Аслиддин Каланов
Тайная монета

Глава 1. «Дорога в Африку»

Конец 1970-х годов. Москва провожала их долгими, промозглыми дождями и туманом, от которого мутнела не только улица, но и мысли. Алексей, Борис и Виталий стояли в аэропорту, напряжённо переглядываясь сквозь ряды чемоданов и футляров с приборами.

Для троих друзей эта командировка в Африку была одновременно и шансом, и испытанием: им предстояло выяснить природу загадочного заболевания, которое за считанные месяцы превращало молодых и крепких людей в тени самих себя.

Алексей, высокий и худощавый, с коротко подстриженными тёмными волосами, сжимал в руке блокнот с заметками. Его пытливый ум искал логические связи даже в неуловимых деталях болезни.

Борис, коренастый и широкоплечий, всегда был человеком действия, но даже он не мог скрыть тревогу в глазах. Виталий, невысокий и слегка сутулый, с внимательным взглядом и привычкой щуриться, был душой компании и мог подбодрить товарищей даже в самые тяжёлые минуты.

– Слушай, Лёш, – пробормотал Борис, – а ведь мы едем туда, где никто ничего не знает. Ни лекарства, ни понимания, откуда оно взялось.

– Зато это и интересно, – ответил Алексей, невольно улыбнувшись. – Мы должны узнать. Кто, если не мы?

– А если узнаем, а лекарства так и не найдём? – мрачно добавил Виталий. – Что тогда?

Алексей поднял глаза, как будто пытаясь поймать взглядом что‑то далёкое, и тихо сказал:

– Тогда мы хотя бы будем знать, как с этим бороться. Даже если победа будет не сразу.

Их разговор прервал голос диспетчера, объявляющий посадку. Они сдали багаж, проверили документы и направились к трапу.

Через несколько часов за иллюминаторами показались сначала облака, а потом и бескрайние просторы африканского континента.

Самолёт приземлился в Кампале – столице Уганды, где располагался первый пункт их работы. Воздух ударил влажным, густым жаром, смешанным с ароматами пряностей, дыма и земли.

Местные улицы казались хаотичными: то и дело сновали люди с корзинами, дети играли в пыльных переулках, а вдоль дороги шли навьюченные ослы и старые грузовики.

У друзей была короткая передышка, чтобы разместиться в съёмном доме недалеко от клиники. Деревянный домик с крышей из ржавой жести выглядел хрупко, но в нём было всё необходимое: столы под микроскопы, холодильник для образцов и генератор, который работал только днём.

Вечером они сидели на крыльце, наблюдая, как за горизонтом медленно гаснет солнце, окрашивая небо в багряно‑фиолетовые цвета.

– Красиво, – сказал Виталий, потягивая горячий чай из жестяной кружки. – И страшно одновременно.

– Чего боишься? – спросил Борис.

– Того, чего не видно, – ответил Виталий. – Болезнь невидима. А значит, её труднее всего остановить.

Алексей молчал. В его голове вертелись цифры, симптомы, сведения о пациентах. Всё указывало на вирусную природу болезни, но детали оставались неясными.

На следующее утро они отправились в клинику, где местные врачи согласились помочь. В узких коридорах пахло хлоркой и лекарствами, а в палатах лежали измождённые мужчины и женщины с поразительно одинаковыми симптомами: стремительная потеря веса, постоянные инфекции, язвы во рту и на коже.

Алексей делал заметки, Борис собирал образцы крови, а Виталий разговаривал с пациентами, пытаясь понять, как всё началось.

Через переводчика они слышали истории: кто‑то говорил о лихорадке, кто‑то – о ранах, которые не заживают, а кто‑то вспоминал умерших родственников.

– Нам нужна лаборатория получше, – сказал Борис вечером. – Здесь мы ничего толком не увидим.

– Согласен, – отозвался Алексей. – Попробуем выйти на коллег в Найроби. Там есть институт тропических болезней.

Виталий смотрел в окно на уличный костёр, вокруг которого плясали дети. В его глазах мелькнула тревога:

– А если мы не успеем? Болезнь уже распространяется.

