Аслиддин Каланов
Студент герой

Глава 1. «Сомнения»

Иногда Андрей Грачевский задумывался: что бы он делал, если бы мог повернуть время вспять и заново выбрать, куда поступить? Вопрос возвращался к нему, как навязчивая мелодия, которую вроде бы забываешь, а потом вдруг снова начинаешь напевать себе под нос.

Он задавал его себе по утрам, когда брился, глядя в зеркало в узкой ванной общаги, и поздними вечерами, сидя над книгами, от которых веяло усталостью и скукой. И каждый раз честный ответ звучал одинаково: не знал бы.

В свои двадцать с небольшим Андрей чувствовал себя так, словно прожил уже целую жизнь, полную колебаний и сомнений, но не решений. Он никогда не был героем, не умел рваться вперед, не мечтал изменить мир.

Родители хотели, чтобы он стал врачом: семья была большая, несколько поколений медиков, и эта профессия для них казалась чем-то вроде фамильного герба.

Для Андрея – скорее тяжестью. Он видел, сколько ночей отец проводил дежуря в больнице, как мать приходила домой усталой после смены.

Но тогда, когда нужно было выбирать, он не знал, что хочет сам. А против семейного желания пойти в медицину не хватило ни воли, ни дерзости.

Так он оказался в медицинском институте. И теперь, сидя в большой, чуть душной аудитории с высокими потолками, слушая размеренный голос лектора, он все чаще ловил себя на мысли: а нужно ли это ему самому?

Андрей родился и вырос в провинциальном городе, где всё было медленным и привычным, как течение реки, пересекающей его с севера на юг. Обычный дом из красного кирпича, длинные коридоры школы, магазин за углом, где продавщица знала всех в лицо.

В детстве он любил кататься на велосипеде по набережной и смотреть, как по реке идут баржи. Летом обгорал на солнце, а зимой катался с горки во дворе, часто рвал новые варежки и приходил домой весь в снегу.

Он рос тихим мальчиком, которого редко ставили в пример. Не хулиган, не отличник – «нормальный парень», говорили про него учителя. На уроках мог сидеть с отстраненным видом, глядя куда-то в окно, и только когда учитель задавал вопрос, быстро возвращался в класс и отвечал правильно.

У него была странная способность: не слушать, но всё схватывать.

У Андрея рано появилась привычка наблюдать за людьми. Ему нравилось замечать, как одноклассник ерзает на стуле перед контрольной, как соседка с четвёртого этажа всегда поправляет волосы перед зеркалом в лифте, как отец перед тем, как ответить на важный звонок, невольно потирает переносицу.

Он собирал эти детали, как коллекционер редкие марки. И когда оставался один, думал об этих людях, представлял, о чём они мечтают, чего боятся.

В старших классах он полюбил читать. Читал всё: от фантастики до классики. Иногда мог провести целый вечер с книгой, забыв про уроки. Он любил не столько сюжет, сколько то, как слова складываются в образы, а образы – в живых людей, которых можно почувствовать.

Иногда, дочитав страницу, он возвращался к началу, перечитывал медленно, чтобы уловить, как автору удалось создать настроение одной только фразой.

Учёба в институте оказалась совсем другой, чем он представлял. В первые дни его захватил интерес: новые люди, лекции по биологии, анатомии, запах формалина в анатомичке, который въедался в одежду и не выветривался ещё долго.

Ему нравились беседы с однокурсниками о том, как устроено тело человека, нравились рассказы старших курсов о практике в больнице. Но очень быстро восторг сменился усталостью.

Дни стали одинаковыми. Утром спешка, чтобы успеть на пару. Потом несколько часов лекций, где лектор говорил, не глядя в аудиторию, а студенты старательно писали конспекты.

Иногда Андрей тоже писал, но чаще машинально рисовал на полях: профили людей, глаза, руки. Он смотрел на лекторов и думал: почему они, такие умные и опытные, говорят так, будто их самих это не интересует?

После лекций были семинары, потом – библиотека, где пахло старыми книгами и пылью. Вечером – общага, шумная кухня, разговоры про то, кто и как сдал зачет.

Иногда с друзьями Андрей ходил в кино, пил дешёвый кофе из автомата, обсуждал прочитанное. Но чаще всего возвращался в свою комнату, садился за стол, открывал тетрадь и долго смотрел в одну точку.

Андрей не любил называть себя ленивым, но признавал, что не умеет учиться «на автомате». Ему нужно было понимать, зачем он это делает. А этого понимания не было.

