Джози знает, что я не могу оставить маму. Может, как раз из-за этого он до сих пор не сделал мне предложение? Или, может, дело и в ней, и в Пру. Бондари неплохо зарабатывают, а с моим дополнительным доходом мы смогли бы справиться с любыми трудностями. Теперь, когда о Пру будет кому заботиться, возможно, это подтолкнет его к тому, чтобы начать нашу совместную жизнь. Это меня обнадеживает.

Я заглядываю слишком далеко и должна обуздать свои чаяния. Спрятать их подальше на всякий случай. Джози еще не дома. Уорблер – китобойный порт, и Джози служит на китобойном судне. Всем известно, каким опасным может быть китобойный промысел. Как легко можно лишиться жизни.

Я напоминаю себе сделать глубокий вдох. Комната начинает расплываться, до меня доносится через стену приглушенный голос Пру. Пульс продолжает отдаваться в ушах, как и нежный шелест простыней под моими ногами. Темнота теплая, крепкие объятия тянут меня вниз, все ниже и ниже. Ноющие и уставшие мышцы расслабляются, и матрас проглатывает меня.

Темноту насыщает густо-красный цвет. Мирная чернота закрытых глаз исчезла. Что-то не так. Я открываю глаза. В ушах стоит рев. Я сижу на стуле с нашей кухни. Но я не дома. Взбесившийся ветер треплет мои волосы и рубашку. Я застываю на месте, сложив руки на коленях. Я не могу пошевелиться. Сейчас ночь, но река мерцает в темноте. Я могу только наблюдать, как меня охватывает смятение, и мое лицо начинает гореть от жара. Река Айвори в огне.

Неистовый ветер налетает на воду, раздувая пламя. Река издает глубокий и хриплый стон, языки пламени расступаются, словно разорванная плоть, и оттуда возникает темная масса. Корабль. Корабль приближается. Я пытаюсь закричать, чтобы он остановился. Предупредить кого-нибудь, что он вот-вот загорится. Но мои челюсти сжаты.

Корабль продолжает приближаться без малейших признаков замедления. Идет прямо на меня. Над ним вьется дым, овевая носовую фигуру, словно лаская. Рот у фигуры распахнут до невозможности широко. Такой большой, что она могла бы проглотить меня. Она все приближается ко мне. Увеличиваясь в размерах. Вместе с тем огонь ползет вверх по берегу. Я не могу пошевелиться. Шум усиливается. Пламя ревет; корабль с грохотом наскакивает на скалистый берег, дерево скрипит и ломается. А носовая фигура еще ближе. Она так близко, что я вижу ее глаза. Они моргают.

Она кричит. Я кричу.

– Темп!

Меня словно пронзает молния. Мои веки трепещут, и чернота становится нежно-голубой. Пру стоит рядом со мной, словно призрак, в белой сорочке, мягкий свет из окна отражается в ее больших глазах. У меня болит плечо. Это она сжимает его.

– Что… что такое?

Я сажусь, откидываясь на спинку кровати. Волоски у меня на виске намокли от пота. Образ кричащей носовой фигуры исчез. Яростный красный огонь утонул в тихой синеве раннего утра. Пру обхватывает себя руками и прикусывает нижнюю губу.

– У тебя был кошмар.

Смех затихает, не успев сорваться с моих губ. Кошмар. Такое простое слово для обозначения чего-то столь ужасного. Мое сердце запоздало принимает этот факт, и бешеный ритм в груди успокаивается. Я облизываю пересохшие губы. Пру наливает мне из кувшина стакан воды, немного промахивается, и вода стекает струйками по стенкам. Я утоляю жажду, и ощущение прохладного стакана в руке возвращает меня в реальность. Я все еще чувствую на себе пристальный взгляд Пру и ради нее натягиваю на лицо улыбку:

– Я уже в порядке. Правда. Можешь ложиться. А мне, похоже, все равно пора вставать.

Она кивает, плетется к своей кровати и забирается в постель. Открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но затем закрывает, качнув головой так незаметно, что я сомневаюсь, сознает ли она вообще это действие. Я укрываю ее голубым одеялом, волной безмятежности, и она закрывает глаза. Очень скоро ее дыхание выравнивается.

* * *

Рассвет разгоняет туман. Он остается на задворках памяти, когда я начинаю утреннюю смену и гашу фонарь за фонарем, доливая в баки ворвань из канистры, заменяя сгоревшие фитили. Промозглый воздух вытягивает из меня остатки сна.

Пока я стою на стремянке, мимо проходят, коротко кивая, рыбаки и краболовы. Они идут к реке, закинув на плечи удочки и сети, распушив бороды от холода. Мы ранние пташки, встречающие новый день. Все мы вносим свой вклад в течение и приумножение жизни в Уорблере. Когда я спускаюсь, сбоку мелькает что-то красное. Это птица, кардинал. Звучит мажорная трель, ей вторит другая из глубины деревьев. Большинство птиц уже улетают на зиму, но кардиналы живут здесь круглый год.

Утро – мое любимое время суток. Ночные страхи улетучиваются, и все мне кажется по плечу. Дышать становится легче, возникает чувство свободы. Словно деревце в лесу, ты чувствуешь себя малой частью чего-то великого, и эта мысль утешает.

У каждого из нас своя роль в этой жизни. Первым фонарщиком в нашей семье стал прадедушка, еще в Ирландии. Эту должность он передал сыну, который затем научил Па своему ремеслу. Когда дедушка умер, Па перебрался из Дублина в Америку в поисках нового дома. В Уорблере не было фонарщика, не считая добровольцев. Па убедил совет взять его на испытательный срок. Разумеется, совет признал пользу надежного сотрудника, знающего свое дело, и утвердил эту должность. В Уорблере платили не так много, как в больших городах, но Па видел, что он нужен людям, и это его подкупало. Он гордился тем, что освещал другим путь. Это было его семейным наследием, и он им очень дорожил. А теперь оно перешло ко мне.

Резкие голубой и розовый тона восходящего солнца смягчаются персиковым сиянием, а я продолжаю обслуживать фонари. Хозяйства пробуждаются, над трубами лениво плывет дым. Скотине дают корм, фермерские семьи уже вовсю заняты делами, когда я гашу свет.

В воздухе клубится пар от дыхания, но я уже достаточно согрелась, чтобы ослабить шарф. Я оттягиваю колючую ткань, следуя на восток через жилой район, приближаясь к фонарю перед Зеленым парком. На миг мне кажется, что фитиль снова погас, и сердце мое замирает. Но огонек горит, просто его почти не видно при свете дня, и я понимаю, что зря переживала.

С каждым новым фонарем моя канистра с ворванью становится все легче и удобней, и к тому времени, когда я добираюсь до делового района, Уорблер уже проснулся и кипит дневной жизнью. С причалов доносятся крики краболовов, вытаскивающих свой улов, колокольчик над универмагом приветственно звенит, дети смеются, бегая по школьному двору. Когда я прохожу мимо бондарной мастерской, лает Руби, собака Джози, и я останавливаюсь, чтобы почесать ее за ухом. Должно быть, она скучает по нему не меньше, чем я, если не больше.

Он нашел ее в хлеву совсем крошечной и вырастил. Ее мать умерла при родах, и Руби оказалась единственным щенком. Джози брал молоко у коров и ухаживал за ней, пока она не подросла настолько, чтобы пить воду. Сейчас этой желтой собаке почти двенадцать лет. И ей невдомек, почему Джози куда-то ушел без нее.

Пока он бороздит океан на «Мириам», Руби живет в бондарной мастерской, в конуре, которую он соорудил из бочки. Пру сшила для нее красную подстилку, которую мы положили внутрь. Я же, со своей стороны, ласкаю Руби до полного изнеможения.

Думаю, мой вклад нравится ей больше всего.

– Он скоро вернется домой, лапа.

Я провожу ногтями по ее мордочке, ерошу серебристые усы и улыбаюсь, глядя в ее большие карие глаза.

– Здравствуй, Темперанс, – смотрит на меня Джордж. Он сидит на табурете напротив бондарной мастерской с рубанком в руке. Перед ним стоит ведро, которое он желобит. – Она заждалась своего папашу.

– Как и все мы.

– Признаюсь, было бы здорово поработать с ним еще разок. Мне бы не помешал еще один бондарь, который знает, что к чему. – Джордж с намеком кивает через плечо на нового подмастерья и двух хмурых мальчишек в глубине мастерской. – Передавай от меня привет Пруденс и матери.

Я машу ему на прощание и отгоняю Руби, когда она увязывается за мной, постукивая коготками по деревянному настилу. В таверне на пристани пусто, не считая одинокой фигуры, сгорбившейся в конце стойки, свесив голову над ведром. Бенджамин. Китобои, скорее всего, вернулись на свой корабль, чтобы отоспаться после кутежа. Один или двое, возможно, остановились в гостинице, если у них нашлась монета.