– Поэтому и надо спешить, – твёрдо сказал Алексей.

Дни сливались в недели. Они переезжали из города в город, из деревни в деревню. С каждым днём становилось очевиднее: болезнь передаётся не только половым путём, но и через кровь.

Особенно страдали медицинские работники, колющие много уколов, и женщины, рожавшие детей.

В Найроби им наконец удалось оборудовать небольшую лабораторию. Старый советский микроскоп, холодильники с запасом реагентов, центрифуга. Ночи проходили за пробирками и слайдами.

Ночь в Найроби выдалась душной и шумной. Где‑то за окнами лаяли собаки, проезжали машины с включёнными фарами, и издалека доносился гул ночного рынка. В лаборатории горела одинокая лампа. Алексей, опершись локтями на стол, всматривался в таблицы с результатами. Ему казалось, что за цифрами мерещится нечто большее – как будто сама болезнь наблюдает за ними в ответ.

Он потянулся за блокнотом и написал: «Вирус – как живое существо. Хитрый, меняющийся. Нужно понять, чего он боится».

В соседнем помещении Борис ковырялся с центрифугой, отчаянно стараясь заставить старую машину работать тише. Рядом Виталий аккуратно раскладывал пробирки, всё время перепроверяя надписи. Виталий любил порядок и боялся, что из‑за случайной ошибки может погибнуть целая гипотеза.

– Слушай, Лёш, – сказал он, не поднимая головы, – а ты не думаешь, что мы копаем слишком глубоко? Что если мы выпустим наружу что‑то ещё более опасное?

Алексей устало усмехнулся:

– А если не копать – мы просто будем смотреть, как люди умирают. Выбора ведь нет.

Борис глухо буркнул:

– Пока мы тут рассуждаем, вон там, за стеной, умирает парень лет двадцати. Мы с ним вчера говорили. Сегодня он не дожил до обеда.

Молчание сгустилось, как полночный воздух. У каждого из них были свои страхи, но они редко делились ими. Каждый понимал: нужно держаться, иначе всё рухнет.

Через пару дней они поехали в одну из деревень на границе Кении и Уганды, где, по слухам, вспышка болезни была особенно сильной. Дорога туда напоминала испытание: старенький джип грохотал по разбитому гравию, периодически срываясь в колеи, откуда их вытаскивали местные мальчишки за горсть мелких монет.

Виталий, сидевший сзади, то и дело подпрыгивал на ухабах, прижимая к груди сумку с образцами.

– Вечно нас трясёт, как картошку, – проворчал он.

– Зато бодрит, – хмыкнул Борис, крутя руль.

Алексей, глядя в окно, отмечал про себя: деревни здесь были бедными до ужаса – крыши из пальмовых листьев, стены из глины, дети босиком. И всё равно в глазах этих людей жила удивительная сила, как будто они знали что‑то важное о жизни, что не мог понять человек с дипломом.

В деревне их встретил староста – сухопарый мужчина лет пятидесяти, с морщинами, прорезавшими лицо, как старые дороги на карте. Он провёл их в хижину, где лежали двое больных.

Они были худы, словно тени. На телах – язвы и сыпь. Глаза ввалившиеся, но живые, следящие за каждым движением учёных.

– Он сказал, что болезнь началась с жара и кашля, – перевёл староста слова женщины. – А потом сын стал слабеть, не мог ходить.

Алексей склонился над пациентом, измерил температуру, осторожно ощупал лимфоузлы. Его мысли бегали быстрее слов: «Иммунитет рушится. Почему? Что именно запускает этот процесс?»

Борис брал кровь, Виталий расспрашивал о быте: как живут, что едят, пьют ли кипячёную воду, бывают ли чужие приезжие.

– Мы должны найти точку, с которой всё началось, – повторял он, словно заклинание.

Вечером, сидя у костра на краю деревни, они молча смотрели, как багровое солнце тонет за горизонтом. Костёр трещал, искры взмывали в небо.

– Никогда не думал, что окажусь здесь, – пробормотал Борис. – В Африке, среди малярийных болот, за тысячи километров от дома.