Зачем учить назубок латинские термины, если всё это кажется чужим? Зачем разбирать клинический случай, если в душе он сомневается, хочет ли вообще стать врачом?

Он завидовал однокурсникам, у которых глаза горели, когда речь заходила об операциях и сложных диагнозах. Они могли часами спорить, обсуждать детали, делиться историями с практики.

У Андрея этих историй не было. Ему казалось, что у него в груди – пустота. Он не понимал, откуда у других эта страсть, а у него нет.

Иногда он заставлял себя учиться. Брал конспект, читал, пытался запоминать. Но через полчаса мысли уплывали куда-то далеко. Он мог часами разглядывать картинку в учебнике и думать не о том, как устроен орган, а о человеке, которому он принадлежит: о том, какие у него мечты, кого он любит.

Внешне Андрей был спокоен. Среднего роста, немного сутулился, когда ходил. У него были светло-русые волосы, которые он редко стриг, серые глаза и лицо, которое легко забывалось в толпе.

Он не был ни красивым, ни уродливым, но в нём было что-то притягивающее – скорее в том, как он смотрел. Его взгляд казался внимательным, чуть ироничным, как будто он всё время замечает что-то, что остаётся скрыто от других.

С друзьями он много шутил, но редко говорил о себе. Не любил рассказывать о своих переживаниях, считал, что это никому не интересно. Он умел поддержать разговор, мог слушать, кивать, задавать вопросы, но сам почти не раскрывался.

Иногда в шутку друзья называли его «психологом без диплома». Он лишь улыбался.

У Андрея была одна особенность: он легко подмечал чужие слабости, но не осуждал за них. Ему казалось, что люди и должны быть несовершенными. Эта мысль даже нравилась ему: если все будут одинаково правильными, мир станет скучным.

В редкие свободные вечера Андрей любил уходить в парк недалеко от института. Там росли старые липы и каштаны, дорожки были выложены плиткой, а в самом центре стоял памятник – высокий гранитный постамент с бронзовыми фигурами военных медиков.

На табличке были выбиты фамилии тех, кто погиб во время войны. Андрей не знал, кто они, но часто задерживался у памятника.

Он не думал о войне так, как пишут в учебниках. Для него это были не даты и битвы, а лица людей, чьи имена он читал на табличке. Иногда он представлял, какими они были: молчаливыми или разговорчивыми, боялись ли они, смеялись ли перед боем.

Эти мысли рождали странное чувство – смесь грусти и уважения.

Иногда Андрей приносил в парк книгу и читал, сидя на скамейке. Ему нравился запах листвы, приглушённый шум города и редкие голоса прохожих. Он чувствовал себя там как дома. В этих прогулках было больше смысла, чем во многих лекциях.

А ещё Андрей писал. Короткие рассказы, зарисовки, мысли. Он писал не для кого-то, а для себя. Слова рождались медленно, иногда мучительно. Но когда заканчивал, чувствовал, что внутри стало чуть легче.

В этих текстах он был честнее, чем в разговорах с людьми.

Иногда его рассказы были о людях, которых он встречал мимолётом: кондуктор, у которого дрожали руки, девочка с огромным рюкзаком, старик, который кормил голубей. Иногда о себе – но так, будто это другой человек.

Он не хранил эти тексты: часть удалял, часть забывал в блокноте. Но сам процесс был ему нужен, как дыхание.

Андрей не считал себя несчастным. У него были друзья, редкие радости, своя маленькая жизнь. Но всё равно что-то грызло изнутри. Он смотрел в зеркало и видел там парня, который идёт чужой дорогой. Он не знал, куда хочет идти, но чувствовал, что не сюда.

Иногда он думал, что время всё расставит. Что со временем он полюбит медицину так, как любят её те, кто нашёл в ней своё призвание. Но годы шли, а любовь не приходила.

Были у него и другие интересы. Андрей любил кино – не блокбастеры, а старые фильмы. Иногда он мог смотреть один и тот же фильм несколько раз, замечая детали, которые ускользнули раньше.

Ему нравились длинные планы, диалоги, тишина между словами.

В кино он искал то, чего не хватало в жизни: искренности.

Любил слушать музыку – старый рок, инструментальные композиции, джаз. Музыка помогала ему думать. Иногда, надев наушники, он выходил вечером на улицу и шёл пешком несколько километров, просто глядя на огни города.

Друзья ценили его за то, что он умел слушать. К нему приходили, чтобы выговориться, пожаловаться, поделиться радостью. Он редко давал советы, чаще просто слушал и кивал.