Я гашу огонь в фонаре у таверны и только заканчиваю заливать ворвань, как сзади меня кто-то окликает. Это Генри, на лице напряженная улыбка. Что-то не так. Закрыв фонарную камеру, я спускаюсь со стремянки, стараясь не оступиться.

– Мы словно и не расходились.

– Хотел бы я, Темперанс, чтобы так было. Я при любом раскладе предпочту пьяного китобоя пропавшей девушке.

Улыбка тает на моих губах.

– Пропавшей девушке?

Он проводит рукой по лицу, не скрывая усталости после трудной ночной смены:

– Мистер Фэйрчайлд сообщил вчера поздно вечером. Его дочь не вернулась домой.

– Молли? Молли Фэйрчайлд пропала? – В животе у меня что-то обрывается, и я делаю глубокий вдох. Боже, бедная семья Молли. – Но я видела ее вчера. С ней все было в порядке.

– Во сколько? – Он достает свою книжку и устремляет на меня мутный взгляд.

– Я наткнулась на нее и Сюзанну Калвер в Зеленом парке. Незадолго до шести. Я зажигала там фонарь.

Передо мной мелькает приветливая улыбка Молли, в ее маленьких руках корзинка с кружевами и шелковыми лентами. Генри быстро делает пометку и кивает. Я скрещиваю руки на груди и подхожу к нему ближе – сама не знаю почему. Возможно, в моменты тревоги присутствие другого человека успокаивает.

– Вы говорили с Сюзанной?

– Да, она сказала, что они разошлись возле ее дома вскоре после того, как виделись с тобой в Зеленом. Молли забыла перчатки у портнихи и упомянула, что, может быть, сходит за ними. Но до портнихи она не дошла. Ты не заметила вчера вечером ничего странного? Чего-то из ряда вон? Сюзанна упомянула, что видела пьяного в парке.

Имени его она, конечно, не знает. Я киваю в сторону скрюченной фигуры:

– Бенджамин. Он тогда спал.

Генри царапает заметки. Я понимаю, что он в любом случае поговорит с Бенджамином. Хорошо.

– Что ж, если ты что-нибудь вспомнишь, пожалуйста, дай мне знать. Или Мэтью. У него скоро смена.

Не сводя с меня взгляда, Генри начинает разворачиваться, почти как прошлой ночью.

– Вы проверили тех новых китобоев? Того, который приставал ко мне? Леонарда?

Я снова чувствую невидимую лапу на своей ягодице и вздрагиваю. От мысли о том, что Леонард мог тронуть Молли, у меня закипает кровь. Но Генри качает головой.

– Леонарда забрали на корабль вскоре после вашей стычки. Капитан подтвердил его местонахождение.

Я недоверчиво хмурюсь:

– Вскоре после? Это может значить что угодно.

– Прошлой ночью он был в стельку пьян. Честное слово, я сомневаюсь, что он с этим как-то связан. Но обещаю разобраться.

Мне китобой не показался таким уж пьяным. Я отчетливо помню его пристальный взгляд, ярость в его глазах, сверливших мне спину. Не сомневаюсь, что он бы отомстил, подвернись случай… И вдруг у меня перехватывает дыхание. Крик в тумане. Я-то думала, что мне померещилось. А что, если нет? О боже, неужели это была Молли? Что, если Леонард пошел искать меня, а нашел ее? А потом у меня возникло чувство, что за мной следят.

Генри хмурится и делает шаг ко мне:

– Темперанс?

Я сглатываю и мысленно даю себе пинка:

– Прошлой ночью я слышала крик.

Генри встрепенулся:

– Крик?

– Да.

Вся заинтересованность исчезает с его лица, сменяясь бесстрастным профессионализмом.

– Когда? Где?

– Я была, где Па… у северо-западного фонаря. Последнего на маршруте. Мне показалось, крик донесся с востока, но вы же знаете, как туман спутывает расстояния и направления. Я побежала обратно к двум другим фонарям, но ничего такого не увидела и не услышала. Никто не вышел из дома, когда раздался тот крик. Я подумала, может, мне показалось. Или, может, туман сыграл со мной злую шутку.

– Надо было сообщить об этом, Темперанс. – Генри качает головой, царапая заметки. – Тебе ли не знать.

Я заслуживаю укора в его голосе.

– Прошу прощения. Я не подумала.

– Что ж, это меняет картину.

Он хмурится и снова проводит рукой по лицу, оглаживая длинные усы.

– Пожалуйста, присмотритесь к Леонарду, Генри. Он бы ударил меня, если бы вы не появились. Что, если он пошел искать меня, а нашел ее?

– Я присмотрюсь. Но, как я уже сказал, капитан подтвердил его алиби.

– Но…

– Пока мы не найдем Молли, – перебивает он, – пожалуйста, сохраняй бдительность. Лучше занимайся своими делами, если больше ничего не вспомнишь.

У меня расширяются глаза, и слова чуть не срываются с губ. Генри приподнимает бровь:

– Да?

Надо бы рассказать ему о том, что погасли фонари, но инстинкт самосохранения заставляет меня молчать. Судя по крику, Молли пропала не потому, что заблудилась в тумане, ведь он прозвучал до того, как погасли фонари. Ветер налетел гораздо позже. Кроме того, крик доносился совсем с другой стороны. Если я позволю Генри думать, будто Молли пропала из-за того, что я напортачила с фонарями, мой заработок окажется под угрозой.

Если я потеряю работу, Пру и мама останутся без средств к существованию. Для другой работы у меня нет навыков. Уорблер – небольшой китобойный порт. Выбор профессий здесь невелик. Да я и не хочу заниматься ничем другим. Профессия фонарщика передается в моей семье из поколения в поколение. Это у меня в крови.

Однако это не отменяет того, что я женщина. Я с трудом убедила совет разрешить мне унаследовать ремесло Па в четырнадцать лет, а теперь это? Я не могу рассчитывать на снисхождение, которое оказывали Па, когда кто-то пропадал в его смену. Поэтому в первую очередь я и умолчала о погасших фонарях. Будь у меня хоть какая-то уверенность в том, что творилось неладное, я бы, конечно, рассказала.

Так или иначе, пропала девушка из местных. Молли.

– Ты задумалась о чем-то?

Генри всматривается мне в глаза, и я понимаю, что молчу слишком долго.

– Извините. Я просто… – Нельзя ничего рассказывать. Не сейчас. Только когда буду уверена, что это необходимо. – Просто я видела ее незадолго до случившегося. Трудно свыкнуться с тем, что она пропала.

Генри едва заметно прищуривается, но кивает:

– Ну, что ж… – Он прокашливается и отступает. – Будь уверена, мы найдем ее.

Несмотря на громкие заявления, мы оба знаем, что он не может этого гарантировать. В Уорблере такой оптимизм неуместен. Еще никого из пропавших не находили живым.

Я беру стремянку и канистру с ворванью и улыбаюсь констеблю. Точнее, складываю гримасу. Я промолчала, чтобы выжить. Я бы ни за что не утаила ничего от следствия, если бы знала, что это может помочь. Но в данном случае, расскажи я Генри о фонарях, это принесло бы больше вреда, чем пользы. Он бы еще, чего доброго, стал гоняться за призраками, когда в действительности мы наверняка имеем дело с чем-то или кем-то пострашнее, чем потухший фонарь.

Краем глаза я замечаю, что Генри смотрит мне вслед, пока я иду дальше по причалу. Вокруг полно людей, кто-то нахваливает свежую рыбу, слышится стук молотков с верфи, скрип пирса под ногами, звон церковного колокола, плеск сетей. Все эти располагающие звуки уорблерского порта, как и в любой другой день. Только не все проснулись, чтобы порадоваться утру.

Я морщусь и качаю головой. Нет, еще рано предполагать худшее. Если думать о плохом, можно притянуть это. И все же в глубине души я чувствую, что мы уже вряд ли увидим Молли. Часто из всего, что могло произойти, случается самое дурное. Если окажется, что предчувствие нас обмануло, это будет благом.

Когда я возвращаюсь в жилой район, становится ясно, что слух уже прошел. Соседи разговаривают через частокол, делясь домыслами и сочувствуя Фэйрчайлдам. По обрывкам разговоров, долетающим до меня, я узнаю, что мистер Фэйрчайлд отправился со старшим братом Молли и добровольцами прочесывать лес и ручей, протекающий через Уорблер.

Пожалуйста, Боже, не дай им найти ее тело в реке. Эта картина врежется в их сознание на всю жизнь, словно послание на коре дерева, оставленное самой Смертью, шрам, который никогда не заживет. Сколько бы времени ни прошло, он не сотрется. Трагедия отпечатается на их лицах, и всем это будет видно. Они навсегда останутся отмечены горем утраты любимого человека.

У меня разболелся живот, и я мну его пальцами. Утренний свет все отчетливее вырисовывает детали окружающего пространства. Четко очерченные осенние листья, опадающие с ветвей, иней на траве и окнах. В этом ржаво-коричневом мире выделяются сероватые и синеватые плащи и прочая одежда сельских жителей. Фонарные столбы торчат на горизонте темными скелетами.