– Ты думал, что будешь тихо преподавать в МГУ? – усмехнулся Виталий.

– А ты не думал? – спросил Борис.

Виталий пожал плечами:

– Думал. Но теперь понимаю: если бы мы остались в Москве, мы бы никогда не увидели настоящую цену науки.

Алексей слушал их, но мысленно был где‑то там, в мире микроскопических частиц, где шла невидимая война.

Наутро их разбудил шум за окнами. У одного из больных начался приступ тяжёлой лихорадки. Температура подскочила до сорока двух. Борис и Виталий кинулись за водой и льдом, Алексей готовил раствор жаропонижающего.

Несколько часов они боролись за жизнь человека, которого видели впервые. И всё же не спасли.

После смерти наступила тишина, давящая и вязкая. Они стояли, не глядя друг на друга.

– Мы опоздали, – сказал Виталий.

– Нет, – тихо ответил Алексей. – Мы только начали.

По дороге назад Алексей думал, что вид смерти притупляется, но ошибся. Каждый раз сердце сжималось так, будто это был кто‑то близкий.

Борис, как всегда, ворчал:

– Эти дороги сводят меня с ума. И генератор опять накрылся.

Виталий устало усмехнулся:

– Зато теперь у нас есть образцы и новые данные.

Алексей поднял взгляд на тропическое небо, где клубились тяжёлые облака:

– И вопросы. Всё больше вопросов.

В лаборатории они сравнивали данные из разных районов. Постепенно проступала зловещая закономерность: там, где были переливания крови, болезнь распространялась быстрее. Там, где не было – медленнее.

Виталий, разглядывая карту, тихо произнёс:

– Если мы правы, это значит, что тысячи людей заражаются в больницах.

Алексей кивнул:

– И это объясняет случаи у младенцев и женщин, которые не имели других факторов риска.

Борис мрачно сказал:

– Только попробуй рассказать об этом чиновникам. Нас объявят сумасшедшими.

В их домике снова отключилось электричество. Генератор кашлянул и замолчал. Пришлось работать при свете керосиновой лампы.

В жаркой, пропахшей хлоркой комнате Алексей писал в дневнике:

«Мы близки к разгадке, но чем ближе подходим – тем страшнее картина. Болезнь не просто убивает – она стирает грань между больным и здоровым, между жизнью и смертью. Кажется, я начинаю понимать, почему люди боятся даже слова „вирус“.»

На следующее утро их ждал ещё один сюрприз: местный чиновник приехал с проверкой. Он был упитанным, важным и с недоверием смотрел на пробирки.

– Вы уверены, что ваши исследования нужны? – спросил он с тенью усмешки. – Говорят, это проклятие предков, а не болезнь.

Алексей, едва сдерживая раздражение, ответил:

– Наука не верит в проклятия. Мы видим вирус. Мы можем доказать его существование.

Чиновник равнодушно пожал плечами:

– Людям всё равно, кто их убивает – духи или микробы. А вам советую быть осторожнее. Здесь не любят чужаков.

Когда он уехал, Борис зло стиснул кулаки:

– Ему плевать на этих людей.

– Он боится потерять власть, – сказал Алексей. – И боится неизвестности.

Тем временем они продолжали собирать материал, анализировать сыворотки, проверять гипотезы. Иногда, когда усталость сваливала, Борис шутил:

– Лёш, ты хоть понимаешь, что мы добровольно живём без света, нормальной еды и горячей воды?

Алексей улыбался:

– Понимаю. И всё равно это лучше, чем жить с мыслью, что мы ничего не сделали.

Дни шли. Друзья всё больше напоминали один слаженный организм: кто‑то занимался полевыми выездами, кто‑то вёл дневники, кто‑то следил за образцами. Они спорили, ругались, мирились. Иногда, глядя друг на друга, понимали без слов.

Виталий однажды сказал:

– Странно. Раньше мы были просто коллегами. А теперь… как будто одна семья.

Борис хмыкнул:

– Семья из сумасшедших учёных.