И этого почему-то было достаточно.

Андрей не был душой компании, но и не был одиночкой. Он умел быть «своим» – тихим, но надёжным. Иногда друзья подшучивали над ним: мол, с тобой хоть в разведку, но не на вечеринку. Он не обижался.

Учёба шла своим чередом. Экзамены, зачёты, практика в больнице. Андрей делал всё, что нужно, но без огня. Он знал, как сдать, что написать, как отвечать на семинарах, чтобы получить «хорошо».

Но внутри всё это казалось чужим.

Он не ненавидел медицину, просто не любил. Как человек, который живёт в доме, который ему не нравится, но другого нет.

Иногда Андрей смотрел на старшекурсников, которые уже ходили на дежурства в больницах, и думал: а вдруг и у него так получится? Вдруг придёт момент, и он почувствует – это моё? Но этот момент не приходил.

Так проходили месяцы. Время шло быстро, и каждый день становился похож на предыдущий. Лишь редкие прогулки в парк, редкие рассказы, редкие фильмы напоминали ему, что у него есть своя жизнь, помимо учёбы.

Иногда он садился на скамейку у памятника и думал: кем были эти люди? Они знали, чего хотят? Или тоже сомневались? Может быть, они шли туда, куда вело сердце, а не чужие ожидания?

И каждый раз, уходя из парка, Андрей говорил себе: «Надо что-то менять». Но не знал, с чего начать.

Его жизнь продолжалась. Тихая, немного грустная, немного своя. И пока ещё Андрей не догадывался, что скоро всё изменится. Но это будет уже другая история.

Глава 2. «Монумент»

Утро выдалось тяжёлым с самого начала. Андрей проснулся с головной болью, которую приписал недосыпу, но которая, казалось, пульсировала где-то глубже – в самых потайных уголках усталости и раздражения, что накопились за последние недели.

Он открыл глаза, уставившись в белый потолок своей комнаты в общежитии, и несколько минут лежал неподвижно, пытаясь найти хоть один весомый повод подняться с кровати. За окном, сквозь приоткрытую форточку, слышался гул машин и редкие голоса прохожих.

Казалось, весь мир жил своей обычной жизнью, а он по-прежнему не понимал, зачем ему туда выходить.

Занятия начинались рано, но Андрей всё равно не спешил. Он знал расписание наизусть, знал и то, что снова не услышит ничего нового, а его конспект пополнится лишь несколькими страницами малопонятных латинских терминов и скучных определений.

Всё это вызывало в нём не просто усталость – почти отвращение. Он медленно поднялся, умылся холодной водой, надеясь, что бодрость придёт хотя бы на время, но она не пришла. В зеркале он увидел усталое лицо, чуть впалые щеки, синие круги под глазами и взгляд, в котором отражались усталость и сомнение.

Он не любил эти утренние минуты перед выходом. В них не было ничего, кроме ощущения, что впереди день, который не оставит ничего после себя. Надел джинсы, рубашку, поверх – серый свитер. Взял рюкзак, который стал почти таким же привычным, как тень, и вышел в коридор.

Общежитие жило своей жизнью: кто-то спешил, кто-то завязывал галстук перед зеркалом в коридоре, кто-то, уже опоздав, ругался тихо и торопливо. На кухне кто-то быстро пил чай, доедая кусок вчерашнего пирога.

Андрей шёл мимо, не задерживаясь ни на секунду, будто проходил через аквариум, в котором все движения казались замедленными.

Аудитория встретила его тяжёлым воздухом и шелестом страниц. Лектор уже был на месте: пожилой мужчина с тёмными густыми бровями и усталым взглядом. Андрей сел на привычное место ближе к окну, где свет падал на парту под углом, позволяя хоть иногда отрываться от лекции и смотреть наружу.

За стеклом – зелёная крона деревьев, отголоски шумного города и редкие силуэты студентов, спешащих по делам.

Лектор начал говорить, и слова, как всегда, скользили мимо сознания. Андрей пытался сосредоточиться, делал пометки, но через несколько минут рука снова выводила на полях странные узоры, лица и глаза, которые он видел в метро, на улице или во сне.

Его мысли уносились куда-то далеко, в те места, где ему было легче дышать.

Словно издалека он услышал, как лектор повысил голос. Тот говорил что-то о дисциплине, об ответственности будущего врача, об уважении к профессии. Голос звучал раздражённо, с ноткой усталости, но и с железной уверенностью, что он прав.