Тревога бродит взад-вперед по улицам и дорожкам, чтобы все ее видели. Отовсюду лезут суеверные замечания, как корни сквозь землю. Меня это не удивляет, я к этому давно привыкла. Я тушу последний фонарь, на котором повесился Па, и в памяти всплывают шепотки за спиной, когда Генри подвел меня к его телу: «Эх, довели они его, духи то есть». «Помутили его шаги, помутили». «…Не мог больше выносить».

Напоследок я прикладываю руку к фонарному столбу. Под моей теплой кожей тает наледь, и я не чувствую враждебности в воздухе. Как и страха. Жестокие картины смерти Па не спешат возникать при свете дня. Это просто старый фонарь. Только теперь мне слышится крик Молли. Прошлой ночью я не могла разобрать, кто кричал. Теперь же я слышу ее ужас. Ее беспомощность.

«Ты услышала ее после того, как зажгла фонари, Темп. Ты не виновата». Мои доводы не смягчают чувство вины. Причастна я к этому или нет, но как фонарщица я в некотором роде выполняю роль дозорного. Я не сообщила о крике, скрыла информацию от Генри.

У меня сводит живот. Мне нужно домой. Поесть чего-нибудь. Собраться с мыслями и посмотреть, что можно сделать, чтобы помочь Фэйрчайлдам. Но сначала я возвращаю свое оборудование в сарай рядом с ратушей. Если я по той или иной причине не позвоню вечером в колокол, объявляя начало смены, Генри сможет достать все необходимое и зажечь фонари вместо меня. Единственное, что я держу дома, – это одну канистру с ворванью, которую наполняю в сарае каждое утро после смены. Таким образом, выходя по утрам из дома, я первым делом гашу фонари и заправляю масленки. Ворвань стоит денег, поэтому в мои обязанности входит как можно скорее, едва рассветет, гасить огонь.

Обойдя все фонари, я возвращаюсь домой с полной канистрой, сопровождаемая заботливым спутником – теплым утренним солнцем. Когда я подхожу к нашему забору, калитка уже открыта, а дорожка, ведущая к двери, подметена от листьев. В палисаднике перед домом я замечаю салат-латук и зеленый лук. Салат долго не пролежит, в отличие от лука. Любая снедь пригодится.

Я вхожу в дом, и мои плечи никнут под тяжестью этого утра. Еще нет восьми, а я уже вымотана. Надо согреться теплой пищей. И увидеть улыбку Пру, мое надежное убежище.

– Пру, у меня ужасная новость.

Поставив канистру на пол, я стаскиваю сапоги и заглядываю в теплую комнату, где мама уже за столом пьет чай, а Пру, сияя, сидит у камина и колдует над новым рецептом хлеба. А рядом с ней у камина кое-кто еще. Гидеон.

Руки корабельного резчика сцеплены за спиной, шляпа свободно болтается на кончиках пальцев. Он поворачивается ко мне, и Пру замолкает на полуслове. Его голубые глаза пронзают меня насквозь, снимая с меня одежду, кожу, мышцы, удаляя кровь и кости, так что от меня ничего не остается. Как от китов, на которых охотятся в океане и которых затем затаскиваяют в лодки. Изрезанных и обессиленных.

«Держись подальше от Гидеона».

У нас в доме хищник. Я сглатываю комок страха и отвожу от него взгляд, и тут Пру внезапно возникает передо мной, сжимая мне руки, ее гладкое лицо озаряется трепетной надеждой.

– Ты представляешь, Темп? Гидеон – мой тайный воздыхатель.

Глава 4

Мне словно выстрелили в грудь из пушки. Я резко вдыхаю, ослабляя давление. Сердце колотится, кровь бежит по венам, желудок урчит, требуя еды. Мои глаза обшаривают комнату, всматриваясь в тени и свет, уши прислушиваются к потрескиванию пламени и скрипам в доме. Все так, как положено, и все же я чувствую, что не совсем. Как будто вышивка не по центру пяльцев. Гидеона здесь быть не должно. Здесь должен стоять молодой человек с раскрасневшимися от волнения щеками. Или один из судостроителей с мозолистыми от тяжелой работы руками. Или даже краболов, пропахший рыбой. Теперь понятно, почему все лето Гидеон писал анонимные письма. Змий.

Его темные волосы стянуты в хвост кожаным ремешком, но худое лицо обрамляют две свисающие пряди, в дополнение к козлиной бородке и усам. Он слегка мне кивает.

– Темперанс. С превеликим удовольствием, как обычно.

Его голос тих и спокоен, размеренная интонация никогда не нарушается. Тембр у него низкий, каждое слово он произносит с особым старанием и заботой, какую проявляют к домашнему животному. Даже в ратуше, когда разгораются оживленные дебаты и люди запальчиво перекрикивают друг друга, бросая слова, как гарпуны. Едва заговаривал Гидеон, как все замолкали, поворачиваясь к нему, как пловцы, попавшие в водоворот. Гидеон знает, как расположить к себе людей.

Два года назад это касалось и молодой женщины, все еще оплакивавшей своего Па и чувство безопасности, оставшееся в прошлом. Я сглатываю желчь вместе с воспоминаниями.

Дыши, Темп.

Это мой дом. Мое надежное убежище. Гидеон на моей территории, под моей крышей. Крышей, которую помогали строить своими руками Па с мамой. Пру для меня самый дорогой человек на свете. Я буду защищать ее всеми способами. У него здесь не будет никакой власти, если я не позволю.

Я высоко поднимаю голову и скрещиваю руки:

– Это вы писали моей сестре?

Он кивает. Пру стискивает мне руку и хмурится, словно прижигая взглядом.

– Почему бы нам всем не присесть за стол и не выпить чаю? Пожалуйста, Темп.

Я направляюсь к столу, не сводя глаз с Гидеона. Его движения медлительны. Рассчитаны. Он кладет шляпу на каминную полку, проводя кончиками пальцев по красному кедру. Дерево истерто и выщерблено, уцененный товар со склада лесоматериалов, который смогли себе позволить мои родители. На полке изображение Па, шилейла[6] и засохшие цветы, которые Па подарил маме в день свадьбы. Ничего общего с прекрасными каминными полками, которые вырезает Гидеон для состоятельных семей. И все же в его внимательном взгляде чувствуется признательность. Спокойное созерцание.

Он отворачивается от камина, переводя взгляд с меня на Пру. Только после того, как Пру прочищает горло, я понимаю, что он ждет, когда мы сядем. Что я и делаю, опускаясь на краешек стула, пока Пру наливает чай из чайника в наш лучший фарфоровый сервиз и снова подливает маме. Себе она берет чашку с отбитым краем. Гидеон следит за каждым ее движением, его грудь едва заметно вздымается при дыхании. Он садится только после Пру.

– Сожалею, но у нас нет сахара. – Пру краснеет, потупившись, ее пальцы обнимают чашку.

Мне не по себе от ее неожиданного стыда.

– Все в порядке, я сахар не употребляю. – Его улыбка спокойна и сдержанна, и Пру мгновенно светлеет.

Я делаю глоток чая, не чувствуя вкуса, презирая каждую секунду этого спектакля. Я хочу, чтобы Гидеон убрался восвояси, но, поскольку он наш гость, я обязана проявить хоть каплю вежливости. В конце концов, так полагается. То, что на этой неделе в наш бюджет не заложен сахар, не означает, что у нас нет хороших манер.

Почему я оправдываюсь? Я обхватываю чашку, чувствуя, как тепло постепенно поднимается, обжигая ладони. Отвлекая меня. И почему только тайный воздыхатель Пру – это он?

– Как продвигается ваш новый заказ? – выводит меня из задумчивости голос Пру.

Я ставлю чашку на стол. Мне на самом деле интересно, что он скажет. Что бы там ни думал Генри насчет причастности Леонарда со товарищи к исчезновению Молли, но чем скорее они уберутся, тем лучше.

– Очень хорошо. Все должно быть готово и установлено к Собранию.

Пру округляет глаза:

– Так скоро! А вы нам о нем расскажете? Это ведь особенный заказ, верно?

Гидеон ставит чашку на блюдце, и это легкое звяканье кажется мне немыслимо громким. Мама вздрагивает. Пру не замечает, потому что не сводит глаз с Гидеона, который рассказывает, как срезал у себя в роще особую ветвь, чтобы превратить ее в очаровательную сирену, что он обычно и делает, когда получает заказ. Вскоре разговор переходит на другие предметы, над которыми он работает: вывеску пароходной компании, перила для лестницы мэра и новую носовую фигуру в виде русалки с распущенными волосами.

