Болеслав Маркевич
Бездна. Книга 3

© В. А. Котельников, составление, подготовка текстов, статья, примечания, 2025

© Российская академия наук и издательство «Наука», серия «Литературные памятники» (разработка, оформление), 1948 (год основания), 2025

© ФГБУ Издательство «Наука», редакционно-издательское оформление, 2025

* * *

Б. М. Маркевич. Гравюра А. Зубова.1878 г.

Бездна. Правдивая история (Посвящается Елене Сергеевне Рахмановой)

Tempora quibus nec vitia nostra, nec remedia pati possumus.

Livius.

Пролог

I

Пред троном красоты телесной

Святых молитв не возжигай¹…

Н. Павлов.

Глухой, словно осипший от непогод и времени, колокол старинной каменной церкви села Буйносова, Юрьева-тож, звонил ко всенощной. В воздухе начинало тянуть предвечернею свежестью на смену палившего утром жара. Высоко под лазоревым небом реяли ласточки, бежали волокнисто-белые гряды веселых летних облачков.

Церковь со своею полуобрушенною, как и сама она, оградой и пятью, шестью кругом нее старыми березами, Бог весть каким чудом уцелевшими от беспощадного мужицкого топора, стояла особняком у проезжей дороги, на половине расстояния между селом и усадьбой бывших его господ, принадлежавших к древнему, когда-то княжескому и боярскому роду Буйносовых-Ростовских. Когда-то верст на двадцать кругом сплошь раскидывались владения этих господ… Но времена те были уже далеки…

В минуту, когда начинается наш рассказ, у церковной ограды остановилась легонькая, на рессорах, тележка с тройкой добрых гнедых лошадок в наборной по-ямщицки сбруе. Молодой парень-кучер, стоя лицом к кореннику, озабоченно и поспешно оправлял свернувшуюся на езде несколько набок дугу. Чей-то запыленный легкой летней материи раглан² лежал на обитом темно-зеленым трипом сидении тележки.

– Что это, Григория Павловича лошади? – раздался за спиной кучера звучный гортанный голос молодой особы, медленно подходившей к церкви со стороны пространного сада, за которым скрывалась усадьба.

Тот обернулся, узнал знакомую «барышню», снял шляпу и поклонился:

– Точно так-с, ихния!

– Где же он?

– A сичас вот в церковь прошли… ко всенощной, стало быть…

Какая-то странная усмешка пробежала по ее губам.

– Откуда едете? – коротко спросила она чрез миг.

– Из Всесвятского… От генерала Троекурова, – добавил он как бы уже с важностью.

Она чуть-чуть усмехнулась еще раз, вытащила из кармана юбки довольно объемистый кожаный портсигар, прошла за ограду и, заметив в мураве растреснутую могильную плиту с полустертыми следами высеченной надписи, уселась на ней, дымя закуренною тут же папироской.

Парень искоса повел на нее глазом и как бы одобрительно качнул головой. «В акурате, барышня!» – говорило, казалось, его румяное, бойкое и самодовольное лицо.

«Барышня» была действительно очень красива в своем простеньком, но изящно скроенном платье из небеленого холста, убранном русскими кружевами с ободочками узора из красных ниток, под которым вырисовывались пышно развитые формы высокого девственного стана, и в соломенной шляпе à la bergère³, утыканной кругом полевыми цветами, только что нарванными ею в поле. Из-под шляпы выбивались густые пряди темных, живописно растрепавшихся волос кругом правильного, строго-овального и бледного лица. Над большими цвета aquae marinae⁴ глазами резко выделялись от этой бледности кожи тонкие, как говорится в ниточку, дуги почти совершенно черных бровей. «Берегись женщины бледной, черноволосой и голубоглазой», – говорят в Испании…

Она курила и ждала, упершись взглядом в растворенную дверь храма, откуда доносилось до нее уныло торопливое шамканье старого дьячка.

Так прошло с четверть часа.

Но вот на проросшую травой каменную паперть вышел из церкви белокурый, статный молодой человек лет тридцати с чем-то, с пушистою светлою бородкой и миловидным выражением свежего и нежного, как у женщины, лица. Он сразу заметил девушку и с мгновенно засиявшим пламенем в глазах поспешно сбежал со ступенек к ней.

– Что ж это вы, до богомольства уже дошли? – с какою-то холодною едкостью насмешки спросила она его первым словом, не трогаясь с места.

Он покраснел, не находя ответа, смущенный не то вопросом, не то радостною неожиданностью встречи с нею.

– Да-с, вот проезжали, зашли, – возразил за него грубоватым тоном вышедший вслед за молодым человеком толстяк средних лет, в черепаховых очках и просторном люстриновом пальто, – не мешало бы и вам, полагаю, зайти лобик перекрестить: завтра большой праздник, второй Спас…

– Ах, доктор, это вы! – перебила она его с пренебрежительным движением губ, в ответ на его замечание. – Вы к нам? Сестра посылала к вам сегодня нарочно…

– Да-с, посмотрим вот на него, посмотрим… Новые симптомы какие-нибудь заметили?

– Все то же!.. Возбужден очень был вчера вечером, ночью никому спать не дал…

Толстяк скорчил гримасу:

– Ну, и требовал?

– Само собою!

– И дали?.. Сколько?

– Не знаю, спросите сестру… Я в это не вмешиваюсь – гадко! – воскликнула она вдруг с отвращением, подымаясь со своей плиты и направляясь за ограду.

– А на чьей это могилке изволили вы проклажаться между прочим? – спросил, оглянув покинутое ее сидение, все с тою же гримасой на толстых губах, доктор, в котором читатель, смеем надеяться, успел узнать знакомого ему Николая Ивановича Фирсова[1].

– Не знаю, – ответила она через плечо, – кого-нибудь из доблестных предков, надо полагать…

Он быстро и значительно поглядел на молодого человека, как бы говоря: «хороша, а?». Тот подавил вырывавшийся из груди его вздох и опустил глаза.

– Прикажете, я вас довезу, Антонина Дмитриевна? – спросил ее Фирсов, когда они втроем вышли на дорогу, где стоял экипаж приезжих.

– А Григорий Павлович как же? В этой таратайке третьему места нет.

– А Григорий Павлович маленько подождет меня… Я к вам ведь ненадолго-с. Мы вот спешим, чтобы засветло к ним в Углы поспеть: у Павла Григорьевича Юшкова опять подагра разыгралась.

Антонина Дмитриевна иронически прищурилась на него:

– А я предлагаю вам ехать одному. Это будет удобнее для вас… и для меня. А мы с Григорием Павловичем подождем в саду… Пойдемте, Григорий Павлович, – проговорила она чуть не повелительно, двигаясь по краешку пыльной дороги.

Молодой человек послушно пошел за нею.

Доктор досадливо поглядел ему вослед, но делать было нечего: он крякнул, ввалился кое-как с помощью кучера в тележку и покатил в усадьбу.

– Вам запрещено к нам ездить? – не замедляя шага и не глядя на своего спутника, спросила его нежданно девушка.

Ему точно кто плеснул водой в лицо. Он вскинул на нее сверкавшие глаза, но сдержался.

– Я не мальчик на помочах, Антонина Дмитриевна, – выговорил он, насколько мог спокойнее, – и ваш вопрос по меньшей мере странен…

– И чтобы вы не вздумали ослушаться, к вам даже ментор⁵ приставлен, – продолжала она тем же тоном, будто и не слышала вовсе его возражения.

– Ментор? кто это?..

– А вот этот Фальстаф⁶, который вас по заутреням возит. Скажете – нет?

И она громко рассмеялась:

– Как он это тонко придумал увезти меня, чтобы спасти своего Телемака от соблазна, и как, должно быть, бесится теперь, что это ему не удалось!.. Какой ответ в самом деле будет он теперь Троекуровым держать?..

Досадой и тоской отзывались эти шпильки в душе молодого человека. На лице его сказывалось страдание.

– К чему говорите вы мне этот… вздор? – вырвалось у него невольно.

– Не «вздор» – это вы напрасно! Кому же не известно, что вы состоите на положении любимчика у здешнего великого генерала, – насмешливо подчеркнула она, – и что вы им предназначаетесь в мужья его Машеньки? Он поэтому как дальновидный господин и счел нужным установить заранее наблюдение за вашею moralité⁷.

– Ничего подобного нет и не бывало! – горячо протестовал Юшков. – Машенька Троекурова – пятнадцатилетняя еще девочка; родителям ее, вероятно, и в голову до сих пор не приходило думать о ее замужестве… И не такие они люди вообще, чтобы загадывать об этом заранее… Я эту семью глубоко уважаю и люблю, Антонина Дмитриевна, – поспешил он прибавить веско, в очевидном намерении не допускать ее продолжать разговор в этом тоне, – a Борису Васильевичу лично многим обязан…

– Как же, слышала, – невозмутимо объяснила она, – от жандармов спас когда-то и нигилиста обратил в верноподданого «блюстителя основ», – как говорит Щедрин.

Юшков вспыхнул до самых волос. Он рассердился не на шутку.

– Вы напрасно думаете уколоть меня вашими насмешками, – проговорил он дрожавшим от внутреннего возбуждения голосом, – я убеждения мои не почитаю нужным оправдывать ни пред кем.

Она обернулась к нему и широко улыбнулась:

– Я вас об этом и не прошу. Какое мне дело до ваших да и до чьих бы ни было «убеждений»? У меня у самой их никаких нет.

Улыбка у нее была прелестна, a низкий гортанный голос, мягкий и проницающий, так и просился в душу молодого человека. Гнев его стих мгновенно.

– Мне никто не «запрещает» и запретить не может бывать у вас, Антонина Дмитриевна, – начал он чрез минуту с заметною уже робостью и прерываясь в речи, – но, признаюсь вам, я сам… удержиаваюсь, и если бы не встретил вас сейчас, я… действительно… я не вошел бы к вам в дом, a дождался бы вот тут, у церкви, пока Николай Иванович не вернулся бы от вашего батюшки…

– Очень любезно! Почему же это так, можете ответить?

– Вы сами знаете…

– Что я знаю?

– То, что вам до меня никакого дела нет.

– Нет, – медленно промолвила она, – я люблю таких… невинных, как вы.

Он готов был рассердиться опять…

– Это я вам не в укор говорю, – успокоительно добавила она, – напротив! Сама я, может быть, чувствовала бы себя счастливее, если бы могла, вот как вы, во что-то верить, чему-то служить…

– Да разве без этого, скажите, можно жить? – с оттенком чуть не отчаяния перебил он ее.

– Вот как видите, – засмеялась она, выпрямляясь вся, словно для того, чтобы дать ему возможность оценить весь безукоризненный склад ее роскошного облика, – и даже железным здоровьем пользоваться при этом.

Он бессознательным движением схватился за голову.

– Зачем напускаете вы на себя такой цинизм, Антонина Дмитриевна!

Она пожала плечами:

– Кто же вам сказал, что я «напускаю на себя», во-первых, и почему правда – по-вашему, «цинизм»?

– Да разве можно так думать в ваши годы, с вашею наружностью… при вашем уме, наконец? – пылко воскликнул он. – Неужели «ничего во всей природе», как сказал Пушкин, благословить вы не хотите⁸?

– Никто и ничто «во всей природе» в благословлении моем не нуждается, – иронически возразила она на это.

– Ведь это ужасно! – продолжал он горячиться. – Я первую такую, как вы, девушку – женщину вообще – встречаю в жизни. И я не хочу верить, не верю, чтоб это было искренно… Нет в мире, даже в животном мире, существа, которое могло бы обойтись без привязанностей, без ласки… без любви.

– Из языке науки то, что называете вы «любовью», имеет другое имя, – беспощадно отрезала она в ответ, – вы напрасно о «животном мире» упоминали. Физиология не допускает произвольных фантазий вашей эстетики.

Он не отвечал; это было уже слишком резко, слишком «цинично», действительно…

Они стояли теперь пред рвом, окаймлявшим старый, пространный и запущенный сад усадьбы ее отца. Ров успело уже почти доверху завалить от времени и неприсмотра. Люди и животные ближайших деревень равно беспрепятственно проникали чрез него для всякой своей потребы в этот «барский» сад, разбитый при Елисавете⁹ искусным в своем деле французом, выписанным из Версаля тогдашним владельцем Юрьева генерал-поручиком Артемием Ларионовичем Буйносовым, сподвижником Апраксина и Ласси в Семилетней войне¹⁰, – распоряжались в нем на полной своей волюшке: поедали и вытаптывали молодую поросль, сдирали кору с лип и берез, рубили на веники сиреневые кусты… Следы старых аллей давно исчезли; их заменили змеившиеся во все стороны тропинки, проложенные овцами и крестьянскими детьми, бегавшими сюда, в силу старой рутины, «по ягодки и орешки», давно уже повыведенные здесь в общем разоре… Угрюмо звенели посохлые вершины, чернели пни поломанных бурей или сваленных наспех воровским топором вековых деревьев; вытравленная скотом на луговинах трава выдавалась кое-где по низам приземистою, жидкою отавой…

Юшков вслед за Антониной Дмитриевной перепрыгнул через ров и очутился с нею в саду. Она молча, бережно и гадливо глядя себе под ноги, повела его извилистою тропинкой по направлению к видневшейся издали каменной скамье, серевшей под низкими ветвями корявого старого дуба.

– Знаете вы, как называлось это место в старину, – спросила она вдруг, дойдя до него и оборачиваясь к своему спутнику.

– Не знаю.

– Храм утех.

Он засмеялся.

– Серьезно! Тут стояла, говорят, статуя Венеры, и напудренные бабушки назначали здесь по ночам своим любезным амурные rendez-vous¹¹.

Молодого человека снова покоробило от этих слов.

Она заметила это и надменно повела губами:

– Что, не понравилось выражение? Mauvais genre¹² находите?

– Нахожу некрасивым, да, – твердо произнес он, – но меня еще более возмущает эта вечная злоба в ваших речах.

– Злоба! – повторила она как бы невольно, опускаясь на скамью, глянула ему прямо в лицо и проговорила отчеканивая:

То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидеть[2]¹³.

Жуткое чувство охватило его вдруг. Он точно в первый раз видел теперь эти глаза… В первый раз, действительно, поражало его в соединении с тем, что выговорено было ею сейчас, соответствующее выражение ее голубых, с мертвым блеском цветного камня глаз… «Тут все порешено и похоронено, тут ни пощады, ни возврата к свету нет», – пронеслось у него в мысли внезапно и скорбным откровением… По телу его пробежала нервная дрожь; он сел подле нее, провел рукой по лицу.

– Вы решительно желаете упорствовать в своем человеко- и мироне- навидении? – сказал он насилованно-шутливым тоном.

– А вам бы очень хотелось помирить меня с ними?

Он быстро поднял голову:

– Да, я долго лелеял в душе эту надежду.

– А Троекуров, что же… а ваши пуритане – отец и дядюшка – что бы сказали?

Он готовился ответить… Она остановила его движением руки:

– Нет, пожалуйста, без объяснений; я знаю заранее все, что можете вы мне сказать. Это потеря слов была бы одна…

– Позвольте, однако, Антонина Дмитриевна, – воскликнул он неудержимо, уносимый тем странным, мучительным обаянием, которое, несмотря ни на что, производила она на него, – я хотел только заявить, что если бы вы захотели…

– Вы бы не остановились ни перед каким препятствием, – договорила она за него, – знаю наперед, я вам сказала. И я на это отвечу вам со свойственным мне «цинизмом», как вы выражаетесь. Я бы со своей стороны ни на что и ни на кого не поглядела, если бы выйти за вас замуж почитала для себя выгодным. Но я этого не нахожу.

Он переменился в лице, растерянно взглянул на нее…

Она обвела взглядом кругом:

– Вы видите это разорение, нищету, мерзость? Мне нужно по меньшей мере полтораста тысяч дохода, чтобы вознаградить себя за все то, что выносила я до сих дор среди этого.

– Я их не могу вам дать! – с прорывавшимся в голосе негодованием выговорил Юшков.

– Я знаю, – невозмутимо подтвердила она, – а Сусальцев повергает их к моим ногам, – промолвила она с ироническим пафосом.

– Вы думаете идти за Сусальцева? – чуть не криком крикнул молодой человек.

– А что?

– Ведь это купчина, человек иного мира, иного воспитания!..

Она перебила его смехом:

– Сословные предрассудки en l’an du Christ dix huit cent septante six¹⁴, как выражается мой маркиз-папаша? Вы прелестны своею наивностью, Григорий Павлович!..

– Вы правы, – воскликнул он опять, вскакивая с места, – я наивен, я глуп – я совсем глуп, чувствую! Пред вашею реальностью мне остается только смиренно преклониться, – подчеркнул он с каким-то ребяческим намерением уколоть ее в свою очередь.

Она и бровью не моргнула на это.

– Как жаль, что сестра моя Настя не видит вас в этом прекрасном негодовании, – медленно проронила она, – она почитает себя нигилисткой, но имеет сердце чувствительное и питает в нем тайное, но страстное обожание к вам.

– Ваш сарказм и сестру родную не щадит! – возразил он досадливо, морщась и краснея невольно.

– Напротив, это я из участия к ней. A что вы не последовательны, в этом я не виновата.

– Чем «непоследователен»? – недоумело спросил он.

– Вы так хлопочете о спасении, о примирении с жизнью женских душ, погибающих в «отрицании». Отчего же относитесь вы неотступно с этим ко мне, – к неисцелимой, вы знаете, – a не попробуете там, где действительно, я вам отвечаю, «елей ваших речей благоуханных» может пойти впрок… Или в самом деле, – примолвила она, зорко остановив на нем загадочный взгляд, – олицетворяющееся во мне зло имеет такую неотразимую привлекательность для добродетельных эстетиков, как вы?

Юшков растерянно взглянул на нее и не нашел еще раз ответа…

II

Ed or, negletto e vilipeso, giace

In le sue case, pover, vecchio e ciecco¹…

Machiavelli.

Доктор Фирсов, между тем, въехав на красный двор усадьбы, давно поросший травой и на котором паслись теперь три стреноженные чахлые лошади, велел остановится пред крыльцом длинного каменного дома, с таким же над середкой его каменным мезонином, построенного в том казарменном стиле ящиком, в каком строилось всё и вся в русских городах и селах в Александровскую и Николаевскую архитектурные эпохи. Он осторожно спустил с тележки свое громоздкое туловище и, приказав кучеру отъехать ждать его на большую дорогу позади сада, прошел в открытые настежь сени, не совсем доверчиво ступая подошвами по рассохшимся и разъехавшимся местами половицам. Сени вели в огромную, бывшую танцевальную залу с бесчисленным количеством окон по длине ее и ширине, с полуобвалившеюся штукатуркой расписанного букетами плафона и с разбитыми стеклами взбухших и загнивших рам, хлопавших от сквозного ветра с треском ружейного выстрела; вместо всякой мебели стоял в этой зале объемистый, нагруженный пудовыми булыжниками каток для белья, и от окна к окну подвязанные концами к задвижкам тянулись веревки, на которых просыхали какие-то женские шемизетки². Две следовавшие за залой гостиные представляли тот же вид запущенности и разорения: окна без занавесей, надтреснувший от мороза долго нетопленных зимой комнат мрамор подоконников, выцветшие и порванные обои с пробитыми в обнаженном кирпиче дырьями гвоздей из-под висевших когда-то на них ценных зеркал и картин, давно сбитых или хищнически забранных в чужие руки… Сборная, недостаточная по объему покоев мебель, увечные столы и стулья всяких эпох и видов мизерно лепились здесь вдоль панелей или кучились по углам беспорядочным и безобразным хламом, покрытым черным, сплошным слоем пыли, к которому годами не прикасалась человеческая рука… Ряд «приемных аппартаментов», в которых, очевидно, давно уже никто не принимался, замыкала «боскетная»³, служившая теперь жилищем владельцу этих развалин, – бывшему советнику посольства, отставному камергеру и действительному статскому советнику Дмитрию Сергеевичу Буйносову.

Здесь было несколько чище и удобопоместительнее. Комната оправдывала свое название «боскетной» довольно хорошо сохранявшимися на стенах ее старинными, теперь уже не находимыми более нигде обоями, изображавшими древнегреческий пейзаж, во вкусе Первой Империи, с оливковыми рощами, аттическими храмами, стадами белорунных овечек, пастушками и пастушками, лежащими, обнявшись, на зеленых берегах голубых ручьев. Разделена она была пополам грубо крашеною под красное дерево, домодельною сосновою перегородкой, на которой навешано было в почернелых рамах несколько фамильных портретов: суровые или улыбающиеся лики пудреных кавалеров с лентами и звездами на форменных, обшитых галунами кафтанах… Такой же домодельный, длинный, жесткий диван, крытый дешевым ковром, расположен был вдоль перегородки; проделанная в ней дверь вела в заднюю, темную часть комнаты, уборную хозяина. В передней кроме дивана стояли старинные письменный стол Jacob⁴ (красного дерева с медью), такое же бюро со стоявшими на нем английскими часами Нортона, звонившими каждую четверть часа каким-то таинственно-серебристым звоном, и два-три древние, глубокие кресла, обитые порыжелым сафьяном. Темные сторы завешивали наполовину длинные, в четыре стекла вышины, окна, выходившие в сад.

У одного из этих окон сидел теперь сам больной в новеньком, изящном, о двух больших, легких колесах, кресле-самокате, обратившем первым делом внимание входившего доктора.

– С обновкой! – проговорил он веселым тоном, останавливаясь на пороге комнаты. – Давно ли обзавелись?

– А, доктор, здравствуйте! – как бы несколько свысока произнес Дмитрий Сергеевич, уронил руки на колеса и двинул ими кресло свое шага на два вперед. – Да, вот видите, j’ai acquis le moyen de me remuer quelque peu⁵.

– Из Москвы выписали?

– «Выписал»! – захихикал он вдруг горьким смехом. – Un gueux comme moi⁶, на какие деньги мне… «вы-пи-сы-вать»? – повторил он таким же ироническим и не совсем твердым голосом. – Милостивец один, un bienfaiteur⁷, преподнес мне… в даяние…

– Кто такой? – допытывался любопытный, как женщина, провинциальный эскулап.

– Ну, этот здешний… le Rothschild de l’endroit, vous savez⁸…

– Совсем не саве, – засмеялся тот, – не знаю, про кого вы говорите.

– Ну, как же (и рука недужного неверным движением махнула по воздуху)… ⁹⁻Je ne puis jamais me mettre dans la tête ces fichus noms-là… Суз… Сусликов enfin⁻⁹! – воскликнул он чуть не радостно, словно поймав за хвост ускользавшее от него имя.

– Су-саль-цев, Пров Ефремович Сусальцев, – протяжно отчеканивая, поправил его из-за перегородки чей-то женский голос.

– Суздальцев, ¹⁰⁻c’est ça! – закачал он утвердительно головой, – Пров Ефимович Суздальцев… Суздаль, une ville du gouvernement de Wladimir… Пров, qui évidemment vient, du latin: probus… Bien nommé du reste, très, juste, – этакая, знаете, простая, честная русская душа… Il me revient tout à fait (то есть он мне совсем нравится) ce garçon-là⁻¹⁰! – тоном покровительственного одобрения примолвил он.

– Здравствуйте, Настасья Дмитриевна! – крикнул доктор, не слушая его более.

– Здравствуйте, – отозвалась она, выступая из двери с наволочкой в руке, – спасибо, что приехали!..

Она была ниже ростом сестры, которую напоминала, впрочем, общим характером черт, худа, или, как говорится, жидка на вид. Густая масса темных, довольно коротко остриженных волос, собранных под черную синелевую сетку¹¹, словно придавливала книзу ее тонкий и легкий облик своим бесполезным для нее изобилием. Но ее большие, нисколько не похожие на глаза Антонины, коричневые в синем белке, словно из-за какой-то чуть прозрачной дымки строго и спокойно глядевшие глаза были великолепны. На желтовато-бледном лице явственно сказывались следы забот и бессонно проводимых ночей… Одета она была в длинную, синего цвета, похожую покроем на рясу монастырского служки, холстинковую блузу, перетянутую в талии широким кожаным кушаком на пряжке.

Фирсов, сморщив брови, повел на нее искоса участливым взглядом.

Она подошла к креслу отца, вытащила из-за спины его подушку, быстро сменила грязную наволочку принесенною ею свежею и, не глядя ни на кого, заговорила, обращая речь к доктору:

– Я вас опять просила приехать, Николай Иваныч, потому что знаю вас за порядочного человека и что вы не откажете, хотя мы не только не в состоянии платить вам за визит, но еще…

– A вот и не приеду больше никогда, – с сердцем перебил он ее, – коли станете чушь городить!

Недужный в свою очередь заметался в своем кресле.

– ¹²⁻Quel manque de goût, quelle absence de tact! – восклицал он, хватаясь за голову и принимаясь качаться со стороны на сторону. – Ведь они теперь ничего этого не понимают, доктор… Дочь моя, ma fille, – скорбно подчеркнул он, – она не понимает, что это ложное смирение, cette fausse humilité… что это всем обидно… и вам, и мне… Ну да, я теперь нищий, un gueux… Я когда-то давал des dix pounds[3] à Londres за докторский визит… а теперь не могу… я ничего не могу… Но я – je suis un Буйносов… я не всем стану одолжаться… Я умею ценить ваши procédés… Вы порядочный человек, вы не требуете как лавочник… comme ce sacré кабатчик, mon ех-раб, который смеет… отказывать… когда я умираю с холода… Кровь моя стынет, доктор, лед, у меня лед в жилах… я согреться прошу… согреться… et ce misérable… ce misera⁻¹²…

Язык у него путался; он оборвал, уткнул нежданно свою всклокоченную седую голову в угол подушки и всхлипнул жалобным, ребяческим всхлипом.

Тяжелое впечатление производили эти жалкие и бесполезные, как в бреду, слова его и слезы… Это был человек лет шестидесяти пяти, сухо сложенный и мускулистый, с породисто-тонкими чертами гладко выбритого лица и со сказывавшимися в каждом его движении признаками тщательного, по-старинному, прежде всего светского, но несомненно культурного воспитания. Красиво изогнутый нос, строго очерченные, еще совершенно черные брови и чревычайно изящная линия губ, свидетельствовавшая о сильно развитом в его природе чувстве вкуса, вызывали на первый взгляд понятие чего-то характерно-своеобразного и далеко недюжинного. Но налитая кровью сеть подкожных жилок, бежавших как нити паутины по этому оголенному лицу; но отекшие, слезившиеся глаза, то тревожно бегавшие по сторонам, как бы с намерением куда-то запрятаться, то нежданно и лихорадочно вскидывавшие свои неестественно расширенные зрачки под безобразно приподнимавшиеся брови; но робкий, срывавшийся звук голоса, странно противоречивший иной раз самоуверенному и властному, по старой привычке, пошибу его речи, не оставляли сомнения, что пред вами находился давно порешенный, давно отпетый человек…

– Вы слышали? – мрачно улыбаясь кривившимися губами, указала на него взглядом дочь. – Из-за этого вот он в прошлую ночь грозил мне, что повесится… Мочи моей с ним более нет! – вырвалось у нее чрез силу.

– Нехорошо, Дмитрий Сергеич, нехорошо! – произнес укорительным тоном Фирсов, грузно опускаясь в кресло подле его сидения и отыскивая у него пульс под рукавом его затасканного, из больничного верблюжьего сукна скроенного по-домашнему, длинным рединготом, халата.

Буйносов наклонился к нему и заговорил порывистым и дребезжащим шепотом:

– Вы не верьте… не верьте всему, ¹³⁻cher docteur… Hy да, c’est vrai, j’ai été un peu excité hier soir. Ho я… мне тоже «мочи нет» – со мной здесь поступают, как… как дочери Лира avec leur pauvre père, «most savage and unnatural»…[4] Elles ont beau jeu… я без ног, без сил, без денег, un pauvre paria mis hors la loi… Moi⁻¹³, un Буйносов!

– Hy, конечно, – словно прошипела дочь (чувствовалось, что она была раздражена до полной невозможности сдержаться), – в день венчания на царство батюшки-осударя Алексея Михайловича «князь Юрий, княж Петров сын, Буйносов-Ростовский на обеде в Грановитой палате в большой стол смотрел». Не раз слышала от вас об этом подвиге… Еще бы не гордиться после этого!..

Старик замахал руками.

– «Смотрел», потому что он старший стольник был, ¹⁴⁻c’était son devoir, и в тот же день в бояре пожалован был. Я это сто раз объяснял ей, доктор, a она нарочно, elle le fait exprès⁻¹⁴…

– A есть у вас еще те капельки, которые я ему намедни прописал? – спросил Фирсов, оборачиваясь на девушку.

– Есть.

– Дайте ему!.. Ему раздражаться вредно, – примолвил он, заметно напирая на последние слова.

Губы и брови ее сжались. Она молча направилась за перегородку.

– Вот моя жизнь, доктор! – тотчас же начал опять больной.

Он приподнял голову, глаза его заискрились болезненным блеском.

– «Таков ли был я расцветая?» comme a dit¹⁵ Пушкин.

– Ну, что уже об этом, Дмитрий Сергеевич! Не вернешь! – молвил Фирсов убаюкивающим голосом старой няни: «Ничего, мол, светик мой, зашибся – пройдет»…

Но тот продолжал возбужденным и обрывавшимся в бессилии своем языком:

– Нет, вы не знаете, вы поймите только! ¹⁶⁻J’ai reçu une éducation de prince, я говорю на пяти языках… я был самым блестящим кавалером моего времени. В двадцать лет maître de ma fortune… И какая фортуна! пять тысяч душ, не заложенных, в лучших губерниях… Il ne m’en reste plus rien que ce trou, эта аракчеевская казарма, от одного вида которой у меня под ложечкой болит… Выстроил ее при отце моем un triple coquin d’intendant⁻¹⁶, который тут был, Фамагантов…

Он засмеялся вдруг почти весело:

– ¹⁷⁻Quel nom, ah? Фа-ма-гантов… C’était si comique, что я пятнадцать лет продержал его здесь из-за этого… из-за смеха, который доставляла мне каждый раз эта подпись: «майор Фамагантов» – под его рапортами… Он мне рапорты писал, по-военному… C’était un майор в отставке. Et voleur avec cela!.. Я сюда прежде никогда не ездил: вид этого дома me soulevait le cœur. Когда мне случалось приезжать летом в Россию, я бывал в моем тамбовском имении, Заречьи, qui me venait de ma mère, – она рожденная княжна Пужбольская была… Там дом – дворец, строенный по планам Растрелли… On me volait de tous les côtés, я знал, mais qu’y pouvais-je faire? Я служил за границей, при посольствах… le meilleur de mon existence y’ a passé… Я самим покойным Государем был назначен почетным кавалером, chevalier d’honneur, при коронации de la reine Victoria… Первый секретарь в Париже, потом советник в Вене aux plus beaux jours de l’aristocratie autrichienne… Des succès de femme en veux-tu-en voilà, et partout… Я с именем моим и состоянием мог жениться на знатнейшей невесте в Европе et arriver à tout⁻¹⁷…

Доктор счел нужным вздохнуть и развести руками в знак участия в этой исповеди.

– ¹⁸⁻J’ai agi en gentilhomme… Я дал имя мое бедной дворянке – они мне соседи были по Заречью, – que j’avais eu la maladresse de séduire, – проговорил он шепотом, – я женился на ней… On m’a toujours reproché cette bêtise… С такою женой, действительно, – elle ne savait même pas le français, – я не мог уже более думать о дипломатической карьере… даже в Петербурге не мог жить… Но я всегда был un honnête homme: я, как совесть мне говорила, так и сделал… Et puis c’était une si excellente et douce créature, – знаете, как по-русски говорится, безответная такая, m’adorant de toute son âme⁻¹⁸…

Он тихо заплакал и стал искать кругом выпавший у него из рук платок – утереть глаза.

Фирсов поднял его с полу и подал ему. Он продолжал, всхлипывая и разводя платком по лицу дрожавшими пальцами:

– Она мне говорила, умирая: «Без меня у тебя все прахом пойдет; ты слишком барин большой, слишком доверчив и прост…» Прост, – ¹⁹⁻elle me l’a dit en toutes lettres, конечно не в обиду мне, pauvre femme… И она была права: после ее смерти началась для меня la grande dégringolade⁻¹⁹… Я тогда жил в отставке, в Москве…

– A там двухаршинные стерляди, инфернальная Английского клуба, цыгане и прочая, – усмехнулся и подмигнул отставной жуир-доктор.

– A эманципацию вы забыли? – вскликнул Дмитрий Сергеевич. – L’émancipation qui m’a achevé²⁰?

– Hy да, конечно, – согласился тот, – так ведь с этим ничего не поделаешь, ваше превосходительство, помириться надо… И слабость осилить постараться, – добавил он вполголоса.

Старик заметался опять в своем кресле, отворачиваясь от него:

– ²¹⁻Oh, mon Dieu Seigneur, они здесь pour un petit verre de plus готовы съесть меня⁻²¹!

– Вы вот из-за этих птивер без ног сидите, a будете продолжать – и того хуже будет, предваряю вас серьезно.

Глаза сверкнули, и туловище недужного быстро перевалило в сторону говорившего:

– Что хуже, что еще может быть хуже? – залепетал он трепетным шепотом. – ²²⁻La mort?.. Я зову ее, как избавительницу. Я сам… я сам… (Он оборвал на полуфразе, испуганно оглядываясь кругом)… Чем скорее, тем лучше!.. Все прошлое, все мое сокрушено и попрано… Я родился барином, таким и умру dans ma misère, – a они, ma descendance, вы слышали, они плюют… ils crachent avec délices на все, что было свято для меня и для отцов моих… Сын был – и нет его… Он ушел «народу служить»… учит мужиков господам горло резать… Это мой сын… первенец мой, comme on dit!.. Ha что же жить еще, для кого? Нищ, стар, бессилен, un fardeau et une honte pour tout ce qui m’entoure⁻²²…

Он засмеялся нежданно опять, как бы про себя, едким, надрывающим смехом:

– Avoir passé la moitié de sa vie à danser des cotillons avec des princesses du sang²³ – и дойти до того, что какой-нибудь кабатчик…

– Да какой кабатчик? Что это он вам дался, Дмитрий Сергеевич! – перебил его Фирсов с изумлением.

– Я вам это скажу, – ответила вместо него дочь, выходя из-за перегородки и протягивая доктору пузырек с лекарственными каплями, – он (она кивнула на отца) вчера, не довольствуясь тою порцией (она как бы не решалась прибавить, чего), которую вы дозволили ему давать, стал требовать от меня еще. У меня оставалось в бутылке на небольшую рюмку. Я налила ему. Ему показалось мало. Начались крики, слезы, отчаяние… Я ему говорю: «вам это вредно, запрещено, да и нет больше, все: в целом доме ни капли более не найдешь». Он и слушать не хочет: «посылай на село, к Макару!..» A с чем послать? Мы забрали у Макара на двадцать рублей с лишком в долг, и он, отпуская последний штоф, объявил решительно Мавре, что не станет больше в кредит давать… A у меня ни гроша не было – я так и говорю ему, но он…

– Epargnez nous ces ignobles détails²⁴!

И Дмитрий Сергеевич замахал руками… Ho голос его звучал гораздо более принижением, чем повелительностью:

– Доктору это нисколько не может быть интересно…

– Я и не для «интереса», не для забавы его начала об этом, – возразила девушка (она говорила теперь с полным самообладанием, медленно и отчетливо), – я передаю ему факты, я не имею права скрывать их от него… Вы сравниваете себя с королем Лиром, жертвой бесчеловечных дочерей. Пусть доктор, специалист, скажет, насколько вы правы, a я виновата, стараясь удержать вас от того, что вам вредно… Что он дозволил, я вам даю – вы и сегодня утром и пред обедом получили вашу порцию. Макар не давал больше в кредит – у меня кольцо с изумрудом оставалось от покойной матери: я сегодня отправила его в кабак в обеспечение долга, – и вы свое получили… Что же еще делать, чтобы вы не почитали вашу «descendance» вашими злодеями?..

Старик внезапно схватил себя за голову и залился истерическим плачем, встряхивавшим все его тело как в жестокой лихорадке:

– Кольцо, ²⁵⁻l’anneau de sa mère… в кабак… она его в кабак отдала… для… для меня!.. Я… je suis un monstre, docteur!.. Я довел детей моих… до нищеты… до такого унижения… Настя, ma fille, прости… отца, несчастного твоего отца!.. Я… я обезумел от старости и страданий, ma pauvre tête s’en va… Я оклеветал ее, обидел, a она… C’est mon Antigone, docteur, она тут, всегда при мне, день и ночь, ходит за мною, старается развлечь… Она мне книги читает… Elle m’a relu mon vieux Corneille, Shakespeare… и недавно, вот, комедию одну Островского… C’est horriblement vulgaire… Ho у нее талант… не будь она Буйносова, из нее выйти бы могла une grande artiste… Elle a des inflexions de voix si touchantes, что я плачу… как ребенок… Как вот теперь… когда она… когда она отдала… à ce misérable Макар l’anneau de son infortunée mère⁻²⁵.

– Hy, успокойтесь, ну, успокойтесь, ваше превосходительство! – заговорил Фирсов, наклоняясь опять к нему и вглядываясь ему в лицо. – Накапайте-ка ему капелек двадцать пять, – обернулся он к девушке.

Она подошла к отцу с рюмкой, приставляя ее к его губам. Он послушно выпил до дна, откидываясь назад, с пригвожденным к ней взглядом, и, оторвавшись от стекла, прильнул к ее руке с тихим всхлипыванием:

– Mon Antigone! – прошептал он чуть слышно.

Все лицо ее дрогнуло; она отвернулась, отводя руку из-под его губ.

– Что, спит как – плохо? – поспешил спросить доктор, морщась, чтобы не выдать защемившего у него на сердце чувства бесконечной жалости к обоим им…

– Всю ночь напролет не спал сегодня, – сказала Настасья Дмитриевна.

– Аппетит есть?

– Никакого.

– Мне холодно, – проговорил старик плачущим голосом, глядя искательным взглядом на Фирсова.

– Ну, ну, не замерзнете! – усмехнулся тот. – Это вам от бессонницы кажет…

Он поднялся с места и, обращаясь опять к девушке:

– Чрез полчаса дайте ему ложку хлорала и затем каждые полчаса по ложке, пока уснет. Сон абсолютно необходим вам, Дмитрий Сергеевич: вы и согреетесь от него, и успокоитесь… Ну-с, a теперь прощайте! На возвратном пути из Углов, денька через два, заеду к вам опять.

– A вы в Углы… Зачем? – быстро спросила Настасья Дмитриевна.

– У Павла Григорьевича подагра разгулялась опять… Не молод человек, увечен, серьезное может разыграться. Приехал за мною Григорий Павлович, мы вот с ним и отправились.

– Григорий Павлович с вами? Где же он?

– A мы тут у церкви встретились с вашею сестрой, – отвечал Фирсов, хмурясь, – сидит с ней у вас в саду, меня дожидаючись.

Словно искра блеснула и тут же померкла в коричневых глазах девушки. Она быстро отвела их.

– Ну-с, – сказал доктор, – прощайте!.. A вы, ваше превосходительство, надеюсь, будете умницей: ни себя волновать понапрасну, ни дочь огорчать не станете… Надо вам и ее пожалеть, – добавил он ему на ухо, протягивая руку на прощанье.

Старик ухватился за нее обеими своими:

– Я знаю, доктор, знаю, – зашептал он, весь дрожа и ежась, – я ее измучил бедную, я… ²⁶⁻Mais soyez tranquille, я ничего не буду просить больше у нее, я послушен буду… Только теперь позвольте… мне холодно… un petit verre, un tout petit verre… согреться… réchauffer mes veines glacées⁻²⁶…

Фирсов пожал плечом:

– Птивер… опять! Не можете до ужина дождаться! Ведь этак мы никогда сна не добьемся. Извольте-ка хлоралу принять, a там получите положенное в свое время, – промолвил он строгим тоном.

Дмитрий Сергеевич испуганно заморгал слезившимися глазками и словно ушел весь в глубину своего сиденья.

– Мавра, посиди с отцом! – приказала между тем Настасья Дмитриевна вошедшей в комнату приземистой и колодообразной бабе, повязанной платком и с передником под мышками. – Я доктора провожу…

И она вышла с ним из комнаты.

III

Из ближайшей гостиной выходила дверь на балкон с лестницей в сад.

– Держитесь ближе к стене, – молвила девушка Фирсову, спускаясь по ней, – доски посередке все прогнили, того гляди провалятся.

Толстяк испуганно прижался к сторонке, медленно переступая ногами по краю ступенек.

– A вы бы поправить велели, – пробормотал он, – не Бог знает, чего стоит.

Она уже сбежала вниз и глядела на него оттуда невеселым взглядом.

– «Не Бог знает чего», – повторила она, – a откуда его взять? Живем-то все мы, знаете, на какой доход? Чудом каким-то мельница осталась у него одна, свободная от долгов. Четыреста рублей платит. Все остальное заложено в банке и по второй закладной у Сусальцева. Землю обрабатывают крестьяне исполу, и дохода от хлеба и других статей едва хватает на уплату процентов… Я зарабатываю переводами в журнале «Прогресс» рублей тридцать в месяц. Ну и считайте, сколько-то всего выйдет. A ведь всех накормить, напоить и одеть надо, и на лекарство ему что идет… да что на одни тряпки свои сестрица моя, Антонина Дмитриевна, из общего дохода издержит, – добавила она со внезапным раздражением в голосе.

– Мое дело сторона, барышня, – молвил на это доктор, успевший тем временем благополучно спуститься бочком с ненадежной лестницы, – а только мне известно, что еще в прошлом году Борис Васильевич Троекуров предлагал вашему батюшке…

Глаза у Настасьи Дмитриевны так и запылали, она перебила его.

– Ах, пожалуйста, не говорите об этом!.. Милостыни мы от вашего большого барина принимать не намерены… Он действительно присылал сюда прошлою зимой Григория Павлыча со всякими великодушными предложениями: уплатить Сусальцеву и перевести закладную на себя, причем хотел Юрьево взять в аренду, из доходов его уплачивать проценты по всем долгам, а отцу моему обеспечить чистого дохода две тысячи четыреста рублей в год.

– Так чего же вам лучше! – воскликнул Фирсов.

– Он нам подачку предлагал! – с сердцем возразила она, – я знаю, что может дать Юрьево: земля выпахана, лугов мало, скота содержать нечем, – за уплатой процентов он «аренду» выплачивал бы отцу из своего кармана и тешился бы сознанием, что он содержит нас от щедрот своих. А этому никогда не бывать!.. Господин благодетельствовать нам вздумал и в то же время презирает нас со всей высоты барства своего и денег…

– С чего это вы взяли?