Андрей невольно поднял голову, их взгляды встретились. Взгляд лектора был колючим, тяжёлым, как камень, и Андрей почувствовал укол раздражения. Он не любил, когда его учили не предмету, а жизни. Ему казалось, что это не имеет к нему отношения.

– Грачевский, вы опять витаете в облаках? – прозвучал вопрос, скорее упрёк.

Андрей почувствовал, как к щекам приливает кровь. В груди вспыхнула смесь обиды и злости.

– Может, вам неинтересна медицина? Тогда, может, стоит подумать, зачем вы здесь? – продолжил лектор.

Слова ударили в самое сердце. Андрей открыл было рот, но вместо оправданий прозвучало:

– Может, и правда неинтересна.

Эта фраза повисла в воздухе, как неосторожно выпущенная стрела. Лектор нахмурился, в аудитории воцарилась тишина. Андрей почувствовал, как однокурсники с любопытством смотрят на него.

Ему вдруг стало невыносимо тяжело дышать. Он поднялся с места, взял рюкзак и, не говоря больше ни слова, вышел из аудитории.

За спиной остались шёпот, удивление и взгляд лектора, полный разочарования и усталости.

На лестнице Андрей остановился, сделал несколько глубоких вдохов. Внутри бурлила смесь злости и чувства вины. Он не хотел конфликтовать. Не хотел никого обидеть.

Но эти слова вырвались сами собой, словно прорвались сквозь ту тонкую плёнку терпения, которая рвалась уже давно.

Он вышел из здания института и сразу почувствовал, как лёгкий ветер холодит раскрасневшееся лицо. Осень медленно входила в свои права: жёлтые листья ложились ковром на дорожки, небо стало ниже и тяжелее.

Андрей шагнул на аллею, ведущую к саду, где он часто бывал в одиночестве.

Сад был особенным местом. Когда-то он был частью старого усадебного парка, но теперь стал уголком тишины для тех, кто искал передышку от шумного студенческого городка. Здесь росли старые липы и каштаны, между ними пролегали узкие дорожки, кое-где скрытые под опавшей листвой.

Андрей любил приходить сюда в любое время года, но особенно осенью: сад казался задумчивым, погружённым в свои воспоминания.

Он шёл медленно, разглядывая листья, слыша под ногами их сухой шорох. Иногда ему казалось, что этот сад хранит больше историй, чем все книги института. Старые деревья видели поколения студентов, слышали признания в любви и горькие слёзы, знали тайны, о которых никто не решался говорить вслух.

Андрей свернул с главной аллеи в сторону. Здесь всегда было безлюдно, и он чувствовал себя здесь так, будто этот уголок сада принадлежит только ему. Деревья стояли особенно плотно, а дорожка петляла, уводя подальше от глаз случайных прохожих.

В самом конце дорожки находился монумент. Высокий, строгий, из тёмного гранита. На нём – бронзовые фигуры: молодой врач, склонившийся над раненым, и медсестра с повязкой на голове. Лица серьёзные, но в них читалась решимость и доброта.

На памятной табличке были выбиты имена и фамилии военных медиков, погибших во время Второй мировой войны.

Андрей подходил к этому монументу много раз. Каждый раз читал имена, задерживаясь взглядом на каждом, как будто пытался представить, кто эти люди, чем они жили, о чём мечтали. Ему казалось, что в этих именах заключена память не только о войне, но и о чём-то большем – о человеческой отваге, верности долгу и любви к жизни.

Сегодня, подходя ближе, он чувствовал, что дышит чаще. Внутри всё ещё пульсировала обида после разговора с лектором. Он чувствовал, как горят уши, и не мог понять, злится ли он больше на себя или на преподавателя.

Он остановился у подножия памятника. Лёгкий ветер шевелил листья, принося с собой запах сырой земли и увядшей травы. Андрей провёл рукой по холодному камню.

Пальцы ощутили шероховатость гранита и металлическую гладкость букв на табличке.

Он начал читать имена, как всегда. Медленно, почти шепотом. Казалось, что так он выражает им своё уважение, своё незримое «я помню о вас». Фамилии были разными: знакомыми и редкими, длинными и короткими.

Он читал и представлял: может, этот человек был весёлым, а этот – серьёзным, этот мечтал вернуться домой, а этот писал письма любимой.

Глаза скользили по строкам. И вдруг остановились.

Грачевский Андрей Борисович.

Он замер. Несколько секунд не мог оторвать взгляд. Сердце забилось чаще, в висках отдалось глухое эхо. Он перечитал снова:

Грачевский Андрей Борисович.

То же имя. Та же фамилия. Даже отчество.