Я слушаю только вполуха, мое внимание сосредоточено на маме. Ее взгляд прикован к Гидеону. Более того, она по-настоящему смотрит на него. Она замечает его движения, воспринимает его слова. Она в полном сознании. Впервые за четыре года она проявила к кому-то хоть какой-то интерес. Пульс громко отдается у меня в ушах.

– Прекрасная русалка в открытом море сражается с волнами и штормами, чтобы найти свою любовь, – вздыхает Пру. – Все это так невероятно романтично. Не правда ли, Темп?

Пру толкает меня ногой под столом, заставляя отвести взгляд от мамы. Я возвращаюсь к разговору, к текущей теме:

– А я считаю, русалка на носу корабля – это грустно.

Пру хмурится:

– Это еще почему?

Гидеон смотрит на меня немигающим взглядом, выражение его лица нейтрально. Я делаю глоток горького чая, чтобы отвлечься, и пытаюсь унять напряжение, внезапно охватившее меня при мысли о неожиданном мамином участии.

– Вы создали мистическое, прекрасное создание, это так, но эта русалка проведет свою жизнь навсегда оторванной от воды. Каждый день она будет смотреть на море, чувствовать, как брызги падают ей на лицо, но никогда не попадет туда, куда ей хочется. Ей пользуются.

Готова поклясться, зрачки Гидеона меняют форму. От них расходятся темные точечки, похожие на лопнувшие сосуды. Но потом я моргаю, и они становятся прежними. Пронзительными и неподвижными.

– Пожалуй, я не думала об этом в таком ключе. – Пру морщится, переводя взгляд на Гидеона. – Моя версия нравится мне больше.

– Как и мне.

Гидеон отводит от меня взгляд и наклоняет голову со слащавой улыбкой. Такой же улыбкой он одарил меня два года назад, проведя пальцами по моим волосам, когда мое тело кричало мне бежать, а в ушах отдавалось шепотом предупреждение Па.

Я больше не могу выносить этот тихий фарс. Если бы паучье гнездо лопнуло у моих ног и тысячи мелких паучат заползли мне под одежду и на кожу, я бы и тогда чувствовала себя спокойней. Моя чашка звякнула о блюдце.

– Может, перейдем уже к делу? Утро выдалось трудным.

– Темп! – одергивает меня Пру.

Я лишь качаю головой.

– Молли Фэйрчайлд пропала. Не пришла домой вчера ночью.

С лица Пру исчезает раздражение, и она откидывается на спинку стула:

– О нет! Какой ужас. Есть какие-то догадки, что случилось?

Гидеон округляет глаза, край его рта чуть заметно приподымается.

– Фонарь не горел?

У меня дыханье сперло. Вот так же он посмотрел на меня на следующий день после того, как мы с Джози, еще детьми, забрались в его мастерскую. Джози захотелось взглянуть на носовые фигуры, висевшие на стенах. Он ценил резьбу по дереву и восхищался умением Гидеона создавать такие выразительные образы. Джози в то время был подмастерьем Джорджа, и его жизнь вращалась вокруг дерева. Я больше боялась, что меня застукают, и встала на стреме у двери. Было странно видеть всех этих существ и людей, таких реалистичных и застывших в неподвижности. На мгновение я забыла, что они сделаны из дерева. От безмолвных взглядов стольких глаз у меня шевелились волосы на затылке. Я была уверена, что эти фигуры вот-вот сорвутся со своих мест и бросятся на меня.

Когда на следующий день я наткнулась на Гидеона возле универмага, я забеспокоилась, что он поймет, что я забралась в мастерскую, просто взглянув на меня. Гидеон ничего не сказал, но что-то промелькнуло в его лице, когда он поймал мой взгляд. Вот как сейчас.

Мое сердце бешено колотится, а под мышками выступает пот. Гидеон задал вполне разумный вопрос, но из его уст это не кажется вопросом.

– Генри с Мэтью занимаются этим, – решаю я игнорировать его и обращаюсь к Пру, к моей опоре. – Ее отец набирает добровольцев, чтобы начать поиски.

Гидеон отодвигает стул, царапая пол, и встает. Мы с Пру следуем его примеру.

– Пожалуй, лучше я пойду и посмотрю, не нужен ли им еще один доброволец. Проверить рощу. Вот уж не думал, что это утро примет такой оборот. Учитывая обстоятельства, это ничего, если мы продолжим в другой раз?

– В этом нет необходимости, – ответ вырывается у меня сам собой. Я почти сразу прикусываю губу.

Не отступай. Не отступай.

Три пары глаз смотрят на меня, а огонь в камине все так же потрескивает. Мама все еще с нами. Я прочищаю горло, чтобы мой голос не дрожал, и заставляю себя встретиться взглядом с Гидеоном.

– Вам нельзя жениться на Пруденс. Я не даю своего разрешения.

Гидеон проводит большим пальцем по подбородку. Мама, сидящая рядом с ним, опускает взгляд.

– Темп! Как ты можешь быть такой неразумной? – Пру бросается ко мне и хватает за руки.

Уголок рта Гидеона приподнимается, но резчик отворачивается, не дав мне увериться, что я это видела.

– Ай! – Ногти Пру впиваются мне в ладони. Вряд ли она вообще сознает, что причиняет мне боль.

– Это не похоже на тебя, Темп. Ты не можешь так легко принять это решение. Справедливость требует, чтобы ты хотя бы все обдумала.

Гидеон берет с каминной полки свою шляпу и подходит к нам. Ростом он ниже, чем Джози, но это нисколько не умаляет впечатления от его пристального взгляда, угловатых скул и идеально подстриженной растительности на лице.

– Я уважаю вашу тревогу и бдительность, с которыми вы присматриваете за своей семьей. Эта черта достойна восхищения. Я только прошу, чтобы вы как следует все обдумали прежде, чем принять решение. Вы ведь сами видите, что в текущих обстоятельствах не стоит действовать сгоряча.

Нахал! Мне приходится прикусить язык, чтобы и вправду не сказать чего-то сгоряча.

– Я подожду Собрания, чтобы вновь высказать свою просьбу. – Он ободряюще смотрит на Пру с улыбкой, которую мне хочется сорвать с его лица. – Но, зная вас, дорогая моя Пруденс, я буду ждать столько, сколько потребуется. А ждать я умею.

Он кивает по очереди каждой из нас, и у меня внутри все переворачивается, когда он смотрит на меня, а затем Пру провожает его из дома. Я пристально слежу за ними в окно, как деревенская кумушка, и внезапно чувствую себя такой старой и гадкой, что отворачиваюсь, зажмуриваясь. Моя куртка мне тесна, жар поднимается к шее, в голове стучит. Я срываю куртку и бросаю на стул. Я обмахиваю себя ладонями, готовясь встретить ураган в лице Пру.

Однако, вернувшись в дом, она не произносит ни слова. Даже не смотрит в мою сторону, демонстративно игнорируя меня и обходя по широкой дуге. Она удаляется в нашу спальню, и дверь за ней закрывается с тихим щелчком. Ее молчание гораздо страшнее гнева. Мама, все еще сидящая за столом, берет свою чашку. Она делает глоток и ставит ее обратно, а затем поворачивается к огню. С тех пор как я пришла, пламя успело потухнуть. Я спешу подбросить еще поленьев, глядя, как меняются оттенки ярко-оранжевых тлеющих углей, словно вода плещется в реке. Пламя снова занялось, и я опускаюсь на свой стул.

Я смотрю на маму, на огонь, отражающийся в ее серых глазах. Я нечасто остаюсь с ней наедине. Надежда, которую я давным-давно заперла в сундук своего сердца, робко стучится.

– Мама?

Я наклоняюсь и сжимаю ее руку. Может быть, она посмотрит на меня. Встревоженно. Осмысленно.

– Мама?

Она поворачивается на стуле, и у меня перехватывает дыхание. Ее глаза смотрят куда-то поверх моей головы, в упор не замечая меня. Я не знаю, что с ней случилось недавно. Что ее пробудило. Что бы это ни было, этого больше нет. Как и надежды на брак для Пру, а также для нас с Джози. По крайней мере, в ближайшее время. Я не позволяю себе плакать и вместо этого сжимаю кулаки. Океан скорее высохнет, чем я позволю Гидеону жениться на Пру.

Я быстро убираю сервиз и прохаживаюсь перед камином, ожидая появления Пру. Стук в дверь ничего не дает, и никакие мольбы не заставят ее выйти. Мама усаживается в кресло-качалку, пол скрипит при каждом движении взад-вперед. Потрескивает огонь, тикают ходики, и внезапно этих тихих звуков становится слишком много. Они лишь усиливают невыносимую тишину и отсутствие Пру и ее тепла.

За занавесками какое-то движение. Люди идут по улице. Я должна попытаться помочь найти Молли. Это меньшее, что я могу сделать. И как бы мне ни хотелось объяснить все Пру, ей сейчас нужно побыть одной. Когда-нибудь она поймет. Должна понять.