Алексей тихо добавил:

– И это даёт нам силу.

Иногда по вечерам они выходили на окраину лагеря и смотрели на звёздное небо Африки. Там, вдали от Москвы, от привычной жизни, звёзды казались ближе и ярче.

– Как ты думаешь, Лёш, – спросил Борис, – будет ли от этого толк?

Алексей не сразу ответил:

– Не знаю. Но если даже один ребёнок выживет – уже будет.

Виталий посмотрел на них и сказал:

– Тогда давайте не сдаваться.

Их ждало ещё много дорог, ошибок, бессонных ночей и открытий. Но в ту ночь, под африканским небом, трое друзей знали: назад пути нет. И даже если мир ещё не готов принять их правду, они уже сделали первый шаг к спасению.

– Смотри, – шёпотом сказал однажды Борис, вглядываясь в тёмное пятно на стекле. – Здесь есть нечто общее с ретровирусами.

Алексей наклонился, взгляд его стал напряжённым. Виталий, стоявший за их спинами, почувствовал, как по спине пробежал холодок:

– Ты хочешь сказать… что это может быть новый ретровирус?

– Возможно, – сказал Алексей. – Если так, это объясняет медленное развитие болезни и то, как она разрушает иммунитет.

Со временем их работа стала походить на опасное приключение. Они ездили по отдалённым деревням, где дороги превращались в колеи, пересекали реки по шатким мостам и ночевали в палатках, отбиваясь от москитов.

Иногда попадали в районы, где шли военные столкновения.

Однажды их задержал вооружённый патруль. Солдаты подозревали их в шпионаже.

Пришлось показывать документы, объяснять, зачем у них пробирки и странные приборы. Лишь спустя несколько часов их отпустили.

– Чёртова политика, – ругнулся Борис, когда они снова сели в машину. – Болезнь не ждёт, а мы теряем время.

Алексей посмотрел на него устало:

– Если мы не поймём, как она передаётся, погибнут тысячи. А может, и миллионы.

Виталий смотрел в окно на джунгли, в которых скрывалась неведомая угроза, и думал: а что, если болезнь уже вырвалась за пределы Африки?

Прошли годы. Их исследования начали складываться в общую картину: болезнь разрушает лимфоциты, лишая организм защиты.

Ужас медленно проступал из цифр и графиков: болезнь убивает не напрямую, а открывает двери другим инфекциям.

Они назвали вирус предварительно HTLV‑III, позже его переименуют в ВИЧ.

И вот наконец, после долгих экспериментов и ошибок, команда нашла формулу вакцины, которая показывала эффективность в 99,8 %. Этот результат казался почти чудом.

Но радость была сдержанной. Алексей сказал в тот вечер:

– Если это действительно сработает, мир уже никогда не будет прежним.

– А если не сработает? – спросил Виталий.

– Тогда нам придётся начать всё сначала, – тихо ответил Алексей.

В глазах Бориса блеснуло упрямство:

– Но мы не отступим. Никогда.

Они ещё не знали, что впереди их ждут споры с западными коллегами, политики, которые захотят использовать открытие в своих целях, и долгий путь, прежде чем вакцина станет доступна.

Но в тот вечер, глядя на колбы и колонки цифр, трое друзей впервые почувствовали: они нашли ключ.

Осталось только открыть дверь.

А за дверью, как им казалось, их ждала надежда для миллионов.

Глава 2. «Пепел империи»

Распад Советского Союза пришёл не сразу, но чувствовался задолго до официальных дат. Алексей, Борис и Виталий – три друга, столько лет боровшиеся с невидимым врагом в Африке, вернулись в страну, которая медленно и неотвратимо катилась в бездну перемен.

В конце 80‑х казалось, что перемены будут добрыми: телевидение пестрило репортажами о гласности, люди впервые за десятилетия могли говорить вслух о том, что раньше шептали на кухне.

В университетах появлялись новые курсы, конференции становились чуть более открытыми, а в научных журналах можно было прочитать то, что ещё вчера считалось секретным.