В груди что-то сжалось. Он провёл пальцем по буквам, словно хотел убедиться, что это не игра воображения. Холод металла обжёг кожу. Это имя действительно здесь.

Он стоял, глядя на табличку, и не мог пошевелиться.

Мысли метались, сталкивались. «Совпадение, конечно. Фамилия не редкая… и имя может повториться… отчество… ну мало ли…» – пытался успокоить себя Андрей. Но сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу.

Ветер сорвал несколько листьев, и они медленно опустились к его ногам. В этот миг сад казался особенно тихим. Андрей почувствовал странное чувство: словно кто-то невидимый смотрит на него из глубины времени.

Словно невидимая нить связывает его с этим именем.

Он не знал, что думать. Он стоял, не в силах оторвать взгляда, ощущая, как по спине пробегает холодок. Словно на миг прошлое и настоящее встретились, соединившись в одной точке.

Долго он стоял так, глядя на буквы, вырезанные в металле. Потом глубоко вздохнул. Попробовал найти логическое объяснение. «Случайность. Просто случайность», – повторял он мысленно.

Но где-то внутри оставалось чувство, что это не просто так.

Солнце клонилось к закату, окрашивая вершины деревьев в золотистый цвет. Андрей медленно отошёл от монумента, но ещё раз оглянулся.

Буквы всё так же чётко светились в свете последних лучей.

Грачевский Андрей Борисович.

Он шёл по дорожке обратно, но сердце по-прежнему билось быстро. Мысли путались, но одно он знал точно: теперь этот день запомнится ему надолго.

А за спиной оставался памятник. Немой свидетель чужих судеб – и, может быть, его собственной.

Глава 3. «Другая реальность»

Вдруг Андрей решил вернутся к монументу. Тонкий порыв ветра взъерошил волосы Андрея. Он всё ещё стоял перед табличкой с высеченным именем – своим именем. В груди глухо стучало сердце, словно напоминая, что прошлое и настоящее пересеклись в этом месте.

Андрей провёл ладонью по буквам, чувствуя холод металла, и глубоко вздохнул.

«Просто совпадение», – твердил он себе, но чем дольше смотрел на эти буквы, тем сильнее ощущал странное напряжение в воздухе. Казалось, сад вокруг замер, затаил дыхание вместе с ним.

Листья, ещё секунду назад шуршащие на ветру, остановились, застыли в полёте.

Он опустил руку и сделал шаг назад. В голове теснились мысли: «Почему? Откуда? Неужели это просто игра судьбы?» Сомнение и любопытство боролись в нём. Он развернулся, собираясь уйти, но земля под ногами оказалась предательски скользкой от прелых листьев и влаги.

В следующий миг он потерял равновесие.

Время растянулось в странную, вязкую паузу. Андрей попытался выровняться, но пятка соскользнула по мокрой плите. Он почувствовал, как тело падает назад, как мир вокруг вдруг накренился и покатился, словно тяжелый каменный обломок.

Сильный удар в подножье монумента пронзил затылок резкой, обжигающей болью. Перед глазами брызнули искры, в ушах раздался гул, будто разбилось толстое стекло.

Грудь сдавило так, что вырвался хриплый стон.

Он зажал лоб ладонью, и под пальцами сразу почувствовал тёплую, липкую влагу. Кровь. Андрей моргнул, и красный цвет на руке показался особенно ярким на фоне бледной кожи.

Голова закружилась так сильно, что пространство вокруг слилось в неразборчивое пятно.

Дышать стало трудно. Лёгкие наполнились холодом и страхом. Он попытался подняться, ухватившись за гранит, но пальцы скользнули по мокрой поверхности. Мир вокруг размывался, проваливался в чёрную воронку, а звук собственного дыхания отдавался громко и глухо, словно он оказался под водой.

Ещё одна попытка вдохнуть – и всё исчезло.

Как долго он лежал в беспамятстве, Андрей не знал. Время потеряло смысл. Сознание возвращалось медленно, словно поднималось со дна ледяного озера.

Первое, что он ощутил, – тупая, ноющая боль в голове.

Он пошевелил рукой, потом другой. Камни под ладонями были холодными, влажными, а воздух казался тяжелым и каким-то плотным, будто наполненным пылью и запахом старой краски.

Грудь с трудом поднималась и опускалась, дыхание давалось с усилием.

Он открыл глаза. Над ним – серое небо, затянутое рваными облаками, сквозь которые едва пробивался тусклый свет. Андрей с трудом приподнялся, опираясь на локти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.