* * *

Имя Молли эхом разносится по всему порту. Каждый человек, который проходит мимо, движется размеренным шагом, настороженно присматриваясь ко всему, надеясь разглядеть хоть какие-то признаки пропавшей. Наш пожилой священник возносит молитву перед собравшимися добровольцами, прежде чем разделить их на две группы. Одна из них будет обшаривать поля к югу от городка, вырубленные сорок с лишним лет назад, чтобы построить Уорблер и дать работу лесопилке. Их поиски не должны занять много времени. Другая группа будет прочесывать леса к северо-западу, что станет задачей посложнее.

Священник тяжело опирается на трость, сделанную из изогнутой яблоневой ветви, которые так любит использовать Джози из-за их прочности. Дальше по улице рыбак осеняет себя крестным знамением, услышав, как кто-то кличет Молли. Возможно, крестится в молитве. Скорее всего, творя защиту от любых духов, которых он винит в случившемся. Как бы то ни было, кого-то надо винить. Только не мои фонари. Меня передергивает. Мои шкурные мысли, при всей их оправданности, постыдны. Молли пропала, а я тут обеляю себя.

Когда я иду по деловому району, мой взгляд прикован к китобоям, собирающим припасы для предстоящего плавания. Они снуют туда-сюда, точно мелкие рыбешки, готовясь к добыче и выживанию в неспокойной Атлантике и еще дальше. Если среди них есть обидчик Молли, можно ли вычислить его, как вычисляют профессию по одежде? Должен ли он двигаться немного иначе, чем другие? Медленно, с сожалением? Должен ли нервничать из-за страха быть пойманным? Отводить от всех взгляд?

Стук молотка привлекает мое внимание, и я направляюсь к бондарне. Джордж работает над чем-то, похожим на четвертной бочонок, скорее всего, для виски. Он идеально подгоняет планки, чтобы их удерживали вместе ивовые прутья. Джози рассказывал мне о своих задумках, когда мы были моложе. В отличие от других, я хорошо разбираюсь в том, что происходит в бондарном цехе. Запах свежей стружки для меня как примета родного дома.

Я покашливаю в дверях:

– Джордж?

Пожилой бондарь оглядывается через плечо и улыбается, а Руби открывает глаза и лает для порядка, прежде чем узнает меня. Она поднимается на ноги и подбегает ко мне.

– Могу я одолжить Руби? Просто я подумала, что, учитывая все, что творится в деревне, она могла бы помочь с поисками.

Джордж хмурится, сгоняя солнечные зайчики со лба:

– Да, я слышал. Ужас. Что ж, не знаю, насколько старушка будет полезна, но вреда от нее не будет.

Я хлопаю себя по бедру, и Руби выходит вслед за мной с единственной улыбкой на весь Уорблер.

* * *

В сумерках белые дубы сияют, словно объятые пламенем. Красные листья сверкают, как брызги крови на свету. Линяло-рыжие и ржавые буки набирают яркость, тогда как другие деревья уже сбросили поблекшие листья. Самое большее у нас есть неделя, чтобы полюбоваться этим поразительным многоцветьем, прежде чем оно исчезнет и все живое начнет готовиться к суровой зиме.

В подлеске невозможно передвигаться бесшумно, листья образуют хрустящий ковер. Руби шарит носом в зарослях, вынюхивая что-то интересное, и увлеченно виляет хвостом. Из-за деревьев то и дело кто-нибудь кличет Молли, и я не вижу необходимости добавлять свой голос. Вместо этого я прислушиваюсь. К шелесту листьев, шуршанию шагов, беспокойным голосам, шорохам лесных зверушек, ищущих убежища, сопению Руби. Звуков так много, что трудно выделить их все. Какие-то можно запросто упустить. Скулеж, вздох.

Руби останавливается, хвост замирает. Я поворачиваюсь к ней, но ничего не вижу за кустами, кроме гигантского белого дуба, потемневшего от времени.

– Что такое, девочка?

Я делаю шаг к Руби, сердце бешено колотится. Она убегает, скрываясь в подлеске, прежде чем я успеваю что-то сказать. Я бросаюсь за ней, не обращая внимания на ветки, царапающие щеки. Они цепляются за рукава, за ноги. Словно чьи-то руки тянутся ко мне, чтобы схватить, задержать. Помешать.

– Руби!

Я едва различаю собачьи шаги в шуме погони. Ветка цепляется за волосы, запутываясь в волосах. Я отмахиваюсь от нее, продираясь вперед, все дальше сквозь густую листву. Хрупкие листья крошатся под руками, хрустят под ногами.

Первым делом меня поражает запах. Прогорклое облако. Я отступаю на шаг, как будто наткнулась на невидимую стену. Руби нюхает и фыркает, ее старые лапы подрагивают от возбуждения, пока она кружит вокруг своей находки. Я наклоняюсь к ней и оттаскиваю за загривок, прежде чем меня охватывает отвращение.

Дохлая лиса со вспоротым брюхом, внутренности уже съедены. Трудно сказать, зарезал ли ее какой-то хищник, прикончила ли болезнь, или лес сделал свое дело. Из-под пожелтевшей кожи проступает скелет. Некогда блестящий мех потускнел, яркость ушла из него вместе с жизнью. Сверкают белые зубы. Ветерок ерошит шерсть на лисьем хвосте, посылая нам с Руби зловещее приветствие, и я машу рукой перед носом.

– Молли! Где же ты? Молли! – разносится эхо по лесу.

Я оттаскиваю Руби, норовящую броситься на мертвечину:

– Фу, Руби!

Прежде чем отвернуться, я замечаю кое-что необычное. Из середины дохлой лисы растет молодое деревце. Торчит прямо из чрева. Сила жизни, расцветающей из смерти; тут есть над чем подумать. Не припомню, чтобы видела нечто подобное. Судя по всему, лиса околела недавно, но деревцу, должно быть, месяцев шесть. Скорее всего, бедняжка в последний момент свернулась под ним калачиком. Это просто совпадение, что лиса так разложилась, как будто… что? Как будто дерево пожирает ее.

Дрожь пробегает по телу, замирая внутри. Я отворачиваюсь, не обращая внимания на ползущий по спине холодок, и тяну за собой упрямую Руби. Я не должна поддаваться абсурдным мыслям. Я не суеверный китобой и не старая деревенщина, травящая кровавые байки о чудищах, живущих среди нас в Уорблере. Нет. Я фонарщица. Мое дело – нести людям свет. Освещать путь.

Лес, оставленный закатным заревом, темнеет; небо, еще недавно голубое, закрыло облако. Пройдет совсем немного времени, и из-под корней выползет туман и пойдет гулять по ночным улицам. Здесь становится небезопасно, к тому же меня ждет работа. Имя Молли так и преследует нас с Руби, пока мы выходим из леса и возвращаемся в деревню. Где-то поодаль слышатся шаги, то позади, то впереди. Руби снова виляет хвостом, но семенит уже не так шустро. То ли из-за возраста, то ли оттого, что ее ждет пустой дом, кто ее знает? Так или иначе, все мы возвращаемся, наши шаги медлительны, наши поиски оказались тщетны. Я различаю среди остальных голос Гидеона, доносящийся из его частной рощи на северо-востоке.

Никому туда нет хода. Понатыканные повсюду указатели со словами «Частная собственность» не позволяют сослаться на неведение. Несколько лет назад Гидеон сумел убедить муниципальный совет сохранить значительную часть оставшихся уорблерских лесов, передав ему во владение почти тридцать акров. Им было нетрудно принять такое решение, ведь лесом они дорожат меньше, чем репутацией Гидеона.

Если только мы не хотим, чтобы другие корабельные резчики завладели секретами Гидеона и особой древесиной, роща останется закрытой, согласно распоряжению совета. Потому что Гидеон всегда получает то, что хочет. Теперь же он хочет Пру. Мне и без того было плохо, а стало еще хуже. Мужчина, привыкший распоряжаться, не любит слышать «нет», но я должна настоять на своем. По правде говоря, Гидеон меня не беспокоит. Не слишком. С Пру мне предстоит схватка посерьезней. Именно те, кого любишь, могут ранить сильнее всего. И в ее глазах это я нанесла первый удар.

Глава 5

Дома мне обычно дышится свободнее, будто я расшнуровываю корсет. Однако на этот раз я словно затягиваю его потуже. Расслабиться, не быть настороже – об этом нечего и думать. Каждое мое движение, каждое слово вызывает у меня приступ нерешительности. Ходить по тонкому льду не так тяжело, как по этому замершему дому.

Я застаю Пру в гостиной за уборкой. Мне она не рада. Она реагирует на меня не лучше, чем мама. Мне хочется кричать. Но этот низменный инстинкт ни к чему меня не приведет. Я ведь взрослая и должна вести себя соответственно.

– Пру? Можем мы поговорить о том, что было утром? Пожалуйста.