Но она перебила опять:

– Не притворяйтесь незнайкой, сделайте милость, меня ведь вы не проведете! Вы лучше меня знаете, какого мнения во Всесвятском о нашем «нигилистическом гнезде», как они там говорят… Когда мы поселились здесь, он (она разумела отца) непременно требовал, чтобы мы туда ездили… Я не могу без отвращения вспомнить теперь об этих поездках! Когда мы приезжали, весь дом превращался в окаменелость какую-то. Сама краснела, конфузилась и, если тут находилась дочь ее, спешила под разными глупыми предлогами выслать ее из комнаты… чтоб она одним воздухом не дышала с такими зачумленными, как мы. «Генерал» ваш становился учтив до гадости, – тою грансеньорскою учтивостью учтив, которая в намерении своем равняется пощечине и на которую пощечиной же так и подмывает тебя ответить… С ним, с несчастным нашим, были очень любезны, – но во всех глазах так и читался трепет, как бы он не сделал чего-нибудь неприличного… Ну и дождались! Не доглядела я раз как-то, он и показал себя им во всей прелести… С тех пор мы туда ни ногой, а они, разумеется, и тени не показали желания продолжать с нами знакомство… Так с какого права, – с новым взрывом гнева заключила Настасья Дмитриевна, – осмеливается господин Троекуров предлагать нам милостыню!..

– Ну-с, это ваше с ним дело, как знаете! – молвил на это Фирсов, нетерпеливо дернув плечом (он с видимым неодобрением и неохотой слушал ее речи), – a что касается вашего больного, то я скажу вам-с, что он плох… и что вам следовало бы как-нибудь… помягче что ли… обращаться с ним. Что ж понапрасну-то раздражать человека в таком положении!.. Да-с, помягче, – повторил он, внезапно нахмуриваясь, – и присмотром не оставляйте. Он вот все о смерти толкует… и такое словечко у него вырвалось: «Сам я, говорит, сам…» При его мозговом состоянии идейка-то эта легко в манию превратиться может… a тут и до греха недалеко… Так вы уж посторожнее с ним как-нибудь!..

– Ах, – болезненно вырвалось у девушки в ответ, – знаю я все это, знаю!.. Сердце переворачивается у меня от жалости к нему… A с тем вместе такое зло иногда на него берет!.. Я справиться с собой не могу. Сейчас бы, кажется, отдала всю себя за него на растерзание, a иной раз сама готова, рада колоть его и мучить… Он добр, да, мягок, как ребенок, но, в сущности, глубокий эгоист. Он, в сущности, всю жизнь прожил «барином», то есть ни о ком не заботясь и ни о чем серьезно не думая.

– Такой уж век их был, барышня, ничего с этим не поделаешь, – заметил примирительно доктор.

Но она, не слушая его, продолжала с возрастающей горячностью:

– Он жалуется на нас, на брата… A как воспитал он нас?.. Матери мы лишились рано; он сдал нас на руки глупой старой француженке, бывшей своей… любезной, которая весь день спала или румянилась и ходила жаловаться ему на нашу непочтительность, a он при нас же издевался над ней и называл «vieille ramollie»¹… Учились мы, Бог знает, как и чему… Пока были деньги, нанимали нам учителей всяких наук, нужных и ненужных, потом и совсем никаких; сами мы уж с сестрой вздумали в гимназию… С братом тоже: он был очень способен, но неусидчив, пылок, перебывал во всевозможных заведениях, нигде не упрочился, бесцельно ходил вольнослушателем в университет. Отец относился к этому с полным равнодушием… Если, как говорит он теперь, сын его «плюет на все то, чем жили и чему веровали отцы», и отдает свою жизнь на… на другие цели, – как бы через силу выговорила девушка, и черная тень пробежала по ее лицу, – то кто же виноват в этом? Что посеешь, то и пожнешь, недаром сказано…

«Действительно, – молвил про себя Николай Иванович Фирсов, – безобразие сеяло, безобразие и взросло, только с другого конца, а какое лучше – уж право не знаю!..»

– Скажите, – спросил он громко своим добродушно-грубоватым тоном, – давно стал он зашибать?

– Еще в Москве, – ответила она с глубоким вздохом, – вот когда начался этот его разгром. Случилось это как-то вдруг разом… Имения наши, дом в Денежном переулке, последний стакан в этом доме – все было продано. Мы переехали во флигелек дома тетки, сестры его, графини Лахницкой, на Остоженке. Сестру Тоню она вызвала жить к себе в Петербург, а мы тут, брат Володя и я, провели с ним полтора года в четырех маленьких комнатах. Вот тут он с отчаяния, полагаю, и от скуки… В Английский клуб он перестал ездить: он не имел духа являться «нищим», как говорил он, пред людьми, знавшими его в другом положении, никого не хотел видеть, не принимал, – и целые дни не выходил из комнаты… Началось с того, что он все больше и больше стал подливать в чай свой вечером… Я ему как-то раз заметила; он засмеялся и отвечал мне, что «англичане пьют каждый вечер, но что это не мешает им быть владыками океана». Но после этого он стал скрывать от нас, прятал бутылки в печь, под кровать… В это время умерла тетка Лахницкая, дети ее продали дом какому-то купцу, Антонина Дмитриевна вернулась из Петербурга, никого там не заполонив… и мы решились переехать все сюда, в единственный угол, принадлежащий еще нам на этом свете… и то, – с горькою улыбкой договорила Настасья Дмитриевна, – благодаря исключительной любезности господина Сусальцева.

– Да, действительно, – грузно засмеялся толстяк, – купчина этот, видно, самых галантерейных правил индивидуй: не то уж, что подносит, на колесах подвозит дары свои.

Он подмигнул с явным намерением лукавства:

– Его превосходительству на пользу; а в угождение чье, можете мне сказать?

– Не в мое, конечно!

И она как бы презрительно поморщилась.

– Та-ак-с! – комически протянул он. – Сестрица Антонина Дмитриевна на сей раз заполонила?.. Ну, что ж, и прекрасное это дело! – не дождавшись ответа, воскликнул он чрез миг, весело потирая руки. – Одно разве, что купец, да по нынешним временам где же богачей дворян взять! На батюшкину фанаберию сестрица ваша, само собою, внимания не обратит, – так я говорю, барышня?

– А вам этого очень хочется? – нежданно выговорила Настасья Дмитриевна.

– Чего это? – спросил он, несколько огорошенный.

– Чтобы сестра вышла скорее за Сусальцева и отняла бы этим у вас страх за Григория Павловича Юшкова?

Толстяк добродушно засмеялся опять:

– А ведь вы в точку попали, барышня, в самую точку! Дай Бог сестрице вашей в полное свое удовольствие жить, в золоте купаться, а что для Григорья Павловича она особа совсем не подходящая, это точно, скажу вам, так!.. И не только не подходящая, – примолвил он с усиленным выражением, – а даже опасная, можно сказать.

Ироническая, чтобы не сказать горькая, усмешка скользнула по губам девушки:

– И, по-вашему, опасность эта для него минет, как только станет она женой другого?

Он поднял разбежавшиеся глаза на нее, но она уже вскинулась с места и торопливо пошла вперед по тропинке, ведшей в глубь сада, вглядываясь прищуренным взглядом в каждую прогалину, открывавшуюся меж деревьев.

Фирсов, тяжело отдуваясь, засеменил за нею на своих коротеньких и пухлых ножках.

IV

Антонина Дмитриевна и Гриша (мы позволим себе для удобства называть его старым, знакомым читателю[5] уменьшительным его именем) сидели на каменной скамье бывшего Храма Утех, о существовании которого здесь свидетельствовала действительно безобразная груда извести и камня, – обломки пьедестала давно кем-то и куда-то увезенной статуи Венеры. Разговор их смолк. В полускучающей, полуусталой позе, закинув руку за затылок и прислонясь им к стволу дуба, покачивавшего над ними свои вырезные листья, девушка недвижно и бесцельно глядела вверх на проходящие облака, а Гриша, опустив слегка голову, с ноющим сердцем и приливавшею к голове кровью, пожирал искоса взглядом ее соблазнительный и надменный облик… В памяти его проносилось где-то давно читанное им сказание о таинственных нимфах древней Эллады, обитавших в заповедных лесах, посвященных Диане; неисцелимым безумием карали они дерзновенного, решавшегося проникнуть под ревниво хранившие их от взора смертных сени и узреть их роковые красы. «Любовь к ней – гибель одна, – говорил себе молодой человек, – но отчего же так неотразимо влечется к ней чувство?» И он вздрагивал под впечатлением какого-то мгновенного суеверного ужаса…

– А вот и ментор ваш идет за вами, а с ним и ваша жертва, – услышал он, как сквозь сон, ее металлический, насмешливый и невозмутимый голос.

Он быстро поднял глаза и невольно покраснел, увидя подходившую к нему Настасью Дмитриевну.

– Здравствуйте, Григорий Павлович, – протягивая ему руку, проговорила она, насколько могла спокойнее, но с такою же невольною краской на лице и с мучительным сознанием смущения своего в душе.

Он молча, с глубоким поклоном пожал ее холодные пальцы.

– А мы о тебе сейчас говорили, – сказала ей сестра все тем же своим насмешливым тоном, – Григорий Павлович питает к тебе большую симпатию.

Брови Настасьи Дмитриевны судорожно сжались.

– Я твоих шуток не прошу! – отрезала она.

– Нет, право! Спроси его самого.

Выразительные глаза девушки вскинулись на миг на Гришу, полные тревожного ожидания, и тут же опустились, пока он учтивым и несколько смущенным голосом произносил вынужденный ответ свой:

– Я вас действительно очень уважаю, Настасья Дмитриевна…

– Очень вам благодарна… Не за что!

Она отодвинулась от него, но, как бы спохватившись, спросила тут же: – У вас, говорит Николай Иваныч, батюшка заболел?

Он не успел ответить.

– Если бы не такой случай, мы бы, конечно, Григория Павловича у себя в Юрьеве не имели счастия видеть, – протянула Антонина Дмитриевна.

И звук ее голоса был теперь почти нежен и каким-то внезапным задором сверкнули остановившиеся на нем глаза.

Его всего словно приподняло вдруг, взгляд его загорелся…

– Вы никогда особенно не ценили это «счастие», mademoiselle Antonine, – произнес он дрогнувшим голосом в виде шутливого со своей стороны упрека, но Настасья Дмитриевна мгновенно побледнела от этих слов.

Сестра поглядела на нее, улыбнулась победною улыбкой и тут же, в довершение торжества:

– Да, – почти презрительно сказала она, – я ценю только то, что может быть на что-нибудь полезно…

Губы молодого человека побелели от досады и боли:

– Слова ваши даже не совсем учтивы, Антонина Дмитриевна!..

Она захохотала:

– Учтивость – вещь не современная; спросите у Насти: она у нас по части прогресса сильна.

– Оставишь ли ты меня когда-нибудь в покое! – гневно воскликнула та…

– Пора, Григорий Павлович, пора! – послышался голос нагнавшего компанию доктора.

Гриша снял шляпу и, как бы забывая второпях подать руку своим собеседницам, поклонился им общим поклоном и тронулся было к своему спутнику. Он чувствовал себя злым донельзя…

– Мы вас проведем до дороги, – молвила тем временем как ни в чем не бывало Антонина Дмитриевна, подымаясь со скамьи.

– Позвольте мне в таком случае предложить вам руку, – поспешил сказать Гриша сестре ее, подвертывая локоть.

Антонина Дмитриевна, не удостоивая их взглядом, прошла мимо и, продев руку свою под руку доктора, зашагала с ним в ногу.

– Вас, конечно, не скоро теперь увидишь? – порывисто и полушепотом спросила Настасья Дмитриевна Гришу, пройдя с ним несколько шагов.

– Это более чем вероятно, – ответил он с напускною небрежностью тона, – от меня здесь никакой и никому пользы ждать нельзя, – иронически добавил он, намекая на только что сказанные ему сестрой ее слова.

Она окинула его быстрым взглядом и засмеялась нервным, глухим смехом:

– A пословицу знаете: от мила отстать, в уме не устоять?

Он понял, поморщился и пожал плечами:

– Я отвечу вам другою: и крута гора, да миновать нельзя… Желаю от души вашей сестрице исполнения всех ее желаний…

Они молча дошли до канавы, чрез которую, все так же ведя под руку красавицу Антонину, осторожно перебирался теперь толстяк доктор.

– Я прощусь здесь с вами, Григорий Павлович, – сказала Настя, останавливаясь, – мне пора к моему больному… Надолго, значит, прощайте? – вырвалось у нее помимо воли.

– Не знаю, Настасья Дмитриевна, но во всяком случае, если бы… если б я на что-либо мог пригодиться вам или кому из ваших, прошу не стесняясь располагать мною; я готов во всякое время.

– Спасибо!.. Даже верю, что с вашей стороны это не одни слова… Вот, – добавила она с насилованным смехом, – если удастся мне когда-нибудь поступить на сцену, я напишу вам, чтобы вы непременно приехали на мой дебют.

– A разве вы собираетесь?

Но она, не отвечая, кивнула ему коротким кивком и побежала стремглав по направлению к дому. Нервы одолевали ее: еще миг, думалось ей, и она «разревется как дура – очень нужно!..»

– A вы куда же мою романтическую сестрицу девали? – спросила Антонина Дмитриевна Гришу, когда он очутился подле нее и доктора на большой дороге, где ждали их лошади.

– Достойная особа сестрица ваша! – наставительно отчеканил вместо него Фирсов, строго воззрясь в нее сквозь очки.

– Чего же это именно достойная? – насмешливо подчеркнула она.

– Известно чего: всякой похвалы – и подражания, да-с, – подчеркнул он в свою очередь, с явным уже намерением укола.

– Ни того ни другого, – презрительно уронила на это она, – потому что она никогда не достигает того, чего ей хочется. Métier de dupe est un sot métier¹, говорят французы.

Фирсов досадливо передернул очки свои, готовясь ответить ей какою-нибудь резкостью, но Гриша дернул его за рукав:

– В разговорах с Антониной Дмитриевной последнее слово всегда остается за нею: это аксиома, – проговорил он тоном учтивой шутки, – нам остается только преклониться и уехать.

– Воистину так! – засмеялся толстяк, сдернул фуражку с головы, низко опустил ее, надел опять и полез в подъехавшую к ним тележку.

Гриша отвесил девушке такой же почтительный поклон и прыгнул в экипаж вслед за своим спутником.

Антонина Дмитриевна послала рукой поцелуй в воздух:

– Передайте это от меня Машеньке Троекуровой! – произнесла она с насмешливым пафосом, прищуренно глядя на молодого человека.

– Пошел! – крикнул он кучеру, надвигая на лоб шляпу чуть не злобным ударом по ее мягкой тулье.

– Экая ведь язва эта особа! – заговорил доктор, едва тронулись они с места.

Гриша не отвечал.

– А хороша, говорить нечего, чертовски хороша; гетера древняя, как выражается дядюшка ваш Василий Григорьевич… Поразительный даже, можно сказать, женский субъект, – примолвил толстяк, косясь на все так же безмолвного своего товарища. – А я ведь секрет про нее знаю, – выложил он чрез миг опять, подмигивая и хихикая с самым лукавым видом.

– И я знаю, – произнес спокойно Гриша.

– А ну-те-ка, ну-те, что вы знаете?

– Замуж она выходит…

– За кого?

– За купца за этого, за Сусальцева.

– В точку! Неужто сама сказала?

– Сама.

– Ишь ты, шельма!..

И он всем грузным туловищем своим повернулся к Юшкову:

– Ну, а вы что ж?

Гриша не мог не улыбнуться.

– А я что? Я – ничего.

– Ни – че-го? – протянул, покачивая сомнительно головой, тот. – Смотрите вы, вам, может, как вы раненым в сражении, с первого раза и не кажет, а потом… резать приходится…

– Я давно ее от себя отрезал, Николай Иванович, поверьте! – не дал говорить ему далее молодой человек, подымая на него свои голубые, внезапно заискрившиеся глаза. – В ней есть что-то демоническое, неотразимое… какое-то обаяние бездны, что ли, – я сознавал это в минуты самого безумного увлечения ею… С вами я буду говорить совершенно откровенно, как никогда не решился бы, да и не имел случая говорить с отцом или с Борисом Васильевичем… Они оба ни единым словом никогда не проговорились о догадках своих насчет отношений моих с ней, хотя я в глазах их постоянно читал, что они об этом думают… Раз только у Александры Павловны вырвалось: «Vous vous perdez², Гриша!» – когда в ее присутствии подали мне во Всесвятском записку, посланную туда на мое имя Антониной Дмитриевной, и в которой она просила меня просто о какой-то книге. Я показал эту записку вместо ответа Александре Павловне, но она только вздохнула, покачала головой и вышла из комнаты…

– Помню, при мне было, – сказал Фирсов, – известно, каждому, кто вас любит, радости мало видеть, как вас в омут тянет… Ну a с наставлениями опять да советами к вам лезть без спроса тоже ведь не приходится, потому вы не маленький: сам, мол, скажете, знаю, что мне вред, a что польза!..

– И знаю действительно, – почти с сердцем вскрикнул Гриша, – и давно знаю! Вы совершенно правы – я не маленький, мне тридцать четвертый год, давно пора самому уметь отличать добро от зла… Я так и поступал: вы знаете, что я пред нынешним днем полтора месяца сюда носу не казал, и не вздумал бы и сегодня… У нас с вами так и условлено было, что вы зайдете к больному, a я буду вас у церкви ждать… Я не виноват, что она тут очутилась, когда мы вышли на паперть…

Все это было так, – но он слишком горячился, слишком доказывал, и старый практикант не то недоверчиво, но то лукаво усмехался кончиками губ, внимая его пылким речам.

– Знаю, знаю, – молвил он, – собственнолично бечевочкой себя повязали, на хотение свое намордничек надели – полные баллы за это заслуживаете… A только что скажу я вам на это одно…

– Что еще? – вырвалось нетерпеливо у Гриши.

– A то, что искренно вам желаю я никогда более не встречаться с нею.

Молодой человек усмехнулся через силу:

– Она выходит замуж, – гарантия, кажется, достаточная для вашего успокоения.

Толстяк вздохнул даже:

– Ну, батюшка, гарантии этой два гроша цена… И даже напротив!

– Что «напротив»?

Тот обернулся на спрашивавшего, воззрился в его недоумевающее лицо – и неожиданно фыркнул:

– Ах вы, невинность, невинность!..

Он не договорил и, пыхтя от натуги, полез в карман своего раглана за портсигаром…

V

Ужасный век, ужасные сердца!

Пушкин. «Скупой Рыцарь».

Красавица Антонина долго и недвижно следила прищуренными глазами за удалявшимся экипажем. Обычная ей, не то злая, не то скучающая улыбка блуждала по ее губам. Она чувствовала себя в ударе; она еще бы потешилась над этим «Телемаком с его Ментором», исчезавшими за облаком пыли, поднявшейся из-под колес их тележки, словно говорила эта улыбка.

Солнце садилось. Большое крестьянское стадо, мыча и теснясь в узком прогоне меж двух плетней, выбегало с парового поля на дорогу к селу; с глухим звяканием его колокольцев сливался в гулком воздухе визгливый гик погонявших его босоногих мальчишек в заплатанных рубашках, в рваных шапках на затылке. Лохматые собаки неслись за ними, лениво полаивая, как бы во исполнение давно надоевшей им обязанности…

Девушка гадливо поморщилась: «русская идиллия», как выражалась она внутренно, была ей глубоко и как-то особенно ненавистна, – и отвернулась от поднявшейся опять из-под коровьих копыт пыли, которую ветер нес ей прямо в лицо. Глаза ее в ту же минуту остановились на подвигавшемся довольно быстрыми шагами с этой стороны дороги по ее направлению каком-то прохожем.

Он был одет в дырявый и длинный монашеский подрясник, перетянутый наборчатым ремнем[6], как любят носить у нас деревенские коновалы и цыгане-барышники, с черною суконною фуражкай фабричного фасона на голове и узловатою палкой в руке. Высокий и тонкий, с реденькою короткою и светлою бородкой, он, по-видимому, был еще очень молод, несмотря на далеко не юношеское выражение испитого лица его, истрескавшегося от солнца, ветра и наслоившейся на нем нечистоты в продолжение очевидно дальнего пути.

Девушка глядела все внимательнее по мере его приближения: из-под воспаленно бурой коры, покрывавшей это лицо, все яснее для нее выступали как бы знакомые ей черты. В глазах ее загорелось видимое любопытство…

Он также, и давно, узнал ее. Поравнявшись с местом, на котором стояла она у канавы, он торопливо и как бы тревожно окинул взглядом кругом и, убедясь, что, кроме их двоих, никого нет, поспешно перебежал разделявшую их ширину дороги и очутился подле нее.

– Тоня! – проговорил он глухим голосом.

– Так это ты в самом деле! – вскликнула она. – Гляжу издали, точно Володя… Что ж это за костюм? Откуда ты?

Он сурово глянул на нее:

– Долго рассказывать – и не здесь, конечно!.. Говори скорее: могу найти я у вас убежище дня на два, на три… Потом уйду опять…

– Травят, – а? – коротко выговорила она, и пренебрежительная усмешка скользнула слегка по ее алым губам.

Его передернуло.

– Отвечай на то, что спрашивают, – отрезал он, – никого у вас?

– Никого. Был Юшков с доктором, сейчас уехали.

– А чрез сад пройти – не увидят?

Она пожала равнодушно плечами.

– Не знаю, а, впрочем, кому там?

– Так идем скорее!

Он перебрался вслед за нею чрез канаву в сад.

– А что старик? – спрашивал он, шагая рядом с нею под деревьями и поминутно оглядываясь.

– Все то же.

– То же? – как бы уныло протянул он.

– От хороших привычек отставать к чему же? – отвечала она со злою усмешкой.

– По тебе вижу! – такою же усмешкой ухмыльнулся и он.

– Что по мне?

– Та же ты все!

– Какая?

– Змея, известно, – объяснил он, вскидывая плечом.

Но она не сочла нужным оскорбиться:

– По мудрости, – засмеялась она, – сравнительно с тобою и Настей, – змея, действительно!

– A Настя что, здравствует? – оживляясь вдруг, спросил он.

– Твоими молитвами, – на сцену готовится, – примолвила она, все так же смеясь.

– С ним все возится?

– Как следует… Он ведь теперь совсем без ног, – примолвила Тоня будто en passant¹, – с того самого дня, как ты исчез…

Что-то словно кольнуло молодого человека под самое сердце; брови его болезненно сжались.

– Доигрался! – проговорил он сквозь зубы по адресу отца, как бы с намерением осилить занывшее в нем чувство. И тут же переменяя разговор:

– А куда вы меня поместите? – спросил он. – В комнату мою, бывшую рядом с ним, я полагаю, теперь неудобно… Да и показываться ли мне ему – не знаю, право, – промолвил он, задумавшись.

– Комнату твою теперь занимает Настя… a ты, пожалуй, можешь в ее бывшую, в мезонине, – небрежно объяснила Антонина Дмитриевна, – я тебя туда проведу и скажу Насте, она устроит как-нибудь…

– У меня, – сказал, помолчав, Володя, – давно намечено одно место в доме. В буфете, в углу за шкафом, люк есть, a под ним лесенка в пустой подвал: там вина да варенье хранились, должно быть, в пору барства… Hy, a теперь соломки охапку или сенца натаскать туда, и преотлично будет на этом царском ложе последнему из Буйносовых, – подчеркнул он со злобною иронией. – У вас все одна Мавра слугой?

– В доме одна… Кухарка и прачка на кухне живут…

– У Мавры девочка дочь… Ну, эта не выдаст – немая! – усмехнулся он. – Так я вот там поселюсь… В случае чего шкаф стоит только на люк надвинуть – и ищи меня под землей! – процедил он, кривя губы.

– A искать будут?

И она пытливо вскинула на брата свои красивые и холодные глаза.

– Ну, веди, веди! – нетерпеливо возгласил он вместо ответа, кивая на выходившее в тот же сад «черное крыльцо» дома, к которому подходили они в эту минуту.

Она, не торопясь, все с тем же пренебрежительным выражением в чертах, поднялась по ступенькам крылечка, прошла чрез пустую бывшую «девичью» и вывела брата в длинный и широкий коридор, освещенный с противоположного конца его стеклянною дверью, выходившею в «танцевальную залу», уже знакомую читателю. Прилепленная к одной из стен этого коридора крутая и почти совершенно темная лестница в два колена подымалась в мезонин, состоявший из четырех весьма просторных комнат, отделенных одна от другой тонкими дощатыми перегородками (в предположениях строителя дома, майора Фамагантова, мезонин этот должен был служить «запасною половиной», предназначавшеюся для приезда гостей или помещения «гувернанток» и «учителей»; но половина эта так и осталась не отделанною ни им, ни его приемниками). Одна лишь из этих комнат, избранная себе в жилище Антоннной Дмитриевной, имела несколько жилой вид. Она нашла средство оклеить голое дерево чистенькими обоями, обить пол дешевым серым сукном, повесила ситцевые занавеси на окна и кисейные над кроватью и велела перенести сюда, отчистить и исправить все, что нашла еще годного в мебельной рухляди дома. На стенах у нее выглядывали из золотых рам кое-какие хорошие гравюры, на столах и комодах расставлены были иные ценные bibelots², полученные ею в дар в пору пребывания ее в Петербурге у тетки, графини Лахницкой, или поднесенные ей недавно «Ротшильдом de l’endroit», как выражался ее отец, Провом Ефремовичем Сусальцевым. Она теперь одна жила в мезонине – жила особняком, выходя из своей комнаты лишь для прогулок и изредка к обеду вниз (ей «претила» грубая кухня деревенской кухарки, и она по целым неделям иной раз питалась шоколадом, конфетами и страсбургскими пирогами из дичи и foie gras³, которые привозил ей вместе с массой новейших французских романов, буквально поглощавшихся ею за один присест, все тот же очарованный ею Сусальцев). К отцу заходила она раз в день, по утрам, когда, по выражению ее, «он был еще возможен», здравствовалась с ним, обменивалась двумя-тремя словами (он сам как бы смущался ее присутствием, ежился и помалчивал) и величественно удалялась в свой «аппартамент», где проводила целые дни за чтением Габорио, Зола⁴ е tutti quanti, и куда, кроме Сусальцева, которого принимала она здесь «в виде особой милости», имела доступ лишь Варюшка, дочь Мавры, немая, но шустрая девчонка лет четырнадцати, специально забранная ею себе в горничные и которую она весьма скоро отлично умела выдрессировать на эту должность.

«Непрезентабельного» брата, в его «лохмотьях и грязи», она, само собою, не сочла нужным допустить в это свое sanctum sanctorum⁵ и повела его прямо в отдаленнейшую от своей, выходившую на двор бывшую Настину комнату. Мебель здесь состояла из какого-то кривого стола, двух стульев и старого дивана с вылезавшею из-под прорванной покрышки его мочалой.

Молодой человек так и повалился на этот диван, раскинув руки и упираясь затылком в его деревянную спинку.

– Ну же и устал я! – проговорил он, усиленно дыша и с судорожным подергиванием лицевых мускулов.

Он скинул фуражку; длинные белокурые волосы его, влажные и спутанные, рассыпались жидкими косицами по плечам… Была пора, еще недавно – это был цветущий красивый юноша, но целый век темных деяний и смертельных тревог успел пройти для него с той поры…

Что-то похожее на жалость промелькнуло на ледяном лице безмолвно взиравшей на него сестры:

– Я тебе сейчас Настю пошлю, – сказала она и вышла из комнаты.

Он долго сидел так, порывисто и тяжело дыша, с раскинутыми руками и ощущением глубокого физического изнеможения. Он словно теперь только, достигнув «убежища», сознавал, до какой степени доходила его усталость… «Вздумайся им арестовать меня теперь, я бы, кажется, и пальцем пошевельнуть не мог», – пробегало у него в голове.

Но за этою мыслью пронеслась другая. Он привстал, приподнял свой подрясник и вытащил из-под него два подвязанных к перекрещивавшимся у него через плечи бечевкам довольно объемистых холщевых мешка с какими-то, по-видимому, бумагами или книгами.

«Куда бы припрятать это покамест?» – думал он, окидывая взглядом кругом себя.

Гул быстро подымавшихся по лестнице шагов донесся до его слуха… Он первым побуждением готов был подкинуть мешки под диван, но тут же приостановился:

– Это Настя!..

Это была действительно она, запыхавшаяся, с тревожным волнением в чертах, в выражении широко раскрытых глаз…

– Володя! – чрез силу воскликнула она, переступая через порог комнаты и не чувствуя себя в силах произнести другого слова.

Она быстро направилась к нему, протягивая на ходу руку… Ее подмывало кинуться ему на шею, прижаться головой к его груди… Но она знала: он не любил «нежничанья».

Он и точно удовольствовался коротким, товарищеским пожатием этой сестриной руки и спокойно проговорил: «Здравствуй, не ожидала?» Но по блеснувшей на миг искре под его веками она поняла, что он был рад ее видеть, рад в самой глубине своего существа.

Она, удержав руку его в своей и сжимая ее бессознательным движением, тихо опустилась на диван подле него.

– Что! – выговорила она только шепотом, неотступно глядя ему в лицо.

– Что! – повторил он дрогнувшим вдруг от злости голосом, воззрясь в свою очередь в ее коричневые глаза. – По всей России как зайцев пошли ловить…

– Но ты…

– Я?.. был, да весь вышел.

– Это что же? – не поняла она.

– Очень просто: взяли, да уйти успел.

Она похолодела вся, выпустила его пальцы:

– Ах, Володя!..

Он чуть не сердито дернул плечом:

– Ты что же думала, будут они веки с нами в жмурки играть? Глупы они, глупы, a все же и у них самолюбие когда-нибудь должно заговорить…

Он машинально поднялся с места, по давней привычке толковать «о серьезных предметах», расхаживая по комнате, но тут же сел опять; ноги его дрожали и подкашивались.

Сердце сжалось у сестры его:

– Как ты утомился, Володя, тебе бы лечь, уснуть…

– Теперь не заснешь, пожалуй, от самой усталости этой… А поесть чего-нибудь да выпить я бы с удовольствием… С утра ни маковой росинки…

Она вскочила:

– Ах, а я и не подумаю!.. Сейчас!.. У нас сегодня баранина была, осталась… Выпить тебе чего же, квасу хочешь?

– А посущественнее не дашь? – усмехнулся он. – Для него ведь держишь чай?..

– Ты уж успел привыкнуть! – вырвалось у нее со вздохом. – Хорошо, я принесу…

В дверях в эту минуту показалась Антонина с папиросой во рту:

– Ну, а в чистый вид не полагаешь ты его привести уж, кстати? – брезгливо кивая на Володю, спросила она сестру.

– У тебя тут в комнате умывальник, вода… Могла бы сама предложить! – с сердцем возразила Настя, поспешно выходя за дверь.

– Пожалуй!.. Пошли мне снизу Варюшу, я велю подать ему.

Брат повел на нее недобрым взглядом. Губы его шевельнулись с очевидным намерением «оборвать» ее. Но он сдержался и проговорил обрывисто:

– Дай папиросу, – двое суток не курил.

Она молча подошла к дивану, высыпала на него все папиросы из своего портсигара, поморщилась еще раз с видимым отвращением на лохмотья брата и все так же безмолвно и величественно повернулась и ушла к себе.

VI

La fiamma d’esto incendio non mLssale.

Dante. «Inferno»¹.

Она пришла опять чрез час времени. Ее весьма мало озабочивала судьба брата – она давно разумела его как «tête fêlée»² и «неудачника», которому «ничего в жизни и не оставалось делать, как гибнуть вместе с такими же, как сам он, шутами»; но приключения его могли, «должны» были быть любопытны. Эти переодевания, скитальчества, бегства – «тот же Габорио», – говорила она себе… И пришла слушать, как ездила в Петербург на литературные чтения, устраиваемые известными господами в пользу какой-нибудь отставной гарибальдийки³ (sic) или студентов, не имеющих возможности кончить курса в университете по независящим от них обстоятельствам.

Володя – мы будем продолжать называть его так – умытый, в статском платье (Настасья Дмитриевна добыла ему жакетку, брюки и сорочку из оставленных им дома белья и одежды) и сытый, сидел на своем диване рядом с младшею сестрой и затягивался всласть оставленными ему Тоней папиросами, закуривая их одну вслед за другой о пламя стоявшей на столе одинокой стеариновой свечи в позеленелом медном шандале. Он как бы просветлел весь лицом и духом, облекшись в это свежее белье, насытив голод и подкрепив силы двумя большими рюмками очищенной. Какое-то на миг затишье слетело ему в душу, a с ним и иное, что-то прежнее, лучшее…

Он уговаривался с Настей «об отце», когда Тоня вошла в комнату: ему хотелось видеть «несчастного», но он и боялся этого – он знал, что окончательный удар старику был нанесен им, Володей, его исчезновением из-под родительского крова, для целей, которых сам он не скрыл от отца. Старик действительно лишлся ног в тот самый день, полтора года назад, когда Володя под каким-то предлогом уехал на крестьянских дровнях в ближайший уездный город и прислал ему оттуда письмо («И к чему я это сделал тогда? Лучше было бы просто ничего не писать, пусть бы думал, что я в Москву уехал попытаться что ли опять в университет поступить», – говорил теперь сестре молодой человек, покусывая губы), письмо, в котором говорил отцу, что идет, что он «обязан идти в народ, помочь избавиться ему от тирании правительства и господ»…

– Что же бы ты теперь мог сказать ему? – тоскливо и тихо говорила в свою очередь Настасья Дмитриевна. – Ведь ты не отказался от своих убеждений?

– Конечно, нет! – ответил он с каким-то намеренным жаром, взглянув искоса на подошедшую к ним старшую сестру.

– Так чтобы хуже ему после этого свидания не сделалось, Володя! Ведь он непременно начал бы говорить с тобою об этом, – о его idée fixe⁴, главное, что его гложет… Он еще сегодня: ⁵⁻«Mon fils, – говорит, – un Буйносов, ennemi de son souverain et de sa caste»⁻⁵…

Володя слушал ee, раздумчиво покачивая головой.

– Феодал, – молвил он как бы про себя, – наивный, убежденный феодал! Он и между своими-то ископаемое какое-то… Сравнительно с остальною консервативною слякотью некоторого с этой стороны даже уважения достоин.

– От вас это «уважение»? – презрительно отчеканила Тоня, скидывая ногтем мизинца пепел с папироски.

Он не удостоил ее ответом.

Она протянула руку к столу, на котором лежали теперь его мешки с бумагами:

– Что это ты с собою притащил: прокламации?

– Оставь, пожалуйста! – крикнул он, схватывая их и закидывая себе за спину.

Настало общее молчание.

– Что, ты будешь, или нет, рассказывать свои aventures⁶? – заговорила она первая. – Я для этого пришла сюда.

– И с этим можешь отправляться восвояси, – отрезал он, – никакими моими «aventures» потешать я тебя не намерен.

– И не нужно! ⁷⁻«Le petit chose» Доде, по правде сказать, гораздо интереснее того, что ты можешь рассказать… Bonsoir la compagnie!⁻⁷ – заключила она театрально-комическим поклоном и удалилась.

– И что это она из себя изображает? – злобно, едва исчезла она за дверью, спросил Володя Настасью Дмитриевну.

Та пожала плечом.

– Как всегда: презрение ко всему, что на нее не похоже.

– А у самой-то что в голове? – вскликнул пылко молодой человек.

– Собственная персона и деньги.

– Которых нет, – хихикнул он.

– Но будут, и большие.

Он взглянул на нее вопросительно.

– Откуда?

– Про Сусальцева слышал?

– Это который шастуновское Сицкое купил…

– И которого мы состоим должниками – он самый.

– Ну, так что же?

– Она положила выйти за него замуж.

– Так мало ли что!..

– Нет, это у них дня три как порешено.

– Что ты!

– Я тебе говорю.

– А он знает? – спросил, помолчав, Володя. – Ведь это опять ему удар будет: «дочь, мол, моя, Буйносова, за аршинника, за пейзана», – примолвил он, явно насилуя себя на иронию.

– Я ему не говорила и не скажу, – поспешила сказать девушка.

– А сама придет ему объявить – и того хуже, – заметил он, морщась.

Настасья Дмитриевна взглянула на брата влажными глазами.

– Подождала бы хоть… Ему недолго, по словам доктора…

На миг настало опять молчание.

– Когда я ушла от него, он засыпал, – начала она опять, – я ему дала хлоралу, он сегодня принял без отговорок. Если тебе хочется видеть его, Володя, я тебя проведу потом к нему, когда он будет крепко спать.

Но мысли брата ее были уже далеко от предмета их разговора. Он, встав с дивана, шагал теперь вдоль комнаты, опустив голову, и лицо его, казалось ей, становилось все мрачнее каждый раз, когда он из темного угла выступал опять в круг света, падавшего от свечи, стоявшей на столе… Собственная ее мысль с новою тревогой словно побежала за ним.

– Володя! – тихо проговорила она.

– Что?

Он останавился.

– Как же ты…

Она не имела духа досказать вопрос свой.

Но он понял.

– Да, вот, как видишь, – молвил он, силясь усмехнуться, – где день, где ночь, с севера на юг, с запада на восток… Россию-матушку вдоль и поперек исходил, всякие рукомесла и коммерции произошел: во Псковской губернии кузнечил, в Саратовской наборщиком был, в Киеве в Лавре богомолкам финифтяные образки продавал… Да и мало ли! – махнул он рукой, не договорив и принимаясь опять с нервным подрагиванием плеч шагать до комнате.

– Где же, – вся холодея, спросила она, – где же тебя… взяли?..

Он остановился опять и заговорил – заговорил со внезапным оживлением, как бы ухватываясь инстинктивно за случай выговориться, «выложить душу», перед этою сестрой, единственным существом, нежность которого была ему обеспечена в этом мире.

– Под Нижним, в деревне Мельникове… Три дня сидел я там в кабаке, мужиков поил водкой, объяснял им, что пора скинуть им петлю, все туже с каждым днем затягивающуюся кругом их шеи, пора отказаться от податей, питающих правительственный деспотизм, пора наконец отнять у дворян и эксплуататоров землю, обрабатываемую мозолистыми руками обнищалого народа… Объяснял, разумеется, – счел нужным прибавить Володя в ответ недоумело вопрошавшему взору сестры, – объяснял понятным, мужицким их языком…

– И что же? – спросила она.

– Поддакивали, горько жаловались в свою очередь на «тягу», на безземелие, на полицию, – и пили, жестоко пили, благо потчевал я не щадя… Вел я все к тому, чтоб они миром положили податей не платить и требовать прирезки от помещичьей земли…

– И согласны они были?

– Галдели во все голоса, – a их тут чуть не вся деревня собралась, – одобрили: «Не знаем, мол, как тебя звать, a только спасибо тебе, что нас, темных людей, уму-разуму учишь, и беспременно мы так, значит, миром всем положим… Что ж, мол, дармо платить-то!.. И насчет земли все это ты поистине говоришь»…

– Чем же кончилось?

Саркастическая усмешка, словно помимо воли рассказчика, пробежала по его губам:

– Сидел, говорю, я с ними тут три дня. Голова от дурмана разлететься готова, a в кармане ни гроша уж не осталось. «Ну, говорю, ребята, надо какой-нибудь конец сделать, a то что же таки попусту нам с вами в кабаке языки ворочать; сходку собрать надо, говорю, теперь, порешить настоящим манером, a то у меня и денег-то больше нету поить вас!..» – «Не-е-ту?» – протянули кругом. И за этим словом вся эта пьяная орава так и навалилась на меня: «Ребята, к становому его!»

И отвели.

Настасья Дмитриевна будто предвидела это заключение и только головой повела.

– Дальше что же?

– Становой, как следует, в «темную» посадить велел, a становиха, сочувствующая нам личность, уловчилась выпустить меня, – сам-то он благо уехал в другой конец уезда, где тоже один из наших орудовал; снабдила меня вот тем подрясником, в котором ты меня видела… – брат тут у нее случился, послушник из Бабаевской пустыни, – и пять рублей на дорогу дала… Разлюбезная особа, – усмехнулся Володя, – денег мне ее до самой Москвы хватило, на пароходе до Твери, a оттуда на товарном поезде…

– А из Москвы как же ты?..

– Как видела, пешандрасом пятый день марширую…

– И как же? – дрогнул голос у спрашивавшей. – Кормиться ведь чем-нибудь нужно было…

– Гроши!.. В ином месте даром кормили из-за этого самого монашеского подрясника… Да и перехватил к тому же малую толику в Москве, у одного там нашего, легального.

– Долго оставался ты в Москве?..

– Утром приехал, к ночи ушел.

– Разве негде было тебе остановиться?..

– Ненадежно… Общая травля пошла, забирают одного за другим… Ловкий прокурор завелся у них… Ну и жандармерию подтянули, как видно… Весь клубок до конца размотают, – злобно пропустил он сквозь зубы.

Наступило молчание. Сестра с побледневшими губами, вся выпрямившись на диване, следила за ним глазами. И кто скажет, какою мукой исполнены были теперь голова ее и сердце! «Из-за чего, из-за чего обрек он себя на гибель!» – стояло гвоздем в ее помысле.

– И у других… та же неудача? – пролепетала она.

Он вопросительно взглянул на нее…

– Народ пропаганде вашей не сочувствует? – пояснила она.

Он только кивнул, закусив губу.

– Так что же тогда, Володя!..

Темною тучей обернулось на нее лицо брата.

– Наше дело правое, мы должны были идти – и пошли! – промолвил он с горячим взрывом, как бы оправдывая себя не только в ее, но и в собственных глазах.

Она почуяла этот оттенок в его выражении:

– Правое ли, Володя, подумай! – воскликнула она, бессознательно заламывая руки. – Правое ли, когда те, для кого приносите вы себя в жертву, не признают, не принимают вас и выдают врагу!..

– Все равно! – возразил он нетерпеливо. – Вековое рабство отняло у этих людей всякое сознание их гражданских прав: наш долг пробудить их! Мы должны были идти и пошли… и будем действовать, пока последнего из нас не забрали! – повторял он с лихорадочно прерывавшимся голосом и путаясь ногами на ходу. – Революцию можно вызвать в России только в настоящее время, – понимаешь! Теперь или очень не скоро… быть может, никогда, – подчеркивал он, – теперь обстоятельства за нас: чрез десять, двадцать лет они будут против нас… Понимаешь ты это… понимаешь?

Она уныло закачала головой:

– Нет, Володя, не понимаю… То, что я вижу вокруг себя, то, с чем сам ты вернулся теперь, все это, напротив…

Он махнул нетерпеливо рукой, прерывая ее:

– Да ты не понимаешь! Так слушай…

Он продолжал, как бы отчитывая выученный урок:

– Каждый день, каждый час, отделяющий нас от революции, стоит народу тысячи жертв и уменьшает шансы на успех переворота… Это очень просто, – пояснил он, – пока, теперь то есть, самый сильный и могущественный враг, с которым приходится нам бороться, – это правительство. Но враг этот стоит совершенно изолированный; между ним и народом не существует еще никакой посредствующей силы, которая могла бы помочь врагу остановить и удержать народное движение, раз бы оно началось. Дворянство сокрушено самим правительством; tiers état⁸ еще не успело выработаться… Но пройдет еще несколько лет, и условия эти изменятся. Уже теперь существуют в зародыше все условия для образования у нас, с одной стороны, весьма сильного консервативного элемента крестьян-собственников, с другой – капиталистской, торговой и промышленной, консервативной же буржуазии. A чем сильнее будет это образовываться и укрепляться, тем возможность насильственного переворота станет более проблематическою… Говори же, должны ли мы были или нет идти в народ с революционною пропагандой именно в настоящий момент, когда нам благоприятствуют общественные условия?..