Но к началу 90‑х вместе с ветром свободы в страну пришло другое – куда более холодное и разрушительное.

Денег в бюджете становилось всё меньше, рубль падал, заводы закрывались один за другим, и те, кто посвятил жизнь науке, внезапно оказались ненужными.

Лаборатория, где Алексей, Борис и Виталий хранили свою вакцину и материалы, располагалась в старом здании института микробиологии.

Коридоры с облупившейся штукатуркой, ржавые батареи, запах пыли и формалина – для постороннего глаза это могло показаться унылым местом, но для них здесь была целая жизнь.

В начале 90‑х финансирование сократилось настолько, что им приходилось приносить из дома даже реактивы, перчатки и чистые баночки.

Борис смеялся, что институт выживает только за счёт энтузиазма персонала и советского запаса в кладовке.

Алексей с каждым днём становился всё мрачнее. Он понимал: чтобы довести вакцину до промышленного производства, нужны деньги, которых у государства не будет ещё долгие годы – если будут вообще.

– Мы держим в руках то, что может спасти миллионы, – говорил он друзьям, устало опустив голову. – А вокруг никому нет дела.

Виталий кивал, но не соглашался сдаваться:

– Мы должны хотя бы сохранить формулу. Дальше – будет видно.

В один из мартовских вечеров в институт приехали иностранцы – двое мужчин и женщина, с характерными дипломатическими папками и деловым видом.

Их провёл заведующий лабораторией, худой человек в поношенном костюме.

– Коллеги из Швейцарии, – сказал он, не глядя в глаза друзьям. – Говорят, хотят ознакомиться с вашими наработками.

Алексей почувствовал, как у него сжалось внутри. Ему не нравились эти визиты: слишком уж часто в последние месяцы появлялись «заинтересованные коллеги» из разных стран.

– Зачем им наша вакцина? – шёпотом спросил Борис, когда иностранцы отошли поговорить с заведующим.

– Как зачем? – горько усмехнулся Виталий. – У нас рубль обесценивается каждую неделю, а для них это почти бесплатно.

Мы для них – склад сокровищ, из которого можно брать.

Инженеры и лаборанты видели это каждый день: новые лица, расспросы, предложения «помочь с публикацией», а за ними – контракты и условия, при которых права на разработку переходят «в обмен на небольшую поддержку лаборатории».

Алексей хотел отказать, но понимал: если не они, то кто‑то другой отдаст всё за бесценок. И тогда всё, ради чего они рисковали в Африке, пропадёт.

В стране тем временем рушилось всё.

В магазине рядом с институтом пустели полки. Люди стояли в очередях за хлебом и маслом, а на улицах появлялись новые лица: предприимчивые торговцы, криминальные «братки», валютчики.

В столице один за другим закрывались научные центры. Друзья узнавали новости с тревогой: в Новосибирске расформировали отдел вирусологии, в Ленинграде (теперь снова Санкт‑Петербурге) уволили больше половины сотрудников НИИ.

– Тысячи людей остались без работы, – говорил Борис, скрипя зубами. – И это всё, чего мы добились за столько лет?

Алексей не отвечал. Он смотрел на двери своей лаборатории, которые ещё недавно казались вечными, а теперь скрипели от старости.

– Главное – не дать им забрать формулу, – сказал Виталий. – Пусть хотя бы она останется.

Иностранцы возвращались снова и снова.

Теперь приезжали не только из Швейцарии, но и из США, Германии, Японии. Говорили почти одно и то же: «Мы слышали, у вас есть уникальные разработки. Давайте сотрудничать. Мы поможем с оборудованием, а вы поделитесь данными».

Один из гостей прямо сказал:

– Ваше государство не сможет профинансировать проект. У нас есть средства. Разве не лучше, если вакцина всё же дойдёт до пациентов? Какая разница, под каким флагом?

Борис вспыхнул:

– Разница есть. Мы работали для своих людей.

– А вы уверены, что у вас будет такая возможность? – мягко спросил гость.

Алексей сжал кулаки под столом, чтобы не сорваться. Он знал: соблазн велик, ведь зарплаты в институте хватало только на хлеб и проезд.