Она игнорирует меня, проходя через гостиную. В этой комнате Па и мама принимали гостей. У нас здесь остались только диван и приставной столик. Если бы не развешанные по стенам разноцветные квилты[7], сшитые мамой и ее матерью до нее, здесь было бы и вправду мрачновато. Шух-шух метлы странным образом успокаивает и в то же время раздражает. Пру ведет себя как ребенок, но я не могу сказать ей этого. Иначе между нами вмиг бы захлопнулась дверь.

– Ну так что?

Я опускаюсь на диван, скрещивая лодыжки. С подошвы ботинка падает лист, кусочки земли осыпаются на пол. На брюки налипли листья, которых я не замечала, а кромка штанин испачкана грязью. В любой другой день Пру высказала бы мне за неряшливость. Но не сегодня. Я сцепляю пальцы.

– Я буду говорить и надеюсь, что ты будешь достаточно любезна, чтобы слушать. Это все, о чем я прошу.

Она шмыгает носом, но, по крайней мере, не уходит. Двигаясь за метлой, она приближается ко мне и задевает черенком ботинок. Я поднимаю ноги, и она подметает за мной. Все не так уж плохо.

– Я сожалею, что загубила твои планы. Правда. Верь мне, когда я говорю, что больше всего на свете желаю тебе счастья и ничего кроме.

Шух-шух.

– Но положа руку на сердце я не могу одобрить твой союз с Гидеоном.

– Почему? – Она резко поворачивается ко мне, вцепившись в метлу так, что белеют костяшки пальцев.

– Потому что Па был бы против.

Пру отступает на шаг. Теперь я определенно завладела ее вниманием. Уголки ее губ опускаются.

– Не понимаю.

Я подаюсь вперед, упираясь локтями в колени, и крепко переплетаю пальцы в замок. Я поднимаю глаза и погружаюсь в прошлое, когда был жив Па. Прохладный полумрак комнаты исчезает, уступая место золотистому теплу позднего вечера. Рядом со мной Па, теребит свою шляпу. Шерстинки льнут к его шершавым ладоням. Светлые волоски на его пальцах поблескивают на свету. От него пахнет ворванью и дымом, что для кого-то было бы малоприятным сочетанием, но для меня это родные запахи.

«Мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещала, Темп», – произносит он тихим, неуверенным голосом, как будто сомневается, стоит ли вообще что-то говорить.

Мама с Пру за домом пропалывают огород. Мне хочется к ним, выкапывать картошку, посаженную весной, почувствовать грязь под ногтями. В открытое окно вплывает сладкий, легкий запах осенних ломоносов[8]. Над подоконником выглядывает нежный белый цветок. Пру хихикает, за ней следует заразительный смех матери.

Па откашливается, возвращая меня в гостиную. Он кажется каким-то странным, взвинченным, непохожим на себя.

«Я хочу, чтобы ты не водилась с Гидеоном». – «Гидеоном? Корабельным резчиком?» Я этого совсем не ожидала. Па кивает. «Это еще почему?» Гидеон всегда был добр ко мне. Тем же утром, когда я гуляла с Па, Гидеон высказал комплимент моей улыбке. Джози мне такого никогда не говорил, так что мне было лестно услышать это от кого-то, пусть даже ровесника Па.

Па вскакивает на ноги. Он быстро проводит рукой по волосам и натягивает кепку. Его обычно оживленное лицо идет глубокими морщинами, особенно явно проступившими в этом году. На висках у него начала пробиваться седина. Он поворачивается и смотрит на меня немигающим усталым взглядом: «Просто слушайся своего па, хорошо? Держись подальше от Гидеона». – «Это сильные слова, Па», – посмеиваюсь я, пытаясь отмахнуться от его странной напряженности. «Обещай мне». Я была готова сказать что угодно, лишь бы смягчить его. «Разумеется. Обещаю». – «Темп?»

Я моргаю, слыша голос Пру. Янтарный свет воспоминаний растворяется в сумерках. Она стоит с таким же напряженным видом, как и Па, пока я ей рассказываю, как он велел мне держаться подальше от Гидеона. Но, закончив, вижу, что понимание, на которое я надеялась, не достигнуто. Вместо этого Пру посмеивается, скрывая досаду, и качает головой.

– Не может быть, чтобы ты из-за этого воспротивилась моему союзу с Гидеоном. Ты что-то обещала Па четыре года назад? Он наверняка просто оберегал тебя. Не хотел, чтобы его незамужняя дочь водилась с мужчинами, любыми мужчинами. И Гидеон здесь вовсе ни при чем, я уверена.

Другое воспоминание рвется наружу, сжимая мне грудь. Я все еще чувствую прикосновение Гидеона, точно ожог. Пру хихикает, будто это сплошное недоразумение, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не вскочить и не встряхнуть ее.

– Неважно, что прошло четыре года, Пру. Па говорил не без причины, и я с ним считаюсь.

– Он и повесился не без причины. С этим ты тоже считаешься?

Я резко вдыхаю. Пру вздрагивает и бросается ко мне, но когда ее пальцы сжимают мои, они кажутся твердыми, как палки. Мне хочется вырваться, выскочить из дома и бежать, пока не отпустит боль. Но я сижу на месте, дышу и существую, потому что это все, что я знаю, и бежать мне некуда. Я в ловушке.

– Это было жестоко с моей стороны, Темп. Приношу свои извинения.

Я слышу скрип веревки Па.

– Я просто… обескуражена. У меня появилась возможность начать новую жизнь с Гидеоном, а ты отказываешь мне в благословении. Ты мне не только сестра, но и лучшая подруга. И лишать меня счастья из-за того, что сказал тебе отец, оберегавший свою дочь, без всяких веских доводов, похоже на предательство. Мои чувства к Гидеону – это не просто слепая страсть. Ты мне совсем не доверяешь?

Даже не глядя на нее, я понимаю, что она плачет. Но никакие ее слезы меня не тронут. Задетые чувства не в счет, когда на карту поставлена безопасность. Опыт и интуиция треплют меня, как шторм – ставни прошлой ночью. Слезы Пру что дождь в моем океане.

– Пру… – У меня ком встает в горле, и я сглатываю его, чувствуя, как учащается пульс. Я понимаю ее сомнения. Правда. Когда-то меня предупреждали насчет Гидеона, но я не послушалась. Она хочет веских доводов. – Два года назад мы с Гидеоном…

Ее глаза округляются, и я вижу, как трепещет жилка у нее на шее. Как мне объяснить ей, что со мной произошло, чтобы она поняла? Я загнала стыд за тот раз в самые глубокие и темные уголки своей души, подальше от самой себя.

Пальцы Пру, так похожие на мои, нервно сжимают ручку метлы; она не сводит с меня глаз.

– Два года назад вы – что?

Я знаю свою сестру. Если она решит, что стала утешительным призом для Гидеона, ее прекрасный оптимизм даст трещину. Это подорвет ее самооценку, и она будет страдать. Как мне уберечь ее, не причинив боли?

– Я целовалась с ним.

Полуправда выворачивает мне нутро. Губы Пру дрожат.

– Что?

– Я не понимала, что делаю.

Слова срываются с языка, и во мне с новой силой расцветают стыд и смущение. Вспоминать, что произошло тем вечером, – все равно что сжимать в руке горящую спичку. Огонек погас, но я чувствую, что обожгла палец. Мелькают подробности, сомнение размывает контуры. Сначала поцелуй, затем реакция Гидеона, когда шок и сожаление взметнулись во мне, словно тайфун.

Я помню все, что чувствовала. Отчетливо. Но как быть с картинами у меня в голове? Физическая память ничего не значит… Неужели время исказило произошедшее?

– Ты не думала, что делаешь? – Голос Пру набирает силу под воздействием шока и вырывает меня из раздумий. – Что тут непонятного? Ты целовала мужчину.

– Да, но…

Пру не занимать сознательности и зрелости для своих лет. Хотя ей всего шестнадцать. При всем здравомыслии ей не хватает опыта. Она легкая добыча для негодяев. Ею могут воспользоваться. Как воспользовались мной. Ведь мной воспользовались, разве нет? Прошло два года, но отголосок паники все еще бьет по нервам.

– И что потом? – Пру переминается с ноги на ногу, широко раскрыв глаза, безуспешно пытаясь сохранить самообладание. Неуверенность начинает подтачивать ее самооценку.

Не этого я хотела.

– Что было потом? – настаивает она. – Он тебя отверг?

Я хватаюсь за это, как тонущий за спасательный круг.

– Да. Да, отверг.

Ложь обжигает мне глаза, и я судорожно выдыхаю. Я резко смахиваю слезы и смотрю в пол, пытаясь взять себя в руки, чтобы Пру не увидела лишнего. Когда я снова смотрю на нее, она уже не выглядит такой подавленной.

– Я не понимаю. – Она шмыгает носом. Даже это расплывчатое признание причиняет ей боль, но, возможно, этого достаточно. – Ты не даешь мне быть с ним, потому что смущена тем, что он тебя отверг?