– Да, – медленно и тихо проговорила она, – вы и пошли, и чего же достигли?.. Ведь дело ваше оказывается та же сказка про синицу, которая похвалялась, что море зажжет.

Он не ожидал этих слов, этого обидного сравнения: изможденные щеки его покрылись мгновенным румянцем, глаза сверкнули.

– Давно ли ты стала плевать на наши убеждения? – крикнул он язвительно, закидывая назад свои длинные волосы машинальным движением руки.

Но она не смутилась; она решилась высказать ему все:

– К чему ты говоришь это, Володя? Вопрос не в «наших убеждениях», a в том пути, который вы избрали, чтобы помочь народу. Путь этот не верен, вы должны это видеть теперь. То, что ты мне сейчас проповедывал, вы вычитали у ваших женевских вожаков: вы могли обольщаться их теориями, пока пропаганда была еще у вас только в намерении… Но теперь, теперь, когда вы испытали на деле такое ужасное разочарование… Ты упорствуешь, ты хочешь доказать мне и себе самому, что вы были правы… Но я тебе не верю, ты не можешь этого серьезно думать!.. Я не умнее тебя, но я предчувствовала, и с каждым днем становилось для меня яснее, что ничего, кроме того, с чем ты вернулся теперь домой, не может ожидать ваше дело.

– Откуда же этот дар пророческого предвидения? – спросил он с неудачным намерением глумления, затягиваясь во всю грудь и пуская дым к потолку, чтоб избегнуть невольно тревожившего его блеска устремленных на него зрачков ее.

– Оттого, – пылко выговорила она, – что я хочу правде прямо в глаза смотреть, a не тешиться обманом, как бы люб он для меня ни был… Народу не нужна ваша пропаганда, он ее не хочет!.. Он совсем не то, что мы думали… Мы с тобою в Москве читали Лассаля, изучали вопрос о пролетариате. Но наш крестьянский мир, народ, это совсем не то. Я теперь третий год вожусь с крестьянами, бываю в их избах, лечу их; я пригляделась к ним, прислушалась, поняла… То, что ему нужно, этому народу, вы никогда не будете в состоянии дать ему! Вы всё на экономической почве думаете строить, a у него в мозгу и в сердце два крепкие слова засели, которых топором у него не вырубить: Бог на небе и царь на земле. И не верит он вам потому, что чует в вас врагов этих своих заветных понятий.

– Да, – силясь усмехнуться, возразил ей брат, – пока не успели насчет сего научить его уму-разуму.

Она пожала плечами.

– Нет! Народ наш гораздо умнее, гораздо проницательнее, чем мы это себе представляли, Володя… Он свою правду, ту правду, которую мы признать не хотим, держит неколебимо в голове… Вспомни, например, хоть историю Герцена с раскольниками, у которых он думал найти ядро для революции в России, и как он удивлен был, что эти же раскольники, преследуемые правительством, оказались, – я еще недавно перечла рассказ об этом у Кельсиева⁹, – самыми верными подданными царя…

Володя перебил ее гневным возражением:

– Кельсиев, разве это авторитет! Он предатель был и шпион.

– Ах, опять эти слова! – воскликнула Настасья Дмитриевна возмущенным голосом. – Шпион, предатель!.. А если это неправда, если он действительно, вот как я теперь, мучительно, но неизбежно пришел… должен был прийти к этому разочарованию во всем, чему пред этим верил!.. Ведь и я, значит, по-твоему, тоже предательница, потому что не верю больше в революцию, не верю тому, о чем мы с тобой так пламенно мечтали, думая, что это так необходимо и так легко должно осуществиться… Но не могу же я вдруг обратиться в слепую и глухую, когда то, что я вижу кругом, говорит мне с каждым днем все сильнее, что эти мечтания наши – ложь была одна и призрак, что ты… что все вы губите себя напрасно, и мало того, что губите себя, совершаете еще величайшее преступление пред тем же народом, во имя которого вы будто бы действуете…

– Преступление! – растерянно повторил Володя.

Страстная убежденность сестриной речи пронимала его насквозь; она забирала его теперь за самые корни тех мучительных сомнений, которые не раз охватывали его душу в продолжение его революционной эпопеи и против которых каждый раз ратовала его воля с тою же энергией, с какою выступали древние отшельники на борьбу с соблазнами искушавшего их духа тьмы.

– Да, преступление – и худшее из всех! – подтвердила она с какою-то неженскою силой выражения. – Вы под именем свободы хотите навязать ему деспотизм, в тысячу раз ненавистнейший, чем тот, от которого вызываетесь избавить его; вы насиловать совесть его хотите, снести с лица земли то, что искони ему дорого и свято – и заменить это… Чем заменить? – воскликнула она зазвеневшим вдруг какою-то безнадежностью голосом, – что могли бы дать мы, ты подумай, этому народу вместо богов, которым молится он до сих пор?.. Ведь у всех у вас идеала никакого нет, кроме все той же революции, во что бы ни стало!.. Разве этим может быть жив человек народа, выросший на иных…

Брат перебил ее еще раз (он видимо хватался за последний аргумент свой):

– Мы ничего не намерены «навязывать»; мы стремимся уничтожить тот старый, сгнивший дотла сословный и правительственный строй, который препятствует свободному проявлению народной воли, – мы анархии хотим!..

– Анархии, да, знаю… Ну хорошо! А там что?

– Там, – молвил он, качнув головой снизу вверх, – там сама жизнь покажет, что нужно будет делать[7].

– А хочешь, я тебе скажу, чем бы выразилась эта народная воля, если бы вы как-нибудь, помимо ее, успели разнести «старый правительственный строй» и заменить его вашею анархией? Он, народ, призвал бы того же царя, против которого вы идете, и чем беспощаднее стал бы расправляться царь с вами, «бунтовщиками», тем выше поднялся бы он в его глазах… Дико это, невежественно, – как хочешь рассуждай, – но для меня это так же неопровержимо теперь, как то, что предо мною эта свеча горит!..

Молодой революционер прыгнул с места, словно ужаленный.

– Так что же из слов твоих вывести следует? Что мы не только не нужны, но еще ж вредны тому самому, скованному по рукам и ногам, русскому человечеству, мужику и рабочему, на освобождение которого обрекли мы свою жизнь, – что мы же, мы – злодеи его и губители?..

– Не нужны ему и вредны для самих себя, да, – молвила Настасья Дмитриевна, усиленно переводя дыхание, – я чувствую, как это тяжело тебе слышать от меня, чувствую по той мучительной внутренней работе, чрез которую сама я прошла, пока дошла до того, что ты теперь от меня слышишь… Ведь и мне досталось это нелегко, Володя, нелегко было мне отказаться от того, на чем воспитали мы себя с тобою с тех самых пор, как стали самостоятельно думать… Когда ты решился идти тогда, полтора года назад, после этого письма к тебе от Волка, я уже прозревала нашу фальшь, чуяла ошибку, но ничего не сказала тебе, не останавливала, – я еще не доверяла вполне своим впечатлениям… Ты для меня, ты знаешь, был до сих пор самое близкое существо на свете, – но ты знаешь тоже, что я сумела бы пожертвовать всем, начиная с себя самой, тому, что для меня истина; я духом не робка и не слабонервна. Я понимала хорошо, на какую опасную игру ты шел тогда, и не отгаваривала тебя ни единым словом потому, что ваше – наше еще тогда для меня – дело казалось еще мне великим и необходимым… Если б я продолжала в него верить, я, не моргнув глазом, приняла бы весть о ссылке твоей в Сибирь; я видела бы в тебе мученика святой идеи, которой поклонялась всю жизнь… Но теперь, когда ты сам на себе испытал весь этот обман, я не могу, я должна тебе все выговорить. Бессмысленно идти на каторгу и унести с собою за это в награду презрение и проклятие того самого народа, который ты воображал себе облагодетельствовать… И ты сам эта чувствуешь, сам понимаешь, Володя! – горячо вскликнула девушка. – Не можешь не понимать…

Она замолкла мгновенно, пораженная видом мучительного страдания, которое прочла теперь на его дице. Он был бледен как полотно, губы его дрожали…

– К чему ты это мне говоришь!.. – забормотал он прерывавшимся голосом. – Если б я и в самом деле… к чему говорить!.. Идти мне назад – разве это возможно? Отказаться… от революции значит не жить более… Ведь это – ты верно сказала – одно, одно, что у нас есть!..

Она трепетно и безмолвно прислушивалась к его словам, опустив глаза, чтобы не смущать его их выражением, чтобы дать ему полную волю выговорить все, что лежало у него на дне души и неудержимо, чуяла она, просилось теперь наружу.

Он зашагал еще раз по комнате, сожмуривая веки как бы от какой-то внезапной физической боли.

– У нас нет других идеалов… задач других нет, – говорил он все так же обрывисто и глухо, – вне этого дела мы… мы ни на что не годны, да!.. Ведь на этом, пойми ты, на этой абсолютной идее революции успело воспитаться уже целое поколение молодежи… поколение, восприявшее с детства одни лишь чувства отрицания и ненависти ко всему существующему строю…

Он вдруг оборвал, подошел к сестре и заговорил мгновенно изменившимся, почти ласковым голосом:

– Скажи сама: ну что б я стал делать, перестав быть революционером? Куда бы ты определила меня: в сторожа, в солдаты, в надсмотрщики по акцизу?..

– Ах, Володя, – неодолимо сказалось ею, – всё лучше, чем твоя жизнь!..

Он горько усмехнулся.

– Но ведь для иной нужно то, чего у меня нет. Я ничему серьезно не учился, ни к чему не приготовлен… Да и не впряжешься в другие оглобли. Когда мысль как по рельсам привыкла в течение целых годов бежать все по одному и тому же направлению, не заставишь ты ее с бухты-барахты повернуть в другую сторону и начать наизнанку то, над чем изощряла она себя целые годы… Ты женщина: у вас эти переходы как-то легче и естественнее совершаются… Искреннее ли вы или беззастенчивее, не знаю… Но я…

Он вдруг словно что-то вспомнил, вздрогнул – и проговорил мрачно и веско:

– Понимаешь ли ты, чем пахнут эти слова: «ренегат» и «предатель»!.. Ты говоришь: «разочарование»; положим, я могу видеть… Но до этого никому нет дела, я должен идти, – подчеркнул он, – идти до конца…

– Куда: в тюрьму, в Сибирь?..

– В тюрьму, в Сибирь, – как бы бессознательно повторил он, встряхнув головой, и добавил с насилованною веселостью, – у нас, известно, из Сибири прямая дорога – в Женеву.

– А там что: нищета, праздность, толчение воды…

– Пошлют сюда опять, – сказал он на это.

– И ты снова… – не договорила она.

– Снова! – кивнул он утвердительно.

– Ведь это безумие, безумие! – могла только выговорить она.

Недобрым блеском сверкнули глаза брата в ответ ей. Дух тьмы успел уже вполне восторжествовать теперь над колебанием его на миг смутившейся воли.

– Каждое положение в жизни, – заговорил он наставительным тоном, – влечет неизбежно за собою известные, истекающие из самой сути его последствия в ту или другую сторону. Медик может заразиться в своем госпитале и умереть в три дня от злокачественной жабы, но зато может прославиться; солдату в сражении предстоит или пуля в лоб, или Георгиевский крест за отбитое знамя… Мы – те же воины революции, и шансы в той же мере у нас: Нерчинские рудники, или перевернуть Россию и стать над нею главами… Кто же, скажи, из нас, из проклинающей с детства весь существующий порядок молодежи, – а имя ей легион – откажется от этой игры?

– Вы проиграли ее, о чем же говорить еще! – горячо возразила девушка.

Он засмеялся коротким, презрительным смехом:

– Наше дело – та же тысячеглавая гидра древних, оно бессмертно. Снесешь одну голову – на месте ее нарастают тут же три другие. Мы разбиты сегодня – завтра мы воспрянем с новыми, свежими силами на борьбу, на победу!..

– На победу! – повторила она с болезненным звуком в голосе.

– Да, – сказал он, кривя губы, – ее по-твоему быть не может, потому что народ не свободы, а все того же своего царя-де хочет?

Она только головой повела…

Он подошел к ней, низко наклонился, – лицо его вдруг стало каким-то зеленовато-бледным, – и он процедил медленно и чуть слышно:

– Ну а что, если мы его подымем не против царя, a из-за царя?

Она не поняла, но вздрогнула вся разом внезапным лихорадочным ознобом и широко раскрытыми зрачками вперилась испуганно в это позеленевшее братнино лицо…

Но он быстро откинулся от нее, отошел… И в то же время догоревшая до конца свеча в шандале вспыхнула в последний раз и потухла. Настасья Дмитриевна вскочила на ноги и зашаталась… Ей сделалось вдруг невыразимо страшно.

VII

Ночь была безлунная, тучи заволакивали небо…

– У Тони есть свечи; погоди, я сейчас… – молвила девушка, направляясь впотьмах к двери.

– Тсс!.. – послышался ей вдруг в этой тьме встревоженный шепот брата.

Она остановилась как вкопаная, напрягая слух, притаив дыхание…

Из коридора доносились подымавшиеся снизу по лестнице легкие, но торопливые шаги.

– Идут! – проговорил чуть слышно над самым ухом ее Володя.

– Нет, это… это Варюша… к Тоне верно за чем-нибудь…

Она ощупью добралась до перил лестницы, схватилась за них, наклоняя голову вниз:

– Варюша, ты?

Девочка, услыхав голос, прыгнула через три ступеньки на площадку, схватила ее за платье, взволнованно мыча что-то своим немым языком.

– Ты к Тоне? – спросила, замирая, Настасья Дмитриевна.

– Мм!.. мм!.. – все также дергая ее судорожно за платье, отрицательно, как поняла Настасья Дмитриевна, ответила та.

– Ах, Боже мой, тут как в погребе, я не вижу тебя… Погоди!

И она кинулась на узкую полоску света, выбивавшуюся из-под дверей у Антонины Дмитриевны на другом конце коридора, рванула замок, вбежала в комнату…

Сестра ее, в ночном белом пудермантеле¹, в атласных туфлях на босых ногах, с распущенными по плечам длинными, высыхавшими волосами (она только что совершила свои омовения пред сном), сидела, протянувшись на кушетке, и читала «Le petit chose» при свете стоявшей подле на столике розовой спермацетовой свечи в изящном бронзовом бужуаре² – подарке все того же влюбленного Сусальцева.

Настасья Дмитриевна, не проронив слова, схватила этот бужуар и выбежала с ним в коридор.

– Это что за невежество! – визгнула разъяренно Тоня, бросаясь за нею.

Но растерянное выражение сверкавших глаз брата, испуганный вид Варюшки – оба стояли теперь тут, за порогом ее комнаты, озаренные пламенем свечи, которую держала в руке Настя, – обратили негодование ее в изумление и чаяние чего-то необычайного.

– Что случилось? – пробормотала она. – Ты что, Варюша?..

Немая девочка разом вся обратилась в движение; голова, плечи, руки, лицевые нервы – все заходило у нее. Она то приподымалась на цыпочки, будто намеревалась достигнуть какой-то высоты, то протягивала пальцы вперед и загибала их один за другим, жалобно цыкала языком, кивала в сторону дома, обращенную на двор, не то вопросительно, не то испуганно поводя взглядом на Володю…

– Какие-то люди, и много их, – проговорила Антонина Дмитриевна, привыкшая понимать ее. – Тебя ищут, – скороговоркой примолвила она по адресу брата.

– Да, да, – закивала утвердительно немая.

– Ты была на дворе?

– Да.

– Для чего?

Девочка как бы смущенно усмехнулась и поникла своею маленькою, худенькою головкой.

– Это ты ночью в огород бегала огурцы воровать? – строго проговорила Антонина Дмитриевна. – Кого же ты видела?

Варюшка быстрым движением подняла руку к уху.

– Разглядеть не могла, темно – но слышала разговор, так?

– Да, да!

– Что же ты слышала?

Девочка так же быстро указала глазами на Володю и перехватила наперекрест пальцами кисти своих рук.

– Выследили, арестовать приехали, – процедил сквозь зубы Володя.

– Уходи, уходи скорее… чрез сад можно! – воскликнула через силу Настя.

– Не уйдешь теперь… оцепили, должно быть…

– Да, да! – закивала опять немая.

– Лишь бы успеть, – вспомнил он вдруг, – в буфете люк есть, в подвал… я говорил Тоне… Если надвинуть шкаф… не отыщут…

– Так скорее идем, идем! – возгласила Настасья Дмитриевна и побежала к лестнице.

– Отдай мне мой бужуар! – крикнула ей вслед сестра. – Как же это ты туда с огнем идешь? Ведь если дом окружен, так со двора вас как на сцене увидят… В буфетной даже и стекла в окнах все разбиты…

Она остановилась, растерянно обернулась на поспешавшего за нею брата.

– Как же найти в этой темноте?.. – пролепетала она.

Глаза у немой так и забегали. Она схватила молодого человека за руку: «Я и впотьмах найду место», – говорило все как бы радостно загоревшееся лицо ее, – и потащила его за собою.

– Она прячет в этом подвале все, что стащит в огороде, – объяснила, смеясь, догадливая Тоня, – можете ей довериться!

Она взяла бужуар из рук сестры, посветила им, пока они втроем спускались с лестницы, и, вернувшись в свой аппартамент, закурила папироску и уселась опять за чтение «Le petit chose»… Ho строки и буквы прыгали у нее пред глазами, и она досадливо кинула книгу на столик… «Дорвался-таки до последнего, – проносилось у нее скачками в голове, – как глупо!.. Переодевания, прятания в подвале, точно в старых романах… И все равно отыщут, в тюрьму посадят, сошлют… Да еще какие-то прокламации с собою притащил, – вспомнила она, – чтоб и нас всех заодно с ним, пожалуй, затаскали». И брови ее сжались озабоченно и злобно.

A виновник ее докуки с Настей и Варюшей, спустившись в нижний этаж (они, чтобы не отстать друг от друга, держались за руки – немая впереди), пробрались в буфетную и направились к левой ее стене, где между дощатым кухонным столом для мытья посуды и старым крашеным шкафом, в котором до ближайшей стирки держала Мавра, мать Варюши, грязные господские скатерти и салфетки, прорезан был в полу люк над пустым, давно ни к чему не служившим каменным подвалом, высотой в полтора человеческого роста и пространством шага в четыре во все стороны, с двумя решетчатыми отдушинами, выходившими на «красный двор» над самой землей.

Девочка, присев на корточки, тотчас ощупала железное кольцо, ввинченное в люк, приподняла его и, удерживая одною рукой над головой своею, с замечательною для своих лет силой юркнула под него, как змея, на узкую лесенку, спускавшуюся в подвал, не выпуская руки Володи и как-то особенно дергая ее: «Спускайся, мол, скорее!»

– Придержи, Настя! – шепнул он сестре.

Она различила в темноте край приподнятого люка, уцепилась за него обеими руками… Спутники ее благополучно спустились в подземелье…

Пронизывающею, могильною сыростью обдало там сразу молодого революционера; он вздрогнул всем телом, машинально шагнул к отдушинам, откуда несло еще не успевшим остыть после жаркого дня воздухом…

А Варюша между тем совала ему в пальцы что-то гладкое и хвостатое: это были две длинные морковки, оставшиеся у нее тут в углу из запаса всяких съедобных в сыром виде овощей, которые она имела страсть похищать тайком с огорода.

– Спасибо, – сказал он, невольно усмехаясь и сжимая ее руки, – я есть не хочу…

Вдруг он почувствовал, что ее губенки крепко прижались к его руке, и что-то влажное и теплое капнуло в то же время на нее…

– Ты добрая девочка, Варя, – вырвалось у него дрожащим звуком, – поцелуй меня!..

Но она уже карабкалась вверх по лестнице, словно ничего не слышала… Люк опустился.

– Ну, вот и погребли заживо! – с напускною шутливостью, чтобы не дать воли забиравшему его жуткому чувству, сказал себе чрез миг Буйносов, услыхав глухой скрежет чего-то тяжело скользившего над головой. Это Настя с Варюшкой общими усилиями, напрягая мышцы и напирая руками, передвигали с места, насколько могли беззвучно, к счастию их – в эту минуту пустой и потому не особенно грузный, сосновый на ножках шкаф, норовя наугад поставить его так, чтобы скрыть под ним кольцо и железные петли люка.

– Должно быть довольно, – прошептала наконец Настасья Дмитриевна, – обшарь рукой, Варя!

Девочка кинулась наземь, тщательно обвела ладонями кругом и под шкафом: дно его прикрывало теперь совершенно и кольцо, и петли… Она задергала утвердительным движением барышню за платье.

– Верно, Варя? – спросила для большего убеждения своего та.

– Мм!.. мм!.. – промычала немая и потянула ее за собою к двери. «Нечего, мол, более нам делать здесь».

Они все так же в потемках поспешно поднялись вверх в мезонин. Варюша побежала к Антонине Дмитриевне. Настя осталась в коридоре, прижавшись к перилам лестницы в ожидании, «что будет далее». Сердце у нее невыносимо билось, ноги подкашивались…

Брат ее тем временем стоял у своей отдушины, напряженно прислушиваясь к долетавшим сквозь узкое отверстие ее звукам; кто-то будто переступал подошвами по траве тут же, в ближайшем от него расстоянии, и от времени до времени тяжело переводил дыхание. Но, кроме стеблей росшего у стены бурьяна, которые мог он сквозь решетку осязать рукой, Володя ничего во мраке различить не мог… «Стоит тут кто под окном, или мне это только представляется?» – как винтом сверлило у него в голове, – и ничего мучительнее этого вопроса, казалось ему, не испытывал он еще с самого рождения; в его душе ныла злобная, невыносимая тоска…

Но вот уже совершенно явственно зашуршали в бурьяне чьи-то ноги: кто-то торопливо подходил к дому, к тому самому окну буфетной, под которым находился подвал.

– Что? – донесся до Володи короткий шепотком вопрос басового голоса.

Другой – «а, вот он, стоял-таки тут!», пронеслось в голове молодого человека, такой же низко-гортанный голос отвечал тем же шепотом:

– Приходили, кажись, сюда в комнату, ваше всблародие – верно это. Без огня, и разговору не слыхать было, a только ходили, стульями что ль двигали… И с опаской, надо быть, ваше всбл… потому, чтобы шуму не было старались, это я верно дослышал.

– Предварить успели! – досадливо пробормотал первый из говоривших. – Из-за плетня, я заметил тогда, выскользнула какая-то фигура… Гляди, если бы вздумал кто из окна, ты так и навались…

– Будьте покойны, ваше… пропуску не дадим.

– Да окно заметь хорошенько…

– Замечено, с угла четвертое.

– Ну, значит, пропал я! – проговорил мыслено Буйносов, стискивая зубы…

VIII

Следовавшие за возвращением ее наверх минуты показались вечностью Настасье Дмитриевне. Она все стояла на верхней площадке лестницы, опершись о перила ее, устремив глаза вниз и ожидая каждый миг, что «вот они сейчас, сейчас войдут, пойдут шарить по всем комнатам»… «Они к нему заберутся, разбудят!» – ударило ее внезапно, словно камнем в голову: вся поглощенная тревогой о брате, она забыла об отце «несчастном»…

Она кинулась вниз, пробежала в свою комнату, соседнюю с покоем старика, осторожно потянула дверь к нему, вошла на кончиках ног…

Он спал, уложенный подушками, у окна, в глубоком вольтеровском кресле, служившем ему обыкновенно ложем (больные его ноги не переносили лежачего положения), – спал мирным, редко дававшимся ему сном. Маленькая керосиновая лампа под стеклянным колпаком, прикрытым зеленым бумажным абажуром, поставленная на какой-то старинной тумбе из красного дерева, за спинкой кресла, освещала ободком падавшего от нее света верх его черепа, его всклокоченные, густые и не совсем еще седые волосы. Дыхания его почти не было слышно…

«Заснул как ребенок, после стольких ночей, и если вдруг теперь…» И сердце нестерпимо заныло у девушки.

– Мавра, – наклонилась она к толстой бабе, приставленной ею к больному на время своего отсутствия и качавшейся теперь от одолевавшего ее сна, сидя на стуле насупротив его, – если будет шум в доме… и его разбудят, скажи… скажи ему, – повторила она прерывающимся голосом, – чтоб он не беспокоился… что гости… господин Сусальцов – знаешь? – Пров Ефремович… Ну, что он приехал… понимаешь?..

– Пров Е… А чего ж этто он по ночам ездит?.. У нас, барышня, сами знаете, про гостей белья нет… Разве с собою привезли… – залепетала в ответ, протирая глаза обеими руками и зевая до ушей, мать Варюши.

– Тебя о белье не спрашивают, – возразила ей чуть не плача Настасья Дмитриевна, – ты только скажи ему… если он услышит и спросит: кто… Успокой его, понимаешь? Скажи, что приехали… ночевать, гости… И ни за что сама не отходи от него, пока я не вернусь!..

– Чего ж уходить-то, сама знаю, не бросить их недужного! – пробурчала угрюмо Мавра, очевидно уколотая раздраженным тоном барышни.

Та все так же поспешно и осторожно выскользнула из комнаты и направилась опять в коридор.

На противоположном конце его, за стеклянною дверью, ведшею в залу, блеснул, показалось ей, свет – и в тот же миг погас… Но вот опять вспыхнул он, все сильнее разгораясь… Там были люди, до нее уже доносился гул двигавшихся ног… «Сени у нас со двора никогда не запираются, там и замок давно проржавел, – сообразила она, – они прямо и взошли».

Она бестрепетно направилась в залу, отворила дверь…

– Кто тут, что нужно? – громко и твердо выговорила она.

Только что зажженный фонарь с круглым медным рефлектором мгновенно приподнялся на уровень ее лица и ослепил ей в первую минуту глаза. Но в то же время раздался чей-то, будто уже слышанный ею, голос, и кто-то быстро подошел к ней:

– Mademoiselle, je vous prie, ne vous effrayez pas, nous ne sommes pas des brigands¹! – говорил он, сопровождая слова каким-то слащаво-любезным хихиканьем.

Она узнала не очень давно назначенного в их уезд исправника, который, не далее как две недели назад, приезжал к ним в Юрьево «рекомендоваться» и очень потешал ее сестру Тоню своею комическою особой. Это был худой, на длинных ногах, господин лет тридцати шести, с придурковатым выражением вытянутого вперед, как бы постоянно чему-то удивлявшегося лица и с необыкновенным апломбом размашистых движений и витиеватой французской речи. Звали его Сливниковым. Бывшего гвардейскаго кавалериста, ²⁻«des revers de famille», – успел он обяснить в тот же первый приезд свой, – «заставили его обратиться теперь в одну из спиц государственной колесницы, un des rayons du char de l’état»⁻²… Тоня, пронеслось нежданно тут же в памяти Настасьи Дмитриевны, так и расхохоталась ему на это в лицо, и когда он спросил ее, «чему она так весело смеется», она пресерьезно уверила его, что это от удовольствия, доставленного ей его «остроумным сравнением»…

– Mademoiselle Bouinossof, одна из двух дочерей здешнего владельца, – с церемониймейстерскою важностю округляя руки и сжимая губы сердечком, представлял он между тем Настасью Дмитриевну двинувшемуся к ней за ним военному в голубом мундире с полковничьими погонами, державшему в руке осветивший ее потайной фонарь. Другой, довольно большого объема, экипажный фонарь с зажженною в нем свечой выступил в то же время из сеней, несомый здоровым, усатым жандармом, за которым следовали какой-то мизерного вида человечек в сибирке, подпоясанный красным кушаком, и знакомый Настасье Дмитриевне мужик с бляхою на кафтане – полицейский сотский села Буйносова. Военный (она неясно различала черты его немолодого, обросшего волосами лица) подошел к ней с учтивым поклоном:

– Долг службы, сударыня, заставляет нас потревожить ваш покой… – произнес он как бы несколько конфузливо, низким и приятным голосом. – Вы, впрочем, по-видимому, не изволите рано ложиться спать? – добавил он тотчас затем совершенно иным – «инквизиторским», – сказала она себе, – тоном.

– У меня старик-отец больной… я иногда всю ночь не раздеваюсь, – проговорила она поспешно. – Что же вам угодно… в эту пору… ночью? – сочла она нужным спросить еще раз, придавая, насколько позволяло это ей все сильнее разыгрывавшееся внутри ее волнение, выражение недоумения своему лицу.

– О болезненном состоянии вашего батюшки нам известно…

– Oh, mademoiselle, croyez bien que je me suis fait un devoir de le constater³! – вмешался, разводя руками и склоняя галантерейно голову, изящный исправник.

– Нам известно, – повторил, хмурясь и неодобрительно взглянув на своего болтливого спутника, полковник, – и мы постараемся, насколько это будет зависеть от нас, не беспокоить его…

Он примолк на миг и произнес затем будто несколько смущенно опять:

– Мы имеем поручение арестовать брата вашего, сударыня… бывшего студента Владимира Буйносова…

– Брата! его здесь нет! – крикнула она с какою-то внезапною злостью.

Он с видом сожаления повел плечами и возразил тихо и не сейчас:

– Братец ваш выслежен шаг за шагом от самой Москвы и прибыл сюда в седьмом часу вечера… Нам очень тяжело, поверьте, сударыня, – примолвил он с выражением полной искренности в интонации, – она почуяла это, – но мы обязаны исполнить наше поручение.

– Le service de l’état, mademoiselle⁴, – счел опять нужным присовокупить от себя исправник Сливников, выкидывая вперед обе руки и ловко вытягивая при этом кончиками пальцев безукоризненно выглаженные рукавчики сорочки из-под обшлагов своего полицейского сюртука.

– Это ваше дело! – отрезала Настасья Дмитриевна замиравшим голосом. – Но я предваряю вас, что вы… никого не найдете… и только перепугаете насмерть моего несчастного отца… Он теперь заснул после многих ночей… страдания… Не входите по крайней мере к нему, ради Бога! – вырвалось у нее бессознательным стоном из груди.

Голос у жандармского штаб-офицера дрогнул в свою очередь:

– Клянусь вам, сударыня, что мы войдем к нему лишь в крайнем случае… Где его покой?

– Ha противоположном конце дома… Из этой залы направо, через две комнаты, боскетная, – так называли прежде, – это его спальня теперь…

Полковник кивнул головой и, приподняв фонарь свой, двинулся к коридору:

– По левой руке что? – спросил он.

– Ряд необитаемых или пустых комнат; бывший кабинет, столовая… буфетная, – словно проглотила она, – большая девичья, в которой спит единственная наша служанка в доме, с девочкой-дочерью, и выход на черный двор…

– A братец ваш где помещается? – спросил опять полковник самым натуральным тоном.

Она была так озадачена этим вопросом, что осталась без языка в первую минуту…

– Брат, когда жил с нами, – резко и подчеркивая проговорила она, оправившись, не видя, но чувствуя «инквизиторский взгляд этого человека», неотступно прикованный к ней, – занимал комнату рядом с отцом, ту, в которой живу я теперь… Но он уже полтора года как уехал отсюда… и мы с тех пор не видали его…

Полковник направил пламя своего фонаря вглубь коридора:

– Эта лестница в верхний этаж ведет?

– Да, в мезонин.

– Большое там помещение?

– Четыре комнаты.

– Заняты кем-нибудь?

– В одной из них живет сестра моя; другие тоже пусты… там и не бывает никто: нас всего ведь трое в этих хоромах, – с плохо выходившею у ней иронией отвечала она, между тем как все сильнее и невыносимее разбирали ее страх и тоска.

– Прелестная сестрица ваша только что започивала, надо полагать? – молвил игриво господин Сливников, улыбаясь и покручивая вытянутые в нитку a la Napoléon III усы свои.

– Не знаю… я сидела внизу, у батюшки… Она давно спит, вероятно; теперь уж поздно…

– Нет, мы видели сейчас свет наверху… ⁵⁻mais un instant après огонь погас, tout est retombé dans l’ombre⁻⁵…

– Комната вашей сестрицы на двор выходит? – спросил жандармский полковник тем же своим неторопливым и естественным тоном.

– Нет… в сад, – ответила она, инстинктивно запинаясь…

– Значит, не в ее комнате, – подчеркнул он, – видели мы сейчас со двора огонь?

Вся кровь прилила к голове Насти. В той комнате, откуда они со двора могли видеть огонь, она сейчас была с Володей, и там – только теперь вспомнила она – остались его мешки с бумагами… с бумагами, которые все откроют, все докажут… А он забыл о них и она также… О, Господи!..

– Я сейчас узнаю, я у нее спрошу, – пробормотала она растерянно, порываясь вдруг бежать наверх.

Штаб-офицер остановил ее движением руки:

– Я попрошу вас, сударыня, позволить мне сопровождать вас… Фурсиков, – обратился он к не отстававшему от него маленькому человеку в сибирке, – свету бы побольше!..

– Сею минутой! – быстро ответил тот, вытаскивая из кармана два стеариновые огарка и зажигая их тут же о свечу фонаря у жандарма.

– Не угодно ли, сударыня? – промолвил полковник, кивая по направлению лестницы и в то же время наклоняясь к уху Фурсикова, которому прошептал несколько слов. – А ты бери свечу, свети нам! – приказал он стоявшему у дверей коридора сотскому.

Деревенский полициант, приняв дрожащими руками огарок из рук Фурсикова, двинулся вперед с испуганным лицом, немилосердно стуча своими смазными сапогами.

– Разуться бы ему, ваше… а то на весь дом слыхать, – шепнул полковнику, юркнув к нему бочком, человек в сибирке.

С сотского мигом стащили сапоги, причем он, по собственной уже инициативе, поспешно скинул с себя кафтан и, легкий теперь как птица, неся высоко над головой зажженый огарок и постоянно оборачиваясь на следовавших за ним «жандармского командира и барышню», зашагал вверх по ступеням.

Девушка едва волочила ноги; в глазах у нее двоилось, ссохшиеся губы словно прилипли одна к другой. «В голове ни одной мысли не осталось», – чувствовала она.

Не доходя двух ступенек до коридора в мезонине, она вдруг дрогнула вся и чуть не опрокинулась навзничь… Спутник ее поспешно поддержал ее за спину. Она откинулась, словно ужаленная этим прикосновением, прижалась к перилам с каким-то внезапным нервным страхом, устремив глаза на пламя свечи в руках стоявшего над ней, уже на самой площадке, сотского…

И в этот миг услышала она громкий, преувеличенно громкий возглас сестры:

– Кто это, кто идет?.. нельзя… я не одета!..

Настя вдруг теперь, будто вскинутая рессорой, очутилась наверху и жадно устремила глаза вперед…

Антонина Дмитриевна в ночной кофте, с распущенными по плечам волосами и бужуаром в руке, стояла на пороге той роковой комнаты по правой стороне коридора, где…

«О, Боже мой, если она только догадалась и успела спрятать, – пронеслось в голове ее сестры, – я ей все, все прощу и буду благословлять ее всю жизнь!..»

A та все с тем же преувеличенным выражением недоумения, испуга и негодования продолжала восклицать:

– Настя, кто это, зачем?.. Ах!.. – визгнула она уже совсем отчаянно, увидав поднявшегося вслед за сестрой голубого штаб-офицера с потайным фонарем своим в руке, дунула на свою свечу, подалась телом назад в комнату и захлопнула пред собою обе половинки двери.

– Прошу вас, сударыня, не извольте беспокоиться… – начал было тот.

Но она не дала ему продолжать:

– Дайте мне выйти, дайте пройти в свою комнату!.. Я сюда зашла нечаянно… Вы меня в осаде держите! – кричала она из-за двери не то сердитым, не то шутливым голосом.

– Сделайте одолжение, извольте пройти, мы вам не мешаем.

За дверями послышался ее смех:

– Как «не мешаете»? Я вам говорю, я не одета, a у вас целая иллюминация… Отойдите хоть немножко от двери… я проскользну как тень за вами.

Невольная улыбка пробежала под густыми усами пожилого жандармского служаки: его подкупил на миг этот женский молодой смех, звучавший так искренно, казалось ему. «Веселого темперамента особа», – подумал он.

– Извольте, сударыня, я глядеть не буду.

И он подвинулся вперед на несколько шагов.

– Тоня, можешь пройти! – крикнула ей сестра.

За спиной полковника послышался скрип раскрывшихся дверных половинок, легкие шаги быстро скользнули по половицам, и с другой, левой стороны коридора, раздался голос: «Благодарствуйте, monsieur le gendarme»⁶, и щелк замкнувшейся двери.

Штаб-офицер поспешно обернулся и направил фонарь свой вслед этому голосу: чуткое ухо его различило в нем какую-то подозрительную ноту…

Но особа с «веселым темпераментом» успела уже исчезнуть за дверями, противоположными тем, из которых она только что выбежала.

Он поморщился с выражением упрека по собственному адресу и, молча, в сопровождении не отстававшего от него сотского, вошел в эту только что оставленную ею комнату.

Настасья Дмитриевна, остановясь на пороге, так и вонзилась дальнозоркими глазами вглубь ее.

Там, на столе, еще не прибранные, стояли блюдо с объеденным до кости бараньим ребром, прибор, графинчик с водкой… Сердце у нее захолонуло… А на диване, на диване – она помнила, как брат, сидя на нем, вырвал мешки свои у Тони из рук и кинул в угол, – там ли еще они?.. Нет, их там нет более, нет!.. «Тоня успела пронести их за спинай этого голубого, – умница, спасительница!..» А он, он, видимо, имел подозрение и думал тут найти что-нибудь… Как он осматривает все внимательно!.. наклонился вот над диваном… даже руку, руку в прореху под покрышку сунул… «Ищи, ищи, хитрее тебя нашлись!» – говорила себе мысленно девушка с охватившим ее теперь мгновенно безумно-радостным ощущением и отважно, с невинным выражением на лице, глядя на обратившегося к ней в эту минуту штаб-офицера.

– Это ваш братец изволил здесь ужинать? – иронически проговорил он, зорко в свою очередь глядя ей в глаза.

Она молча и пренебрежительно приподняла лишь на это плечи, как бы не находя даже нужным ответить словом на такой несообразный вопрос, и тут же бессознательно обернула голову на шум раздавшихся за нею в коридоре торопливых шагов.

Мимо нее, напоминая собою ручного журавля, готовящегося взмахнуть со двора на кровлю птичника, пронесся на длинных ногах своих исправник Сливников, направляясь к жандармскому штаб-офицеру. Ок наклонился к его уху и зашептал о чем-то, возбуждавшем очевидно в нем необычайное волнение. Его вытянутое вперед кувшином лицо изображало одновременно таинственность, усердие и внутренний трепет…

– А-а! – протянул в ответ на это шептание штаб-офицер с мимолетною усмешкой. – Я вас попрошу остаться здесь, – сказал он ему, сжав вдумчиво брови, – и…

Он приостановился, повел взглядом на девушку:

– Если бы сестрице вашей угодно было… одеться и принять господина исправника в своем покое, я был бы вам очень благодарен.

– Зачем это? – вырвалось у нее невольно испуганным тоном.

Он продолжал, как бы не слыхав:

– Я бы и вас попросил побыть с сестрицей и господином Сливниковым… имеющим честь быть вам лично знакомым, покамест я не вернусь сюда?

– Что же, это вы нас теперь арестовать хотите? – вскликнула Настасья Дмитриевна с намеренной запальчивостью.

Ее поразил тот оттенок чуть не женской мягкости, с которым отвечал ей этот «инквизитор»:

– Не имею относительно этого никакого приказания, a смею просить вас остаться здесь, сударыня, из одного, поверьте, участия к вам.

Она похолодела вся вдруг: тайник брата ее отыскан, – поняла она как-то разом…

Полковник отвел между тем исправника в угол:

– Постарайтесь непременно, – обрывисто и вполголоса молвил он ему, – войти к этой барышне… к другой…

– Знаю, – замигал тот, и сумрак его лица внезапно сменило сияние удовольствия, которое обещало ему возлагаемое на него поручение, – mademoiselle Antonine, персона необыкновенная!

– Чем так?

– Красота… Une cariatide, mon colonel⁷! И ум… пирамидальный ум!.. Она воспитывалась в Петербурге, в доме тетки, известной графини Лахницкой… в салоне которой и я блистал когда-то! – примолвил он нежданно и испустил глубокий вздох.

– Ну так посмотрите, чтоб она не провела вас, эта умница!.. Придется, может быть, сделать обыск в ее комнате, a до времени я буду вас просить внимательно наблюдать за нею… да и за сестрой не мешает… чтобы чего-нибудь не успели они утаить или уничтожить…

Господин Сливников усмехнулся самодовольно и игриво:

– Полковник, можете быть спокойны; самые коварные женщины в свете, могу сказать, не были в состоянии провести меня; j’ai des yeux de lynx pour pénétrer leur astuce⁸…

Ho полковник не счел нужным слушать далее. Он вышел в коридор и, приказав сотскому оставаться со своим огарком на площадке лестницы «и никого не пускать вниз до его возвращения», сам быстро спустился по ступенькам в нижний этаж.

IX

«Что же делать, что же делать теперь?» – словно клещами рвало в мозгу Настасьи Дмитриевны. За несколько мгновений пред этим «ни одной мысли не оставалось у нее в голове», – говорила себе она; – тысяча обрывочных, путавшихся, противоречивых, мучительных мыслей одолевали ее теперь. «Бежать вниз за этим голубым или не бежать?.. Они, очевидно, – объясняла она себе, – отыскали подвал под буфетом, – они с Варюшкой в темноте не надвинули, верно, шкафа так, чтобы прикрыть им весь квадрат люка, и поперечная линия одной из сторон его могла обозначится на глади некрашеного пола», – они брата ее берут в эту минуту… A если нет, – перекидывало ее вдруг в противоположную сторону, – если она ложно истолковывает волнение, замеченное ею на лице этого прибежавшего снизу «глупого исправника», и его шушукание à parte¹ с тем?.. Может быть, напротив, «они там в отчаянии, что ничего найти не могут»… Бежать туда, показать, что этим интересуешься, – не усилит ли она этим их уверенность, что тот, за кем приехали они, спрятан в доме?.. Она и без того уже, казалось ей опять, «слишком много разговаривала с этим жандармом, недостаточно хорошо сыграла роль: ей следовало не разговаривать, a показать самое решительное негодование, что смеют ночью врываться, из-за каких-то бессмысленных подозрений, в дом мирных граждан, к больному старику и беззащитным женщинам»… Да, но они не приняли бы слов ее в уважение, и вышло бы хуже: «они без церемонии ворвались бы к нему, к несчастному»… Нет, идти нельзя, – надо оставаться здесь «гордо и равнодушно», спокойно ждать. A между тем, – всплывало снова кипучею волной в голове ее, – a между тем «они теперь его, Володю»…

– С чем это вы сейчас прибежали к этому… господину жандарму? – не выдержав, обратилась она со внезапным вопросом к исправнику, очутившись с ним вдвоем в коридоре, в полутьме.