А там, на Западе, учёным предлагали гонорары, поездки, гранты.

– Они знают, что мы на грани, – шёпотом сказал Виталий позже. – И давят именно туда.

Внутри лаборатории тоже начались трещины.

Некоторые коллеги не выдерживали и соглашались сотрудничать за доллары или марки. Кто‑то уезжал за границу, кто‑то передавал материалы, надеясь «помочь науке в целом».

Однажды Алексей застал лаборанта, который копировал журналы с их результатами на портативный сканер. Тот оправдывался:

– Мне предложили всего пару сотен долларов. У меня дома дети голодают.

Алексей выгнал его, но понимал, что это не решение. Если человек поставлен перед выбором – наука или выживание – выбор очевиден.

– Всё рушится, – сказал Борис. – Не страну жалко. Людей жалко.

Зимой 1992 года мороз пробирал до костей. Отопление в институте включали через день, окна заклеили плёнкой, но тёплым всё равно не становилось.

Алексей приходил утром и первым делом разжигал электрическую плитку, чтобы подогреть чайник и согреть руки.

Иногда в лаборатории пахло не реактивами, а дешёвой тушёнкой, которую они приносили из дома, чтобы хоть как‑то перекусить между опытами.

Борис мрачно шутил:

– Мы стали похожи не на учёных, а на бригаду ремонтников: всё чиним, латаем, таскаем.

Виталий добавлял:

– Главное, чтобы идеи не пришлось чинить.

Алексей, несмотря на холод и голод, не сдавался. Каждую ночь он оставался за микроскопом, проверяя результаты.

Его глаза краснели от недосыпа, руки дрожали, но он упорно записывал всё в тетрадь.

– Лёш, тебе надо поспать, – говорил Борис.

– Потом, – отмахивался Алексей. – Если мы сейчас упустим детали, завтра может быть поздно.

В воспоминаниях часто всплывали лица африканских пациентов. Молодые, старые, мужчины и женщины – они умирали одинаково быстро и страшно.

Алексей помнил мальчика лет десяти, который держался за его руку и спрашивал: «Доктор, а я выздоровею?» В тот день Алексей не смог ему ответить. Мальчик умер через три дня.

Эти воспоминания были как незаживающие раны. Борис и Виталий тоже помнили каждого пациента.

Именно это не давало им бросить дело даже тогда, когда не было сил.

– Знаешь, что самое страшное? – сказал как‑то Виталий. – Мы видели смерть. А теперь видим, как умирает наука.

В феврале приехала новая делегация. На этот раз – трое американцев: двое мужчин и одна женщина, деловая, холодная, с папкой, из которой торчали бумаги с печатями.

– Мы готовы подписать соглашение, – сказала она на идеальном русском. – Взамен вы получите финансирование лаборатории, командировки и право опубликовать результаты в ведущих журналах.

– А права на вакцину? – спросил Алексей.

– Естественно, переходят к нашей компании. Но вы останетесь первооткрывателями. Ваши имена будут в публикации.

Борис сжал зубы:

– То есть для истории мы – герои, а для жизни – нищие?

Американка улыбнулась:

– У вас всё равно нет другого выхода. Государство не даст вам средств.

Виталий посмотрел на неё долгим взглядом:

– Мы ещё не решили.

– У вас мало времени, – сказала она. – Думайте быстрее.

После её визита к ним пришёл заведующий лабораторией. Лицо у него было усталым, в глазах – тревога.

– Ребята, я понимаю, что вы хотите сохранить всё для страны, – сказал он тихо. – Но у нас отключают свет, сокращают людей, скоро нас и вовсе закроют.

– И что? – возмутился Борис. – Продать всё за копейки?

– А если не продадим, всё погибнет, – с горечью сказал заведующий. – Я тоже этого не хочу. Но времена такие.

Алексей сжал тетрадь с записями так, что побелели пальцы.

– А если мы отдадим им формулу, а они закроют её в сейф и никому не дадут?

– Это тоже возможно, – вздохнул заведующий. – Но решать вам.