– Нет. То есть… да. – Я качаю головой, чувствуя огромную усталость. Как же я запуталась. – Даже если бы Гидеон меня не отверг, он повел себя как-то не так…

– Не так?

– Его реакция… – Я не могу высказать этого вслух, потому что сама толком не понимаю. Но в глубине души знаю, что это важно. – Я не уверена, как лучше объяснить. У меня было нехорошее чувство. Мне нужно, чтобы ты верила мне.

– Чувство? Тебя отвергли и у тебя возникло плохое чувство? – Она стискивает челюсти: мои сбивчивые попытки не приводят ни к чему хорошему.

– Да, чувство. И еще это предупреждение Па, от которого я отмахнулась, а зря. – Я сжимаю ей руку. Если бы только прикосновение могло передать правду, когда слова бессильны. – Пойми, что мне больно видеть тебя несчастной, но тебе нельзя замуж за Гидеона.

Она отстраняется, глаза ее сверкают, возмущение нарастает. Походив взад-вперед, она останавливается, уставившись на меня.

– Я думаю, ты ревнуешь, потому что сама до сих пор не замужем.

Я фыркаю, даже не пытаясь скрыть, что она несет вздор. Но это не вызывает у нее ни малейшего колебания.

– И еще каждый раз, как ты видишь Гидеона, ты не только вспоминаешь, что он тебя отверг, но и понимаешь, что, если Джози когда-нибудь узнает, это разобьет ему сердце.

Ее холодные слова бьют меня под дых, отбрасывая назад. Надежное укрытие у меня в голове, где я прятала Джози, рушится, и вот он стоит беззащитный перед всеми мыслимыми страхами и ужасами. Этот разговор идет совсем не так, как я надеялась. Я качаю головой, подыскивая слова, но ничего не приходит на ум.

– Я понимаю, ты чувствуешь себя в западне, потому что вынуждена отказаться от своего счастья ряди меня и мамы. Так обошлась с тобой жизнь. С нами. Но это? – Она качает головой. – Ты сама загнала себя в угол, когда поцеловала Гидеона. И это низко – заставлять меня расплачиваться за твои ошибки.

Откуда в ней это? Я и не знала, что моя сестра может быть такой. Ее обвинения обжигают, как огонь. Скоро от меня ничего не останется, кроме кучки пепла, который она выметет за дверь. Как она может говорить такие ужасные вещи, да еще с такой убежденностью? Гнев поднимает меня на ноги. Из-за этой чуши. Этой угрозы. Все из-за Гидеона. Будь он проклят.

– Я забочусь о тебе не потому, что загнала себя куда-то. Я забочусь о тебе, потому что люблю тебя. Это и есть семья. И поскольку я люблю тебя, я говорю тебе, что Гидеон опасен, и тебе нужно держаться от него подальше. Па меня предупреждал, но я отмахнулась и буду сожалеть об этом до конца своих дней.

По дому разносится бой часов. Половина первого. Начинается моя смена. Я проскальзываю мимо Пру и выхожу из гостиной, чуть не натыкаясь на маму. Она отворачивается и скользит обратно к камину, неслышно ступая по потертому ковру. Она грела уши? Я засовываю это любопытное открытие подальше, вместе с остальными. Мне некогда обдумывать их.

– Ты не можешь запретить мне видеться с Гидеоном, – говорит Пру мне вслед.

На столе меня ждет фонарь, пока я достаю перчатки из кармана куртки и надеваю. Затем натягиваю на голову кепку, не утруждаясь приколоть ее.

– У меня тоже не все складывается по-моему, Пру. Но это не значит, что я теряю голову и устраиваю истерику.

– Я взрослая женщина, Темп! – Стоит ей топнуть ногой, как она снова становится пятилетней девочкой. – Мне тоже пришлось быстро вырасти. Как и тебе. Не строй из себя жертву.

– Не веди себя как маленькая, – отрезаю я, остервенело чиркая спичкой, чтобы зажечь фонарь.

– А ты не относись ко мне как к маленькой.

Все мои благие намерения разбиваются вдребезги, и в осколках отражаются гадкие обвинения Пру. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

– Все, что я делаю, каждое решение, что я принимаю, продиктовано твоими интересами. Это все ради тебя.

– И еще одна родительница мне не нужна. – Упрямый наклон ее головы копирует мой собственный. Я отмечаю россыпь веснушек на ее щеках, и в следующий момент она вытирает слезы. – Мне нужна просто сестра.

Мы зашли в тупик, и ни одна не хочет уступать. Как будто мы снова маленькие девочки, дерущиеся за последний кусок пирога. Но рядом нет Па, который обратит все в шутку, заставит нас посмеяться над тем, как глупо мы ведем себя. А маме совершенно все равно, она знай себе покачивается в своей качалке в углу. Я здесь старшая сестра. Неважно, как сильно меня ранят слова Пру, я не стану отвечать ей тем же. И фонари меня заждались.

Я вздыхаю:

– Хотелось бы мне, чтобы ты меня уважала хотя бы настолько, чтобы считаться с моим мнением о Гидеоне. Да, ты уже взрослая. Но ты еще слишком юная и неопытная, чтобы отмахиваться от того, что нужно понимать… – Я вскидываю руку, не давая ей возразить. – Это и ко мне относится. Я знаю, что несовершенна.

Иначе Молли не пропала бы. Я должна была сообщить Генри, как только услышала крик. Я больше не могу игнорировать самый главный инстинкт самосохранения – интуицию.

– Я ему не доверяю, Пру. Не могу.

«Держись подальше от Гидеона», – вспоминаю я шепот Па. Как и пальцы Гидеона в моих волосах перед тем, как он сжал их в кулак. Я вздрагиваю всем телом, отгоняя это воспоминание. Пру не останавливает меня, когда я ухожу с фонарем в руке, и щелчок двери кладет конец нашему разговору. Вечерний воздух прохладен, и это приносит облегчение моей разгоряченной коже. Я делаю глубокий вдох, радуясь возможности побыть одной. Однако облегчение длится только до конца дорожки, где меня ждет Генри.

– Почему ты не сообщила о них, Темперанс? – рявкает он.

Не считая резкого вдоха, мне каким-то образом удается обуздать эмоции. Я киваю в знак приветствия проходящей мимо паре и жду, пока она не удалится за пределы слышимости.

– О чем не сообщила?

– Не прикидывайся. Ты прекрасно знаешь.

Его тон холоден, как зимний ветер, и это уязвляет мою гордость. Я не хочу видеть укор и гнев в глазах Генри, но не смотреть на него – признак трусости, лишь усиливающий впечатление моей вины. Умолчав о фонарях, я не сделала ничего плохого. Это я знаю твердо.

Я смотрю в его изможденное лицо:

– Я услышала крик, когда зажигала фонари. Он прозвучал неподалеку, где фонари горели. Так что пара погасших фонарей возле Зеленого через несколько часов тут ни при чем. Я думала об этом, Генри.

– Думала, говоришь?

– Разумеется. – Я иду дальше по улице и останавливаюсь только возле колокола перед ратушей.

Я дергаю за веревку, привязанную к язычку, и звоню в колокол один, два, три раза. Выполнение привычных действий – вот что не дает мне окончательно расклеиться. Я быстро беру свое снаряжение из сарая и нахожу поджидающего меня Генри под фонарем по другую сторону двора. Я приставляю стремянку к поперечной перекладине.

– Откуда тебе знать, что фонари погасли через несколько часов? – не унимается он.

Я невольно бросаю на него злобный взгляд. Мне надоела эта завуалированная головомойка.

– Тогда как раз поднялся ветер. Поэтому я в первую очередь и пошла проверять фонари.

Медные пуговицы Генри поблескивают в свете моего огонька. Где-то неподалеку хлопает дверь. По булыжной мостовой скрипят и громыхают колеса фургона. Все возвращаются домой. Генри скрещивает руки на груди и смотрит на меня с таким видом, что я снова чувствую себя маленькой. Мне сразу становится стыдно, и я злюсь.

– Бенджамин заметил, что фонари не горят, перед тем как вернулся в таверну около семи.

Бенджамин. Городской пропойца. Просто чудо, что этот человек до сих пор не пополнил число пропавших без вести в Уорблере, свалившись в реку по пьяни. Я даже не пытаюсь скрыть усмешку.

– У Бенджамина, Генри, по венам давно вместо крови бежит алкоголь. Вам не хуже меня известно, что на него нельзя полагаться. Вы действительно верите, будто он заметил, что фонари не горели?

– Учитывая, что только от него я и узнал о сдохших фонарях? Да, – чуть не выкрикивает он, и я невольно вздрагиваю.

Он загнал меня в угол. Мне некуда идти, кроме как наверх. Я карабкаюсь по стремянке, подальше от его обвинений, чтобы подрезать фитиль. Уважение, которое я внушала когда-то Генри, сократилось настолько, что он верит слову пьяницы больше, чем моему. К тому же пьяницы похабного.