Он тотчас же напустил на себя вид необыкновенно таинственный, выкинул руки вперед, вытягивая рукавчики свои из-под обшлагов, и отчеканил медленно и веско:

– Вы мне позволите не отвечать вам на этот… тенденциозный вопрос, si j’ose m’exprimer ainsi².

– Почему так и что тут тен-ден-циозного? – протянула она, с досадливою иронией в тоне.

– La discrétion est le premier devoir de mon état, mademoiselle³, – объяснил он, склоняя голову несколько набок и быстро, старокавалерийским пошибом, сдвигая в то же время каблуки свои, на которых, впрочем, увы! уже не звенело шпор.

– Это одни пошлые французские фразы – больше ничего! – вскликнула Настя вне себя.

Господин Сливников очень оскорбился.

– Позвольте, милостивая государыня, – процедил он с ядовитою учтивостью, – выразить вам мое удивление, слыша со стороны женской особы… такие… странные определения!.. Я имел честь быть принятым у тетушки вашей, ⁴⁻la comtesse Lachnitzki… и вообще dans les meilleurs salons de Pétersbourg… и никак не ожидал, чтобы из ваших… pour ainsi dire, уст… Я, впрочем, не считаю себя в праве, – прервал он себя вдруг, – заниматься моею… personnalité⁻⁴ в эту минуту. Обязанность моя заставляет меня просить вашу сестрицу… mademoiselle Antonine Bouinossof… сделать мне честь принять меня для… для некоторых… Где ее комната? – отрезал он, никак не отыскав надлежащего термина, чтобы выразить, для чего именно нужно было ему видеть «mademoiselle Antonine».

– Сестра моя ложится, если не совсем уже в постели! – с неодолимым испугом в голосе ответила ему на это девушка, – ее нельзя видеть!

– Я не имею права в этом сомневаться, – возразил он на это с оттенком все той же некоторой ядовитости, – час действительно несколько поздний… Но вы понимаете, le service de l’état avant tout⁵, я вижу себя принужденным…

– Ho это невозможно, совершенно невозможно! – громко, горячо, не давая ему продолжать, протестовала она.

– С кем это ты споришь, Настя? – раздался голос Антонины из-за двери в ее комнату («спорившие» стояли как раз насупротив этой двери).

– С господином исправником… monsieur Сливников, которого ты знаешь… Он непременно для чего-то хочет тебя видеть… Разве можно этого требовать… от девушки… в такое время? – растерянно залепетала ей в ответ сестра.

– ⁶⁻Pour service d’état, mademoiselle, – жалобною фистулой для вящего убеждения красавицы счел нужным пропеть в свою очередь исправник, – иначе, vous comprenez, я слишком… je suis trop bien élevé, mademoiselle⁻⁶…

– Вы одни? – спросила Антонина.

– То есть вдвоем, – захихикал он, – mademoiselle votre soeur⁷ и я.

Она тоже засмеялась за дверями:

– A тот же где, l’oiseau bleu⁸?

– Он пошел вниз… – ответила, не договорив того, что просилось ей на язык, Настя.

– А-а!.. Хорошо, погодите, я сейчас сделаю себя презентабельною, – к страшному изумлению своему услышала она ответ сестры.

Сливников вскинул победно голову вверх и вытянул еще раз из-под обшлагов свои безукоризненно свежие рукавчики.

Минут через пять ключ щелкнул в замке, дверь отворилась, показалась тщедушная фигурка Варюши, с любопытством устремившей свои большие черные глаза на незнакомого ей господина, и из глубины только что освещенной лампою, просторной, наполненной мебелью и представлявшей вообще весьма «комфортабельный» вид комнаты послышались слова хозяйки:

– Войдите!.. Bonsoir, monsieur⁹ Сливников!

Она полулежала на низкой кушетке, словно вся потонувшая в широких и длинных складках облекавшей ее кашемировой блузы пунцового цвета с бежавшим по всем краям ее широким узором à la turque¹⁰; такого же цвета ленточный бант с длинными концами перехватывал на затылке ее распущенные волосы. Белая, изящная, до локтя обнаженная рука свободно подымалась над опавшим вокруг ее широким рукавом блузы, упиралась на спальные подушки, лежавшие под головой ее, и на ладонь этой руки опирался в свою очередь ее чуть выдававшийся вперед, словно выточенный подбородок… Она смотрела какою-то «восточною царицей» в этой лежачей, нестесненной позе, в этих ярких цветах и пышных складках: так, по крайней мере, представилось восхищенному исправнику, «блиставшему когда-то» в салоне графини Лахницкой. «Клеопатра, принимающая Антония», – пронеслось у него несколько смутным, но приятно защекотавшим его вдруг воспоминанием.

Он быстро направился к ней, расшаркиваясь от самого порога и широко округляя руки.

– Mademoiselle, j’ai bien l’honneur¹¹…

– Mo-onsieur, – протянула она преувеличенным тоном французской актрисы.

Она приподнялась слегка и медленно повела на него снизу вверх не то скучающим, не то насмешливым взглядом.

Он стоял теперь пред нею и глядел на нее в свою очередь не то восторженно, не то растерянно, с высоты своего длинного туловища.

– Садитесь же, раз вы здесь, – уронила «Клеопатра», видимо тешившаяся его заметным смущением. – Вы желали видеть меня для какого-то… service d’état. Так вы, кажется, сказали?.. Что же вам угодно?

Бедный Сливников окончательно растерялся: в мозгу его никак не слагалось ясного представления, какая именно роль предлежала ему в этом «service d’état».

– ¹²⁻Mon Dieu, mademoiselle, – промямлил он, – vous comprenez qu’il y a des circonstances⁻¹²…

– Говорите, пожалуйста, по-русски, – перебила она его тоном капризного ребенка, – мы ведь с вами не мазурку на бале танцуем…

– Да, вы правы, Антонина Дмитриевна, – воскликнул нежданно на это со вздохом, похожим на стон, бывший кавалергард, встряхивая плечами, на которых уже давно отсутствовали рогожки блестящих серебряных эполет, – время счастливых мазурок для меня навек миновало; я здесь по должности… je ne suis que l’esclave d’un triste devoir¹³…

И, проведя себе рукой по волосам, он эффектно опустился прямо против нее на стул, стоявший рядом с валиком кушетки, в который упирались ее вдетые в крохотные туфли обнаженные ноги, и так и замер вдруг в страстном созерцании их. Глаза у него заискрились, как у старого кота пред куском курятины.

Она, не смущаясь и не отдергивая этих выступавших из-под края блузы нежно-белых, узеньких, породистых ног, чуть-чуть охваченных кругом меховою темною оторочкой ее пунцово-атласных «mules»¹⁴, застукала ими как бы нетерпеливо по валику:

– Вы мне все же не объяснили, в чем состоит теперь этот ваш «devoir»?

Он хотел ответить… но только руками развел.

– Ваша светскость не решается выговорить рокового слова, – засмеялась она своим холодным, ироническим смехом, – так я вам скажу сама. Вам нужно у меня… как это говорится?.. обыск сделать?

Исправник прижал стремительно обе руки ко груди:

– Mais pas du tout, mademoiselle¹⁵, вы ошибаетесь… Я во всяком случае… мне ничего подобного не предписано…

– Пожалуйста, можете! – молвила она на это, будто не слыхав его возражения и все так же лежа с закинутыми за голову руками. – Варя вам даст мои ключи, ищите! Je vous défie¹⁶ найти что-нибудь у меня: я ни сама писать, ни получать писем терпеть не могу, a когда получаю, – рву, прочитав…

– Я вам верю, Антонина Дмитриевна, верю! – поспешил заявить он, наклоняясь с места чуть не до самых туфель ее («сейчас бы их долой, a губами к этой peau rose¹⁷ – и не оторвался бы, кажется, до смерти!» – проносилось в голове господина Сливникова в эту минуту). – Но вдруг он невольно приосанился и насторожил уши:

– А если б y меня были… если бы мне вздумалось держать у себя… чьи-нибудь бумаги, – говорила «Клеопатра» с каким-то загадочным подчеркиванием и расстановкой, – неужели вы думаете, что я… не успела бы их скрыть, увичтожить… сжечь, наконец, прежде чем вы или этот ваш голубой господин догадались бы прийти искать их у меня?

– Сжечь? – повторил совершенно бессознательно исправник. – Где?

– A хоть бы вот тут! – медленно проговорила она, ленивым движением руки указывая на печь со створчатыми медными заслонками, подле которой стояла ее кушетка. – Вы разве не слышите, что здесь гарью пахнет? – спросила она его чрез миг с тем же загадочным выражением на подергивавшихся злою усмешкою губах.

Он недоумевая глядел на нее… Гарью, и даже именно жженою бумагой, пахло действительно, казалось ему, даже казалось, что он это почувствовал, как только вошел в комнату… Но, «если б это была правда, неужели бы она решилась первая, так открыто и смело»…

Настасья Дмитриевна, вошедшая вслед за ним и с мучительною тревогой прислушивавшаяся к этому разговору из глубины комнаты, встретилась в эту минуту взглядом с глазами Вари. Девочка стояла в углу, за спиной исправника, и указывала ей быстрым движением опущенных век на две чугунные вьюшки, вынутые из трубы и лежавшие на полу за выступом печки… Сомнения не оставалось: Володины мешки сгорели в эту минуту за этими притворенными медными заслонками… Настасья Дмитриевна со внезапным порывом подбежала к сестре, схватила ее руку и крепко, судорожно сжала ее.

Ta мельком оглянула ее, и в мимолетной усмешке, скользнувшей по ее губам, сказалось обычное ей высокомерное, чтобы не сказать презрительное, выражение.

– Вы видите, как сестра моя довольна мною, monsieur Сливников? – обратилась она тут же к нему.

– Я вижу, что вы ужасно любите мистифицировать вашего ближнего, – широко засмеялся он на это, решив внутренно, что «прелестная красавица» тешится и даже несколько кокетничает с ним.

– Вы думаете?..

И, не ожидая ответа, она, с капризным laisser aller¹⁸ светской женщины, перекидывающейся от скуки с предмета на предмет в беседе с неинтересным гостем, перебила себя новым вопросом:

– Скажите, пожалуйста, как мог такой человек, как вы, попасть в исправники?

Сливников так и просиял (он, разумеется, понял ее слова в самом лестном для себя смысле) и, отблагодарив ее за любезность нежно умиленным взглядом, взъерошил волосы нервною рукой и выдохнул из самой глубины легких:

– ¹⁹⁻Hélas, mademoiselle, я сам часто делаю себе этот вопрос… Mais que voulez vous, – la fatalité! Я был молод, мое положение, чад некоторого успеха в свете, и… puisqu’il faut tout avouer⁻¹⁹, – примолвил он с неподражаемым пафосом, – и… заблудшие женщины меня потеряли…

Антонина Дмитриевна привскочила на своей кушетке, спустила ноги, подалась лицом прямо к его лицу:

– Как вы сказали: кто вас потерял, какие женщины?

И, не выдержав, так и покатилась со смеху…

Бывший гвардеец чуть не свалился со своего сиденья. Он не ожидал этого бесцеремонного, этого оскорбительного смеха – он так мало ожидал его в эту минуту… Все лицо его запылало, губы задрожали. Неведомо что нашел бы он ответить «дерзкой особе», если бы в этот самый миг гул выстрела, внезапно раздавшегося в нижнем этаже дома, не поразил слуха всех бывших в комнате…

– А-а! – безотчетно крикнули в перепуге обе сестры…

Настя кинулась со всех ног в коридор.

Исправник, опрокинув впопыхах два стула, сверкая не то злобно, не то растерянно блуждавшими глазами, понесся стремглав за нею.

– Куда вы, куда, сударыня?.. нельзя, я не могу позволить! – кричал он, догоняя ее и схватывая за руку.

Она с негодованием вырвала ее.

– Пустите меня… пустите… вы с ума сошли!..

– Нельзя, говорю вам, нельзя… я не дозволяю!.. Сотский! – наскочил он в азарте на злосчастного мужика с бляхой, который ни жив ни мертв, с побледневшим как полотно лицом, продолжал все так же стоять у перил со своим огарком, – ты мне жизнью своей и детей твоих ответишь, если кто-нибудь выйдет отсюда без моего приказания!..

И он чуть не кубарем, путаясь и цепляясь каблуками за ступени, полетел вниз по лестнице.

X

Настасья Дмитриевна не ошиблась в первом предположении своем: тайник брата ее был открыт маленьким человеком в сибирке (это был один из самых бойких московских «агентов», действительно выследивший нашего «пропагандиста» от самой Москвы и успевший о прибытии его в Юрьево дать знать верст за восемь в уездный город находившемуся там по случаю начавшихся в губернии арестов жандармскому полковнику) – открыт по следу, оставленному подошвами ее и Варюши на слое пыли, покрывавшей пол буфетной, и по продольной щели люка, выглядывавшей из-под шкафа… Об этом обстоятельстве и прибежал наверх Сливников известить жандармского штаб-офицера. Тот, осмотрев место, тотчас приступил к делу; велел отодвинуть шкаф, поднять люк за открывшееся кольцо его и, наклонившись сам над зачерневшею пред ним глубиною подвала, направил в нее свет своего фонаря… Из глубины этой в тот же миг раздался выстрел…

Когда наш глубоко уязвленный сестрами Буйносовыми исправник влетел в дверь буфетной, он в первую минуту едва мог дать себе отчет в том, что совершалось пред ним. Со двора в окно, с грохотом сабли и звоном стекла, посыпавшегося из сорванных рам, стремительно влезал на звук выстрела оставленный там для наблюдения жандарм. Полковник, все также держа в руке свой простреленный, но не погасший фонарь, стоял над отверстием подвала рядом с Фурсиковым, светившим кому-то вниз большим экипажным фонарем в одной руке и зажженным огарком в другой. Снизу из темени подвала доносились гул какой-то борьбы, глухие возгласы и тяжелый хрип ускоренных дыханий.

– Гляди, чтоб он в тебя… – коротко, не договаривая, остерегал сверху полковник.

– Не выпалит, ваше всбл… за руки держу, – отвечал снизу голос.

– Держи! – кричал Фурсиков, быстро передавая фонарь свой и огарок подоспевшему со двора жандарму и готовясь сам спуститься в подземелье с развязанным кушаком своим в зубах.

– Оставь… сдаюсь! – послышался из подвала другой голос.

– Как отняли, так и сдаешься, – ответил на эта добродушный солдатский смех.

И из подвала поднялась до пояса по лестнице бравая фигура другого служивого в жандармской форме, прыгнувшего туда прямо, помимо этой лестницы, едва успел раздаться выстрел.

– Револьвер ихний извольте получить, ваше… – доложил он, протягивая оружие начальнику и принимая веревку из рук сыщика. – Связать прикажете? – обрывисто и понижая голос, спросил он чрез миг.

– Выходите! – молвил вместо ответа штаб-офицер, наклоняясь к отверстию.

Фигура служивого исчезла, и вместо него, медленно подымаясь по ступенькам, показался бледный как смерть «пропагандист», порывисто переводя дух сквозь судорожно стиснутые зубы, злобно сверкая глазами, неестественно бегавшими по сторонам.

– Обыскать… может нож… или что… – подшепнул как бы в виде вопроса Фурсиков на ухо полковнику.

Он, не ожидая разрешения, подскочил к Буйносову и как-то очень быстро и ловко провел сзади руками по обеим сторонам его туловища от плеч и до сапожных голенищ, запустив по пути эти руки в карманы (оказавшиеся пустыми) его жакетки, плачевно изодранной в пылу единоборства… и, так же быстро выхватив переданный им в руки жандарма зажженный огарок, кинулся с ним светить оставшемуся в подвале товарищу:

– Гляди, Лазарев, – шептал он, ложась грудью на край люка и опуская свой светоч в отверстие на всю длину руки, – не подкинул ли он где чего… Кирпич ощупай… может где вынут…

– Ваша фамилия? – коротко, для формы, спрашивал между тем арестованного штаб-офицер.

– Не желаю отвечать, – резко ответил на это тот.

– Ах, батюшки-светы, барин наш молодой! – визгнула в то же время какая-то женщина у двери, выходившей в коридор.

– Что за особа? – вскинулся с места безмолвный до сих пор исправник Сливников, находя нужным заявить и о своем усердии. Он кинулся было за нею…

Но «особа» – это была старуха Мавра, выбежавшая стремглав на шум выстрела из комнаты старика Буйносова, – успела уже исчезнуть во мраке коридора…

Охая и вздрагивая с испуга, вбежала она теперь обратно в «боскетную», где больной, разбуженный и встревоженный тем же выстрелом, лихорадочно метался в своем кресле.

– Qu’est ce qu’il y и¹? что за шум… кто стрелял тут? – забормотал он. – Вы оставили меня одного… Настя где, ma fille? – говорил он, озираясь, – где барышня?..

– Не знаю, батюшка, ничего не знаю, – заголосила баба в ответ, – не видала… Стало и их забрали…

– Кого?.. кого «забрали»?.. Что ты говоришь? – вскликнул старик, затрясшись весь и ухватываясь костлявыми пальцами за ручки кресла.

– И ума не приложить, кормилец, что у нас тут деется! Народу понаехало – страсть! Полиция, жандары, видать… И с барчуком с нашим, с Володимером Митричем.

– С Вольдемаром, с моим сыном! – перебил ее барин. – Жандармы, говоришь ты, привезли? Жандармы!..

Он тяжело, судорожно перевел дыхание, примолк на миг, как бы соображая.

– ²⁻Ils l’ont pris, – c’est cela!.. Так должно было кончится, je l’avais prévu depuis longtemps⁻²…

Голос его оборвался. Он рассуждал громко с самим собою, примешивая, по обыкновению, французские фразы к русской речи, болезненно мигая отяжелевшими веками и растерянно уставившись на свою толстую собеседницу…

– Доподлинно доказать это не могу, батюшка, – объясняла она ему тем временем, – привезли, стало, их, аль сами они были тут попрятамшись, a только я своим глазам видела: они сами и есть, из подвала, что под столом в буфетной, изволите знать, – гляжу, по лестничке оттедова подымаются, Володимер Митрич наш, значит… A их тут сичас жандар, аль какой там другой из ихних, – потому дым и тёмно, хоша фонари у них, так комната-то глубокая, сдали не различить, – только он его, голубчика моего, за рученьки, за ноженьки… вязать, знать, хотел… Я тут сичас ж убегла со страху, – всхлипнула в заключение Мавра, жалостливо качая головой.

Глаза старого «кавалера посольства» мгновенно блеснули искрой:

– И он, Voldemar, выстрелил в того, кто наложил на него руку?

– И, что вы, барин, не стреляли они, нечего Бога гневить!.. Разве в подвале стреляли… потому оттедова дым шел… a чего не видала – не могу сказать…

– ³⁻Il a voulu se tuer, le malheureux, – лепетал про себя Дмитрий Сергеевич, – il a songé à l’honneur de son nom… Un Буйносов «на скамье подсудимых», comme ils disent à présent! Смерть лучше, да, – cela aurait mieux valu⁻³… Он жив? – как бы бессознательно спросил он вслух.

– Живы, батюшка, живы, насчет этого не извольте беспокоиться! Говорят. Сама слышала: «Не хочу, мол, говорят, отвечать!..» Громко так выговорили, в голос… A уж что им отвечать требуется – не могу доподлинно доложить, не дослышала…

Голова старика изнеможенно упала на грудь:

– Они привезли его теперь сюда ⁴⁻pour le confronter avec sa soeur, с Настей… Elle a toujours partagé ses idées subversives… Они и ее возьмут, – ils me la prendront… Ah! c’est le dernier coup⁻⁴!.. – вырвалось у него стоном.

Мавра подбежала к нему:

– Не извольте убиваться, батюшка-барин, может, Бог даст…

Он повелительным движением руки заставил ее замолчать и повел кругом себя долгим взглядом неестественно расширившихся вдруг зрачков. Внутри его словно созревало в эту минуту какое-то важное, крупное решение…

– Assez souffrir⁵! – проговорил он наконец чуть слышно, и обращаясь к Мавре: – ты ступай, ступай опять туда! – сказал он, – и оставайся пока… ну, пока они там совсем… Ты мне не нужна, понимаешь?

Она недоумевая поглядела на него. Ее так и подмывало бежать опять на зрелище происходившего в буфетной, но она боялась «барышни», строго наказывавшей ей не покидать недужного.

– A как если вам что потребуется, барин? – нерешительно проговорила она.

– Ничего мне не требуется; ступай! Я… я спать буду…

– Разве барышню отыскать пойду… Спросить их…

Он замахал опять руками и чуть не плачущим голосом:

– Не нужно, – крикнул он ей, – никого мне не нужно, говорят тебе, ни тебя, ни барышни… Я, понимаешь, я покою… я спать хочу…

Баба помялась на месте – и вдруг широко осклабилась:

– Может, выкушаете… на сон грядущий? – не то лукаво, не то таинственно подчеркнула она.

Глаза его внезапно так и запрыгали, губы судорожно затряслись:

– A у тебя… есть? – прошептал он, подмигивая.

– На шкалик осталось… С моим удовольствием, – примолвила она, выходя за перегородку, и, повозившись там с минуту, вынесла на подносе большую рюмку светлой влаги.

Он схватил ее дрожащими от жадности руками, пригубил, сморщившись, будто от какого-то гадливого ощущения, и торопливо опрокинул затем себе в горло.

– Ну, вот… вот теперь и согрелся, – заговорил он, гладя себя рукой по груди с блаженным видом, – теперь я усну… крепко усну, – засмеялся он каким-то странным смехом. – Прощай, Мавра, спасибо!..

Он приткнулся головой к подушке и закрыл глаза.

Мавра постояла, постояла над ним – он оставался недвижим.

«Должно, започивали в самделе, – решила она, – потому ежели теперича и сына у них родного забрали, так это они вполне чувствовать не могут; потому все, почитай, как не в полном своем рассудке, – и как если им, значит, вовремя свою плепорцию отпустить…»

Рассуждения своего она до конца не довела и, скинув для большей предосторожности стоптанные башмаки свои, которые сунула тут же под ближайшее кресло, поспешно понеслась босиком в коридор, пугливо прижимаясь во мраке к стенке и со страстным любопытством направляясь на свет, слабо выбивавшийся из буфетной.

Туда только что вошло теперь новое лицо: невысокого роста молодой человек, лет двадцати восьми, с жиденькими белокурыми волосиками на кругленькой головке и с золотым pince-nez⁶ на вздернутом кверху пуговкой носике. Это был товарищ прокурора, Тарах-Таращанский (товарищи по училищу правоведения называли его «Трах-Тара-рах»), заигравшийся в ералаш у председателя управы, в городе, и потому несколько опоздавший своим прибытием (он вместе с жандармским полковником состоял членом той же особой комиссии по политическим делам и извещен был им своевременно об имевшем быть в Юрьеве арестовании).

Он тем более, казалось, старался придать внушительности своей наружности, чем менее дано ему было от природы. Он глядел надменно сквозь свои оптические стекла, и все лицо его имело такое выражение, будто он говорил себе в это время: «Ах, как здесь скверно пахнет!»

В расположении духа он был сквернейшем: во-первых, проиграл у председателя пять робберов сряду, а, во-вторых, выходя из тарантаса, запнулся высоким каблуком о подножку, упал и несколько зашиб себе коленку.

– Тут у вас сам черт ногу переломит, – говорил он фальцетом, фыркая и морщась, Фурсикову, выбежавшему на шум его экипажа встречать его в сени с огарком в руке. – Что, накрыли? – коротко и как бы презрительно кинул он ему вопрос.

Агент передал ему обо всем происшедшем.

– Так!.. Где ж это у вас там? Проведите! – произнес он повелительным и скучливым голосом.

Он вошел, прихрамывая, в буфетную, не протянул, а сунул, не размыкая пальцев, всю руку свою в руку жандармского штаб-офицера, тут же отдернул ее и проговорил сквозь зубы: «вы без меня уже все покончили, кажется», закинул голову в сторону арестанта, которого один из жандармов держал за локоть.

– Это что за живые кандалы! – грозно крикнул он вдруг. – Прочь руки!

Ошеломленный служивый поспешно вытянулся, пристегнув по форме эти руки ко шву своих брюк, и вопросительно покосился в сторону своего начальника.

Полковник только чуть-чуть поморщился.

– Господин Буйносов? – спрашивал между тем арестанта, разглядывая его с любезною, словно поощрительною улыбкой, товарищ прокурора.

И тут же:

– Вы, впрочем, нисколько не обязаны отвечать, – поспешил он прибавить, – дело следствия уяснить и определить вашу личность.

Он отошел опять к полковнику и проговорил скороговоркой:

– Ничего не нашли при нем?

– Были, по всей вероятности, у него прокламации и эти же книги, – отвечал вполголоса тот досадливым тоном, – но это, кажется, успели уничтожить… У него тут две сестры, пребойкие, по-видимому, девицы. Я просил господина исправника понаблюсти за ними, пока я тут… распоряжался. Но, кажется, поздно. Он сейчас передавал мне: по его мнению, они все сожгли в печке пред тем, как он вошел к ним. Он слышал, входя туда, запах жженой бумаги…

Таращанский рассмеялся, словно ужасно обрадованный:

– Само собою! Что же вы думаете, все эти лица глупее нас с вами, полковник? – проговорил он почти громко.

Сливников, вертевшийся около разговаривавших, поспешил заявить в свою очередь, таинственно наклонясь к его уху:

– ⁷⁻Un petit обыск у этих девиц ne serait pas a dédaigner, monsieur le substituí, — подчеркнул он, считая нужным дать понять, что мне, мол, видите, известно даже то, как называется во Франции товарищ прокурора, – ce sont des personnes fort délurées… et meme tres insolentes⁻⁷, – промолвил он, напирая (очень уж он чувствовал себя оскорбленным этими «девицами»).

– Вы же сами сейчас говорили полковнику, что эти «девицы» успели уже все сжечь, – пренебрежительно ответил ему Таращанский, не глядя на него и вертя вокруг пальца шнурком своего pince-nez, – чего же там еще искать!.. И как это вы все, господа, любите бесполезно усердствовать! – проговорил он вдруг на манер сентенций: – арестуют теперь эту молодежь десятками по всем углам России, и у всех одно и то же находят: те же прокламации, та же «Сказка о четырех братьях»… Возы этого добра в Москву навезли. Лишний экземпляр вам что ли нужен?..

Он пожал плечами, прищурился на молча внимавшее ему серьезное лицо пожилого штаб-офицера и пропустил как бы в специальное назидание его:

– Раздули все это юное фантазерство в государственный заговор и…

Громкий голос арестанта не дал ему договорить:

– Что же вы долго меня на ногах держать будете? – насилованно грубо говорил он, – я устал, спать хочу.

– Вас отвезут сейчас спать в город, – строго проговорил ему на это жандармский полковник.

– Оформить действительно можно будет там, завтра, – одобрительно кивнул на это товарищ прокурора, рассчитывавший застать партнеров своих еще в сборе у картежника-председателя.

Шум спора, торопливый топот чьих-то шагов за раскрытыми дверями буфетной прервали его еще раз.

– Это он, – вскликнул Сливников, – malgré ma consigne⁸!..

Он кинулся в коридор.

– Что там такое? – досадливо уронил Таращанский. – Еще какой-нибудь избыток официального усердия!..

И он, вздев на нос pince-nez и вскинув голову вверх, отправился за исправником.

Он увидел его, раскидывающего в волнении руками, лицом к лицу с молодою особой, казавшеюся не менее взволнованною, чтобы не сказать раздраженною, чем он сам. Мужик-сотский, все с тем же перепуганным видом, освещал ее бледное лицо, держа высоко над головой своей облепивший ему все пальцы стеарином огарок.

– Я не могу… я не хочу, наконец, – говорила она вне себя, – оставаться там долее под стражей… Я не арестантка, я у себя в доме, имею право на полную свободу моих действий… Да, я насильно вырвалась оттуда, я оттолкнула вашего сторожа… и сбежала сюда… Что же, вы за это меня колесовать будете? – вскрикнула она в заключение вызывающим тоном и сверкая влажными от проступавших на них слез негодования глазами.

– ⁹⁻Mais permettez, mademoiselle, – восклицал в свою очередь исправник, продолжая разводить руками, – вы понимаете, ma consigne⁻⁹…

– Позвольте! – визгливо перебил его голос господина Тарах-Таращанского, и сам он выступил вперед. – Я имею честь видеть одну из… из хозяек этого дома, не правда ли? – обратился он к Настасье Дмитриевне. – Я здесь представитель прокурорской власти, сударыня, и в этом качестве обязан выслушать… и удовлетворить всякое ваше… законное требование. Что вам желательно?

– Мне желательно, – все так же пылко ответила она, – свободно пройти к больному отцу… к себе в комнату, наконец… A господин исправник поставил наверху у лестницы своего сотского и приказал никого не пускать оттуда…

– Mademoiselle, je ne fais pas de l’arbitraire¹⁰, – горячо протестовал Сливников, – я только исполнял приказание, данное мне господином пол…

– Позвольте! – не дал ему договорить опять тот же фальцет. И низенький «представитель прокурорской власти» глянул снизу вверх на длинного исправника, как будто хотел его тут же спалить молнией своего взгляда.

Сливников действительно как бы оторопел весь… Видимо довольный произведенным впечатлением, Таращанский отнесся снова к девушке:

– Я не нахожу возможным одобрить образ действий господина исправника в настоящем случае, но, – великодушно примолвил он, – смею думать, что он при этом руководился соображениями гораздо более гуманного, чем, так сказать, чисто полицейского свойства. Формальности службы заставили нас всех съехаться сюда для арестования одной личности… Я считаю бесполезным называть ее… И зрелище этой процедуры не могло, конечно, доставить вам особенного удовольстия…

– И ее арестовали… эту личность? – поспешила и едва была в силах проговорить она.

– По-видимому.

– Что это значит? – удивленно спросила она, глядя на него во все глаза.

Он чуть-чуть усмехнулся:

– Арестованный назвать себя не пожелал.

«Я так и знала, – пронеслось в голове Насти – он не сказал своей фамилии; есть, может быть, надежда…»

– Скажите, – вдруг вспомнила она, – кто стрелял здесь, – я слышала сверху, – он?

– Само собою, – небрежно промолвил на это представитель юстиции, оглянулся и, видя, что сконфуженный исправник ушел опять в буфетную: – это не должно беспокоить вас, – добавил он, – выстрел не имел последствий, и мы обойдем, вероятно, и вовсе этот эпизод в нашем протоколе… А бумаги его вы сожгли? – так и ошеломил он ее нежданным вопросом.

Она вся в лице переменилась, вздрогнула…

Он ухмыльнулся уже со всей высоты своего величия:

– Я, надо вам сказать, вообще всему этому не придаю никакого серьезного значения!..

Вышедший в коридор в эту минуту штаб-офицер притронулся к его локтю. Таращанский обернулся и отошел с ним в сторону.

– Я свое кончил, Валериан Петрович, – сказал полковник, – и увожу сейчас арестанта. Если бы вы с вашей стороны сочли нужным произвести дальнейшее дознание в этом доме…

– Никакого! – отрезал тот. – Я бы девять десятых и тех, которые у нас сидят, отпустил на все четыре стороны, а не то чтобы увеличивать их число…

Штаб-офицер мотнул головой, как бы говоря: «Это ваше дело!» и отправился распоряжаться своим…

XI

Кто-то в то же время дернул растерянную Настасью Дмитриевну сзади за платье.

Она быстро обернулась и увидала Мавру… Толстая баба вся тряслась, тяжело переводя дух…

– Что такое?.. зачем ты здесь?.. что батюшка? – пробормотала девушка со внезапным замиранием.

– Не знаю, барышня, что и сказать, – выговорила та чрез силу, – тёмно у них… и голосу не подают…

– Что значить «не подают»? Он спит?

– Не могу доподлинно сказать, матушка-барышня, потому вошла я к ним сичас – тёмно, смотрю, a сами видели – лампа у них горела… «Барин, говорю, a барин!..», a они голосу не подают. Я тут очень спужалася и побегла вас искать…

– Он спал, да, я видела… и у него горела лампа… Погасла как-нибудь, верно… Я говорила тебе не оставлять его… зачем ты ушла?.. – обрывались слова у Насти, пока она, не теряя времени, беглым шагом неслась в темную глубину коридора по направлению к девичьей, чрез которую был ход в спальню больного.

– Сами они послали меня сюда, матушка, – объясняла Мавра, поспешая за нею, – потому, как здесь выпалили, они мне: «Поди сичас, узнай», говорят… И вдругорядь посылали опять, после того, значит, когда я им про барчука, про Володимира Митрича, докладывала…

– Ты ему сказала про брата?.. Господи!.. Разве не могла ты понять, что не следовало этого говорить ему!..

– А почем мне понять, барышня! Кабы вы приказывали, али что, а то, сами знаете, баба я темная, где мне рассудку занять… И ничего от эвтаго от самаго, что я сказала, вреда им не случилося, ей же ей, говорю… «Ступай, говорят, опять туда, а я спать хочу», – только всего и сказали они на этто…

В глубокой темноте вошли они в девичью.

– Тут на лежанке коробка со спичками была, – сказала девушка, – сыщи скорей!.. Шандал у него за перегородкой на комоде стоит…

И с нетерпеливою тревогой, с нестерпимо бившимся сердцем вошла сама, не ожидая, в его комнату, добралась ощупью до этого комода, судорожно ухватилась за попавшийся как-то сразу под пальцы ей шандал и проговорила полугромко – не испугать бы, если спит: – «Папа!..»

Отзыва не последовало.

Она сдержала дыхание, судорожно насторожила ухо… «Па-па!» – крикнула уже она теперь…

– Мати Пресвятая Богородица, спаси нас! – визгнула в свою очередь на этот крик Мавра, роняя из рук коробку спичек, с которою пробиралась к барышне.

Она кинулась подымать их с полу… Но дрожавшие пальцы только бессильно тыкались о шероховатые половицы…

– Давай же, давай скорее огня! – задыхающимся голосом взывала к ней меж тем Настасья Дмитриевна.

Она чиркнула об пол попавшуюся ей наконец под руки спичку, поднялась с нею, приложила к светильне, которую протягивала ей барышня…

Девушка выбежала с загоревшеюся свечой за перегородку.

Первым делом кинулись ей в глаза блеснувшие от света чуть не под самыми ногами ее осколки стеклянного матового колпака лампы, каким-то непонятным в первую минуту образом свалившейся с довольно широкой деревянной колонки, на которую она была поставлена… Колонка эта, как уже было упомянуто нами, стояла в одном из передних углов комнаты, рядом с окном, выходившим в сад, и за самым креслом больного, помещавшимся у этого окна. Взгляд девушки устремился на угол спинки этого кресла, в котором так привыкла видеть она потонувший в глубине большой подушки тонкий профиль старика-отца… Угол был пуст теперь, подушка лежала на сидении, наполовину свесившаяся вниз, – a внизу, у ножки кресла…

– Папа! – крикнула она еще раз, бросаясь со свечой к тому, чему-то невообразимо страшному, что увидела она тут, упала на колени, низко наклоняясь лицом к полу, простирая руки вперед…

– Мавра, ножницы… нож… скорее… разрезать! – простонала она…

Баба метнулась к ней, наклонилась в свою очередь и отпрянула в невыразимом ужасе:

– Царица Небесная, покончили себя!.. Матушка-барышня, чтобы нам с вам в ответ не попасть! Полицея тут, жандармы… Звать надо, людей звать скорее…

И, полоумная от объявшего ее страха, она выскочила из комнаты в коридор, голося:

– Кормилицы, родимые, спасите… со старым барином несчастие!..

Из буфетной в эту минуту выводили арестанта. Она прямо ринулась к нему:

– Сердечный ты наш, голубчик сизый, ведут тебя в темницу темную, за семь замков железныих, хоша бы дали тебе, младу вьюноше, напоследях с отцом родным проститися!..

– Чего ты причитаешь, старая, что там случилось? – перебил ее, быстро подходя, жандармский полковник.

– Не моя вина, батюшка, ваше сиятельство, видит Царица Небесная, не моя! – заголосила она в новом перепуге. – Сами они меня погнали…

– Кто погнал, куда? говори толком!

– Барин, генерал наш, сюда послали, когда палить тут стали, значит…

– Ну и что же?

– А пока я тут в колидоре стояла, они, остамшись одни…

– Ну?..

– И сказать не смогу, ба-атюшка… страшно!. – истерически зарыдала она. – Там… над ними… – барышня, Настасья Дмитриевна, убиваются…

Арестант, бледный как смерть, обернулся к штаб-офицеру; он сразу понял все:

– Слова ее значат, что отец мой лишил себя жизни, – неестественно резко зазвенел его голос, – я хочу взглянуть на него!..

– Извольте! – качнул головою тот.

– Еще не поздно, может быть, помочь можно, – вскликнул товарищ прокурора, двигаясь первый с места, – куда идти? ведите! – обратился он к Мавре. – Да огня давайте сюда побольше!..

– Quel drâ-ame, monsieur le substitut¹! – вскидывая длинные руки свои вверх, трагически протянул, шагая за Таращанским, исправник Сливников; на нем лица не было, и губы его тряслись.

– Лазарев, ступай, можешь понадобиться! – отдал полугромко приказание полковник одному из жандармов.

Все быстро направились к «месту происшествия»…

Настасья Дмитриевна стояла на коленях, поддерживая приподнятую ею с полу бездыханную голову отца. Он был еще совсем тепел, но надежды у нее не оставалось: жизнь – это было для нее очевидно – безвозвратно покинула его… С первого же взгляда стали ясны для всех условия, при которых мог он осуществить свое гибельное намерение. На стороне окна, ближайшей к креслу, в котором он проводил ночи, вбит был в стену большой гвоздь, о который обматывался толстый снурок подъемной сторы, никогда не спускавшейся на этом окне (недужный, просыпавшийся обыкновенно с зарей, любил глядеть на первую игру лучей солнца, восходившего прямо против него, в вершинах и прогалинах сада). Двойной конец этого снурка спускался до высоты ручки кресла и на расстоянии вершка от нее. Старик, по всем признакам, притянул к себе этот конец, сложил его в петлю, всунул в нее голову, и рванулся всем телом со своего сидения вниз… От размаха откатившееся назад кресло ударилось в стоявшую за ним тумбу и свалило толчком стоявшую на ней лампу, a снурок так оттянуло книзу, что голова почти касалась пола… Когда, покинутая перепуганною Маврой Настасья Дмитриевна с тою сверхъестественною мускульною силой, которая является у самых слабых существ в минуты великих опасностей и безумного отчаяния, приподняв наполовину одною рукой рухнувшее наземь тело, вырвала другою из стены самый гвоздь, с которого спускался роковой снурок петли, и распустила ее, отец ее не подавал уже и признака жизни…

– Кончено! – проговорила она теперь с каким-то потрясающим спокойствием, почти бессознательно обводя взглядом толпу собравшихся вокруг нее пришлых, чуждых ей лиц.

Никто из них не нашелся ответить в первую минуту. Слишком сильно было впечатление, слишком поразительно это зрелище…

– Помогите… поднять, – проговорила она, осиливая себя.

Служивый-жандарм, которого звали Лазаревым, выступил вперед.

– Не трогай! – повелительно крикнул раздраженный голос.

И Владимир Буйносов, с перекошенным лицом, кусая губы и сверкая взглядом, протеснился к сестре:

– Держи крепче за затылок, – обрывисто выговорил он, подходя к мертвому и ухватывая сам его под колени.

Но бодрость изменила девушке – она пошатнулась…

Сливников, забывая свои «обиды», кинулся к ней:

– Permettez-moi de vous remplacer, mademoiselle²!..

Тело перенесли на диван.

Глубокое безмолвие стояло кругом. Никто, по-видимому, не знал, что ему делать далее…

Товарищ прокурора, как бы исполняя какую-то особую формальность, подошел к трупу со свечой в руке, освещая деревеневший уже лик и стеклянно-мутные, страшно выкатившиеся из-под век яблоки глаз…

– Глаза бы вы ему закрыли! – шепнул словно сердито арестанту пожилой штаб-офицер, морщась и оттягивая себе усы до боли.

Молодой человек, машинально повинуясь, наклонился над этим страшным лицом, протягивая к нему дрожавшую руку… Рука сестры предупредила его: она опустила веки мертвеца, прикрыла их ладонью и как бы замерла вся при этом.

Она очнулась чрез миг, взглянула на брата бесконечно-скорбным взглядом и в неудержимом порыве кинулась ему на грудь.

– Володя, – прошептала она с прорвавшимся рыданием, – не забывай, на чью совесть должно пасть это!

XII

Да как же же не любить-с, сами изволите рассудить: Алимпиада Самсоновна – барышня, каких в свете нет…

Островский. Свои люди, сочтемся.

На другой день после переданного нами читателю, часу в одиннадцатом утра, у Антонины Дмитриевны в комнате ее, в мезонине, шел живой разговор со стоявшим пред нею рослым, чуть-чуть дородным, красивой наружности мужчиной лет тридцати двух, с небольшою русою бородкой; подстриженною щеткой, и огромными, мужицкими, руками, выпиравшими из его лилового цвета шведских перчаток. Одет он был безукоризненно в сплошной темно-серый летний костюм, синий атласный галстук заколот был ценною черною жемчужной величиною в ноготь, венские ботинки из желтой юфти обували его огромные, как и его длани, ноги… Стоял он по привычке к вечному движению, не дозволявшей ему и четверти часа усидеть на месте…

– И сделайте милость, – говорил он, – не беспокойтесь ни о чем. Все будет, можете поверить, сделано прилично и хорошо… Если сестрице вашей, Настасье Дмитриевне, уж непременно этого требуется, мы можем счесться с нею после… А теперь уж позвольте мне все это взять на себя… Почитаю, так сказать, своим долгом… заранее, – подчеркнул он со страстным взглядом по ее адресу и тут же покраснел по самые волосы.

– Можете, – протянула она в ответ с легкою усмешкой…

Она полулежала в кресле с закинутыми за затылок руками и глядела на него в упор своими прекрасными аквамариновыми глазами.

– Знаете что, Пров Ефрем… Нет, – перебила она себя, смеясь, – я никогда не привыкну к этому вашему имени!..

– Мудреное, действительно, – усмехнулся и он, но брови его слегка повело, – на латинском языке значит хороший человек… Такой я и есть, могу сказать поистине, – промолвил он уже совсем весело, – таким и здешний народ меня прозвал, – может, сами слышали: «строг, говорят, a справедлив»…

– А вы бываете и точно «строги»? – спросила она, прищурясь и пристально воззрясь в него опять.

– Случается… С вами никогда не случится! – воскликнул он неожиданно, с сияющим от внезапного прилива счастия лицом.