Ночью Алексей не мог заснуть. Он лежал в коммунальной квартире, слыша за стенкой плач ребёнка и шум телевизора.

В голове крутились вопросы: предать или не предать? Что важнее: идея или жизнь?

Виталий тоже не спал. Он записывал в дневник:

«Мы создали вакцину не для того, чтобы ею торговали. Но если никто не получит её – разве не хуже?»

Борис наутро пришёл мрачнее тучи:

– Я бы им в морду дал. Но, чёрт возьми, Лёша, может, Виталий прав. Может, лучше хоть так, чем никак.

Алексей посмотрел на него и сказал:

– Дай нам ещё немного времени. Я не хочу, чтобы это решение приняли за нас.

Вскоре произошёл неприятный случай. Неизвестные взломали кабинет, где хранились дубликаты записей.

Исчезла маленькая часть документов, несколько пробирок, а остальную часть отчетов ученые друзья хранили дома.

Вызвали милицию, но дело заглохло. Заведующий сказал тихо:

– Похоже, кто‑то очень хочет заполучить ваши данные.

Борис выругался:

– Скоро нас самих выкрадут.

Виталий усмехнулся:

– Чтобы украсть нас, им придётся тащить трёх уставших и голодных мужиков.

Алексей серьёзно сказал:

– Если дойдёт до угроз, мы должны быть готовы.

Они снова сидели в холодной лаборатории. Борис открыл бутылку дешёвого портвейна:

– Давайте хоть выпьем за то, что сделали, а не за то, что будет.

Виталий посмотрел на колбы и пробирки:

– Мы всё ещё вместе. И пока мы вместе, ничего не потеряно.

Алексей поднял кружку:

– За то, что мы пытались.

Они выпили, и в ту минуту почувствовали странное спокойствие. Как будто главное решение ещё впереди.

Глава 3. «Семь монет»

Утро в лаборатории выдалось промозглым и серым. За окнами медленно летел редкий мартовский снег, ложась на давно не мытые подоконники.

Алексей, Борис и Виталий сидели за длинным столом, уставленным колбами и пыльными папками. В глазах каждого была усталость, но и что‑то ещё – неумолимое решение.

Предложение от американцев, которое они получили накануне, лежало на столе. Бумаги с аккуратными строками на английском языке и подписями внизу. Бумаги, которые могли превратить их работу в чью‑то собственность.

Алексей протянул руку, взял папку, повертел её и с усилием положил обратно.

– Нет, – сказал он тихо, но твёрдо.

Борис кивнул:

– Нет.

Виталий посмотрел на товарищей и сказал чуть громче:

– Нет. Мы не для этого это делали.

Решение было единогласным, как будто назревало в них долгие месяцы.

Никто из них не хотел видеть плоды своих трудов в сейфе зарубежной корпорации, доступные только тем, кто заплатит.

Но вместе с решением пришёл страх. Они понимали: их лаборатория открыта для проверок, сотрудники могут пронести что угодно, а в стране начались такие времена, что за сотню долларов люди готовы были продать и документы, и совесть.

Виталий первым высказал то, что давно крутилось у всех в голове:

– Если они не получат формулу по‑хорошему, могут и украсть. Или просто уничтожить, чтобы никому не досталась.

Алексей опёрся локтями о стол, сцепив руки в замок:

– Значит, нужно сделать так, чтобы даже если у нас всё отберут – им это ничего не дало.

Борис поднял голову, и в его взгляде зажглась прежняя решимость:

– А ещё лучше – спрятать так, чтобы даже под пыткой не выдать.

Слова повисли в воздухе, как предчувствие чего‑то большого. Виталий взглянул на коллег и сказал:

– Я, кажется, знаю, как это сделать.

Виталий с юности увлекался фотографией и знал толк в микро- и макросъёмке. Он рассказал:

– Есть техника микрофильмов. На плёнке размером с ноготь можно сохранить тысячи страниц. Если отсканировать наши материалы, ужать их и заснять через микроскоп, мы сможем уместить всё на несколько крошечных плёнок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.