Вдруг у меня возникает мерзкая догадка, и мои глаза округляются.

– А что, если это Бенджамин?

– В каком смысле?

– Его обходит стороной любая женщина в Уорблере. Он с любой из нас ведет себя развязно, когда переберет, то есть почти всегда, а мер никто не принимает.

Я знаю, что не стоит провоцировать Генри, особенно в таком состоянии, но это вырывается само собой.

– Кто может сказать, что он не обидел Молли в пьяном припадке? – Я крепче сжимаю стремянку и чем больше прокручиваю в уме этот домысел, тем более разумным он мне кажется. – Он бы об этом и не вспомнил, поэтому, конечно, ничего бы не сказал вам.

– Он еще ни разу никого не обидел.

– Это не значит, что мы должны мириться с его поведением, – бормочу я. Меня передергивает при мысли о том, как он причмокивает губами, пялясь на молоденьких уорблерских девушек. Молли. Пру.

– Вы с Сюзанной сошлись в показаниях, во сколько видели его в Зеленом. Дэвид подтвердил время, когда видел его в таверне. Ты видела его на улице сегодня утром. К тому же, по моему опыту, – Генри упирает руки в боки, – люди в пьяном виде неуклюжи. Если бы он напал на Молли, мы бы ее уже нашли. Ты бы лучше тратила время на обслуживание фонарей, чем на глупые домыслы.

Рука у меня так сильно дрожит, что я никак не зажгу фонарь. Моя репутация превратилась в фитиль, охваченный жадным пламенем. Скоро все, ради чего я работала, сгорит дотла.

Я закрываю дверцу и спускаюсь обратно, закидывая сумку на плечо и рывком убирая стремянку. Генри следует за мной до следующего фонаря. Туман уже окутывает меня до колен, посмеиваясь надо мной, показывая констеблю, насколько плохо я справляюсь со своей работой. Не укладываюсь по времени.

Я знаю, что не смотреть на Генри – это трусость, но просто не могу сейчас видеть его разочарование. Мне нужно чем-то занять себя. Продолжать двигаться. Поставить стремянку, подняться, открыть, вычистить, подрезать, зажечь. Идти дальше.

Мой голос дрожит, когда я наконец набираюсь смелости заговорить.

– Я не хотела ничего плохого, когда умолчала о негоревших фонарях.

– Это часть твоей работы.

– Я знала, что вы это слишком раздуете. Что вы сейчас и делаете. Уделять лишнее внимание тому, что не имеет никакого отношения к текущей проблеме, – это пустая трата вашего времени и ресурсов Уорблера.

– Ты констебль?

– Нет.

– Тогда откуда тебе знать, что важно, а что неважно для расследования?

– Она кричала! – Я оборачиваюсь, вскидывая руки, взмахивая своим фонарем. – Это доказывает, что на нее кто-то напал. А не то, что она заблудилась в тумане из-за моих фонарей.

Я задыхаюсь, но не жалею, что повысила голос. Я борюсь за себя. Больше некому.

– Тебе ли не знать, как туман мутит голову. – Генри понижает голос, словно боится, что туман нас подслушает. – Сама ведь говорила утром. Крик прозвучал рядом, но кричать могли и за несколько кварталов, как тебе известно. Кто-нибудь мог прикрутить фонари, чтобы никто не увидел, как они схватят Молли. Если бы ты мне сказала, где нет света, я мог бы сразу начать там искать. Найти какие-нибудь улики. Тебе это на ум не приходило?

У меня горит лицо от его менторского тона. Но его слова бьют не в бровь, а в глаз. Потому что он прав: мне это на ум не приходило.

– Хочешь, чтобы тебя уважали как фонарщицу? Тогда уважай других настолько, чтобы они тоже могли выполнять свою работу. Я ожидал от тебя большего.

Стыд заставляет меня впериться взглядом в туман, который стелется под нами, обвиваясь вокруг ног, точно змея. Мне нечего возразить. Генри прав.

– Я приношу свои извинения, Генри. Я должна была предупредить вас.

– Есть вероятность, что теперь тебя снимут с должности.

У меня внутри все обрывается. Я отрываю взгляд от непрестанно клубящегося тумана и смотрю в лицо Генри.

– В каком смысле?

– Из-за твоих действий вопрос о твоей дальнейшей работе фонарщицей был вынесен на рассмотрение городского совета на завтрашнее утро. – Генри пожимает плечами. – Я должен был доложить. Нам надо быть уверенными, что все в нашем сообществе живут по закону, и когда на карту поставлена безопасность наших жителей, мы не можем допустить, чтобы кто-то пренебрегал своими обязанностями. Фонарщику положено освещать улицы Уорблера и служить дозорным во время смены, докладывая обо всем подозрительном соответствующим органам. Мне.

Очертания Генри расплываются. Я не могу отдышаться, волна жара разливается по коже. Этого не может быть. Я всю себя посвятила тому, чтобы стать фонарщицей. Это касается не только меня, но и моей семьи. Без этого… Пока паника окончательно не овладела мной, я несколько раз вдыхаю через нос и выдыхаю ртом. Головокружение проходит, и я делаю шаг к Генри.

– Если я лишусь своей должности, как, по-вашему, будет выживать моя семья? Это все, что у нас есть.

Он стоит как стоял.

– Я допустила всего одну ошибку, Генри. Одну. Если бы это был кто-то другой, вы бы так не поступили.

В его глазах жесткий блеск. Я позволила себе лишнее.

– Пропала молодая девушка. Тебе не кажется, что ты немного спутала приоритеты?

Я ненавижу, что у меня дрожат губы. Что я, судя по всему, ничего не могу поделать, чтобы оправдать свою оплошность. Генри никогда не поймет, каково это – быть в моем положении. Где ему? Но что сделано, то сделано. Я приняла решение, и, похоже, оно оказалось неверным. Я подвела семью, совершив одну-единственную ошибку, по иронии судьбы, во имя самосохранения. Па откуда-то наблюдает за мной, неодобрительно качая головой.

Не в силах оставаться на месте, я хватаю стремянку и протискиваюсь мимо Генри. У меня с ним все. Стоять на месте, ничего не говоря по делу, все равно что истекать кровью и надеяться, что рана затянется сама собой. Я ускоряю шаг, чтобы наверстать упущенное время. Я не дам совету еще одного повода лишить меня средств к существованию. Мне приходится работать усерднее, чем многим, но я готова делать это столько, сколько будет нужно. Сдаваться, когда жизнь становится трудной, – это не вариант. Не для меня.

Глава 6

Я не теряю время даром, освещая остальной Уорблер. Ночь на редкость холодна, пар от дыхания клубится в воздухе. Почти никого на улицах. Даже в таверне тихо, все греются у себя дома. Я одна тут мерзну. Только когда я делаю промах, меня замечают, а когда я тружусь на износ, этого никто не видит. Тут есть над чем подумать; мой гнев вырывается вместе с дыханием и растворяется в тумане. Может, Генри прав и я спутала приоритеты?

Подойдя к фонарю Гидеона, я задвигаю эту мысль подальше. Ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Спускаясь, я качаю головой, торопливо подхватываю инструменты и направляюсь к следующему фонарю. Нет, ничего я не спутала. Семья всегда на первом месте.

По спине пробегает дрожь, но я заставляю себя не оглядываться на мастерскую Гидеона, чтобы не увидеть его бдительный силуэт. Я стараюсь не думать о нем. Сейчас ему нет места в моих мыслях. Ни сейчас, ни впредь.

Туман подгоняет меня к следующему фонарю, безмолвно уговаривая с каждым шагом, размывая меня, пока я не зажгу фитиль. Я не могу ставить свою судьбу в зависимость от причуд уорблерских мужей. Я должна взять слово на завтрашнем заседании. От этого зависят жизни Пру и мамы. Нам нужны деньги, которые я приношу домой, чтобы платить за еду, свет, уголь. Женщина в Уорблере не заработает больше, чем фонарщицей, ни на какой другой работе. И от Пру я не могу требовать больше того, что она уже делает: заботится о маме, готовит, убирает, оберегает домашний уют и мой душевный покой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Temperance (англ.) – умеренность, воздержанность (здесь и далее примечания переводчика).

Вернуться

2

Prudence (англ.) – благоразумие, рассудительность.

Вернуться

3

Келпи – коварные водяные духи в виде лошадей из шотландской мифологии; вилы – мифические девы-обольстительницы из сербской мифологии.

Вернуться

4

Стакнýться – тайно сговориться, вступить в соглашение.

Вернуться

5

Ворвань – жир некоторых морских млекопитающих и рыб.

Вернуться

6

Shillelagh (англ.) – ирландская дубинка с набалдашником.

Вернуться

7

Quilt (англ.) – искусство лоскутной аппликации одеял, паласов из обрезков разноцветной ткани, сшитых мелкими стежками.

Вернуться

8

Ломоносы – многолетние травы или деревянистые растения семейства лютиковых.

Вернуться