– Я и не позволю, – медленно и холодно возразила она на это.

Пров Ефремович Сусальцев в свою очередь теперь пристально устремил на нее свои большие карие глаза. «Посмотрел бы я, как бы ты не позволила, кабы мне вздумалось!» – словно сверкнуло на мгновение в этих глазах. Но он как бы тут же устыдился своей мысли и несколько смущенно промолвил:

– Вы, кажется, о чем-то начали было, Антонина Дмитриевна?

– Да, я хотела… Вы будете очень рады?

– Чему-с? – изумился он.

– Повезти меня с собою в город… Ведь вам туда нужно?..

– Нужно, как же… насчет гроба и прочее… И вы со мною желаете прокатиться? Прелесть вы моя неописанная!..

Он схватил ее руку и жадно прильнул к ней губами.

– Да, к похоронам нужен траур, а у меня ничего черного нет… А главное, уехать хоть на несколько часов от всего этого, – примолвила она со внезапным выражением отвращения на лице, – я мертвых как ребенок боюсь… мне везде слышится будто запах трупа…

Она вздрогнула:

– Я заболею непременно, если это должно продолжаться более суток…

– К чему же тянуть, помилуйте; завтра в одиннадцатом часу свезем на кладбище.

– Загруднения могут быть, говорят: ведь он не своею смертью умер…

– Будьте покойны: затруднения – побоку; имелись в виду – и устранены. Такой случай вышел благоприятный. Ночевал я в городе, на фабрике… На самом выезде она у меня, как знаете… Встаю я всегда рано, a тут так случилось, что за счетами да перепиской и вовсе не ложился. Вышел на заре голову несколько освежить. Иду по шоссе, гляжу, в город тарантас едет. Знакомый господин, вижу, товарищ прокурора Тарах-Таращанский. «Откуда?» – спрашиваю. Он мне тут и объяснил про ваш здешний… камуфлет… Очень я, знаете, обеспокоился за вас и решил тотчас же сюда ехать; a между тем, в предвидении неприятностей, выспросил у него все, что и как, относительно вот этого самого обстоятельства, что «неестественною смертью», как вы говорите… Он, Тарах этот, барин, знаете, очень легонький, – уж такая, должно быть, у всех у них порода, у этих судейских теперешних, – с добродушным смехом ввернул говоривший, – зато с ним, спасибо, все легко и оборудовать. Человек в этом отношении самый, можно сказать, либеральный!.. Насчет исправника и говорить нечего: телячья голова из кавалеристов, порядков никаких не понимает, – ну-с, и крючков тоже от него никаких ожидать нельзя. Главная загвоздка тут – поп здешний, он же и благочинный по этой местности… Только с этим народом известно какой разговор!.. Имел я уже с ним таковой: расстались мы вполне довольные друг другом… На всякий случай надлежащее свидетельство можно еще будет попросить у доктора, у Николая Иваныча, лечившего покойного; он человек хороший, конечно, не откажет… Словом, – заключил Сусальцев, – ail right, как говорят Джон-Були; проводим усопшего до последнего жилища, как следует по закону христианскому, с честью и поминовением.

Но Антонина Дмитриевна не слушала его и преследовала свое в голове:

– Я бы часу лишнего не хотела провести здесь после похорон, – сказала она, – придумайте, как это сделать; вы человек практический.

Он глянул стремительно ей в лицо и покраснел опять по самые уши.

– Очень просто, – ответил он дрогнувшим голосом, – переезжайте в Сицкое.

– К вам? Одна? – вскликнула она, будто изумившись. – Потому что сестра Настя ни за что не согласится…

– A хотя бы одни!.. Церковь у меня тут же в доме, Антонина Дмитриевна, – поспешил он прибавить, испугавшись вдруг «неприличия», как подумалось ему, своего предложения, – когда лишь захотите назначить… не гостьей, хозяйкой станете в этом самом Сицком жить…

Она, словно застыдившись вся, поспешно опустила глаза.

– Не мне, a вам назначить следует, – пролепетала она невинным голосом пятнадцатилетней девочки.

Пров Ефремович нежданно всем своим грузным телом рухнул ей в ноги:

– За это слово миллиона мало! – вскликнул он в неописуемом восторге. – Впервой решились вы наконец подарить меня им. А то было у нас все будто кончено, а решительного, последнего, – вот этого самого, – недоставало… Красавица вы моя желанная, женушка названная, – он безумно целовал ей колени, – так от меня, от меня зависит? Извольте! Чрез три дня, – дольше терпеть душа не в силах!..

– «Чрез три дня», – повторила Антонина все тою же невинною интонацией, – какой вы решительный!.. Я, впрочем, таких люблю! – усмехнулась она, и ¹⁻рука новой Далилы как бы невольным порывом нежности пробежала по щетине волос Самсоновой головы⁻¹, преклоненной пред нею. Алые губы ее коснулись уха Сусальцева и прошептали чуть слышно: – Хорошо, я согласна!..

Он вскинул голову вверх, ухватил ее за стан своею огромною рукой, привлек к себе и так и впился губами в ее губы.

Она оттолкнула его, вскрикнула от неожиданности и гнева:

– Мужик! – вырвалось у нее…

Но тотчас же, сдержавшись:

– Хоть бы позволения попросил сначала! – примолвила она мягко, с капризною ноткой в голосе, давая этим оброненному ею жесткому слову значение шутки.

Он между тем вскочил на ноги, ударил себя ладонью по широкой груди:

– Эх вы, кисейная барышня, мужики-то получше ваших бояр умеют любить!..

– Это я вижу, – сказала она, и Пров Ефремович мгновенно, как лед под лучами весеннего полудня, растаял и расплылся весь пред тою неотразимою улыбкой, с которою она теперь взглянула на него:

– Нет у меня противу вас ни воли, ни рассудка, вот что я вам скажу-с, – проговорил он страстно и досадливо, – в бечевку вы меня, чувствую, скрутить можете… а куда уж я, кажись, на мягкую пряжу не похож! – рассмеялся он громко своему сравнению. – Так уж вы меня, барышня, поберегите сами немножко!

– A вот вы сядьте тут, против меня, – что это у вас за привычка вечно на ногах торчать, точно башня какая-то, затылок заболит глядеть на вас снизу! Садитесь и поговорим толком…

– Сел-с! – возгласил он с веселою покорностью, опускаясь на стул прямо против ее кресла и укладывая каждую из рук своих на каждое из своих колен.

Она продолжала улыбаться ему своею очаровательною улыбкой:

– Вы вот сказали: «чрез три дня», и я согласилась. Но разве это можно?

– Почему не можно?

– Нужны формальности…

– Это точно, коли у кого в кармане грош. A если деньги, так всю эту формальность не то в три дня, в три часа обделать можно.

– Положим… Но мне, например, посаженые отец и мать нужны, шафер…

– Вопрос, действительно!..

Он качнул головой:

– Вы как желаете, чтобы пофорсистее было или попроще?

Она невольно поморщилась:

– Что это за выражение «пофорсистее», и для чего вы меня спрашиваете?

– За выражение извините, действительно мужицкое, другой раз не скажу. A спрашиваю потому, что если с шиком справлять свадьбу, так вам Бориса Васильевича Троекурова с супругой в посаженые пригласить надобно: первые лица по здешнему месту.

– Никаких Троекуровых и никакого шика, – пылко возразила она, – и никого на свадьбе, кроме необходимых лиц.

– Сам я так полагал… особенно ввиду того, что только что, вот скажут, отца похоронили… Хорошо-с, – перебил он себя, – в таком случае Николая Ивановича Фирсова, доктора, просите с супругой: люди подходящие, простые…

– Пожалуй, – молвила Антонина с легкой гримасой.

– Ail right! Ну-с, a теперь насчет шафера… Имеете кого в примете?

Словно какая-то змейка пробежала у нее в глазах; она прищурилась, прикусила губы и чуть-чуть повела головой:

– Есть.

– Кто таков?

– Юшков, Григорий Павлович; вы его знаете?

– Предводителя старика сын, земец наш? Знаю! Что же, малый отличный.

– Вы находите? – сказала она насмешливо.

– Чего ж не находить! Про него худа не слышно. Председателем в управу думаем его даже выбрать.

Антонина Дмитриевна закачала головой.

– Только он не пойдет, – сказала она.

– Куда это: в председатели управы?

– Нет, ко мне в шафера.

– Во! Почему так?

– Потому, что я выхожу за вас.

– За «мужика»!

У Сусальцева глаза засверкали.

Она лукаво значительным взглядом глянула на него:

– Если бы вы даже были великий князь, – все равно.

Он понял и широко, добродушно осклабился:

– Ривал, значит, мне был! Что ж, губа-то у него не дура, сказать по правде…

Он наклонился, протягивая руку к ее руке:

– Позволения прошу, – подчеркнул он со смехом.

Она милостиво поднесла ему теперь сама эту руку свою под губы. Он с преувеличенною почтительностью приложился к ней и, удерживая ее в своей:

– А дозволено будет спросить, – молвил он со внутреннею тревогой, которую она тотчас же угадала под его веселым тоном, – почему у вас с этим самым Григорием Павловичем Юшковым дело не вышло?

– То есть, почему я не вышла за него замуж?

– Вы сказали, красавица моя!

– Почему? – повторила она – и так и погрузилась глазами в его глаза. – Потому что сила силы ищет, а он тряпка!

Сусальцев прыгнул с места, ударяя себя ладонью о ладонь в порыве восхищения:

– Сказали-то ведь как метко: «сила силы ищет»! Как свайкой в самое кольцо хватили… Богатырь вы у меня просто, прелесть моя!..

Он сел опять, счастливый, польщенный, радостный…

– Ну, значит, и не нужно нам Григория Павловича! Поищем другого… Прикажете, я вам моего Потемкина представить могу. Старенек, на ноги пал маленько, а господин совсем приличный, холостой, шаферскую должность исправить еще может отлично.

– Какой «Потемкин»? – с любопытством спросила девушка.

Он расхохотался:

– Потемкин, известно, фаворит был, так я этим самым прозвищем барина этого и зову; фамилия ему Зяблин, штабс-капитан в отставке, аристократ тоже, – потому он в той же фаворитской должности век свой провел, а теперь на подножном корму, так сказать, остался.

– Почему вы его вашим называете?

– А так, – продолжал смеяться Пров Ефремович, – что я его, почитай, с имением, с этим самым Сицким, приобрел. Купил я его, как вам известно, у одного князька беспутного, Шастунов по фамилии, за полцены купил, сказать поистине… Один лес там всех моих денег стоит, увидите!.. Ну-с, а как купил я да въехал туда хозяином, узнаю, старичок там один во флигеле обретается на жительстве. Ни управитель, ни в должности какой, а так, докладывают мне, живет с самой смерти княгини покойницы, матери то есть, моего продавца. А баба эта, слышно, кулак была, миллиончика два сыну оставила; ну, а он, известно, по дворянскому обычаю, живо, годиков в пять, в шесть все это в трубу спустил… Так у этой княгини, узнал я, жил в фаворитах лет двадцать сряду этот самый барин, Зяблин, и все, говорят, водила она его обещанием выйти за него замуж. Выйти не вышла, да и обеспечить его не подумала. Хватило ее в один прекрасный день ударом, как громом, пикнуть не успела. А он так и остался, как рак на мели: ни спереди ни сзади ничего нет, и головы приклонить некуда… Так и застрял он тут в своем флигеле, вроде старой мебели. Князек, в память матери, велел его не трогать и довольствие ему отпускать. Ну, можете представить, какое уж тут довольствие, в пустой усадьбе: щи да баранины кусок носили от управляющего, – а человек-то на серебре, французом-поваром изготовленное кушанье есть привык, – тяжело-с!.. Пожелал я с ним познакомиться; вижу – человек воспитанный, деликатный: и робость-то в нем, и гонор барский при нищете, все это, знаете, сразу видать… «Вы, говорит он мне, сделайте милость, не стесняйтесь, я могу сегодня же выехать отсюда». – «Куда же вы, говорю, думаете?» А он мне на это: – «Все равно, говорит, и на улице умереть можно»… Меня, скажу вам-с, всего будто перевернуло от этих слов, жалость такая взяла… «А я так думаю, говорю ему, что вам здесь все же покойнее, чем на улице будет, и насчет смерти тоже повременить можно, a как если не побрезгуете моим обществом, так я очень рад буду; вдвоем, говорю, известно, позабавнее будет время волочить»… Так он у меня и живет четвертый год.

– Что же, он вас в самом деле очень «забавляет»? – уронила насмешливо Антонина.

Сусальцев поморщился:

– Да вы, как это, может, полагаете, что я его у себя вроде шута держу? Очень ошибаетесь в таком случае. Не таков, во-первых, у меня характер, да и шутов-то вообще в нашем коммерческом мире в настоящее время встретить можно разве только в комедиях господина Островского: мода на них давно прошла, поверьте слову! А насчет Евгения Владимировича Зяблина, так если я в шутку – и то не в глаза ему – Потемкиным его называю, так в действительности-то я к нему, скажу вам откровенно, как к родному привязался. Барин, говорю, воспитанный, деликатный, и в доме его не слышно… Одна слабость…

– «Слабость», – как бы испуганно повторила дочь покойного Дмитрия Сергеевича Буйносова.

– Самая невинная, не беспокойтесь, – рассмеялся опять ее собеседник, – туалет. По целым часам проводит старичок у зеркала, галстуки новенькие подвязывает да ботинки примеряет… Открыл я ему кредит до 800 рублей у портного моего и сапожника в Москве, – он и блаженствует… Так вот-с, если вам угодно будет его себе в шафера взять, он таким джентльменом выйдет венец над вами держать, что лучше и не надо.

– Я очень рада буду, – сказала Антонина Дмитриевна, помолчала и чрез минуту: – А после свадьбы куда мы с вами? – спросила она небрежным тоном.

Сусальцев несколько оторопел:

– Я полагал, поживем в имении… Ведь у меня в Сицком дом – дворец, Антонина Дмитриевна, – добавил он в виде убеждающего довода.

– Знаю… но я думала…

– Что вы думали, красавица моя? Как прикажете, так и будет!

– Я полагаю, что так как мы думаем жениться тотчас после… этой смерти, здесь кругом всякие толки пойдут, вы сами сейчас упомянули об этом. Я вообще глубоко равнодушна к тому, что про меня могут сказать; вы не знаю!.. Во всяком случае лучше, чтобы ни до вас, ни до меня не доходили пока никакие людские пересуды и сплетни. A для этого, по-моему, самое разумное уехать.

– И то дело, – согласился он с полувздохом. – Куда же прикажете?

– За границу.

– Можно!.. В местечко Париж, первым делом, разумеется? Могу послужить вам надежнейшим гидом. За науку много там денег просадил…

– Вы говорите свободно по-французски? – сочла нужным справиться Антонина.

– Говорю… A по-английски и совсем хорошо, – отвечал Пров Ефремович, – отец покойный три года выдержал меня на конторе у мистера Броули и К° в Лондоне… A для чего это вы меня спросили, говорю ли я по-французски? – молвил он через миг.

– Хотела знать…

Не совсем искренняя усмешка пробежала по его губам:

– Боитесь, чтоб я в обществе держать себя прилично не умел… Будьте покойны, прелесть моя, не посрамим земли русской и Богом данной нам аристократки-женушки.

Он еще раз наклонился к ее руке и целовал ее с тою преувеличенною галантерейностью, с какою на французских сценах изображаются маркизы и герцоги ancien régime². Он все это, очевидно, отметил в памяти в пору побывок своих в Париже, где он действительно в молодые годы много денег «за науку просадил» с «артистками» «Délassements comiques»³ и иных подобных бульварных театров.

– Перестаньте вздор говорить, – сказала Антонина, шутливо ударив его пальцами по руке, – a распорядитесь лучше, чтобы коляску вашу подавали, ехать в город, так сейчас. Ступайте, a я оденусь и сойду к вам на крыльцо.

– Повинуюсь моей повелительнице!..

Он все так же преувеличенно церемонно расшаркнулся пред нею и вышел из комнаты своею увесистою, слегка вздрагивавшею, как от преизбытка силы, походкой.

«Повелительница» его вдумчиво, нахмуренным и долгим взглядом повела ему вслед, потянулась в своем кресле, высоко подняв руки над головой, и, как бы от неодолимого утомления уронив их разом на колени, прошептала:

– Уф, как с ним трудно будет!..

XIII

Quo vos vi, e quo vos vey¹!..

Из поэзии трубадуров.

Sunt lacrimae rerum².

Борис Васильевич Троекуров часа полтора назад вернулся во Всесвятское из своего малороссийского имения, куда он уехал только дней за десять пред тем и где думал прожить с месяц времени, но откуда поспешно примчался назад, испуганный телеграммой жены, извещавшей его, что сын их, тринадцатилетний Вася, заболел сильным дифтеритом.

Опасения оказались преувеличенными. Вернувшийся отец, прямо из коляски пробежавший в комнату мальчика, нашел его уже совершенно здоровым, и Николай Иванович Фирсов, которого он застал тут вместе с Александрой Павловной, воспользовался случаем сделать «при генерале жесточайшую», как выражался он, «сцену его барыне» за ее «вечные, бессмысленные страхи» и за то, «как она осмелилась, без ведома его, врача, отвечающего за все, послать мужу лживую телеграмму».

Громкий, веселый смех присутствующих – обычное во Всесвятском последствие «грубостей» добряка-доктора – отвечал на его выходку. Но толстяк долго не хотел успокоиться и, уйдя от Васи вслед за Троекуровым в его кабинет, продолжал, расхаживая вдоль и поперек комнаты, язвить невыносимый нрав Александры Павловны, у которой-де «букашка вечно выходит Монблан, что в Швейцарии».

Хозяин, слушавший его и шутливо от времени до времени поддакивавший ему из-за растворенной двери своей спальни, где он теперь совершал омовения после дороги и переменял белье, но которому это наконец начинало надоедать, счел нужным переменить разговор:

– A что у вас нового здесь? – спросил он.

– «Нового»! – повторил Фирсов, останавливаясь на ходу и как бы весь встряхиваясь от удовольствия, доставленного ему этим вопросом (он был «живая местная газета», как называл его Троекуров). – Короб целый успели набрать, ваше превосходительство, за неделю вашего отсутствия.

– Вот как! Например?

– Перво-наперво – поимка политического преступника, с переодеваниями, прятаньем в подземелье, стрельбой и прочими бенгальскими огнями, как следует быть мелодраме; второй акт – самоубийство старца; третий – похороны и пир в три этажа по этому случаю. Апофеоз – неожиданная свадьба. И все это в четыря дня времени! Живо? По сенсационности «событиям из американской жизни», как пишется в газетах, не уступит, а?..

Борис Васильевич, вымытый, переодетый, вышел из спальни, присел к своему письменному столу и, закуривая папироску:

– Что такое, рассказывайте! – промолвил он с обычною ему сдержанностью тона.

Доктор со свойственной ему в свою очередь кудреватостью и обилием речи пространно передал о «катастрофе» в усадьбе Буйносовых.

– Это ужасно! – вырвалось с невольною дрожью у его слушателя.

– Я предвидел, что он этим кончит, бедный старец, – молвил Фирсов, – и предварял дочь, Настасью Дмитриевну, чтоб она глядела за ним в оба, что она и делала, надо ей в этом отдать справедливость… Да тут случилась эта история поимки брата ее нигилиста… минутки не доглядела, a тот и… Эта Настасья Дмитриевна изо всей семьи одна заслуживает сочувствия и даже уважения… хотя и с нее этою нигилятиной маленько каплет, да все она человек, a ведь те…

– Что она думает делать?

– И сама, полагаю, не знает пока… Вот осмотрится…

– Не нужно ли ей чего? – спросил, как бы застыдясь и глядя себе в ноги, Борис Васильевич.

Доктор понял и махнул рукой:

– Не примет! Гордости у нее во сколько! – он показал себе на горло. – В актрисы все собиралась…

– А сестра ее?

– Сестра? – повторил со внезапным смехом толстяк. – А это вот самое интересное. После всей этой катастрофы положение девиц, изволите понимать, оказалось не особенно утешительным. В доме ни гроша медного; отец чуть не на глазах полиции руку на себя наложил, значит, лишен по закону христианского погребения; брата в ту же ночь забрали жандармы. Хоть волком вой ведь в таком казусе; как быть, к кому прибегнуть?.. И тут-с неожиданно, – я-то, впрочем, об этом ранее знал, – как кукла из табакерки выскакивает молодчина, купецкий сын, известный вам Пров Ефремов Сусальцев, и, знаете, как в песне солдатской поется: «прилетел орел, все в порядок привел». Кого попросил, кого подмазал, похороны беспрепятственно справил, а после похорон закатил в городе, – Настасья Дмитриевна, да и та тоже, Антонина, ни за что не хотели поминального обеда у себя в доме, – закатил, говорю, пир в три этажа, на который пригласил все наше чиновничество и земство и за шампанским, встав в рост, объявил нам…

– И вы там были? – усмехнулся Троекуров.

– Как не быть! Я тут в некотором роде главную роль играю; слушайте дальше!.. Объявил нам, говорю, что «он имеет честь вступить чрез два дня в брак со старшею дочерью того достойного лица, которому только что отдан последний христианский долг, Антониной Дмитриевной Буйносовой, и считает по этому случаю своим долгом принести сердечное извинение своим одноземцам и вообще достопочтеннейшим лицам здесь присутствующим, – так и выразился буквально, – за то, что не имеет возможности пригласить их на свадебное торжество, так как вследствие семейного горя, постигшего будущую жену его, торжество это может произойти лишь в самом тесном родственном кружке и, так сказать, инкогнито». Не вру, так и отпустили – нарочно, – примолвил Фирсов, – потому малый он далеко не глупый и не безграмотный, a выдавать себя за простачка и тем легче людей морочить страсть любит!.. После этого вынимает он какое-то письмо из кармана, с глубоким поклоном передает его мне, я как раз против него за столом сидел, и обращается торжественно с речью: «Позвольте, мол, высокоуважаемый Николай Иванович, передать вам заключающуюся в этих собственноручных строках к вам нареченной невесты моей Антонины Дмитриевны просьбу ее, как не имеет она никого в эту минуту более близких ей, и по особому уважению своему к вам, сделать ей честь принять на себя быть ей за отца при бракосочетании ее со мною, a также передать достойнейшей супруге вашей, Анфисе Дмитриевне, таковую же просьбу удостоить быть у нее заместо матери»… И заметьте, шельмец, как ловко довел, передавая мне эту просьбу и письмо ее при всех и врасплох, чтоб я, в случае чего, и предлога не успел найти к отказу…

– Ну, и что же свадьба?

– Перво-наперво выехали мы туда часу в одиннадцатом, в великолепном экипаже, ландо, который он прислал за нами. Проехали пятнадцать верст в какие-нибудь двадцать пять минут; кони – черти! Хорошо-с! Подкатили под крыльцо. Глядим, вышел встречать нас невообразимый франт какой-то, в перчатках, в лакированных ботинках, усы в сосульку помадою прикрученные. Шляпу снял, расшаркивается и мямлит что-то непонятное. А лицо – что твое яблоко печеное и ножки от ветхости подвертываются. Воззрился я в него… Батюшки, да это Зяблин, – знаете, тот, что при старухе Аглае в должности помпадура состоял; находится он теперь у Сусальцева в том же Сицком на положении не то приятеля, не то метрдотеля… Поняли мы из его же жестов, что хозяин нас наверх просит. Пошли. По лестнице бежит навстречу нам сам. Жену мою сейчас под руку и ведет в гостиную знакомить с невестой; та с похорон отца за два дня пред тем на жительство к нему переехала. Очень любезна, само собой, благодарит нас и как настоящая уж хозяйка предлагает повести нас и бывших еще тут посаженых самого, тетку его какую-то старую и дядю-глухаря, дом осмотреть. Сам, услыхав это, так и просиял. «На половину, говорит, князь Лариона ведите!» Этот самый князь Ларион Шастунов, значит, о котором вам известно от Василия Григоревича Юшкова: ну, а что он за барин был такой – моему Прову, разумеется, не ведомо. «Пожалуйте», только говорит, и Анфису мою опять под руку… Вижу, и мне тоже надо, подвернул локоть калачиком, подхватил Антонину – зашагали… Ну-с, палаты барские – одно слово! И не сумею вам просто выразить, Борис Василевич, как тяжело мне тут стало вдруг, – сказал доктор, и в голосе нежданно послышалась далеко не привычная ему невеселая нота. – Не родился я барином, как вам известно, и никаких особенно аристократических инстинктов в себе до сих пор не замечал. А тут мне как бы обидно за прошлое стало, за то, что в этих палатах со всех стен будто живым словом говорит… Сын этот Аглаин, шушера, должно быть, безмозглая, продал заглазно Сусальцеву имение с усадьбой все как есть, со всем в ней находившимся, не выговорив себе, хотя бы на память о роде своем, ни единой вещицы от предков… И все это так тут и осталось на этой половине «князя Лариона»: портреты их семейные, матушка-Екатерина во весь рост, генералы на конях в звездах и лентах – времени ее орлы, бюсты мраморные, миниатюры, картины чудесные…

– Знаю, – перебил, сдвинув слегка брови, Троекуров, – я все это хотел купить у Шастунова после смерти его матери, но он не согласился, и вслед за тем, как меня известили, поспешил покончить с Сусальцевым… Он очевидно мне не хотел продать…

– Отчего так?..

И у любопытного доктора так и запрыгали брови.

Борис Васильевич только плечом пожал, и мимолетная, не то презрительная, не то унылая усмешка скользнула под его полуседыми усами.

– Что же Пров Ефремыч, – спросил он тут же, – очень чуфарится³ доставшимся ему наследием Шастуновых?

– Ходит кругом как медведь по гумну, пальцем тычет: «Взгляните, говорит, вот на этот портретец: сочно как писано!» Про сочность-то он от кого-нибудь слыхал, a кем писано и кто писанный – ничего он про то не знает и ничего-то это ему не говорит. Батька его в Вятской губернии лыком торговал, с того богатеть начал, что на 500 верст кругом липовые леса ободрал, так что о них теперь и помину в тех местах не осталось. Одну он эту родовую доблесть и завещал сынку. Так этот, знаете, ходит теперь посередь тех ликов мраморных и писаных да и думает, должно быть, про себя: «те, с коих вас тут сняли, господа были большие, воины знаменитые, кровью своей и делами Россию великою сделали, a вот я, вахлака-кулака сын, в хоромах ихних теперича хозяином состою, потому, значит, пришло наше царство мужицкое, и мы теперь на место их потомков сядем»…

Троекуров одобрительно кивнул на эти слова и спросил опять:

– Ну а супруга его теперешняя что?

– Про нее что говорить! Как рыба в родной стихии в этой роскоши себя чувствует; большая барыня из нее так светом и светит, хотя по званию и купецкая жена она теперь… Покажет она Прову видов, да и отполирует его при этом, пожалуй. Он, полагаю даже так, не без этого расчета и жениться на ней вздумал, между прочим, потому, говорю, малый по природе далеко не глупый и не без амбиции…

– A курьезный она экземпляр женщин новой формации, насколько я мог заметить, когда она еще ездила сюда с отцом, – вдумчиво сказал Борис Васильевич, – из нее будто воздушным насосом всю женскую сущность вытянули и в жилы вместо крови накачали какого-то vinaigre de toilette с подмесью доли крепкой водки⁴. Цинизм бессердечия, который она любит выказывать, совершенно в ней искренен и доходит у нее даже до известного градуса действительной силы: она многих покорит в течение своей жизни, но едва ли найдется, кто покорил бы ее в свою очередь.

– Я таких бы в пеленках еще придушивал! – пробурчал с сердцем Фирсов.

– A еще посаженым отцом у нее был. Хорош!

– Был-с, действительно, – рассмеялся и доктор, – и не только посаженным, a и за шафера противу всякого закона все время, почитай, выстоял.

– Как так?

– А так, что шафером у невесты назначен был этот самый помпадур бывший Зяблин, да уж больно ветх оказался на эту должность. Как вынес поп венцы, да пришлось ему руку во всю длину вытянуть, – рослая ведь она, знаете, – на цыпочки подняться с этим венцом над нею, не выдержал старый франт: ноженьки подогнулись, рука туда, сюда… Думаю, или по голове ее сейчас хватит обручем медным, или сам свалится. А рядом с ним женихов шафер, родня ему какая-то, верзила здоровенный; ему бы, олуху, сейчас товарищу в помощь прийти, подхватить у него венец другою рукой да продержать, пока тот отдохнет, а он стоит истуканом, глазами в затылок Прова упершись, не видит ничего. Ну а я тут сзади с Анфисою стою по званию нашему посаженых. Вижу, плохо дело, подскочил, взял у Зяблина венец, держу… А он и совсем осовел, отошел назад, на стул опустился… Я так все время и отбыл за него, и кругом налоя за ними крутился… с животом этто моим, можете себе представить! Анфиса моя чуть не задохлась, зажимая себе рот платком, чтобы не наскандалить смехом на всю церковь… Уж зато что хохоту было потом, за завтраком, когда старый франт стал извиняться пред новобрачной, уверяя ее, что «зрелище счастия, ожидающего единственного друга его, Прова Ефремовича, так глубоко взволновало его, что он не мог удержать и своих слез и как в тумане передал на несколько мгновений, не помнит кому, венец, который держал над головой прелестной новобрачной»… Ну-с, а после завтрака, – поспешил докончить Фирсов, заметив выражение как бы некоторой скуки на лице своего патрона, – подкатил под крыльцо великолепный дорожный дормез, выписанный Провом по телеграфу из Москвы, единственно для переезда с молодою женою из Сицкого в город, двенадцать верст всего-с, а там сели они на железную дорогу и покатили.

– Куда?

– За границу.

– А!.. Надолго?

– Я вот с этим самым вопросом обратился к Прову; только вместо него она мне ответила: «А сколько, говорит, мне поживется!..» Подольше бы, матушка, – подумал я тут, – тем нам приятней!..

– А вам что?

Он повел губами:

– Я все, знаете, ввиду нашего… Григория Павловича…

Борис Васильевич иронически улыбнулся:

– Дитятку от лихорадки сберегаете?

– Подальше от зла, все лучше, знаете…

– А мужественно схватиться с ним грудь о грудь и побороть его – нет!.. Удивительное переживаем мы время! Сильных бойцов оно дает лишь на гибель и преступления, а в противоположный лагерь подставляет одних каких-то… сладкопевцев Сикстинской капеллы⁵, чтобы выразиться прилично, не годных ни на какую борьбу, безвластных над самими собою…

Он оборвал, примолк на минуту и договорил:

– Если бы этой барыне вздумалось его только пальцем поманить, Григорий Павлович ваш промучился бы и простонал бы сутки целые, забившись в какой-нибудь угол, а на другие домчался бы на четвереньках за нею за границу, хотя бы это должно было стоить жизни старику отцу его!..

Николай Иванович Фирсов открыл было рот для возражения, но не нашел или не хотел высказать его и только вздохнул; вслед за тем, вытащив часы, проговорил скороговоркой: «А мне в больницу пора». И торопливо вышел из кабинета.

XIV

¹⁻И, как вино, печаль минувших дней

В моей душе чем старей, тем сильней⁻¹.

Пушкин.

Борис Васильевич остался один.

Он оперся локтем о ручку кресла и головой об руку, закрыл глаза – и впал в глубокое раздумье…

Двенадцать лет прошло с тех пор, как расстались мы с ним, читатель, и десять с того времени, когда он снова, генералом в отставке, водворился на постоянное жительство в своем Всесвятском, покидая его лишь изредка для недолгих поездок за границу на морские купанья или в Рагац, где он лечился от испытываемых им в довольно сильной степени нервных страданий – последствий тяжкой раны в череп, полученной им в лесах Люблинской губернии, во время польского мятежа… Ему в настоящую минуту минуло сорок семь лет. Несмотря на почти сплошную седину волос его и бороды, он все еще казался свеж и моложав на вид; но в глазах, глубоко ушедших теперь под полукруг бровей, не сверкал уже прежний, непреклонный блеск стали; его заменил сдержанный, как бы безотрадный пламень мысли, прошедшей чрез суровую внутреннюю работу…

Тревога, причиненная ему телеграммой жены, бессонная ночь в вагоне, рассказ доктора о смерти старика Буйносова и наконец разговор о Грише Юшкове, все это ударило опять по его нервам и болезненно натянуло их. Он был недоволен собою, «резкостью» суждения, выговоренного им сейчас о молодом человеке, горячую привязанность которого к себе он знал и в котором сам – давно ли еще это? – видел будущего зятя… Нет, конечно, не такого «нетвердого на своих ногах» спутника жизни нужно его Маше – и «Александра Павловна согласится с ним»… Но имел ли право он, Троекуров, относиться так неснисходительно к тому, что заставило бы, как выразился он, этого молодого человека «побежать на четвереньках» за чужою женой, за женщиной, к тому же не любившею его? Ту же вековечную повесть бессмысленной или преступной, но поглощающей, но неодолимой страсти, не довел ли он сам ее некогда до последней страницы, и при каких условиях, при каких отягчающих обстоятельствах! Гриша свободен; – он был женат, отец ее семейства, он губил – беспощадно сознательно, «мерзко» губил – не одного себя, и не пал окончательно в бездну не по своей воле.

Много воды утекло с той поры, но, благодаря ли раздраженному состоянию его организма, или тому строгому, чтобы не сказать аскетическому настроению, которое уже давно владело им, воспоминания о заблуждениях его прошлого принимали у него с течением лет все более в более острый характер. На него находили иной раз припадки душевной тоски, в которых он проникался какою-то нестерпимою злостью к самому себе, ко всему «бессмыслию и греховности» прожитой им жизни, и томился, и казнился ими, как какой-нибудь отшельник древней Фиваиды²…

И теперь такие же едкие воспоминания проносились пред ним. Но они бежали далее, захватывали период времени, следовавший за отъездом его из Всесвятского, куда он в те дни думал никогда не вернуться… Он видел себя командиром полка среди враждебного края, где все кругом дышало изменой, где в глазах самих офицеров своих, смущаемых доходившими до них чрез евреев листками Герцена[8] и социалистическою проповедью петербургских журналов, он читал недоумение и колебание… Он весь отдался делу своему, службе, вызывая примером своим ревность в подчиненных, строго затягивая узды распущенной до него дисциплины. Полку его суждено было принять удары первых, еще веривших в себя сил поднявшегося восстания. Банды были многочисленны, схватки упорны; солдаты выбивались из сил, преследуя чрез густые леса и болота по горло выраставшие как из-под земли то здесь, то там новые и новые сброды повстанцев. Троекуров был неутомим: в тревожной, ответственной боевой жизни он находил отвод от тех мучительных личных помыслов, которые глодали ему душу; чем-то былым, юным, «кавказским» веяло на него среди этих лесов Холмщины, из-за каждого дерева которых выглядывал враг, ожидался выстрел… И вот однажды – как живо помнил он этот день! – он, во главе двух рот, над которыми принял начальство сам, выступил ночью в поход и после утомительнейшего перехода во мраке по неведомым лесным тропинкам очутился на заре пред помещичьею усадьбой, в которой, как было ему донесено лазутчиками, имела ночевку довольно значительная банда инсургентов. Застигнутые врасплох, лишенные рачительно принятыми мерами возможности бежать в какую бы то ни было сторону, повстанцы решились отчаянно защищаться. Они засели в двухэтажном хозяйском доме, в службах, окружавших его, в хлевах и амбарах, и производили оттуда чрез все отверстия убийственный огонь по осаждавшим. Из числа последних человек уже тридцать выбыло из строя. Разъяренные солдаты натаскали под градом пуль охапки соломы, сена и щепок под входную, загроможденную изнутри дверь дома – и зажгли их… Дверь вспыхнула чрез несколько мгновений: огненные языки побежали вверх, цепляясь за решетчатую дратву стенной облицовки, обнаружившейся из-под обвалившейся от выстрелов глиняной штукатурки; дым черными клубами повалил в окна, наполовину заваленные со стороны осажденных всякими подушками и перинами… «Они сдадутся сейчас, или ни одному из них не выйти оттуда живому», – сказал себе Троекуров. Он слез с лошади, кинув поводья ее сопровождавшему его всюду конюху своему Скоробогатову, – которого, надеемся, не забыл читатель, – и стоял шагах в тридцати напротив загоравшегося здания, внимательно следя за происходившим и постукивая машинально по высокому сапогу кончиком нагайки, висевшей у него по обыкновению на кисти правой руки. Действительно, чрез несколько минут из круглого окна чердака под самым фронтоном дома высунулась длинная жердь с подвязанным к ней в виде парламентерского флага белым носовым платком. Троекуров кинулся к своим, вламывавшимся уже сквозь пламя на лестницу, с поднятою рукой и громким приказом: «Ребята, сдаются… Смотри, брать живыми, не колоть!» И в то же мгновение он услыхал за собою испуганный возглас Скоробогатова: «Берегись, ваше вскблагородие!», а над собой из второго этажа голос, кричавший по-польски с сильнейшим русским акцентом: Пальце (стреляйте), панове, то сам их довудца (начальник) есть!» Он быстро поднял голову на этот голос, показавшийся ему знакомым. Он узнал теперь и говорившего… Тот мгновенно свесился всем туловищем через подоконник с револьвером в руке и крикнул уже прямо по его адресу по-русски: «А, нагаечник! Так на ж тебе!..» Глаза Троекурова мгновенно застлало туманом – он ничего уже далее не помнил…

Когда он, как узнал это впоследствии, на десятый день пришел в сознание, была ночь. Он лежал на постели в довольно просторной, незнакомой ему комнате, освещенной низкою лампой, заставленною от него каким-то развернутым большим фолиантом, но тусклый пламень которой дозволил ему различить две человеческие фигуры, безмолвно и недвижно сидевшие у него в ногах. Одною из них был доктор Фирсов, другою – жена… Он скорбно вспоминал теперь: он узнал ее тотчас же и тут же закрыл поспешно глаза под наитием какого-то досадливого, чуть не злого ощущения. Он как-то сразу сообразил все: он был ранен, она извещена была об этом и приехала, не теряя минуты, оставив детей на руках «какой-нибудь Лизаветы Ивановны», – приехала с домашним врачом своим, со всеми средствами к успешному его врачеванию, с несказанною тревогой в душе, с неотступною решимостью не покидать его постели до его выздоровления… или смерти… Ко всем винам его пред нею присоединилась еще новая ответственность за все те муки, которые испытывала она теперь из-за него, присоединялась и тяжесть благодарности за ее «непрошенное великодушие»…

И долго не был он в состоянии одолеть это чуть не враждебное чувство к ней, к этому преданному и тихому женскому существу, исхудавшему и бледному, как наволока подушки, на которой покоилась его забинтованная голова, молча и не отрываясь глядевшему на него своими впалыми, казавшимися теперь огромными, темно-карими глазами. Долго еще, пользуясь своею действительною физическою слабостью, он притворялся, что не замечает ее присутствия, избегал ее взгляда, не говорил ни с ней, ни с «ее» доктором, внушавшим ему теперь со своей стороны какое-то отвращение, и отвечал на их вопросы отрывистыми междометиями, имевшими целью отнять у них надежду на дальнейшие объяснения… Но угадывала или нет Александра Павловна то, что происходило на душе у ее мужа, он ни разу не мог заметить в выражении лица ее, в тоне речи или невольном движении какой-либо признак неудовольствия или тайного упрека. Он был жив, спасен, рана шла к лучшему – ей ничего, казалось, другого не нужно было… Она неслышною походкой скользила по комнате, подносила ему безмолвно лекарство в урочные часы, «перстами легкими как сон»⁴ приподымала и поддерживала больную голову его, когда полковой доктор, специально пользовавший своего раненого командира, с помощью Фирсова переменял на ней перевязки, и словно вся сама, благоухающая как ландыш в смирении своем, горела при этом лишь трепетным желанием, чтоб он не замечал ее, не почитал себя обязанным благодарностью за непрестанный, денный и нощный, уход ее за ним…

Он заснул как-то рано вечером и проснулся глубокою ночью. Ta же лампа за большим фолиантом мягко освещала комнату. Но Фирсова в ней не было. Одна она сидела на обычном месте, в ногах его, – сидела, уронив голову на край его ложа, и он, вглядевшись в абрис затылка ее и плеч, увидел, как вся она вздрагивала от рыданий, которые заглушала в складках одеяла, покрывавшего его… Бесконечное чувство раскаяния и жалости охватило его в эту минуту. «Саша!» – проговорил он задрожавшим голосом… Она вскинула голову вверх, испуганно устремила на него глаза… «Прости меня!» – прошептал он. Она вскрикнула, перекинулась через кровать к его руке, прильнула к ней – и так и замерла…

Месяца чрез полтора он ехал с нею в покойном дорожном дормезе, à petites journées⁵ (он далеко не был еще в состоянии переносить переезды по железным дорогам), на юг, в Италию, ища врачующей благодати солнца и уединения… Они нашли их в маленьком городке Пельи, на Генуэзской реке[9], огражденном от ненастий севера полукругом поросших пиниями гор, – счастливом уголке, «где вечно ясны небеса», где розы круглый год цветут не отцветая,

In grüner Laub die Gold-Orangen blüh’n,
Der Lorbeer boch und still die Myrte steht[10]⁶…

Они поселились над городом, на Villa Doria, в старом palazzo XVII века, с фресками на стенах, высокими залами и волшебным видом на Геную и зелено-голубую даль Средиземного моря. Чрез две недели затем Анфиса Дмитриевна Фирсова, сияющая счастием (она лишь за два месяца пред тем вышла замуж за толстяка-доктора, сопровождавшего со Скоробогатовым Троекуровых за границу), с нянею и немцем-курьером, говорившим на всех языках, привезли в полном здравии в Пельи детей из Всесвятского… Александра Павловна, как выражалась она, почувствовала себя теперь «как в Царстве Небесном»…

Медленно между тем поправлялся раненый. Он вспоминал, как в те дни просиживал по целым часам на террасе, под жгучим теплом итальянского зимнего солнца, устремив глаза на золотистую рябь тихо плескавшегося моря, без мысли, без движения, «живя, как говорил он себе теперь, сладкою и тупою жизнью растения». Его словно оковала здесь какая-то парализия психических отправлений, отупление ощущений и сознания… В таком состоянии провел он почти всю зиму… «Оттает, погодите!» – утешал никогда не унывавший Николай Иванович Фирсов Александру Павловну, начинавшую серьезно тревожиться.

Скоробогатов, исправлявший теперь должность камердинера при своем «генерале» (Борис Васильевич произведен был в этот чин за то самое дело, в котором был ранен, – дело, кончившееся полонением почти всей банды, застигнутой в усадьбе), каждый раз, как входил к нему утром со свежевычищенным барским платьем на руке, вглядывался в него избока своими узкими, татарскими глазками и, сердито отвернувшись вслед за тем, мурлыкал себе что-то под нос.

– Что это ты? – спросил его однажды, заметив это наконец, барин.

– Чтоб тому, говорю себе, ваше превосходительство, – неожиданно ответил старый служивый, – шельмецу этому на том свете ни дна ни покрышки!

– Кому это?

– A что вот сделал вам так, что и посейчас прежнего куражу не можете вы себе достать.

Глаза Троекурова усиленно заморгали… В первый раз в эту минуту воскресало в его памяти то, что произошло с ним тогда. Но он усиленно усмехнулся:

– Да, угодили меня ловко! – как бы небрежно уронил он.

– А кто, – полушепотом и подчеркивая молвил Скоробогатов, наклоняясь к нему, – успели заметить?

– Н-нет! – с усилием произнес Борис Васильевич.

– А я его признал, ваше пр… Самый тот есть шарлатан с подвязною бородой, изволите помнить, что в крусановских лугах кость вам перешиб. Наш, русский, не то чтоб из поляков, – изменщик, стало быть… Не успел в матушке-Расее набаламутить, так, значит, к безмозглым к эвтим в слуги пошел… Беда! Стою этта я с вашим рыжим, как вы изволили слезть, – гляжу, флаг они выкинули: ну, думаю, пардону просят, наша взяла!.. Вы тут сичас к дому бросились, – а он, вижу, в тот самый раз подбег к окну… Он, ваше превосходительство, он самый! Хоша в чамарке и на голове четыруголка ихняя, а я его издалечка сразу признал, – белесый такой, плюгавый из себя… Подбег, говорю, своим что-сь кричит, а сам перегнулся по-над вас и из ривольвера сверху целит… Я тут лошадь бросил, к вам: «Берегись, кричу, ваше!..» А вы, гляжу, уж и с ног валитесь… Ах ты, Господи!.. – И Скоробогатов отчаянным движением ударил себя изо всей силы ладонями по бедрам… – Не дали ж ему зато пардону солдатики, – добавил он чрез миг, сверкнув глазами, – в решето штыком искололи…

Троекуров с побледневшим лицом уперся в него взглядом. Он хотел сказать что-то… и не мог. Но старый солдат понял упрек, выразившийся в этом взгляде:

– А что ж ему, анафеме, другого сделать, ваше пре-ство? – возразил он недовольным тоном. – Потому, первое сказать, Бога он своего забыл, противу своих воевать пошел; а вторым делом, как же он, пес, когда флаг они выкинули, – сдаемся, значит, в полон, – а он в само-то время стрелит?.. Собаке, говорится, собачья и смерть, так ему и надо было! – сурово заключил он.

– Рассказывал ты об этом кому-нибудь здесь? – спросил его Борис Васильевич после довольно продолжительного молчания.

– Что ж мне рассказывать, ваше пре-ство! Сам понимаю…

– Что ты понимаешь?

И внезапная краска выступила на лице Троекурова.

– Потому что ж тут хорошего, что вы от своего чуть смерти не получили!.. За Расею стыдно, ваше… – добавил он в виде объяснения.

– Хорошо, ступай… и чтоб об этом никому!..

– Слушаю-с…

На летаргическое состояние, в которое погружена была до этой минуты мысль Троекурова, разговор этот произвел действие электрической искры. Он как бы вдруг встряхнулся весь, загорелся опять пламенем жизни… Но не на радость ему было это мгновенное воскрешение. Образ «изменщика», выстрелившего в него и исколотого затем «в решето» его солдатами, стал неотступно и болезненно преследовать его теперь… «Почему так случилось, – спрашивал он себя с какою-то странною, суеверною внутреннею тревогой, – что среди вооруженного сброда повстанцев-поляков я должен был натолкнуться именно на того единственного русского человека, которому убить меня могло доставить удовольствие? Неужели приписать это тому чему-то бессмысленному, что люди зовут „слепым случаем“?.. Нет, слепых случаев не бывает – все тесно связано и органически истекает одно из другого в этом мире, причины и последствия, зло и наказание, и закон рокового возмездия стоял недаром краеугольным камнем в верованиях древних народов… Кто мне докажет, что этот несчастный, стреляя в меня, не был избранным орудием кары, назначенной мне высшим определением, после чего погиб сам жестокою смертью за все то злое, что совершено было им в свою очередь на этой земле?..»

И то жгучее чувство самоосуждения, с которым он в Москве, по получении письма от княжны Киры[11], решил уйти ото всего в темные ряды армии, разгоралось у него с новою силой… Гроза тех страшных дней навсегда, по-видимому, миновала теперь. Не исполнил ли он в настоящее время, говорил он себе иронически, «все, что от порядочного человека требуется в подобных случаях»: покаялся, просил жену простить ему, и она великодушно, без колебаний и условий, даровала ему это прощение… Но все ли это, удовлетворен ли он в душе своей?.. Нет, далеко не все! Состоялось примирение, вернулось согласное супружеское сожитие; но обрел ли он вместе с тем тот «истинный смысл жизни», которого недоставало ему до сих пор, ту высоту духовного подъема, которым определяется этот смысл?.. «Надеть узду на себя не трудно, – надо знать, для чего ты ее надеваешь», – рассуждал Троекуров; «Александре Павловне никакой узды не нужно, чтобы находить в себе удовлетворение, которое та (он разумел Киру) и я тщетно искали всю жизнь. Не потому ли это, что она век свой думала о других и забывала о себе?..»

К жене он испытывал теперь чувство совершенно для него новое – чувство какого-то набожного благоговения. Душевный цвет ее будто впервые распустил пред ним все свои лепестки и охватил все существо его своим неотразимым ароматом… Чувство это выражалось у него наружно в какой-то прилежной, как бы почтительной внимательности к ней, к ее словам и мнениям, к малейшему желанию, которое он угадывал у нее. Прежний фамильярный, легкий, чуть-чуть насмешливый тон его с нею, тон первых времен супружества, в котором сквозь нежность влюбленного мужа всегда невольно проглядывало сознание умственного превосходства его над нею, заменил теперь оттенок постоянной серьезности и уважительности в отношениях, в разговорах его с нею, будто боялся он оскорбить шутливым или легкомысленным словом ту чистую святыню, которую носила она в себе. Он будто постоянно ждал от нее каких-то откровений, каких-то «светочей в ночи»… Александра Павловна – все та же неизменная «Сашенька» первых дней – весьма скоро заметила эту перемену, но она не польстила ей, ни обрадовала ее – она ее страшно испугала. Она почуяла, что этот «сильный, умный человек», муж ее, чего-то требует теперь от нее, требует именно, объяснила она себе тут же, того же «умного, что находил он у Киры»… и чего «откуда же я ему возьму?» с отчаянием восклицала она внутренно… И вся она как улитка ушла вслед за этим в свою скорлупку…

Увы, благосклонные читательницы мои, между этими супругами, которых бурная волна жизни вынесла, казалось, благополучно к новым медовым берегам, стало с этой минуты какое-то роковое недоразумение, образовался провал, которому с течением времени суждено было все упорнее идти вглубь. То, что по всем данным должно было послужить к теснейшей связи между ними, чуть не разводило их опять. «Не то, не то, – сказывалось в душе Сашеньки в ответ на благоговейную внимательность к ней мужа, – не то, что в те счастливые времена, когда сажал он меня на колени и говорил: „Ну, рассказывай, глупая моя девочка!“ Он кается, бедный, ему все еще стыдно предо мной, потому что он честный, благородный, и я ему навсегда простила все, все… но он ее все еще помнит, ему все хочется найти во мне то, что было в ней, а я не могу, не могу», – заключала она со мгновенно проступавшими у нее из глаз слезами. «Она родилась ангелом милости и всепрощения, – говорил в свою очередь мысленно Троекуров, – но забыть все же она не в состоянии. Согнутый лист бумаги, как ни расправляй его потом, сохраняет навсегда след своей складки; в такой нежной душе, как ее, согнутому не разогнуться до самой смерти. Прошлое обаяние исчезло… Прежнего доверия… прежнего счастия она уже не в силах мне дать!..» Оставалось довольствоваться, как с горечью выражался он мысленно, «внешним обрядом супружеского благополучия»…

Они вернулись в Россию. Борис Васильевич со страстною жадностью погрузился в дело управления своими обширными поместьями. Он весь был полон теперь помыслов «о других» и решимости осуществить их на практике.

Годы проходили. Многого успел он достигнуть – еще более посеянного им осталось бесплодным, благодаря новым условиям быта нашей бедной родины… Но он не отчаивался, он упорно шел вперед в своих планах экономического и нравственного преуспеяния зависевшего от него сельского и рабочего населения…

Годы проходили, но «согнутое» все так же не разгиналось; между женой его и им стояло все то же густое облако недоразумения, для рассеяния которого достаточно было бы, может быть, одного слова, одного освещающего слова… Но такие слова почему-то никогда не срываются с уст наших, когда они нужны… Троекуровы мало-помалу как бы сжились с этим положением. Для обоих их проходила уже пора, когда человек дерзко и упорно требует у судьбы личного, непосредственного счастья. У них подрастали дети – подрастала красавица Маша, в которой отец ее с тайным восхищением узнавал всю душевную прелесть ее матери с чем-то более полным, более широким…

Образ ее в эту минуту проносился в мысленном представлении Бориса Васильевича. Стянувшиеся на лбу морщины мгновенно рассеялись, и тихая улыбка пробежала по его губам. Он поднял веки.

Кто-то стучался к нему в дверь из гостиной и спрашивал его оттуда:

– Можно войти?

– Конечно! – поспешил он ответить, узнавая голос жены и вставая идти навстречу ей.

Она была все еще очень хороша, несмотря на некоторую опухлость очертаний, причину которой следовало приписать гораздо более бестревожию деревенской жизни, чем тому, что названо Расином «des ans l’irréparable outrage»⁷. Ей было еще только тридцать четыре года… Ее глаза «волоокой Геры» глядели все так же строго и прямо, но в складках губ было что-то невыразимо мягкое и притягательное… Губы эти как бы слегка подергивало теперь от волнения:

– Мне сейчас, – тревожно заговорила она, входя, – доложили, что приехала Настенька Буйносова, – ты помнишь, la cadette⁸, которая ходила за отцом… Он так ужасно погиб, – рассказывал тебе Николай Иваныч?.. Ей верно что-нибудь нужно, и я велела скорее просить ее. Но она приказала ответить, что желает тебя видеть… Ты никогда их не любил… но она так несчастна теперь… Ты позволишь пригласить ее к тебе?

– Для чего спрашивать, Alexandrine? Само собою!..

– Так я скажу…

Она повернулась идти и, приостановясь на пути, проговорила с радостною усмешкой:

– Васю Николай Иванович пустил в сад гулять.

Он кивнул на это, усмехнувшись тоже, и спросил:

– A Маши все еще нет?

– Ведь раз верхом, она вечно на полдня пропадет! – чуть-чуть поморщившись, проговорила Александра Павловна и вышла.

XV

Троекуров прошел сам в гостиную встречать приезжую.

Бледная, осунувшаяся, вся в черном, она была видимо несколько смущена, входя, но также видимо поборола тут же решительным усилием это смущение и, пожав слегка дрожавшими пальцами протянувшуюся к ней руку хозяина, проговорила твердо и спокойно:

– Вас, вероятно, должно удивить то, что вы видите меня у себя, Борис Васильевич, но…

– Прежде всего я этому искренно рад, Настасья Дмитриевна, – перебил он ее действительно искренним и участливым тоном, как-то сразу заполонившим ее, – я был в отсутствии, вернулся только сегодня и сейчас узнал от Николая Ивановича Фирсова о вашем несчастии. Но не пройти ли нам ко мне в кабинет; там нам будет удобнее разговаривать…

В кабинете он усадил ее на мягкий диван и сел сам на стул против нее, ожидая, что она скажет.

Она начала не сейчас, как бы сосредоточиваясь и колеблясь:

– Смерть отца – не одно несчастие, павшее на меня, Борис Васильевич; в ту же ночь – вам вероятно известно? – брата моего увели жандармы.

Троекуров повел утвердительно головой.

– Я о нем… о моем брате приехала говорить с вами, – вымолвила она через силу.

Он с невольным в первую минуту изумлением глянул ей в глаза…

Она поняла и, внезапно оживляясь:

– Я знаю, вам это может показаться… бессмысленным с моей стороны, – воскликнула она скорбно зазвеневшим голосом, – но я теперь… я одна на свете, не знаю, к кому обратиться за советом… за помощью.

Он порывисто ухватил ее за обе руки и крепко пожал их:

– Что могу я для вас сделать, Настасья Дмитриевна?

– Спасти его, если можете!

– Как? – веско проговорил он.

Она опять замедлила ответом, как бы соображая, что именно хотел он выразить этим вопросом. Печальные глаза ее поднялись на миг на Троекурова и снова опустились…

– Я не знаю, – заговорила она наконец, прерываясь чуть не на каждом слове, – я решилась обратиться к вам, потому что мне известно… Григорий Павлыч Юшков мне сам это рассказывал… когда он студентом еще попался за прокламации… он вам одолжен был… что его выпустили… Вы, конечно, можете мне возразить, что Григорий Павлыч другое дело, что ваши семейные отношения, дружба с его отцом…

– И прежде всего, – договорил за нее Троекуров, насколько мог мягче, – и прежде всего уверенность, – подчеркнул он, – что его революционерство было лишь временным безрассудством молодости, которое не имело и не могло пустить в нем корней, что заключения недельки на две меж четырех стен будет совершенно достаточно как для наказания, так и для отрезвления его. Так поняли и в Петербурге тогда, и его мальчишество не имело для него более серьезных последствий.

Он примолк на время, сосредотачиваясь в свою очередь, пытливо глянул ей в лицо и продолжал:

– Брата вашего я совсем не знаю… не видал даже никогда, кажется. Но вам я верю, Настасья Дмитриевна, – произнес он с ударением, – и ото всей души желал бы помочь вам. Если вы дадите мне честное слово, что брат ваш такой же не совсем твердый на ногах, но не испорченный в корень молодой человек, попавшийся в сети, расставленные ему каким-нибудь негодяем-товарищем, как было это тогда с Юшковым, я обещаю вам сделать для него все, что сделал… что был в состоянии сделать для того в свое время… Порядки по политическим делам, если вам известно, усложнены теперь участием в них суда; за успех моего ходатайства я могу отвечать еще менее, чем прежде… Но все равно, я готов поехать в Петербург, обратиться к министру юстиции, – я его знаю давно… и за отличного человека, – словом, сделать все, что от меня зависит… Но мне для этого надо ваше слово, Настасья Дмитриевна, – заключил он.

Она сидела растерянная, глядя на него во все глаза: что должна… что могла она ответить ему?

– Брат мой не «негодяй», – пробормотала она, ухватываясь в своем смущении за одно из выражений, употребленных им сейчас, нисколько не относившееся к ее брату, – он заблуждается, я признаю… Но побуждения его чисты и высоко честны!..

Глаза у Троекурова усиленно заморгали:

– Вес и значение слов, – сказал он, – так передерганы у нас в последнее время, что в них разобраться трудно. Я оставлю поэтому совершенно в стороне вопрос о том, что следует в действительности разуметь под «чистотой» и «высокою честностью побуждений» вашего брата. Ввиду того, для чего вам пришла добрая мысль обратиться ко мне, мне нужно знать только одно: полагаете ли вы, что он в состоянии отказаться от этих своих «побуждений» и всего того, что из них исходит в его теперешнем катехизисе, или нет?

Она судорожно заломила скрещенные пальцы своих бледных рук:

– Что мне сказать, как отвечать за него!.. Я знаю только, что его взяли… что его сошлют…

– Думаете ли вы, что это будет несправедливость? – спросил он.

Она пристально воззрилась в него и как-то неожиданно для самой себя воскликнула:

– Нет, я этого не думаю… но простить всегда можно!..

– «Простить», – повторил он, – прекрасно! Что же, брат ваш после такого прощения отказался бы от революционной пропаганды и обратился бы в мирного гражданина?

Она бессознательно вздрогнула: последний разговор с Володей, его заключительные слова во всем их ужасе пронеслись у нее теперь в памяти:

– Не знаю… – прошептала она чуть слышно.

– Из вашего ответа, извините меня, – молвил на это, помолчав, Троекуров, – я, кажется, имею право заключить без ошибки, что тот, о «прощении» которого вы хлопочете, не сбитый временно с толку юноша, но убежденный, непримиримый враг существующего порядка и может быть удовлетворен только полным разрушением его. Так это?

Он ждал ответа.

– Пропаганда их безвредна, – нежданно ответила вместо этого ответа девушка, – и сами они это теперь видят. Народ не принимал их и выдавал властям.

Не то печальная, не то ироническая улыбка пробежала по лицу ее собеседника:

– A властям в свою очередь надлежало возмутителей отпустить на все четыре стороны, дабы народ знал, что то, что он извека, вместе со своими правителями, разумел делом преступным, правители эти теперь считают безвредною шалостью, что они слишком гуманны и либеральны стали, – подчеркнул он, – чтобы осмелиться мыслить и поступать так же бесхитростно и здраво, как он, как этот народ?.. Ведь так это выходит по-вашему, Настасья Дми…

Он не успел договорить. Двери из его библиотеки шумно распахнулись настежь и из них вылетела молодая девушка со шлейфом амазонки, перекинутым на руку, и в маленькой круглой мужской шляпе, тут же слетевшей наземь с прелестной, будто выточенной головки, в порывистости движения, с которою она кинулась к Борису Васильевичу:

– Папа, голубчик, ты вернулся, как я счастлива! – лепетала она низким грудным голосом, охватывая шею отца обеими руками и звонко, на всю комнату, целуя его в обе щеки. – Мы только что во двор вскакали со Скоробогатовым, a Анфиса Дмитриевна мне из флигеля в окошко кричит: «генерал приехал!»… Я сейчас поняла почему – и прямо помчалась к твоему крыльцу… Et me voilà¹! – расхохоталась она, раскидывая руки врозь. – Тебя напугала телеграмма maman, да? Она отправила ее без меня, я бы никогда не допустила…

– Ты не видишь, что у меня гости, Маша? – прервал он ее с улыбкой, словно солнечным лучом озарившею ему все лицо, поворачивая ее за плечо лицом к Настасье Дмитриевне, глядевшей в свою очередь со своего места на девушку глазами, полными невольного восхищения.

Она была в самом деле очаровательна. Высокая, широкоплечая и тонкая, белокурая, как был отец, с более ярким, чем у него, золотистым оттенком целого леса волос, двумя толстосплетенными косами, падавшими у нее до колен, с темными, как у матери, глазами и бровями, она была свежа как майская роза и здорова как горный воздух… Ей еще четырех месяцев не хватало до полных шестнадцати лет, но она была развита физически как восемнадцатилетняя особа и уже года полтора носила длинные платья по настоянию отца, находившего «смешным, ridicule», говорил он, «одевать ее ребенком, когда она успела на полголовы перерасти мать», и к некоторому неудовольствию Александры Павловны, верной старым традициям, которую покойная Марья Яковлевна Лукоянова одевала в коротенькие юбочки и панталончики до шестнадцатилетнего возраста невступно.

– Ах, Боже мой, mademoiselle Буйно… Настасья Дмитриевна, – вспомнила она, быстро подбегая к гостье с протянутою рукой, – как я вас давно не видала!..

– Давно! – конфузливо улыбаясь, ответила та, пожимая ее пальцы. – Я бы вас не узнала, вы так выросли… и волосы совсем будто другого оттенка стали: они у вас теперь цвета спелого колоса…

Троекуров утвердительно закивал:

– Blonde comme les blés², – промолвил он, смеясь.

– «Que je l’adore et qu’elle est blonde»³…

Чистыми, звучными контральтовыми нотами залилась вдруг во всю грудь Маша… И тут же, покраснев по самые глаза, с заблиставшими мгновенно на ресницах росинками слез, схватила обе руки гостьи, прижала их к себе…

– Простите, простите! – воскликнула она. – Вы в трауре… я знаю, у вас умер отец, a я, сумасшедшая…

Она так же мгновенно опустилась, уронила себя в соседнее кресло и закрыла себе ладонями лицо.

Настасью Дмитриевну это ужасно тронуло. В этом доме, о котором еще так недавно она с такою желчью отзывалась доктору Фирсову, она чувствовала себя теперь как бы охваченною нежданно целою атмосферой искреннего благоволения и участия к ней… Она невольным движением нагнулась к девушке, притронулась к ее локтю…

Ta откинула руки, повернулась к ней вся прямо:

– Поцелуйте меня, чтобы доказать, что вы на меня не сердитесь!.. – И сама горячо прижалась к ее изможденному лицу своими свежими губами…

– Настасья Дмитриевна, я уверен, не сердится на тебя, потому, что уже успела узнать тебя насквозь, – сказал ей отец, продолжая счастливо улыбаться: – cœur d’or et tête folle⁴.

– Да, maman меня за это всегда пилит, за мои extravagances, – жалобно проговорила Маша по адресу Настасьи Дмитриевны.

Ta не могла оторваться глазами от нее:

– Вы катались верхом? – спросила она ее.

– То есть, как «каталась»? – возразила девушка как бы чуть-чуть обиженно. – Я по делу ездила.

– Куда? – сказал Троекуров.

И по тону вопроса гостья поняла, что он совершенно серьезно относился к сказанному дочерью.

– К отцу Алексею, в Блиново, – отвечала она, – насчет Евлаши Макарова… Вообразите, – обратилась она снова к Настасье Дмитриевне, – мальчуганчик необыкновенно способный, нравственный, – он у нас тут в школе на заводе первый ученик был, – и вдруг мать вздумала отдать его на бумагопрядильную фабрику в Серпухов. A там дети без всякого призора и учения, и страшное пьянство между рабочими; это значит погубить мальчика! Я и поехала к отцу Алексею – его крестьяне там все очень уважают, чтоб он уговорил его мать оставить Евлашу здесь… Ее какой-то брат там в Серпухове с толку сбивает…

– Что ж отец Алексей?

– Ах, папа, он очень жалуется, бедный! Ты помнишь, он добился, что блиновские положили приговором, как у нас давно во Всесвятском, закрыть бывший у них кабак, и ужасно этому радовался. Действительно, он говорит, ползимы прошло как нельзя лучше, безо всяких «скандалов», как он выражается; сами крестьяне очень довольны были и благодарили его. Только узнал об этом в Царстве Польском Троженков и велел поставить у себя постом кабак на самой меже блиновских. «С тех пор, говорит отец Алексей, хуже прежнего пошло… Две семьи на прошлой недели опять там положили разделиться осенью»… Он просто в отчаянии… Ах, чтобы не забыть: я ему про твою мысль о страховании урожая сообщила…

– А! Что же он говорит?

– Говорит «превосходно», но что, по его мнению, это дело «всероссийское», a не одного уезда или даже губернии, a тем более одного хозяйства, как бы пространно оно ни было, что этим следует серьезно заняться правительству…

– Еще бы! – вскликнул с живостью Борис Васильевич. – Я записку об этом в прошлом году в Петербург послал… И, само собою, она там так и погибла в каком-нибудь департаментском столе… Виноват, Настасья Дмитриевна, – перебил он себя, – мы тут с дочерью о своих делах, будто никого третьего нет…

Она не успела ответить.

Маша с обычною ей стремительностью вскочила с места:

– A мне еще к maman нужно: она не знает, что я вернулась, и верно беспокоится, selon son habitude⁵…

И она побежала к двери гостиной… но, не добежав, обернулась к отцу:

– Папа, a я Григория Павлыча видела!

– Где?

– Встретились на дороге. Он по своей должности (Юшков служил непременным членом в уездной управе) ехал какие-то сведения собирать. Он сказал мне, что Павлу Григорьевичу совсем лучше, a что сам он сюда к обеду будет… Будет, будет, будет, – чуть-чуть не запела опять Маша, но сдержалась, и со словами: «я сейчас вернусь, Настасья Дмитриевна!» выпорхнула из комнаты.

– Какая она у вас прелесть, Борис Васильевич! – вырвалось неудержимо, едва она исчезла, у Буйносовой.

– Д-да! – протянул он с благодарным взглядом. – Даровита и дельна не по летам, несмотря на все свое ребячество…

Он замолк и задумался…

Что-то будто кольнуло теперь Настасью Дмитриевну. «Что же, однако, я здесь делаю? – вспомнила она. – В Володином деле он мне, как я предчувствовала, помочь отказывается, и я за это винить его не могу, – прошептал ее внутренний голос, – а затем что же у меня общего со всеми ими!»… Но, странное дело, ей вместе с тем не хотелось уезжать…

Она тем не менее двинулась на своем диване с намерением встать и проститься, когда Маша влетела опять в кабинет, запыхавшаяся от быстрого бега через весь дом:

– Настасья Дмитриевна, – ужасно торопясь, заговорила она, – maman велела вас спросить, позволите ли вы ей возобновить знакомство с вами? Ей очень хочется, и, если вы согласны, она сейчас придет к вам сюда.

– Ах, Боже мой, зачем же! – вскликнула та, ужасно смутившись от мысли о неучтивости, сделанной ею, когда по приезде своем на приглашение слуги «пожаловать к генеральше» она весьма сухо ответила, что «желает видеть Бориса Васильевича Троекурова», и, быстро подымаясь с места:

– Я пойду к ней, если она позволит, – подчеркнула она.

– Ступайте, ступайте, Настасья Дмитриевна! – с какою-то отеческою ласковостью в звуке голоса сказал ей на это Троекуров. – Если кто-либо способен понимать и умягчать чужое горе, так это конечно Александра Павловна.

XVI

Как это сделалось, Настя Буйносова не сумела бы сказать, но колокол в столовой звонил к обеду, a она все еще сидела в маленьком будуаре хозяйки дома, вдвоем с нею, как бы вовсе забыв, что на свете есть нечто, называемое временем. То, что испытывала она теперь, похоже было на блаженное состояние усталого и измерзшего в долгом зимнем странствовании путника, погружающегося изнемогшим телом в теплую и благовонную ванну. Задушевный обиход ее собеседницы, сердечность ее незатейливой речи и неотразимая улыбка, глухая тишина уютного покоя, в котором беседовали они, самая обстановка его, не резавшая глаза своею роскошно, но ласкавшая взгляд гармонией и изяществом общего ее тона, убаюкали скорбную душу девушки. Накипь раздражения и муки, нанесенная в нее годами неумолчной тревоги, семейного разлада и унижающей нужды, распускалась в каком-то давно, или, вернее сказать, никогда еще не веданном ею чувстве внутреннего затишья. Она словно переставала быть прежнею собою и втягивалась вся в этот чужой, но уже как бы близкий и дорогой ей мир иных, мирных чувств, иных привычек, ясных помыслов и задач… «За что же я их так не любила, что именно не нравилось мне у них?» — проносилось у нее урывками в мозгу, – и она никак теперь уяснить себе этого не могла… Она только что передала Александре Павловне, как после похорон отца дошла до такого изнурения, что не могла даже быть на свадьбе у сестры и пролежала у себя три дня одна-одинешенька в Юрьеве, не имея силы двинуться ни единым членом, в каком-то каталептическом состоянии, – почувствовала себя получше только третьего дня, «и едва», говорила она, «вернулась способность думать, мысль о брате заныла во мне с такою силой, что я готова была сейчас же хоть пешком отправиться в Петербург… Но что могла бы я там сделать одна, всем чужая?.. И тут я вспомнила рассказ Григория Павловича Юшкова о том, что сделал для него ваш муж когда-то… и целый день вчера промучилась в колебании: обратиться к нему или нет?..»

– Боже мой! – даже вскликнула Александра Павловна. – Что же могло вас остановить?

– Теперь мне самой это почти смешно кажется, – с откровенною усмешкой ответила Настасья Дмитриевна, – но вчера я была еще под впечатлением прежнего… a прежде, я вам прямо признаюсь, Александра Павловна, мне тяжело было здесь.

Та вдумчиво остановила на ней свои большие глаза:

– Я вас понимаю. Вам приходилось переносить столько мучения и лишений, a у нас всего слишком много, и мы кажемся такими счастливыми, – сказала она, выражая говорившее в ней глубоко христианское чувство этими наивными, в светском смысле почти неуместными словами.

– «Кажетесь»? – повторила девушка с изумлением. – Неужели только?..

Троекурова слегка смутилась и покраснела:

– Полное счастие – в небе, a здесь у каждого свой крест и по мере сил дано каждому… И за все надо благодарить Бога! – заключила она поспешно, увидав входившего слугу.

– Кушать подано, – доложил он, – господа в столовой дожидаются.

– Пойдемте скорее! – молвила хозяйка, вставая. – Мы заболтались и прослышали звон, a им там всем есть хочется…

– Что же это такое! – вскликнула растерянно Настя. – Сколько наконец времени я у вас сижу!

– Чем долее, тем лучше, – возразила хозяйка, пропуская руку под ее локоть и увлекая ее с собою к двери. Настасья Дмитриевна не противилась…

В столовой они нашли в сборе весь домашний кружок Всесвятского. Только что приехавший Гриша Юшков разговаривал спиной к двери с Машей, стоявшей в амбразуре окна, сквозь которое косой луч клонившегося к западу солнца обливал ее молодую красоту каким-то победным пурпурным сиянием. Она ему передавала что-то с большим оживлением, разводя руками и глядя ему прямо в лицо весело сверкавшими глазами… Увидав входивших, она бросила его, кинулась к гостье и возгласила громогласно, указывая рукой на молодого человека:

– Настасья Дмитриевна, a вот и Григорий Павлович!

– Очень рада, – пролепетала девушка со внезапным биением сердца. – Мы давно знакомы, – сочла она нужным прибавить, пытаясь улыбнуться.

Он живо обернулся на ее слова, поклонился ей преувеличенно низким поклоном, причем к немалой досаде своей почувствовал, что покраснел, и, не отвечая, поспешил подойти к руке хозяйки.

– Павлу Григоревичу лучше, мне Маша сказала, – молвила Александра Павловна, целуя его по-старинному в лоб.

– Он даже к вам собирался сегодня, – ответил он, – может быть, и прикатит после обеда.

– Ах, как я буду рада; сто лет мы с ним не видались!..

– Здравствуйте, барышня, здравствуйте! – говорил тем временем подошедший к Насте Николай Иванович Фирсов, – узнал, что вы здесь, нарочно обедать пришел… Хвалю, хвалю, давно бы так! – добавил он шепотом и подмигивая ей смеющимся взглядом.

– A вот этого джентльмена помните, Настасья Дмитриевна? – спросил ее с улыбкой Троекуров, подводя к ней сына, тонкого как жердь, не по летам выросшего мальчика, изяществом наружности своей представлявшего действительно тип юного «джентльмена», благовоспитанного и благодушного. Он в противоположность сестре был черноволос, как мать, с голубовато-серыми, как у отца, глазами, никогда словно не улыбавшимися. – Miss Simpson; monsieur Blanchard; Вячеслав Хлодомирович Павличек, воспитатель моего сына; Петр Петрович Молотков, преподаватель нашего училища; Владимир Христианович Пец, директор здешнего сахарного завода, – медленно и явственно называя имена стоявших у стола лиц, познакомил с ними девушку хозяин… Она кланялась конфузливо и робко в ответ на их поклоны, обводя кругом разбегавшимися глазами: она так давно не была «в обществе», так отвыкла видеть «людей»…

Хозяйка посадила ее между собою и доктором, пригласив по другую свою сторону Пеца, которому хотела поручить что-то в Москве, куда он ехал завтра. Маша заняла обычное свое место, подле отца. Остальные разместились, кто как хотел. Обедали за большим круглым столом, одна форма которого как бы исключает всякую иерархию мест…

Общий, оживленный разговор завязался вслед за первым же блюдом. Мотив подала ему Маша, сообщившая учителю Молоткову о поездке своей к отцу Алексею в Блиново и об его обещании уговорить мать Евлаши Макарова оставить сына в школе.

– A не «уговорит», – усмехнулся Борис Васильевич, – можно будет иначе…

Глаза Маши блеснули; она всегда угадывала мысль отца с полуслова:

– Я так и сказала отцу Алексею, папа, что я готова из своих денег заплатить ей вдвое против того, что мог бы ей посылать Евлаша из своих заработанных денег на серпуховской фабрике.

– Не разоришься, – усмехнулся он опять, – да и недолго бы пришлось платить. Ведь он у вас кончает, кажется? – обратился он к Молоткову.

– В последний класс переходит, – ответил тот.

– А потом что же: все-таки не миновать ему этой бумагопрядильни, которая так страшит Марью Борисовну?

– Жаль было, Борис Васильевич, – сказал Молотков, упершись вглядом в оконечность приподнятого им ножа, – мальчик замечательно способный!

– Так вы что же бы думали?

Молотков с улыбкой повел глазами в сторону Маши, подгонявшей его через стол самыми поощрительными кивками, и отвечал:

– Я бы мог его в год времени, Борис Васильевич, ко второму классу гимназии приготовить: он отлично пошел бы там.

– Зачем это вы мне ранее не сказали, Петр Петрович?.. – вмешался Юшков. – Дядя мой, вы знаете, располагает процентами с капитала, оставленного ему князем Ларионом Васильевичем Шастуновым именно вот на такие случаи…

– Ах, оставьте, пожалуйста, Григорий Павлович, – жалобным голосом прервала его Маша, – разве не можем мы это сами с папа устроить!.. Ты молчишь, папа? – тревожно воззрясь в отца, вскрикнула она тут же.

– «Устроить» недолго, – сказал он ей, – но вопрос не в этом, а в том, на благо ли это будет мальчику? Раз в гимназии он приобщается к так называемому у нас миру «интеллигенции» и порывает с тем, к которому принадлежит по рождении, по всем впечатлениям и складу понятий своего детства… Этот разрыв, как бы рано ни произошел он, не может не отзываться на всей дальнейшей жизни человека…

– Да, сожалительно, что в России это так есть! – промолвил вполголоса Павличек, наставник Васи Троекурова, обращаясь к сидевшему подле него воспитаннику своему.

– Что вы говорите, Вячеслав Хлодомирович? – спросил хозяин, до которого донеслись эти слова.

– Я говору, – скромно, чтобы не сказать робко, отвечал молодой ученый, моравец родом, успевший в течение четырехлетнего пребывания своего в России совершенно удовлетворительно овладеть ее письменным и разговорным языком, но до сей минуты все еще не справившийся, как говорил он, «со свистящею Ю и деревянным Л», – я говору, что следует весьма сожалеть о том обстоятельстве, на которое ваше превосходительство сейчас указало. В других странах образование не мешает оставаться в том кругу и при тех бытовых условиях, среди которых человек родился.

– ¹⁻Oh, en France c’est pourtant exactement la même chose, – возразил m. Blanchard, бывший воспитанник Парижской политехнической школы и инженер, состоявший при заводе Троекурова по технической части и дававший детям его уроки французского языка и математики: – un fils de paysan qui a passé par le collège devient un bourgeois et ne retourne plus à la charrue de son père⁻¹.

– Я знаю, знаю, во Франции это тоже так, – закивал утвердительно головой Павличек, – но в Дании, в Швеции… в нашей стороне это не так, не так! Вы в Богемии… у чехов, – поправился он, – весьма часто можете видеть поселянина, имеющего свое testimonium maturitatis² в кармане, a иногда даже диплом от университета и который сам запрягает своих коней в фуру и едет с ними в поле работать.

– Ну, до этой мифологии нам далеко! – громко засмеялся Николай Иванович Фирсов, почитавший как бы обязанностью своею постоянно относиться скептически к тому, что называл он «классическими фантазиями» Павличка, с которым был, несмотря на то, величайший приятель, – у нас как только «вышел из народа», так сейчас на теплое чиновничье местечко, a не выгорело – в нигилисты норовит.

– A Ломоносов, a наши иерархи? – вскликнул неожиданно Вася с широко выступившим у него на щеках румянцем.

– Николай Иванович преувеличивает, по обыкновению своему, – заговорил опять Борис Васильевич, быстро окинув сына как бы тревожным взглядом, – не один Ломоносов выходил и будет, надо надеяться, выходить в России из народа. Но по тому судя, как у нас ведется дело теперь, можно опасаться, что от народной почвы будут все чаще отрываться искусственно привлекаемые к высшему образованию люди дюжинных способностей и дрянного характера, годные лишь разве на пополнение известной армии «умственного пролетариата», то есть жальчайшаго и вместе с тем опаснейшаго класса лиц, какой только может сущестовать в государстве.

– И это тем более верно, – молвил директор завода Пец, русский и православный, несмотря на свою немецкую фамилию, – что в последнее время стал замечаться такой факт, что этот люд низменное происхождение свое в какую-то заслугу себе вменяет и за нее привилегий требует… У нас в Технологическом институте, рассказывали мне, недавно такой анекдот произошел. Поставил профессор одному такому за ответ единицу на экзамене. Тот в амбицию, объяснения требует. «Сколько вы заслужили, столько я вам и поставил», – говорит ему профессор. A тот себя в грудь кулаком и выпалил: «Я, говорит, из народа вышел, мне лишний год на курсе просидеть расчет составляет, так вы что же мне кол ставите!..» – Точно будто кто его просил «выходить»…

– Ну а профессор, само собою, доводом таким умилился до слез и выправил кол на тройку? – спросил, надрываясь от смеха, толстяк доктор, за которым так и залился своим звенящим молодым хохотом Вася.

– Не знаю, но очень вероятно… там у нас либерализм теперь во всей силе.

– ³⁻Eh bien, c’est la roue qui tourne, – комически возгласил Blanchard, пожимая плечами, – on disait autrefois: «Saluez, vilains, voila Crillon[12] qui passe!» Ils disent aujourd’hui: «Je suis vilain: fils des croisés, chapeau bas»…

– Bravo, monsieur Blanchard⁻³!

И Маша порывисто захлопала в ладоши.

Галантный француз приложил руку к сердцу и низко склонил по ее адресу лысую голову свою над тарелкой. Она снова обратилась к отцу:

– A я все же, папа, к прежнему, о Евлаше. Согласен ты на предложение Петра Петровича?

– A я вижу, – ответил он с притворною досадой, – что у вас с Петром Петровичем устроен по этому случаю против меня заговор… Смотрите, – примолвил он серьезно, – вы на ответственность свою берете большое дело: целую судьбу человека… От бумагопрядильни, разумеется, следует его избавить. Ho у нас же тут, во Всесвятском, ему, на самый ли завод поступил бы он или в контору, если он склонен более к письменным занятиям, обеспечена будущность, вполне сответствующая той рамке, с которой он родился, обеспечен заработок на все время, пока он будет в состоянии работать, и безбедное существование под старость…

– У нас на заводе особенное рабочее положение, – объяснил вполголоса Пец, перегибаясь через стол к Настасье Дмитриевне, жадно, как он заметил, прислушивавшейся к разговору, – плата постоянным нашим рабочим увеличивается на десять процентов чрез каждые пять лет; из нее же вычитается обязательно четыре процента в особую эмеритальную кассу, куда Борис Васильевич вносит со своей стороны ежегодно шесть процентов из чистой заводской прибыли. Из образовавшегося у нас теперь уже довольно значительного капитала рабочий, прослуживший у нас безупречно пятнадцать лет, получает от завода весь нужный материал и помощь деньгами, по расчету, на перестройку, обязательную же, избы своей на каменную, по одному из имеющихся у нас для этих построек планов, по его выбору; a чрез двадцать пять, если захочет выбыть из завода, две трети последнего жалованья, которое он получал на работе, будут обращаться ему в пожизненную пенсию…

– Да это лассалевское учение на практике! – восторженно воскликнула девушка.

Пец засмеялся:

– Уж не знаю, право, своим умом дошли, кажется…

– Я об этом предмете много думал в последние дни, Борис Васильевич, – говорил тем временем Молотков, – у нас действительно теперь, благодаря льготам по военной повинности, многочисленным стипендиям в заведениях и так далее, искусственно, как вы верно заметили, привлекается к высшему учению много молодых личностей из низших сословий, для которых полученное ими образование обращается затем часто в источник страданий, a иногда и в гибель, развивая в них потребности не по мере средств и претензии не по мере способностей… Но ведь есть, однако, в народе натуры исключительно даровитые, для которых тесный круг образования элементарной школы оказывается недостаточным.

– Эти натуры сами так или иначе, не беспокойтесь, всплывут наверх, – веско выговорил Троекуров, – но народная школа никак не должна иметь в виду эти исключительные натуры. Из крестьянского ребенка сделать грамотного христианина, a при этом подготовить его по возможности твердо, то есть практично, к какой-либо ремесленной или промышленной специальности, которая дала бы ему средство зарабатывать хлеб свой там, где земля не окупает полагаемого на нее труда, – вот единственная задача народного обучения. Задаваться иными, более «широкими» soi-disant⁴ целями, как делают это наши петербургские или екатеринославские педагоги, не только ошибка, a преступление, по-моему!..

– Никак уж не «мои», – возразил, усмехаясь, молодой учитель, студент Вифанской семинарии, – уже потому, что эти господа ровно ничего своего здорового не сказали нам до сих пор, a все лишь пережевывают и перемалывают, что прочтут в немецких книжках. Немецкая же школа нам не указ: вся она построена на рационализме, a у нас она может стоять только на Церкви; иной народ наш не признаёт, да и не признает никогда, пока останется верным себе и своей истории, Церковью созданной.

Троекуров утвердительно кивнул.

– Папа, – возгласила Маша, сидевшая как на иголках в продолжение этого разговора, – уверяю тебя, что Евлаша останется таким же хорошим христианином и честным мальчиком в гимназии, как он был у нас в школе, a сидеть за книжкой ему, само собою, будет гораздо приятнее, чем за теркой стоять.

Все рассмеялись.

– Да, – добавил Молотков, – у мальчика голова рефлективная.

– «Рефлективная!» – повторил Борис Васильевич с веселою, безобидною иронией. – После этого мне остается, конечно, только сложить оружие.

Прелестные вишневые глаза Маши заблистали, как две звездочки:

– Так это можно почитать конченным, папа, да?..

Она наклонилась к нему и вполголоса:

– И умоляю тебя, чтоб это из жалованья, которое ты мне даешь… Я хочу, чтоб он был… как это говорится, Боже мой!.. да, чтоб Евлаша был моим, собственно моим, стипендиатом, пока он будет в гимназии, a потом в университете… Потому что он непременно в университет поступит… и на исторический факультет, – я непременно потребую от него, – это самый лучший предмет занятий… И вообрази, папа, – голос ее звенел уже громкими и восторженными нотами, – из него вдруг выйдет замечательный человек, знаменитый ученый, которым похвалится вся Россия!..

– Россия учеными своими не привыкла хвалиться, – комически застенчивым тоном произнес доктор.

– Потому что она их не знает, – возразил Пец.

– Потому что они блещут в ней своим отсутствием, – отпарировал тот.

– Потому что хвалить свое вообще, кажется, не в натуре русских людей, – примирительно заметил Павличек, сидевший между ними.

– И любезно будто бы, и ядовито, у как! – расхохотался Фирсов. – Сейчас виден славянин, прошедший чрез горнило европейского образования: наша братия, неумытые русские люди, – передразнил он слегка выговор Павличка.

Miss Simpson, чопорная пожилая англичанка, молча все время пережевывавшая блюдо за блюдом своими длинными и крепкими зубами, при слове «неумытые» (она понимала по-русски), будто вскинутая пружиной, так и впилась через стол негодующим взглядом в лицо господина, выражавшегося так не gentlemanly.

Еще не подали сладкого, как под окнами столовой, выходившей на двор, послышался стук подъезжавшего ко крыльцу экипажа.

– Это Павел Григорьевич! – обратилась с радостым взглядом к Грише Александра Павловна, безмолвствовавшая до сих пор, как всегда, когда при ней, как выражалась она не то шутливо, не то смиренно, «заводились умные речи».

– И даже с дядей, – ответил он, глядя через спину в открытое окно.

Хозяин поспешно встал с места идти навстречу старикам-братьям; хозяйка последовала его примеру, a за нею поднялись и все остальные…

– Ну вот, ну вот, так и знал, архиерейская встреча, – послышался затем в дверях смех и еще бодрый, густой бас старого моряка, – ну, не стыдно ли? Ведь чай еще не дообедали?..

– Сейчас кончаем, – говорила Александра Павловна, целуя его и Василия Григорьевича в голову.

– Ну и кончайте, a мы посидим с вами…

– Не хотите ли чего-нибудь?

– Что это вы! Ведь мы с Василием старосветские помещики. Со смертью бедной моей Веры Фоминишны, – вздохнул Павел Григорьевич (Вера Фоминишна скончалась от простуды года четыре перед тем, напившись ледяной воды из ключа после двухчасовой варки на солнце, при тридцати градусах жары, какого-то диковинного смородинного сиропа), – он у меня за Пульхерию Ивановну состоит: в час пополудни заставляет меня обедать.

– И что же, хорошо, Паша, ближе к природе, – возразил тот с тихим и счастливым смехом, нежно пожимая в то же время обеими своими толстожилыми, дрожащими руками тонкую руку Маши, подбежавшей к нему с радостным приветом.

– Вот он и удовлетворен, – продолжал смеяться моряк, указывая на брата, – увидел свой предмет и в небесах! Вы думаете – он для кого напросился приехать со мною сюда? Единственно для Марии Борисовны. Ночью ею бредит, не шучу!..

– Не совсем, не совсем, a есть немножко! – сияя своими уже тускневшими, но все еще юношески восторженными глазами, молвил на это старик, не отрываясь ими от девушки.

– Не балуйте меня очень, Василий Григорьич, – смеялась она, – a то я еще хуже стану, чем есмь.

– Нельзя, нельзя, – пролепетал он как бы таинственным шепотом, – на расстоянии четверти века другую вот встречаю…

Он не договорил, и из-под его старческих покрасневших век выступили две крохотные, как брызги осенннего дождя, росинки слез.

– Борис, – говорила тем временем хозяйка, – у нас сладкое сегодня мороженое; я велю подать в гостиную. Messieurs et dames, je vous prie⁵!..

Маша подхватила старого своего поклонника под руку и, медленно подвигаясь с ним нога в ногу, молвила ему на ухо:

– A я вот сейчас с вашим племянником так ссориться буду!..

– Чем он провинился, птичка моя райская, чем? – испуганно пробормотал он.

Она засмеялась:

– Пусть сам вам потом расскажет. Только это не страшно, – промолвила она успокоительно.

XVII

В гостиной хозяйка посадила опять подле себя гостью и, обращаясь к Павлу Григорьевичу Юшкову:

– Вы Настасью Дмитриевну Буйносову помните? – проговорила она, глядя ему прямо в глаза с выражением: будьте, мол, очень вас прошу, любезны с нею.

Услыхав фамилию Буйносовых, старый моряк бессознательно передернул обрубком отрезанной своей руки, и видимая тень неудовольствия пробежала по его лицу. Но взгляд Александры Павловны тотчас же смягчил его и переменил расположение к «этой особе»… «Недаром же, видно, взял ее под крылышки наш ангел» (так называл он в глаза и за глаза Александру Павловну), – рассудил он.

– Как же-с, встречались здесь… А давно этому, годика два будет, – отвечал он приветливым тоном.

Он подал ей руку, сел подле нее…

– Настасья Дмитриевна… совсем одна осталась теперь, – как бы что-то желая объяснить, с задержкой произнесла Троекурова.

– Знаю, знаю… горе немалое! – участливо вздохнул он, глядя на девушку, на впалые глаза ее и щеки. «С сестрой очевидно ничего общего!», пронеслось у него в голове. – Вы остаетесь у себя в Юрьеве? – спросил он.

– Нет, – сказала она как бы несколько смущенно, – я думаю на днях в Москву ехать.

– Надолго?

– Не знаю, но сюда я, вероятно, не вернусь.

– Тяжело слишком, я понимаю, – промолвила Александра Павловна.

– В Москве поселитесь? – спросил опять Юшков.

– Едва ли, – ответила она не сейчас и не сейчас опять добавила, – там меня прямо не примут…

– Куда?

Настя вдруг и совсем смутилась. Ответ – прямой ответ на вопрос, вызванный ее же словами, – как бы не осмеливался теперь выпасть из ее уст. «Как покажется это здесь странным, диким!» – думалось ей… Она робко подняла глаза на хозяйку, но тут же, как бы прочтя в ее улыбке нежданное себе поощрение, мгновенно решилась:

– Я желаю поступить на сцену, – выговорила она слегка дрогнувшим голосом.

Первая мысль ее, однако, оказалась верною. Павел Григорьевич, хмурясь, задергал себя за длинную, белую теперь как лунь бороду и опустил глаза; что-то испуганное, жалостливое сказалось в чертах хозяйки:

– В актрисы! – скорбно дрогнул ее голос.

– Жить чем-нибудь надо, а я ни на что другое не способна, – поспешно, с выступившею у нее вдруг краской на лице объяснила девушка, будто извиняясь и стараясь в то же время доказать себе, что ей «все равно, что бы они ни думали об этом»…

Александра Павловна взяла ее за руку и, не выпуская ее из своей:

– Ведь это ужасная карьера, милая, – прошептала она, – со всех сторон…

– Много уж грязи придется видеть! – брезгливо отметил моряк.

– Знаете что, – поторопилась заговорить Троекурова, испугавшись, чтоб эти слова не оскорбили как-нибудь девушки, – не решайтесь так, сейчас… Поговорите сначала с Борисом Васильевичем. Он так много жил, видел в своей жизни и думал… Он вам может хороший совет дать…

– Верно! – И Павел Григорьевич качнул головой. – Борис Васильевич в этом случае всех нас компетентнее, как пишут у нас теперь в газетах, – как бы с новою брезгливостью добавил он.

– Право, милая, – настаивала Александра Павловна, нежно пожимая ее руку и глядя ей тревожно в лицо, – поговорите с ним!.. Вот он теперь толкует с monsieur Бланшаром и Николаем Ивановичем о новом корпусе, который они хотят пристроить к вашей больнище, a когда он кончит, мы его позовем…

– Ах, право, это напрасно, я… – начала было Настя и не договорила: она чувствовала себя в каком-то заколдованном кругу, из которого не имела силы вырваться…

Маша тем временем, усадив подле Василья Григорьевича Юшкова учителя Молоткова, с которым он тотчас же и вступил по обыкновению в прение по поводу какого-то не нравившегося ему «нового педагогического приема», поманила к себе рукою заговорившего было с miss Simpson Гришу, увлекла его с собою к окну, в сторону сада, и начала с-оника:

– Зачем вы так не любезны были с нею?

– С кем это, с miss Simpson? – с притворным смехом спросил он, будто не понимая, про кого она говорит.

– Без уверток, пожалуйста! – строго выговорила Маша. – Когда она вошла с maman в столовую, я нарочно назвала вас: вы поклонились ей, будто в первый раз ее видите. Это, во-первых, неучтиво, a во-вторых, une finesse cousue de fil blanc¹.

– Какая finesse? – досадливо сморщась, воскликнул он, избегая в то же время ее глаз.

Но она неумолимо допекала его:

– Вы хотели показать maman… и всем, что вы с нею едва знакомы, когда это неправда, когда вы к ним постоянно ездили… Правда, не для нее, – подчеркнула она с какою-то странною смесью веселой насмешки и серьезного упрека, – но ведь это все равно…

– Как, и вы туда же? – вырвалось неудержимо у молодого человека.

Брови у нее сдвинулись:

– Куда «туда же»? – холодно и гордо уронила она…

Гриша глянул на нее искоса и счел за лучшее засмеяться опять:

– Кто это, скажите, дал вам право меня допрашивать… и вообще командовать мною? – подчеркнул он как бы в шутку.

– Кто? – пылко повторила она с засверкавшими глазами. – Вы сами, ваше поведение!..

– Это еще что? какое «поведение»?..

– Разве мне не досадно… ведь вы мне как брат с детства… разве не досадно мне видеть, как вы маетесь и не имеете при этом le courage de vos sentiments²… Ведь я вас насквозь вижу: вы стараетесь показать себя спокойным и равнодушным, думаете всех обмануть, a вам слово промолвить трудно со времени одной свадьбы.

Он хотел возразить, остановить ее, но она не дала ему та это времени:

– Все говорили, что это было бы для вас самое большое несчастие, и вы сами это, верно, увидели… потому что допустили, что не вы, a другой взял ее… Так будьте же тогда мужчиной, не выдавайте, что вас мучит… Если б это со мной случилось, я бы или поставила на своем против всего мира, или так сумела бы себя стиснуть, что моя подушка не знала бы, что я думаю и чувствую! – вскликнула красавица-девочка с выражением страстной и неодолимой энергии.

Гришу эта выходка окончательно взорвала:

– А я вас прошу, Марья Борисовна, – отчеканил он, весь побледнев даже от досады, – избавить меня от ваших уроков. Я чуть не на двадцать лет старее вас…

– На семнадцать! – поправила она скороговоркой.

– Все равно!.. И делать вам замечания мне относительно того… что до вас во всяком случае отнюдь не касается, – пробормотал он, – по меньшей мере смешно!..

Она покраснела до самых ушей… но тут же рассмеялась, жалостливо глянула на него:

– Ну так и погибайте, как знаете! A я таких мужчин, как вы, уважать не могу…

И, стремительно вскинувшись с места, понеслась в противоположную сторону комнаты, опустилась на стул подле Василия Григорьевича и проговорила ему на ухо:

– Выпела ему все до конца.

– Что это, моя птичка? – обернулся на нее, не поняв в первую минуту, старец.

– А я вам говорила: Грише, племяннику вашему…

– Да, да, Грише, – блаженно засмеялся он, – «выпели», говорите… И хорошо, чтобы долго помнил, а?

– Желала бы!

И тонкие брови Маши сдвинулись еще раз.

– Ну а он что же, благодарил, надеюсь?

Она чуть-чуть пренебрежительно пряподняла плечи:

– Изволили разгневаться, по обыкновению… Он уедет с вами теперь в Углы и неделю целую потом сюда не покажется, чтобы доказать мне свое великое неудовольствие… А чрез неделю соскучится, положит гнев на милость, и все по-прежнему пойдет… Ведь я его наизусть знаю, дядя Базя, – с легким вздохом примолвила девушка, несказанно радуя старика ласкательным уменьшительным, которым называла она его в детстве.

Большие голубые глаза его остановились на ней с невыразимою любовью:

– Пери вы моя!.. Виденье райской стороны!.. – лепетал он восторженно на своем романтическом языке времен «Светланы» и «Рыцаря Тогенбурга»³…

– Борис, – молвила Александра Павловна подошедшему к ним мужу, – Настасье Дмитриевне надо будет посоветоваться с тобою об одном… предмете.

– Очень рад, – поспешил он ответить, – тем более что мы, кажется, утром не совсем успели договориться… Не пройдем ли мы опять ко мне, Настасья Дмитриевна, – предложил он девушке, – здесь нам будет не так свободно.

Он усадил ее в кабинете на прежнее место; а сам, опустив вдумчиво голову и засунув руку за борт застегнутого сюртука, медленно зашагал по комнате:

– Мне не хотелось бы оставить в вас ни тени сомнения, – начал он, – относительно искреннего, сердечного, скажу я, желания быть вам на что-либо пригодным. К несчастию, вы отнеслись ко мне, прося содействия именно в том, в чем самым решительным образом должен отказать вам. Я не могу ходатайствовать, поймите, у властей по делу, к которому, будь я на их месте, я отнесся бы, по всей вероятности, еще строже, чем они… Вы говорили сегодня о «прощении». Я не допускаю прощения для тех, которые прежде всего о нем и не просят и, главное, не дали бы его сами никому, если бы власть когда-либо попалась им в руки…

Он остановился на ходу и пристально взглянул на молча внимавшую ему девушку с улыбкой, сквозь которую пробивалось выражение едкой внутренней горечи:

– На ваше счастие, – сказал он, – таких беспощадных, как я, немного найдется в гуманнейшей Роосии наших дней. Если я не почитаю возможным принять на себя ходатайство за вашего брата, то вы от этого нисколько не потеряете – напротив! Выгородить его или довести по крайней мере степень его виновности до минимальнейших размеров будут стараться лица, гораздо более влиятельные тут, чем мог бы быть в этом случае я.

– Кто такие? – изумленно воскликнула Настя.

– Весь тот судебный персонал, чрез руки которого пройдет он: адвокаты, прокуроры, судьи…

– Вы думаете?..

И в мысленном представлении ее в ту же минуту выросла маленькая и решительная фигура «представителя прокурорской власти» Тарах-Таращанского, и визгливый фальцет его прозвенел еще раз в ее ухе: «Я ведь всему этому не придаю никакого серьезного значения».

– Вы думаете? – оживленно повторила она.

– Уверен, – ответил с тою же едкою улыбкой Троекуров, – ведь судьи и подсудимые того же взращения цветки будут, тем же духовным млеком вспоенные, на тех же Чернышевских и компании воспитанные… Но об этом довольно!.. Вы не гневаетесь на меня за мою откровенность? – спросил он нежданно, протягивая ей руку.

– Хотела бы, не могу! – слабо усмехнулась она, пожимая ее. – Еще собираясь к вам, я внутренно чувствовала, что вы не можете дать мне другого ответа, и поехала только, чтобы не обвинять себя потом, что не сделала в этом случае всего, что было в моей власти.

– И не раскаиваетесь теперь, что поехали? – тихо и мягко спросил он.

– Нет, Борис Васильич, – и глаза ее засияли добрым сиянием: – я не ждала, признаюсь вам, того сердечного приема, который встретила здесь… и никогда не забуду его…

– Ну и прекрасно, прекрасно!.. – не дал он ей говорить далее. Он подвинул кресло и сел к столу, прямо против нее. – А теперь поговоримте собственно о вас. О чем желает Александра Павловна, чтобы вы посоветовались со мною?

– Ее очень испугало, – молвила со слабою усмешкой Настя, – намерение мое поступить на сцену.

– А вы желаете?..

– Да!.. Вы этого тоже не одобряете? – вырвалось у нее невольно…

– Это будет зависеть… – сказал он.

– От чего?

– От того побуждения, которое подвигает вас на это намерение.

– Я сказала Александре Павловне: жить чем-нибудь надо, а у меня к этому, кажется, способность есть.

– И только?..

– Что?

– Только способность? – подчеркнул он.

Она поняла… и поняла то, что «этот человек поймет ее» в свою очередь, что «ему можно будет сказать все», все то, о чем так много передумано ею и чего до сих пор не находила она возможным поверить ни одной душе живой в среде своих… Недаром же глядел он на нее теперь «такими добрыми и умными глазами»…

– Ах, Борис Васильич, – проговорила она задушевно, – я так намучилась… я туда ушла бы вся…

– В искусство? – пояснил он.

– Да!.. Я так давно живу одною этою надеждой!.. В те долгие часы, которые я, бывало, проводила по ночам над ним… над несчастным отцом моим, – вымолвила она чрез силу, с судорожным подергиванием губ, – я знала, что… при его состоянии… ему недолго жить, что я останусь потом одна, без средств, что надо будет мне приложить к чему-нибудь руки, я все упорнее… все любовнее, – спешно примолвила она, как бы поймав на лету желанное выражение, – ухватывалась за эту мысль… Это был мой якорь спасения, Борис Васильич, – примолвила она и смолкла на миг.

Он не отрываясь глядел на нее, от времени до времени поводя сверху вниз головою, как бы приглашая ее продолжать.

– Жить мне… да и всем нам… в Юрьеве было нелегко, – начала она снова, – с сестрой мы мало сходились, у нее другие требования… другие понятия… Брат ушел. Он… с этою слабостью своей… вечно терзавший себя воспоминаниями об утерянном прежнем, недовольный собою и нами, ни с чем не мирившийся и на все досадовавший, как ребенок… И каждый день те же грошовые расчеты, мелкие лишения, старческие, малодушные жалобы его на недостаток удобств, к которым привык он с пелен… О муке я не говорю, но что горечи, что злости набиралось мне в душу, если бы вы знали!.. А я не родилась злая, Борис Васильевич, мне тяжело ненавидеть и проклинать… Смириться я тоже не могла: недостаточно христианка я для этого…

– Вы не веруете? – спросил совершенно спокойно Троекуров.

Но этот вопрос как бы смутил ее несколько.

– Я не атеистка, впрочем, – словно извиняясь, ответила она, – я признаю неведомую… высшую силу… Но Провидение, как говорится, было слишком беспощадно ко всем нам, чтобы могла я верить в его «бесконечную милость» и сносить с покорностью его удары во имя его «будущих»… гадательных наград, – добавила Настя с неудачным намерением улыбки, – если б я веровала, – сказала она по минутном размышлении, – как дается это иным… я ушла бы теперь не задумываясь в монастырь, в пустыню, «спасать себя молитвой и постом», как говорит старец Пимен у Пушкина…

Она остановилась вдруг, пораженная выражением страдания, сказавшегося в эту минуту на лице ее собеседника.

– Вы дурно себя чувствуете? – быстро спросила она.

– Ничего, – так же поспешно проговорил он, – в голове несколько подергивает… старая обычная у меня боль, нисколько не мешающая мне слушать… Продолжайте, сделайте милость!

Девушка заговорила опять; она в этой исповеди своей находила какое-то неведомое ей до тех пор душевное удовлетворение.

– Христианского смирения во мне не было, – повторила она, – но и доброму, что оставалось у меня в душе, я не хотела дать погибнуть в этом аду… Чем наполнить, на что отдать ее, душу, думала я безустанно, чтобы стоять внутри себя выше житейских терзаний… чтобы было у меня что-нибудь главное… недосягаемое… чему бы я могла предаться так, чтобы все возмущающее в жизни потеряло для меня всякое значение… Не знаю, так ли я выражалась и понятно ли для вас это чувство, Борис Васильич?..

– Совершенно, – сказал он, – и совершенно понятно, что это «главное», на что могли вы «отдать душу», вы попытались искать в искусстве…

– Да, – радостно воскликнула она, – не правда ли?.. У меня к театру была страсть с детства; я помню, в Москве, на последние деньги, бывало, едешь с братом плакать над Садовским в Любиме Торцове⁴… А что ночей напролет провела я за Шиллером и Шекспиром… Я долго, однако, боролась с собою: я люблю детей, и у меня диплом из гимназии есть; я думала сначала посвятить себя педагогии, поступить куда-нибудь в учительницы. Но я слишком раздражена, слишком нервна; я бы воспитанникам своим принесла более вреда, чем пользы… А на сцене те же нервы могут еще службу мне сослужить: с помощью их я буду в состоянии вернее, тоньше принимать в себя и передавать внутреннюю жизнь лиц, которых мне придется изображать…

Она говорила с воодушевлением, с разгоравшимися все ярче глазами, и все лицо ее, впалое и желтое, словно преобразилось под светом этих дымчатых и глубоких глаз… «Да она просто красива!» – сказал себе в изумлении Троекуров…

Он продолжал глядеть на нее, тихо покачивая головой.

– У вас сценическая, выразительная, подвижная наружность – бесспорно. Остается знать…

– Есть ли у меня талант? – договорила она за него.

– Да, – усмехнулся он.

– Кажется, есть, – ответила девушка без притворного скромничанья, – покойный отец думал так по крайней мере, а у него было много вкусу и навыка, он так много видел на своем веку… Я прочла с ним много женских драматических ролей: Корделию, Дездемону, Марию Стюарт, Теклу в «Валленштейне» и из нашего репертуара…

– Знаменитую Катерину в «Грозе»? – неожиданно спросил Троекуров. И Настя не могла разобрать, похвалою ли или иронией отзывался у него этот вопрос. Он, впрочем, не дал ей времени объяснить себе это:

– Во всяком случае вам следует, я полагаю, пройти известную подготовительную школу с каким-нибудь хорошим специалистом… А для этого, и не для одного этого, пока вы не поступите на сцену… средства нужны, Настасья Дмитриевна, – молвил он, не глядя на нее и понижая голос.

– Я теперь обеспечена, – воскликнула она, – тетка наша, Лахницкая, оставила по завещанию три тысячи рублей сестре моей Антонине с тем, чтобы она пользовалась процентами с них до замужства, а когда выйдет, передала бы их мне в полное распоряжение. Тетка предчувствовала, что Антонина со своею красотой найдет себе скоро богатого мужа и не будет нуждаться в этих деньгах…

– Какие же это деньги три тысячи рублей? – возразил он. – На проценты их не проживете, а начнете брать из капитала, надолго ли хватит?

– До поступления на жалованье. Ведь если окажется талант, не гроши же дадут! A не будет таланта, и капитала никакого не нужно будет: пойду в какую-нибудь общину в сестры милосердия.

– Вы желали бы поступить в московский театр?

– Конечно; но все равно, я и в провинцию готова.

– Там… потяжелее будет, – проговорил он с расстановкой.

Она вздрогнула слегка и твердым голосом:

– После того что суждено мне было испытать, – сказала она, – ничто меня не устрашит и все от меня отскочит.

И так много внутренней силы послышалось в этих словах, что Троекурова точно всего приподняло:

– Идите же с Богом в путь, – порывисто вырвалось у него, – и да хранит Он вас от недочетов и уныния!..

– Вы благословляете? – благодарно и ласково глядя ему в лицо, проговорила Настя.

Он задумался вдруг и отвечал не сейчас:

– Александра Павловна будет, конечно, недовольна таким моим «благословением»… хотя, по обыкновению, ничем мне не покажет этого, – добавил он с какою-то странною, унылою улыбкой и словно про себя, – для нее точно так же трудно допустить, чтобы девушка, как вы, могла решиться идти в актрисы, как и то, чтоб эта девушка была «недостаточно христианкою», – чуть-чуть подчеркнул он, – но я позволю себе быть несколько… как бы это сказать, чтобы не слишком обидеть себя?.. несколько объективнее в этом случае… Не всем дано, как ей, родиться безгрешною, impeccable et immaculée⁵! Дух веры и смирения есть дар, величайший дар, и не дается он всякому, кто захочет. A душу живую все же чувствует в себе каждый и так или иначе ищет отрешить ее от будничной грязи, алчет – и у скольких это напрасно выходит, – отдать ее на что-то «главное недосягаемое», – вы хорошо это сказали! – в чем поглотилось бы его личное, назойливое, вечно ноющее я… Вы нашли его в искусстве – что же, с Богом, идите! повторяю. Искусство – то же спасение! Оно тоже луч из того неба… в «награды» которого вы не веруете.

Он оборвал вдруг и сморщился будто от чего-то горького, как всегда это бывало с ним, когда иное слово в пылу разговора, вырывавшееся у него из глубины души, могло, по его мнению, быть сочтено за «фразу» слушателями его.

– Я, однако, в поэзию пустился, кажется, – промолвил он с насилованным смехом, подымаясь с места.

– Ах, если бы вы знали, – вскликнула на это горячо Настя, – как давно я ни от кого не слышала этой «поэзии» и как сладко мне ее слышать!..

– Очень рад!..

Он присел опять к столу.

– Так вот что, Настасья Дмитриевна, – поспешил он заговорить опять, – я дам вам письмо в Москву к одному хорошему моему знакомому; зовут его Ашанин. Большой повеса, – весело промолвил Борис Васильевич, – но золотой по сердцу человек; он свой в театральном мире, поставит вас там в сношение со всеми, кто будет вам нужен, и сделает для вас вообще все, что только можно сделать, – отвечаю вам за это… Но при этом уговор, – заключил он.

– Какой? – с некоторым изумлением спросила она.

– Во-первых, вы остановитесь по приезде в доме моем на Покровке, и устроитесь там на все время, пока пробудете в Москве…

Она хотела возразить, но он остановил ее движением руки:

– Во-вторых, вы должны обещать Александре Павловне… и мне, что будете почитать Всесвятское родным для себя местом, куда станете приезжать проводить время, которое окажется у вас свободным. Артистам уединение и отдых бывают нужны в интересе же их таланта, a здесь вы будете пользоваться ими среди людей, искренно к вам расположенных, и так же мало стесняя себя вместе с тем, как если бы вы были у себя в Юрьеве.

Настя не успела ответить.

В незапертые из гостиной двери кабинета входила хозяйка дома:

– Что, кончили? – спросила она с порога.

– Надеюсь, – ответил Троекуров, вставая и направляясь к ней, – но боюсь, что ты останешься не совсем довольною тем, к чему мы пришли.

– Вышло несогласно с вашими убеждениями, Александра Павловна, – сказала в свою очередь девушка, подходя к ней с улыбавшимся лицом.

– Ах, милая, – вскликнула она на это, – какое громкое слово вы сказали: «убеждения»! У меня на это никакой претензии нет. Я просто думала… как ужасно должно быть для порядочной девушки в этом мире театра, где кругом так много дурных чувств… и дурных примеров, – как бы робко домолвила она.

– И ты совершенно права en principe⁶, – сказал ей муж, – но для Настасьи Дмитриевны все это не так страшно, как для другой, менее испытанной жизнью; я тебе объясню, и ты, я уверен, согласишься…

– Это зачем же, Борис! – прервала его словно испуганно Александра Павловна. – Ты, конечно, лучше меня в состоянии рассудить все в этом случае… «Обяснять» мне ничего не нужно… Я наперед с тобою согласна, если ты находишь, что так надо…

Брови Троекурова на миг как бы болезненно сжались, – но тут же с прояснившимся лицом:

– Настасья Дмитриевна, – сказал он, – обещает зато приезжать к нам во Всесвятское проводить все время, которое будет у нее свободным во время ваканта, если она поступит на московскую сцену, или между своими ангажементами, если поедет в провинцию.

– Я не обещала еще, Борис Васильевич! – протестовала девушка…

Александра Павловна протянула ей обе руки:

– Не отказывайте!.. Ведь там у вас опять душа наболит! – быстро и чуть не шепотом проговорила она.

Слезы нежданно так и брызнули из глаз Насти, и руки ее в неудержимом порыве обняли шею Троекуровой:

– Какая вы добрая, какая вы добрая! – лепетала она, сдерживая, насколько могла, свои нервы, чтоб и совсем не расплакаться…

XVIII

Ich sehne mich nach Tränen¹.

Heine.

Поздно, часу в двенадцатом ночи, уехала она из Всесвятского. Вечер пронесся для нее с неимоверною быстротой и в каком-то чаду… Ей то и дело представлялось, что это было не явь, a сон, невозможный сон. Так радостно, светло, обольстительно, куда ни взглянешь, было в этой большой гостиной с ее картинами в золотых рамах по стенам и темною зеленью апельсинных дерев и камелий в ее углах! Приветливые и милые, молодые и старые лица кругом, незлобивые, увлекательные речи, нежданные взрывы девичьего смеха, от которого «будто запах фиалок весной на всех повеет вдруг», говорила себе Настя Буйносова. О, как все это далеко было от мрака, от уныния, от злобы, веявших на нее столько лет в стенах и от стен Юрьева!.. «Неужели же все это богатство делает?» – спрашивала она себя. Но нет, она помнила, когда и у отца ее были хоромы, полные ценных картин и редкой утвари, когда там давались пиры на всю Москву, когда они, дети, ходили в шелку и в бархате, – a не то это было, не эта «благодать», не это что-то «умиряющее и подымающее». Старый моряк Юшков был особенно в ударе в этот вечер: он рассказывал про Малахов курган, с которого его с оторванною рукой снесли матросы бегом на перевязочный пункт за несколько минут пред тем, как по настилке дымящихся русских трупов вбежали в укрепление торжествующие французы; про адмирала Нахимова, которого он звал не иначе, как по имени и отчеству: «Павел Степанович», – причем голос его, чуялось ей каждый раз, как будто «надтрескивался»… «Ведь все равно-с, все мы тут ляжем», – приводил он с улыбкой, которая так и врезалась в ее памяти, бессмертные в смиренном мужестве своем слова его, «Павла Степановича», при отдаче приказания подчиненным не подвергать себя неприятельским выстрелам без нужды. И не могла она забыть того глубоко вдумчивого выражения, с каким из-за кресла отца внимал этим рассказам тринадцатилетний сын Троекуровых, и внезапный тут же, дрожавший от сдержанных слез возглас его сестры: «Ах, вы все там святые какие-то были!..» Да, это был неведомый поныне для Насти мир, старый, «честный» мир семьи и родных преданий, в который не верила или который презирала она так много лет сряду с высоты своих «освободительных идей», и который открывался теперь пред нею во всем обаянии своей тихой прелести. Словно какие-то золотые лучи прорывались насильственно сквозь ткань облекавшего ее траурного покрывала… «Есть же у нас в России свое, крупное и дорогое, – сказывалось внутри ее, – из-за чего горят восторгом эти молодые создания и сверкают эти чудесные слезы на их глазах, из-за чего легли там Павел Степанович и тысячи таких же смиренных и великих душою, как он. А мы с Володей не знали, не хотели и знать всего этого… Он и теперь не сдался бы на своем месте; он и среди всех этих милых людей остался бы таким же… непреклонным», – вспомнилось ей при этом вдруг каким-то режущим и смущавшим ее диссонансом…

И по мере того как старые дребезжавшие дрожки – единственный вегикул², сохранившийся в сараях Юрьева, – на которых ехала она, приближались к ее усадьбе, мысль о брате возвращалась к ней все настойчивее, а с нею возникало мало-помалу какое-то странное раскаяние за то душевное умиротворение, которое выносила она из Всесвятского. Ей представлялось, что с ним порывались последние нити, связывавшие ее с этим братом, бывшим для нее до сих пор самым дорогим существом на свете. Она припоминала, что для него, ввиду единственно его спасения, поборола она в себе то враждебное чувство, которое внушали ей до тех пор Троекуровы, и решилась ехать к ним. И что же? Она не нашла там в его защиту тех горячих слов, которые, казалось ей, когда она уезжала из Юрьева, польются из уст ее с неотразимою силой убеждения. Она сдалась, сдалась на первые же доводы этого «очаровательного», – она сознает это, – но все же «узковатого барина», не желающего признать «честные», хотя бы и ошибочные «побуждения молодежи». Он ей прямо сказал, что «не допускает прощения для тех, кто о нем не просит», и она не протестовала: хуже – она как бы согласилась в ту минуту в душе своей, что Володе нельзя, не следует прощать… А затем она и как бы совсем забыла о нем думать… Ее как-то разом затянуло всю в очарованный круг этого дома, в эту мирно текущую, счастливую чужую жизнь. Она уехала вот сейчас оттуда светлая духом, чуть не радостная. Имеет ли она на это право? – спрашивала себя теперь Настя, роясь с какою-то внезапною жаждой новой муки в только что затихшей бедной душе своей… Нет, она «не может и не должна мириться с жизнью», пока он, Володя, томится и страдает; как бы ни признавала она его неправым, как бы ни расходилась ныне с целями, которые преследует он… с тем чем-то ужасным, на что намекнул он ей в тот страшный вечер, – она «не станет рвать цветов под окнами его тюрьмы», – сказала себе девушка каким-то внезапно пробежавшим у нее в мысли поэтическим оборотом, заставившим ее тут же невольно усмехнуться, и голова ее машинально наклонилась к большому букету азалий и роз, который держала она в руке… Букет этот пред отъездом ее принес ей из оранжереи Гриша Юшков, и она видела, как красавица Маша зоркими глазами следила за ним, когда он робко и неловко подносил ей, и с лукавою улыбкой шепнула что-то на ухо его старика-дяди, а тот так и просиял весь и весело закачал своею седою всклокоченною головой… «Он сам бы, конечно, не подумал о такой любезности, ему очевидно она, эта прелестная девочка, приказала сходить для меня к садовнику за этими цветами». И Настасья Дмитриевна вздохнула… «А интересно, прочат ли там в самом деле за него эту девочку?» – пронеслось у нее чрез миг опять, но она немедленно затем махнула рукой и проговорила громко под гул колес своего допотопного экипажа: «Ах, какое мне до всего этого дело!..»

Когда она очутилась опять дома, в своем запустелом, неуклюжем и мрачном обиталище (с нею жила тут теперь одна толстая, успевшая за эти дни от непробудного спанья одуреть чуть не до идиотизма, Мавра; немую Варюшку Антонина Дмитриевна Сусальцева увезла с собой за границу), ее охватило вдруг каким-то ледяным холодом. Весь ее старый, безотрадный строй мысли словно вихрем налетел на нее опять и сжал за горло железными когтями, звеня ей в ухо: «ты моя, и никто тебя теперь от меня не вырвет!..» Пока ее грузная слуга, тыкаясь во все углы спросонья, готовила ей постель, она, уложив голову на руки, долго сидела недвижно, уткнувшись бессознательно взглядом в пламя единственной свечи, стоявшей пред нею на столе. «Готово, барышня!» – второй раз пропел над ее ухом тягучий голос бабы, когда она наконец вышла из своего оцепенения.

– Я завтра в Москву еду, Мавра, – сказала она и, опустив руку в карман, вынула оттуда два письма.

На одном из них читалось: Владимиру Петровичу Ашанину и адрес. Другое было на имя управляющего домом Бориса Васильевича Троекурова, на Покровке.

Она положила первое письмо на стол рядом со шляпою, скинутою ею с головы.

– А это не нужно! – решила она, разрывая на четыре куска письмо к управляющему. – Они благородные, добрые, чудесные люди, я вся распустилась с ними, но отдаться я им все-таки не хочу, как и никому на свете! «Душа наболит опять», говорила эта милая женщина. Пусть! И у нее свое что-то, должно быть, наболело тоже… А мне и некогда будет: не своею я отныне жизнью жить буду, а тех, кто устами моими говорить будет, слезами моими плакать… Тоже «луч с неба», вспомнила она слова Троекурова, – и какая-то неопределенная улыбка скользнула на миг по ее изнеможенному лицу…

Часть первая

¹⁻О vci, ch’avete l’intelleti sani,

Mirate la dottrina che s’asconde

Sotto ‘l velame delli versi strani⁻¹.

Dante.

I

Près des bords où Venise est reine de la mer¹…

André Chénier.

Близ мест, где царствует Венеция златая²…

Пушкин.

Светлою месячною ночью, в половине августа 1878 года, от Пиацетты к Gran Canale спускалась серената. Над широким, квадратным досчатым помостом, настланном на двух больших, связанных бок о бок барках, возвышался сквозной павильон из длинных брусьев, обтянутых спирально полосами яркой пунцовой ткани в переплет с гирляндами из свежей зелени, бежавшими от них вверх лучеобразными нитями к невысокой мачте, составлявшей центр постройки и над которою под набегами слабого ветерка, дувшего от Джудекки[13], тихо шуршали в прозрачном воздухе складки итальянского флага с красным савойским крестом на его белой середине. Трепетный мутный свет бесчисленного количества разноцветных бумажных фонарей обливал со всех сторон собранную на помосте довольно большую толпу мужского и женского хора, играл инде капризными бликами на видневшихся в руках музыкантов инструментах, на серебряных клапанах флейт, на блестящей меди труб и валторн, – и розы в волосах певиц словно млели и трепетали под этим им неведомым фантастическим сиянием. Впереди, темными силуэтами рисуясь на голубоватом фоне ночи, три гондольера, стоя на корме в той своей классической наклонной позе, которую обессмертила кисть Каналетто³, тужась и усердно ворочая руками, работали каждый своим единым длинным веслом, двигая вниз прикрученное веревками к гондолам их все это тяжелое плавучее здание.

Серената устроена была с целью какой-то патриотической подписки хозяевами многочисленных отелей в Венеции и должна была у каждого из них исполнить назначенный для него по программе музыкальный нумер. В момент остановки павильон освещался весь пламенем красных, зеленых, синих огней; из отеля в ответ взлетали к небу шипящие ракеты, и бумажная монголфьерка⁴ с пылающим под нею спиртом медленно подымалась в воздух, приветствуемая восторженными кликами целого роя детей, с заборов, с балконов, с крыш взиравших на «spettacolo questo divino», на такое «божественное зрелище»…

Все далее плыла серената, и с каждым мгновением становилось значительнее число примыкавших к ней гондол. Стройные, таинственные и мрачные в своем традиционном траурном облике[14], выплывали они из соседних лагун и малых каналов, беззвучно и мягко, как полет ночной птицы, скользя по зеркальной глади зеленых вод. Со всех скинуты были будки и с сидений их жадно, в свою очередь, глядели на зрелище forestieri⁵ всех стран, возрастов и видов: голубоглазые английские миссы и деревянные немцы, совершающие свою прогулку по Италии, французы-художники с козлиною бородкой, в остроконечных и широкополых шляпах, оливколицые индийцы в чалмах, прибывшие для чего-то с последним пароходом из Бомбея в Европу, далматинцы из Триеста с усами в три этажа, с добродушно-суровым выражением своих славянских лиц… Разноязычные восклицания, живой говор раздавались кругом в интервалах между исполнением музыкальных пьес. Новоприбывшие гондолы изворотливо, как змеи, втирались в тесные ряды ближайших к павильону, все шире и шире раскидывая сомкнутый круг их; слышался металлический лязг сталкивавшихся бронзовых коняков[15], плеск забиравшего вперед весла, и все это, лихорадочно спеша и теснясь, боясь быть оттертыми в свою очередь, неслось затем разом за отплывающим опять с места плавучим концертом…

Исполнено было уже несколько нумеров. Усердный, хотя и не совсем стройный оркестр, составленный из любителей, лавочников и ремесленников, проиграл увертюру ⁶⁻из «Сороки-воровки» и марш венчания из «Пророка»; хор пропел смело, чтобы не сказать лишнего, молитву из «Моисея»; какая-то немолодая, с большим носом и надтреснутым голосом особа пролепетала слащавенький романс «Stella confidente»⁻⁶… Серената въезжала в Gran Canale.

Новая остановка; снова ракеты и бенгальские огни, и из-за пламени и дыма их зазвучал на помосте голос…

То был мужской проницающий голос, высокий баритон с тем грудным теноровым тембром, какой дается только «сынам Авзонии счастливой», голос не прошедший – было ясно – никакой школы, певший, как поет птица, но страстный, но нежный, но неотразимо обаятельный в безискусственности своей голос.

La biondina in gondoletta⁷…

– пел он старую, известную местную канцонетту⁸, и чем-то словно эпическим, стародавним и благоухающим понесло вдруг от этих звуков, среди этой лунной и праздничной ночи, перед этими старыми, волшебными в запустелой красоте своей дворцами Венеции, из мраморных окон которых когда-то в такие же месячные ночи внимали задумчиво певцам таких же серенат патрицианки-красавицы Тициана и Веронеза, белокурые дочери Лореданов и Дандоло⁹… Таково по крайней мере было впечатление, произведенное певцом и его песнью на молодую, одетую всю в черное женщину, сидевшую рядом с другою и в обществе трех сопутствовавших им мужчин (из которых один был очень красивый и в очень красивом мундире итальянский офицер), в большой гондоле Hôtel Danielli, управляемой двумя гондольерами, облеченными ливрейно в матросский белый с синим костюм:

– ¹⁰⁻Ah, marquis, – громко вскликнула она, – on se croirait vraiment au temps des doges et il ne manque qu’une pâle Desdémona au balcon de cet adorable palais Grimani⁻¹⁰!

– ¹¹⁻Ou si vous aimez mieux rester dans l’histoire, comtesse, – благовоспитанно засмеялся маркиз, человек лет сорока пяти, с тонкими чертами и лукавым выражением глаз, – une Catherine Cornaro a la veille de partir reine pour Chypre[16]⁻¹¹.

– И как он поет, этот человек! – возгласила она опять со вздохом восторга.

– Monsieur Vermicella¹², – проговорила на это пренебрежительно-насмешливым тоном на том же французском языке другая сидевшая в гондоле дама, облеченная в изящнейшую талму из темно-синего drap de velours¹³, богато обшитую золотым шнурком по тогдашней моде, и с газовою на круглой шляпе вуалью, спущенною до самого подбородка, во избежание вреда, какой мог нанести ночной воздух ее свежему и прекрасному лицу, и дама кивнула на офицера, сидевшего по другую сторону: – Monsieur Vermicella говорит, что он хорошо знает этого человека: его зовут Луиджи Керубини; он сапожник.

– Si, si, ze (то есть je) le connais bien cet nomme (homme) puisqu’il me coud mes stivale…mes bottes¹⁴, – поспешил перевести с самодовольным смехом офицер Вермичелла, который был настолько же обижен природой в умственном отношении, насколько щедро одарен ею с наружной стороны, и говорил притом по-французски непростительно дурно.

Графиня, не отвечая, взглянула на него чуть не с ненавистью и замолкла, будто обиженная.

– Кстати о палаццо Гримани, знаете ли вы его легенду? – спросил ее маркиз.

– Нет! – отрезала она.

Он чуть-чуть повел кончиком губ, как бы засмеявшись внутренно тому, что угадывал под ее внезапным неудовольствием, и заговорил своим светским, несколько изысканным языком:

– Я начну как в сказках: жил да был (il y avait une fois) здесь дож по фамилии Тиеполо[17] и ему принадлежал вот этот, прямо напротив, не менее прелестный palazzo той же лучшей эпохи Возрождения. Дворцом этим уже несколько лет восхищалась Венеция, когда на месте палаццо Гримани все еще стояло старое обиталище этой фамилии, не отличавшееся ни размерами своими, ни изяществом. Тогдашний владелец его был человек богатый, но расчетливый или скупой, l’histoire ne le précise pas¹⁵, и довольствовался скромным жилищем, оставленным ему предками в это блестящее Cinque Cento (в XVI веке), когда страсть к искусству неудержимо увлекала всю остальную тогдашнюю венецианскую аристократию к постройке всех тех художественных чудес, мимо которых проезжаем мы теперь… Ho у этого Гримани был сын, a у Тиеполо дочь, и молодые люди влюбились друг в друга. Так как обе фамилии были равно богаты, равно записаны в Золотую книгу[18] и в отношениях они были не враждебных, то Гримани, не допуская и мысли, чтобы могло быть ему отказано, отправил к дожу посланных просить для сына руку его дочери. Но к немалой досаде своей узнал о таком ответе того: «Скажите Гримани, что я отдам дочь мою за его сына, лишь когда он выстроит palazzo, равный красотой моему, a то у меня каждое утро болела бы душа, глядя чрез канал, при мысли, что моя дочь из великолепных палат моих перешла на жительство в такой жалкий домишко, как его». «Так объявите же Тиеполо, – воскликнул Гримани, – что я выстрою такие палаты, что балкон их будет шире всего фасада его дворца». И исполнил свое слово: сплошной балкон, облегающий, как вы видите, весь фасад палаццо Гримани, длиннее протяжением фасада дворца Тиеполо… Это chef d’œuvre¹⁶ знаменитого тогдашнего венецианского архитектора Саммикиели… Знаете, что на одни основания его – место тут было страшно болотистое – пошло миллион двести тысяч свай, – протянул он, подчеркивая, – превосходнейшего красного леса… Одна французская компания предполагала в прошлом году купить этот дворец, чтобы снести его и вытащить для продажи эти сваи, приобретшие теперь, после такого долгого пребывания в воде, крепость железа и огромную ценность. К счастию, город не согласился на такой акт вандализма…

– Спекуляция хорошая; дрова здесь очень дороги, – с быстротой и краткостью телеграфной депеши промолвил, обернувшись к офицеру Вермичелле, третий из мужчин гондолы, высокий и полный, стоявший на носу ее и не принимавший до этой минуты никакого участия в разговоре, a глядевший, не отрываясь, на серенату сквозь огромнейший бинокль, футляр которого висел у него на ремне через плечо.

Дама под вуалью быстро и как бы испуганно вскинула голову по его направлению; но он уже успел замолкнуть и снова навел свой бинокль на павильон с его певцами и музыкантами.

– Это очень мило, что вы рассказываете, – скучливо-любезным тоном сказала дама, обращаясь к маркизу, – у вас много еще таких историй?

– Есть, если вам не скучно слушать, история palazzo Contarini, dit délie figure¹⁷, – ответил он, глядя, впрочем, не столько на нее, сколько на ту, которую назвал графиней.

Но эта молодая женщина, видимо, не интересовалась его историями. Под негромкие звуки его повествования она всем ухом прислушивалась к разговору, который велся рядом с нею в гондоле, только что оттеснившей ту, в которой за несколько мгновений пред тем видела она невзрачную чету каких-то старых англичан с зубами, длинными как у верблюда, и с неизбежным Murray[19] в руке. Их заменили теперь двое молодых людей, из которых один, обросший волосами чуть не по самые глаза и в истрепанной мягкой шляпе, надвинутой по самые брови, сидел, укутавшись в какой-то не то плед, не то одеяло, словно от холода; другой, белокурый и стройный, одетый прилично, глядел, прищурившись, на palazzo Grimani, o котором только что рассказывал маркиз. Он, поняла она с первых его слов, слышал этот рассказ:

– Да, брат Волк, – говорил он по-русски своему спутнику, – на это вот зданьице миллион двести тысяч одних свай пошло… Глубоко запустили свои корни эти старые цивилизации, – процедил он чрез миг, перескакивая очевидно чрез целый ряд мысленных посылок.

– A ну их к черту! – прохрипел человек в пледе.

Белокурый рассмеялся:

– Ты все так же прямолинеен, вижу, Волк, – сказал он.

– A ты не аристократничай! – отрезал тот как бы грозно.

Настало на минуту молчание, после чего белокурый начал опять:

– Как же ты сюда добрался?

– Известно как: кочегаром.

– От Суэза?

– Во! от самого Сингапура.

– Тяжело?

– Чего «тяжело»!.. Ничего… В Красном море жарконько было, – будто вспомнил он нечаянно.

– С языком как ты справлялся?

– Какого там языка нужно! Пришел наниматься, говорю: ¹⁸⁻сол, на руки показал. «Well»-¹⁸, говорят, ступай!.. Разговор недолог.

– Жалованье получал?

– A то как!.. Кормили тож… Пять фунтов чистогану приобрел, – как бы уже с некоторою торжественностью примолвил он.

– В Россию… думаешь? – после нового молчания спросил белокурый, понижая голос.

– Как вот решим… в Женеве, – как бы нехотя промычал тот.

С платформы грянул в эту минуту хор из «Травиаты»¹⁹.

Графиня с нетерпением ждала, когда он умолкнет. То, что пришлось ей услышать сейчас, возбудило в высшей степени ее любопытство. A любопытства и воображения было у нее много, очень много…

Незнакомые ей молодые люди продолжали свою беседу между тем, не слушая музыки и не обращая, видимо, никакого внимания на то, что происходило пред ними. Они были вполне поглощены теперь друг другом… Когда пение прекраталось, графиня услышала следующее:

– Четверо суток проплутали мы в этом бору, – говорил белокурый, – в сентябре дело было, холод там в ту пору уже лютый, дождь ледяной, a на нас сермяги одни крестьянские… до костей пронимало… Из сил выбились к тому же; если бы не фляжка с коньяком, которую она выкрала для меня у отца и дала на прощанье, я, пожалуй, так и сгинул бы тут от изнеможения…

– Знаю, – промычал опять тот, которого звали Волком, – было со мной такое ж на Шилке… Что ж этот твой Степка… как бишь его?..

– Степка Фролов, по прозванию Зарез… Эх, знатный парень! – перебил себя говоривший. – Вот оружие чудесное на какое угодно предприятие… если бы понадобилось, – проговорил он веско и вполголоса.

– Д-да, – протянул загадочным тоном Волк, – из рабочих?

– Маляр, питерец… грамотный, у Ивашнина в школе был…

Тот повел головой:

– Готовый, значит?

– Насквозь!.. Дороги он сам не знал, зато знал хорошо, что проведали бы про то, что он способствовал мне бежать, его бы в тюрьму, как пить дать, упекли. Сам я ему об этом говорил. «А наплевать, говорит; что там будет – дело незнамо, a теперича тебя, Владимир Митрич, выручать надо»… Ну и повел… и погибал там со мною, в лесу в этом…

– Как же выдрались-то?

– Очень просто: нежданно-негаданно сквозь лес вода блеснула… Оказалось, мы к Сухоне вышли…

«Сухона, Сухона, – припоминала графиня, – это где-то ²⁰⁻près l’Архангельск. Он туда был сослан и ушел à travers cette forêt, где чуть-чуть не погиб. А другой из Сингапура — c’est dans l’Inde… кочегаром, бедный. Ужасно!.. Он тоже бежал… из Сибири, это ясно, – на каком-нибудь американском пароходе… И теперь оба здесь, à Venise, devant ces merveilles de l’art… Политические преступники, des réfugiés politiques», – перевела она, – и воображение ее разгоралось все сильнее и сильнее. «Как это интересно, как интересно!.. И непременно un petit roman во всех этих случаях!.. Как бы я хотела знать, кто была эта женщина… une femme mariée ou une jeune fille, которая украла у своего отца ce flacon de cognac и дала ему «на прощанье»?.. Она его любила, – непременно!.. Как она плакала, может быть, бедняжка, когда отдавала она ему это!.. L’amour, toujours, partout l’amour»⁻²⁰…

– Ах, опять этот голос! – вскликнула она тут же громко.

Луиджи Керубини, сапожник офицера Вермичеллы, пел теперь арию из «Il Furioso» Доницетти.

Raggio d’amor parea
Nel’ primo april degli anni²¹…

И как пел! «A réveiller une morte»²², говорил, чуть-чуть подчеркивая и усмехаясь одним уголышком губ, маркиз. Она слушала… Сердце у нее сильно билось, a глаза не могли оторваться от белокурого незнакомца, сидевшего в своей гондоле так близко к ней, что она могла бы дотронуться до него рукой. И среди этой синей венецианской ночи, под эти страстные звуки юга, пред мысленными очами ее стоял мрачный, страшный северный лес, занесенный снегом, – тот самый лес, что писан на декорации последнего акта «Жизни за Царя»²³, – и там, под нависшею елью, «в шубке», дрожа от холода и муки, стоит она, – «jeune fille ou femme mariée», – любившая его, и говорит ему: «Прощай, спасайся, будь счастлив, а я… я умру без тебя, но что тебе до этого! Мы, женщины, рождены, чтобы любить, страдать… et mourir pour vous»²⁴…

– Vous rêvez, comtesse²⁵? – спросил шепотком маркиз, наклоняясь к ней вслед за последнею нотой арии.

Она вздрогнула, усиленно моргнула глазами:

– Oui, et d’un mauvais rêve²⁶, – быстро проговорила она, приникая опять ухом к тому, что говорилось в соседней гондоле.

– Так где ж тебя найти тут? – спрашивал Волк.

– А я, как приехал с Бортнянскими, так и остался в «Hôtel Bauer», только в дешевый нумер перебрался…

– Какие такие Бортнянские? – спросил опять тот.

– Семейство одно русское… Случай мне вышел в Вене: ехали они в Италию на зиму, учитель нужен им был к детям…

– Что ж, дело! – хихикнул Волк почему-то.

– Да… да не выгорело.

– А что?

– Телеграмму здесь получили они. Родственник какой-то их богатый умер в Петербурге, они скоропостижно и взмыли все туда, наследство делить… Так я и остался…

– Гм!.. Это где же твой Бауэр?

– Подле San-Moise; церковь такая есть… Вспомни десять заповедей, – засмеялся молодой человек, – и пророка Моисея.

– Добре, не распространяйся, найду… Нумер?

– Двадцать девятый. Пролетова спроси, maestro russo Proletof²⁷.

– Про-ле-тов, – повторил по слогам Волк, – по виду что ли? – коротко спросил он тут же.

– По самому настоящему, – ответил молодой человек с новым смехом, – подписано: «С.-петербургский градоначальник»… Ишь, загалдели как! – перебил он разговор, словно после какого-то сна возвращаясь к сознанию окружавшей его действительности и устремляя прищуренные глаза вперед.

С гондол, с берега неслись крики и громкие рукоплескания по адресу восхитившего публику певца. «Cherubini, bravo! Fora (выхода), Cherubini, avanti (вперед)!..» И в багровом освещении загоревшихся вновь по этому случаю потешных огней выступил к самому краю помоста человек лет под сорок, невзрачной наружности, в изношенном пальто и с шеей, повязанною каким-то лиловым кашне, и принялся неловко раскланиваться направо и налево, откидывая в сторону, по-итальянски, руку со шляпой во всю длину ее, будто солдат на карауле, салютующий проезжающему командиру.

– Il n’est pas beau votre cordonnier²⁸! – все тем же своим скучливо-пренебрежительным тоном проговорила дама в вуале соседу своему Вермичелле.

Графиня внезапным порывом наклонилась к ее уху и прошептала ей:

– A посмотри тут влево, подле меня, этот… (она почему-то не сказала срывавшееся у ней с языка «наш русский»)… Точно Ван-Диковский портрет²⁹…

Тот, о котором говорила она, стоял теперь в рост в своей гондоле, озаренный отблеском огней с серенаты, и действительно в строгом облике его молодого, правильного лица с белокурыми волосами, вившимися под низкою и мягкою черною шляпой, было в эту минуту что-то эффектно, картинно-красивое.

Дама, склонив несколько голову набок, потянулась ею вперед по указанному направлению и вдруг быстрым, словно испуганным движением откинулась всем телом назад в спинку своего сиденья…

Спущенный вуаль не дозволял видеть выражения ее лица, но спутнице ее этого не было и нужно. Целый мир самых смелых, невозможных догадок и соображений зароился мгновенно в пылкой голове графини… Но она была слишком благовоспитанна и светски опытна, чтобы выразить это чем-либо наружно. Она поспешила даже отнестись с каким-то вопросом к маркизу, которого знала за очень тонкого и наблюдательного человека, чтоб отвлечь его внимание от внезапного смущения своей соседки, в случае, если он успел заметить его.

– Madame elle est incommodée?[20]³⁰ – спрашивал между тем ту, сложив губы сердечком и голосом, «как мед Гимета сладким», офицер Вермичелла, горевший к ней пламенною страстью и следивший поэтому за каждым ее жестом с зоркостью легавой собаки.

– Я озябла, – ответила она, успев тут же овладеть собою, – воздух очень свеж сегодня… Находите ли вы, – примолвила она чрез миг как бы шутливо и не относясь ни к кому особенно, – что эта музыка стоит того, чтобы мы прослушали ее до конца?

– Другими словами, – засмеялась графиня, – «мне скучно, поедемте домой!..» Счастливый супруг, – повышая голос, обратилась она по-русски к мужчине, стоявшему на корме гондолы, – вашей жене бай-бай хочется.

– A vos ordres, madame³¹! – торопливо оборачиваясь и шагая к остальному обществу, проговорил тот скороговоркой имевшуюся у него словно всегда готовою в кармане французскую фразу.

– Le modèle des époux³²! – произнесла с комическим пафосом молодая женщина и, продолжая на том же языке. – Я вас втроем с monsieur Вермичеллой высажу к Даниелли, a мы с маркизом, если ему не будет скучно, проедемся еще немножко… Я сегодня в мечтательном настроении, – смеялась она, – a он удивительно умеет угадывать и отвечать на всякое женское настроение…

– Oh, comtesse!.. – благодарно вскликнул он, только прикладывая руку к сердцу…

Высадившись на Riva dei Schiavoni³³, у отеля Даниелли, дама в вуале обратилась к мужу и сопровождавшему их офицеру:

– Messieurs, я спать хочу и потому не приглашаю вас к себе… о чем вы, впрочем, очень сожалеть не будете, так как, по обыкновению, отправитесь вероятно играть в домино к Флориани, что гораздо веселее моего общества.

– Ужинать к Квадро[21] поедем… avec bouteille champagne³⁴, – быстро проговорил на это муж на ухо офицеру и подталкивая его под локоть.

Но Вермичелла в ответ испустил глубокий вздох, повел на даму долгим взглядом своих прекрасных миндальных глаз и произнес чуть не плача:

– Oh, madame elle est très messante (méchante) ce soir³⁵!..

– Bonne nuit³⁶! – крикнула она, не отвечая ему, оставшимся в гондоле маркизу и графине.

– Bonne nuit et beaux rêves, Tony³⁷! – засмеялась опять та. – До завтра!.. Ты в котором часу зайдешь за моим Никсом в Лидо на купанье?

– Как всегда, в час! – крикнула Tony скороговоркой, исчезая за дверями отеля.

Муж подхватил офицера под руку и повлек его с собою чрез Ponte della paglia³⁸ no направлению к площади Святого Марка. Для взаимного обмена мыслей они поставлены были в необходимость употреблять французский язык, на котором оба объяснялись невозможным образом, но это нисколько не мешало им, по-видимому, отлично понимать и находить величайшее удовольствие в обществе друг друга. «Счастливый супруг», по крайней мере, не мог и дня провестии без обожателя жены своей, причем поил и кормил его со всею безудержностью русского угощения, от которого столбенел, a иной раз приходил в совершенное отчаяние бедный Вермичелла, чувствовавший себя гораздо более созданным «ухаживать за signora russa»³⁹, чем для обжорства с ее законным обладателем.

– Куда же мы едем, графиня? – спрашивал между тем свою спутницу маркиз.

– Куда хотите, где потемнее и пострашней… К Ponte dei Sospiri⁴⁰ прежде всего.

– Я вижу, – усмехнулся он, – что вы не в «мечтательном», как сказали, a в каком-то мрачном настроении духа находитесь…

– Совсем нет, – прервала она его, – я хочу только сильных впечатлений сегодня. Расскажите мне какую-нибудь ужасную историю!

– О выходцах с того света? – спросил он, уже совсем рассмеявшись.

– Нет, нет, напротив: что-нибудь… политическое…

Он внимательно покосился на нее своими умными глазами:

– Странное впечатление, однако, производит на вас музыка, графиня! Elle ne vous poétise pas; elle vous prosaise au contraire, il me semble⁴¹, – примолвил он как бы тоном нежного упрека.

– Почему это? Потому что я произнесла слово «политика»? Политика политике рознь: я говорю не о той скучной вещи, которою занимаются дипломаты и газеты, a o том, что так часто бывает интерсно, как в романе или в опере… как в «Гугенотах»⁴², например, борьба партий, тайные заговорщики, узники, убегающие из своих тюрем, и так далее…

– Это значило бы прочесть вам курс современной истории моего отечества, с 1815 года и до самого вступления нашего в Рим, – сказал на это маркиз, – вся Италия в продолжение полустолетия только и делала, что конспирировала.

– Да, да, – как бы радостно проговорила она, – Silvio Pellico⁴³… Она запнулась, не припоминая в голове никакого другого имени.

– И много других… включая сюда и вашего покорного слугу, – добавил он как бы мимоходом.

– Вы, вы были заговорщиком! – вскликнула она, оборачиваясь к нему всем лицом.

– И даже приговорен к смерти.

– О!.. – могла только сказать она и вся вздрогнула.

Ponte dei Sospiri возносил прямо пред ней в эту минуту смелый изгиб своего перекинутого свода, и тусклое пламя масляного фонаря со стороны Дворца дожей дрожало унылым световым пятном на крайнем из его решетчатых окон. Точно кто-то внутри пробежал мимо этого окна с факелом в руке, представилось на миг ее возбужденному воображению… Она усмехнулась, но то жуткое ощущение, которого искала она в этот вечер, продолжало блаженно сжимать ей грудь. Чем-то гробовым действительно веяло от высоких, почерневших стен вековых зданий, мимо которых плыла она с бежавшею впереди ее гондолы узкою лентой зеленой, коварной воды, «унесшей в море», думалось ей, «так много жертв, так много жизней молодых, прекрасных, благородных»… Ей было и страшно, и сладко среди немой, словно зловещей тишины, царившей кругом, и не хотелось ей прервать ее, не хотелось вырваться из-под ее мрачного обаяния. Точно ее живую захватили какие-то невидимые призраки и увозили в царство теней, и сам подземный владыка в огненной короне ждал ее на суд где-то там далеко впереди, где пламя одинокой свечи из чьего-то открытого окна отражалось трепещущею искрой в дремлющей влаге канала…

Легкая дрожь пробежала у нее по телу; она чуть-чуть встряхнула головой и обернулась еще раз к своему спутнику:

– Вы были приговорены к смерти, – повторила она, – когда же это было?

– В 1849 году. Мне было едва двадцать лет. Кругом Карла Альберта⁴⁴ собирались тогда все, у кого в груди билось итальянское сердце. Я поступил волонтером в Пиемонтскую армию… Я родом ломбарднец, – следовательно в ту пору австрийский подданный, следовательно изменник, – a австрийское правительство не шутило с этим… Король, как вы знаете, разбит был при Новарре, армии его не стало… Дело мое было ясное: я и мои земляки, сражавшиеся в ее рядах, подлежали смерти… К счастию, я успел вовремя перебраться во Францию, где и прожил, – приговоренный заочно к растрелянию австрийским военным судом, – в течение десяти лет сряду.

– Десять лет далеко от родины… от такой родины, как ваша, – словно поправилась она, что-то вспомнив, – это ужасно!..

– Ужаснее было то, – возразил он со внезапною горячностью в звуке, в выражении голоса, – что у меня, у нас, и родины в действительности никакой не было. Италия в те годы, как говорил Меттерних, была только «этнографический термин».

– Зато она ваша теперь вся после стольких веков чужого владычества, вы свободны… О, какая эта великая вещь – свобода! – вскликнула вдруг графиня с каким-то странным в устах ее пафосом. – Я понимаю, что за нее отдают жизнь… И в моем отечестве, в России, есть молодые люди, une jeunesse ardente et généreuse⁴⁵, которые всем ей жертвуют, но их преследуют, ссылают на галеры (aux galères), или они должны бежать за границу, как это было с вами… Но вы, итальянцы, уже пережили ужасное для вас время, вы победили, вы счастливы теперь…

К немалому ее удивлению, собеседник ее отвечал на это тяжелым вздохом:

– Это уж другое дело, comtesse! – задумчиво проговорил он.

– Как это?

– Не знаю, – ответил он сейчас, – оттого ли, что лучшие силы наши ушли на ту борьбу… или потому, что мы тогда молоды были… но l’Italia una, единая Италия, лучше была, кажется, когда нам дозволено было только представлять ее себе в мечтаниях…

Он оборвал вдруг, как бы отгоняя докучную мысль, и, наклоняясь с места к молодой женщине, промолвил сладким и вкрадчивым голосом:

– Верьте, графиня, на свете есть только одно неизменно прекрасное, это все же любовь… Но вы не хотите слышать об этом…

– Любовь, – машинально повторила она и усмехнулась внутренно, вспомнив, что за полчаса пред тем говорила себе то же, «почти в тех же выражениях»… Но ей не понравилось, что он вздумал начать об этом «опять» здесь, в этой гондоле и мраке, и этим «вкрадчивым и сладеньким» голосом, и так близко наклонившись к ней, что краем своей шляпы чуть не задел ее лица.

– Мне кажется, cher marquis, – сказала она со смехом, – что мы оба с вами слишком зрелы (trop mûrs), чтобы думать об этом.

– Вы не имеете никакого реального основания говорить это относительно себя самой, – пылко возразил он, – что же меня касается, то я скажу вам, что пока у человека бьется сердце, он заставить его перестать любить не в состоянии…

– О да, это уже становится серьезным! – продолжала она смеяться и, понизив голос. – Вы, кажется, желаете дать повод вашим гондольерам рассказывать о нас завтра всякие небылицы в отеле…

Он выпрямился весь с обиженным выражением в лице, подавил вздох, вырывавшийся у него из груди, и замолк.

Прошло несколько минут молчания…

– Не сердитесь, любезный маркиз? – тихо промолвила она, протягивая ему руку.

Он почтительно пожал ее.

– Вы всегда умеете обезоруживать меня одним словом, одним движением… Сердце у вас пленительно доброе, но природа холодная, – сказал он с выражением, имевшим все подобие искренности.

Она усмехнулась.

– Что же делать? «Tel est mon caractère»⁴⁶, – профредонировала⁴⁷ она вполголоса припев из «Brigands» Оффенбаха⁴⁸. – А вы должны оказать мне услугу, маркиз, – как бы вспомнила она вдруг.

– Приказывайте, графиня!

– Вот видите, – начала она не совсем уверенно, – я не знаю, как быть с моим мальчиком. Ему уже десятый год. Я почти все время моего траура провела за границей; теперь живу здесь для его морских купаний, зиму думаю провести во Флоренции или в Риме. Он учится со своим англичанином, но родной язык начинает совершенно забывать… да и нужно, чтоб он серьезно, грамматически начал ему учиться…

– Вы желали бы учителя русского языка? Во Флоренции я могу вам рекомендовать…

– До Флоренции еще далеко, – с живостью прервала она его, – мне хотелось бы скорее… Мне… вчера… говорил мой Giacomino, – он от кого-то слышал в отеле, – что одно семейство моих соотечественников привезло сюда с собою учителя… Но оно принуждено было почему-то вернуться в Россию, a он, говорят, остался…

Маркиз зоркими глазами и опытным ухом следил за выражением ее лица и звуком речи…

– Молодой человек этот учитель?

Он чуть не поймал ее этим нежданным вопросом. «Какое вам до этого дело!» – чуть не вырвалось у нее досадливо в ответ. Но она сдержалась вовремя и, приподняв слегка плечи:

– Я этого никак не могу вам сказать, не видав его никогда в лицо, не зная даже, как его зовут… Вероятно, молодой, – примолвила она совершенно спокойно, – теперь, у нас по крайней мере, совсем нет, кажется, старых учителей…

– Я завтра же наведу справки, графиня.

– Ах, да, он, кажется, живет в Hôtel Bauer… говорил мне Giacomino… Да, именно в Hôtel Bauer, я хорошо помню теперь…

– Найти его легко, таким образом, – сказал маркиз с легким подергиванием лицевых мускулов.

– Но вот в чем просьба, – начала она опять тем же не совсем уверенным тоном, – я бы не хотела послать пригласить его… от себя. Вы понимаете, это заранее связало бы меня некоторым образом…

– Вы желаете, то есть, чтобы я, как бы ничего не слыхав от вас, но зная только, что вы ищете учителя для вашего сына и желая оказать вам одолжение, отыскал его от себя, – подчеркнул он, – и привел к вам?

– Как вы догадливы, дорогой маркиз! – воскликнула молодая женщина.

– На беду себе, – проговорил он сквозь зубы, учтиво наклоняя в то же время голову. – Завтра желание ваше будет исполнено.

– Благодарю тысячу раз!

И она еще раз протянула ему руку.

– Но становится в самом деле холодно, кажется… A casa (домой)! – обернулась она с приказанием стоявшему за нею на корме гондольеру.

II

Графине Елене Александровне Драхенберг было никак не более двадцати девяти лет. Но по особого рода хвастовству она не упускала ни одного удобного случая говорить о себе как о женщине, имеющей «sa trentaine bien sonnée»¹, как бы с целью заявить этим о тех правах на полную свободу поступков, которая, по ее мнению, сопряжена была для женщин с тридцатилетним возрастом, а может быть, просто из-за удовольствия выслушивать возгласы недоверия и горячие опровержения, которыми отвечали на эти ее уверения поклонники ее и «друзья»-мужчины (друзья-женщины верили ей, само собою, на слово). Она действительно была замечательно молода на вид. Роста выше среднего, чуть-чуть полна, рыжа как белка летом, она, как все рыжие, отличалась необыкновенною тонкостью, белизной и свежестью кожи. Черты ее были неправильны, лоб не в меру высок (она ввиду этого еще раньше моды кудрявила волосы на лбу), но все вместе взятое составляло нечто своеобразно-милое и привлекательное, благодаря живому выражению прекрасных карих глаз и прелестному очерку свежих и полных губ, из-за которых ослепительно сверкали ее, словно подобранный жемчуг, крупные и ровные зубы. С этою наружностью она могла нравиться и нравилась более, чем многие женщины самой бесспорной красоты.

Единственная дочь умного и деловитого отца, умевшего нажить огромное состояние на золотых приисках и всяких иных толково и счастливо ведомых предприятиях, Елена Александровна, последняя отрасль древнего новгородского рода Борецких, выдана была на девятнадцатом году жизни матерью, полькой по рождению, за немца-мужа, глубокий траур по которому, по свойственной ей своеобразности, продолжала носить молодая женщина до сих пор, хотя имела бы по существующим на то в свете правилам полное право заменить шерстяные свои ткани шелковыми, так как шел одиннадцатый месяц со дня его кончины. ²⁻«Une façon d’expiation, объясняла она, полувздыхая, полусмеясь, близким ей людям, – pour m’être tant ennuyée avec ce brave homme de son vivant»⁻². Граф Отто Фердинандович Драхе-фон-Драхенберг был и точно достойнейший, но тяжеловеснейший из смертных вообще и из супругов в особенности… «Остзейский дворянин» в полном значении понятия, выражаемого этими двумя словами, он был примерный, равно уважаемый начальством и товарищами эскадронный командир одного из гвардейских кирасирских полков, строго держался законов «хорошего общества», отчетливо и усердно оттанцовывал все танцы на придворных балах и в вопросах чести почитался авторитетом всею петербургскою и военною молодежью. Тридцати с чем-то лет от роду он был полковник и флигель-адъютант и при весьма небольших средствах, которые получал из родительского замка в Курляндии, умел жить приличнее многих из своих однополчан, тративших тысяч по тридцати в год и бежавших к нему же во дни безденежья «перехватить рублей триста на недельку времени», в чем он находил возможность никогда им не отказывать. Наружности он был совсем рыцарской, более внушительной, чем красивой; потомок меченосцев сказывался с первого взгляда в его высоком, сухом и мускулистом стане, в холодном блеске бледно-голубых глаз и в силе растительности бесконечно длинных и кудрявых льняных усов, – «первых по всей гвардии», говорили с гордостью «за полк» и с тайною завистью по отношению к самим себе новоиспеченные корнеты, которых муштровал он на офицерской езде… Лучшего супруга для дочери не могла и представить себе Гедвига Казимировна Борецкая, рожденная графиня Лахницкая, во внутреннем чувстве которой каждый «родовитый» иноземец, в силу уже одной крови, текущей в его жилах, должен был быть не в пример аристократичнее, цивилизованнее и «надежнее как муж во всех отношениях» любого «московита», хотя бы самого знатного и добропорядочного. «Этот по крайней мере не истощил себя с кокотками и не проиграет состояния твоего в яхт-клубе», напирала она, исчисляя дочери достоинства графа Драхенберга. Дочь с своей стороны была такого мнения, что с Драхенбергом вальсировать очень ловко, что немецкий акцент в его французской речи «не особенно противен» и, наконец, что никто лучше его не ездит верхом на каруселях придворного манежа… Благодаря сочетанию таких лестных о нем мнений, счастливый курляндский граф выхватил, как говорится вульгарно, «из-под носу» своих совместников руку одной из богатейших невест в России… С первых же шагов своих на супружеском поприще он осуществил возлагавшие на него Гедвигою Казимировною надежды в мере, далеко превысившей даже ее ожидания. Он уплатил ей чистыми деньгами причитавшуюся ей вдовью часть, исчислив оную, «с соизволения графини Елены Александровны», тысяч на семь дохода выше того, на что имела она право по закону, и счастливая теща, благословляя такого «beau fils modèle»³, переселилась вслед за тем в Вену, где года два спустя вышла вторым браком за графа Пршехршонщовского, прокутившегося галицийского помещика, который лет на пятнадцать был ее моложе и на которого заглядывались женщины, когда он на гулянье в Пратере⁴ с высоты элегантнейшего лондонского догкарта⁵ приветствовал знакомую даму ⁶⁻«d’un coup de chapeau», правя своими four in hands кровными лошадьми модного цвета Isabelle⁻⁶… состояние жены своей, оставленное покойным отцом ее в несколько запутанном виде, граф Отто Фердинандович в несколько лет управления привел в такое блестящее положение, что ежегодный доход с заводов ее и земель, не превышавший семидесяти пяти тысяч, когда он вступил с нею в брак, возрос чрез пять лет до ста двадцати, и Драхенберг, уже тогда отец, указывая на маленького сына, говаривал, потирая руки, в веселые минуты, что он «к совершеннолетию этого шибсдика надеется благоразумною экономией сколотить свободный миллиончик, за который тот, надо полагать, скажет ему merci»…

Все это было бы прекрасно, если бы муж Елены Александровны удовольствовался своим положением финансового главы того товарищества на паях, которое называетеся супружеством в свете. Но он, в силу своих патриархальных понятий, почитал еще себя серьезно призванным быть духовным руководителем «данной ему небом подруги жизни» (seiner Lebensgenossin), и это призвание свое исполнял с такою убийственною добросовестностью, что в первое время их супружества доводил жену чуть не до лютого отчаяния. Отто Фердинандович берег супругу свою и ее репутацию пуще зеницы ока, неуклонно следовал за нею повсюду, тревожно следил за каждым словом ее и движением, производил в уме тщательную расценку нравственных качеств ее светских приятельниц и бальных кавалеров. Возвращаясь с нею с бала или раута, он начинал еще в карете и продолжал затем, идя за нею в ее спальню, бесконечно длинно и бесконечно нудно подвергать «правильному обсуждению» «неприличную смелость» такого-то оброненного ею перед тем-то «фатом» выражения, или опасность, которая могла-де грозить ей от сближения с такою-то слишком «фривольною» женщиной из ее знакомых. «Обсуждение» заканчивалось неизбежным нравоучением о том «достоинстве», с каким должна держать себя женщина «высокого рождения» (eine adelige Person) вообще и носящая его имя в особенности, причем пускался в тот дидактический «высокий» тон, присущий с детства каждому немцу, которым говорит ему проповедник с кафедры и лицедей с театральных подмосток. У молодой женщины начинало нестерпимо ныть под ложечкой и сводить судорогой пальцы на ногах. «Ну хорошо, оставь меня только, я спать хочу!» – восклицала она, махая руками, готовая разрыдаться от досады и скуки… Но неугомонный супруг переходил тогда к соображениям по части хозяйства и «светских обязанностей». Начиналось подробнейшее изложение тех причин, по которым им необходимо дать обед такого-то числа, пригласить к нему тех-то лиц и потратить на него столько-то денег; вытаскивалось из кармана menu, «требовавшее внимательного рассмотрения» и которое «en toute confidence»⁷ составлено ему было «по дружбе» одним приятелем, известным гастрономом… «О, Боже мой, оставишь ли ты меня, наконец!» – плакала уже впрямь теперь жена, насилу сдерживаясь от желания швырнуть ему в голову только что снятым с ее руки браслетом. Отто Фердинандович, весьма боявшийся женских слез, расширял каждый раз после этого все так же недоумело свои бледно-голубые глаза, осторожно приподнимал плечи и удалялся, но на другой же день являлся утром к жене с тем же menu в руке и с озабоченным видом приглашал ее пройти с ним в столовую, «сделать маленькую репетичку» предполагаемого «их» обеда, «чтобы наперед знать, кто подле кого будет сидеть, так как в этих случаях очень важно, чтобы не посадить рядом людей, которые терпеть друг друга не могут», a также, чтобы «сговориться заранее» насчет тех нюансов, – он особенно хлопотал о «нюансах», – которыми должны они, муж и жена, руководиться, каждый со своей стороны, в своих frais d’amabilité⁸ относительно «главных» и «неглавных» из своих приглашенных…

Но графиня Елена Александровна была не того рода особа, чтобы долго терпеть «назойливое» попечительство своего супруга. В один прекрасный вечер она замкнула на замок дверь своей спальни, a на следующее утро объявила ошеломленному мужу, что она родилась в свете и знает, как вести себя там, по крайней мере так же хорошо, как и он, что по ночам она спать хочет, a не слушать его пасторские сентенции (так и сказала «пасторские», – что особенно показалось «giftig», язвительным и ужасным бедному Отто Фердинандовичу). «Я хочу наконец дышать свободно, – беспощадно объясняла она, – вы имеете право требовать от меня лишь одного, чтоб я не делала скандала, не срамила вашего имени, и насчет этого вы можете быть спокойны: я не стану вас обманывать, хотя бы уже потому, что, по-моему, это ставит и мужа, и жену в равно глупое положение. Лучшее доказательство этому то, что я вам теперь говорю: другая женщина на моем месте давно бы кинулась на шею первому встречному мужчине из одной злости на ваши проповеди, и вы об этом никогда бы не узнали, по примеру всех мужей на свете, – a я предпочитаю объясниться с вами откровенно. C’est à prendre ou à laisser⁹: или вы оставите меня жить по моему разумению, дружиться с кем я хочу, ездить куда мне вздумается и, главное, без вас и без ваших нотаций, – или я завтра же уеду к матери, в Вену, где, говорят, гораздо веселее жизнь, чем здесь, и тогда я ни за что не отвечаю…»

Выходка эта страшно перепугала графа Драхенберга. Он настолько уже успел узнать характер графини, чтобы не сомневаться в том, что она буквально исполнит угрозу свою – уедет в Вену к этой «старой дуре», своей матери, ¹⁰⁻«die alte Narrin», как называл он in petto⁻¹⁰ тещу, «на пропащее житье», если он не подчинится предъявляемым ему требованиям. В душе его первым ощущением заныло жгучее и злобное раскаяние по поводу «бессмысленных уз», которыми связал он себя; ему, Драхенбергу, благородному плоду чистых соков германского древа, возможно ли было взять в подруги этот прямой продукт славянской несостоятельности и распущенности (Liederlichkeit), да еще в его двойном букете – русской и польской крови! «О lieber Gott, nein das war doch ein Wahnsinn, ein Wahnsinn¹¹!» – бледнея, восклицал он про себя, растерянно упершись взглядом в раскрасневшееся от волнения лицо той, которая так дерзко дозволяла себе заявлять о своем каком-то праве дышать свободно, отдельно от законного своего сожителя… Но эта дерзкая «способна на все», подумал он тут же, способна не только уехать, но еще увезти с собою его сына… a с этим, пожалуй, взять у него назад «полную доверенность», данную ему на управление ее имениями, и дать подобную же первому попавшемуся негодяю, который разорит ее и их наследника… Отто Фердинандович был человек чувств самых возвышенных, конечно, но он был вместе с тем и человек положительный, ein solider und praktischer Mann¹²: негодование клокотало в благородной душе его, но он не счел благоразумным дозволить себе выразить его на словах:

He выпустил из уст он пламенных речей
И бога гневного сдержал в груди своей[22].

Он только «убедительно» просил графиню Елену одуматься, рассудить, «насколько правильно с ее стороны пренебрегать теми полезными для нее указаниями, которые он как ближайшее к ней мужское лицо и друг»… Она не дала ему продолжать. «C’est à prendre ou à laisser!» – с жестокосердою настойчивостью повторила она… Отто Фердинандович вспомнил еще раз о «наследнике»… и о «доверенности» и уступил.

Но помириться с новым положением своим он все-таки не мог: ему недоставало того легкомыслия или того добродушия, с каким славянский муж ужился бы с таким положением, находя в нем даже некоторую привлекательную сторону, и Отто Фердинандович считал нужным при всяком случае давать это чувствовать своей обидчице. Наливал ли он ей воды за столом, спускал ли ее с лошади в манеже, или принимал чашку чая из ее рук на вечере у ней en petit comité¹³, куда он каждый раз признавал для себя необходимым являться, его уныло вытянутое лицо говорило ей неизменно то же: «Ты видишь, мол, как я приличен, учтив и даже мил с тобою, но я все же уязвлен, и ты это понимай!»… Елена Александровна понимала действительно: вид «этого spectre de Banco¹⁴», которого, как уверяла она, изображал теперь ее обезоруженный «властелин», раздражал ее хуже зубной боли. Но это нисколько не располагало ее отдать себя снова под его ярмо. Она только старалась по возможности избегать всяких встреч и разговоров с ним, и свидание с глазу на глаз допускала лишь в тех неизбежных случаях, когда ему бывала необходима подпись ее под каким-либо документом по ее имениям, которыми он продолжал все так же полноправно и удачно управлять. Обитая под одним кровом, супруги наши были теперь так же чужды друг другу, так же разнились в образе жизни, как жители противоположных полушарий. Отто Фердинандович командовал полком в окрестностях столицы, где и проживал половину своего времени, вставал с зарей, весь день проводил на службе. Жена его подымалась с постели в два часа пополудни и ложилась в пять утра, принимала каждый день «между пятью и шестью», обедала, ездила по театрам, чаевала и ужинала в ¹⁵⁻«coterie intime» отчаяннейших «кокодеток», – их же царство настало в те дни, – говорила самым модно-циническим argot парижских бульваров, декольтировалась «avec un chien de tous les diables», по выражению толстенькой графини Ваханской, ближайшей ее приятельницы, и укладывала в лоск своим кокетством все сонмище военных и гражданских сановников, папильйонирующих в виде «отдыха» от великих трудов своих на благо отечества в известных гостиных петербургского большого света. «В сияющей лысине каждого из этих государственных старцев, – уверял какой-то mauvais plaisant, – вы можете видеть как в зеркале отражение неподражаемой chute d’épaules графини Драхенберг»… Сам граф Анисьев, занимавший теперь весьма видный пост и, несмотря на свои давно ушедшие за полвека годы, слывший у женщин за «homme irrésistible», предпринял правильную осаду сердца огненной красавицы – «la femme de feu»⁻¹⁵, – ее же не без ехидства прозвала так, по заглавию одного весьма скабрезного ¹⁶⁻романа Belot, все та же маленькая и толстенькая Lizzy Ваханская (носившая вследствие этого в свою очередь прозвание Boulotte), намекавшая этим якобы единственно на рыжеватость своей «meilleure amie». Но сердце это не сдалось графу Анисьеву, и прозвище, данное графине Драхенберг, могло действительно – весьма долгое время по крайней мере – относиться к единственно огненному цвету ее волос. При всей сущности ее жизни и распущенности речей, усвоенной ею в обществе приятельниц своих «кокодеток», в душе ее теплилась немалая доля идеализма своего рода, смутного искания чего-то «интереснее» того, что «в области чувства» могла она ожидать от петербургских свитских генералов и статских карьеристов… Дав им наглядеться бывало вволю целый вечер на свои блистательные плечи, наслушавшись их казенных любезностей и острот, понадерганных из «Figaro» и всяких французских книжек, поставляющих готовые mots российским «козёрам»⁻¹⁶, она садилась в карету глубоко утомленная и с нервной зевотой гадливо говорила себе, укутываясь в пушистый белый мех своей ротонды: «Они еще скучнее со своим обольщениями, чем мой муж со своею добродетелью».

Так прошло несколько лет. Mo то, что французы насмешливо называют «психологическим моментом» в жизни женщины, не минуло наконец и ее. За год пред тем как встречаемся мы с нею в Венеции, она в Крейцнахе, куда ездила лечить ребенка своего от золотухи, встретилась с человеком, пред которым разлетелась в прах вся ее нерушимая до той минуты внешняя безупречность. Это был некий венгерец, граф Шегедин, музыкант, поэт и путешественник. Лет он был уже не совсем молодых, прихрамывал притом на правую ногу, как лорд Байрон, но его полуцыганская, полуразбойничья наружность носила отпечаток такой силы, в черных, как ночь, глазах горела такая неотразимая воля соблазна, что «женщина, – говорили про него бывалые барыни, – которую он удостаивал своим вниманием, должна была или беспрекословно сдаться ему тотчас, или бежать от него скорее в какой-либо неведомый еще людям уголок земли (так как все ведомые исхождены-де им были вдоль и поперек), где бы не имел он возможности преследовать ее…» Репутацию имел незавидную: он, по ходившим о нем слухам, проиграл и прожил на своем веку два или три огромные наследства, был два раза женат, каждый раз на богатых красавицах, и каждый раз красавицы эти умирали спустя год после брака, неизвестно как и отчего, в какой-нибудь отдаленной стране, куда влекла их мужа страсть к приключениям или наживе, и откуда вести едва доходили до Европы. Уверяли, что он когда-то служил в английской армии в Индии, покушался произвести возмущение между сипаями, был в этом уличен, судим и приговорен к смерти, но спасся каким-то чудесным образом при помощи жены какого-то раджи, очутился затем на одном из островов Малайского архипелага, населенном дикими, провозгласившими его якобы царем над ними… Все это, конечно, сильно отзывалось сказкой; верно было то, что он принадлежал действительно к одному из древнейших родов Венгрии, но не владел там, ниже в какой иной земле, никаким недвижимым имуществом, что значительных капиталов за ним тоже никто не знал, что не мешало ему проживать тысяч пятьдесят гульденов в год, и что его же одноземцы называли его «средневековым condottiere¹⁷, странною игрой судьбы перенесенным целиком в XIX век»… Дурная слава графа Шегедина, как это неизбежно бывает в подобных случаях, послужила ему на пользу в глазах Елены Александровны еще более, может быть, чем его музыка, французские стихи и звеняще-проницающий голос. Он с этим своим темным прошедшим, напоминавшим легенду о Рауле Синей-Бороде, с загадочными условиями настоящего своего существования, со своею наружностью «кондотьера», так мало походил на «прилизанные», шаблонные, «до гадости один другого повторяющие» типы дешевых невских ловеласов!

Он не ухаживал за нею, не расточал слов, но она была околдована с первой минуты… Он овладел ею нежданно, внезапно, – она сама потом не в силах была объяснить себе как… Он сидел однажды у нее после обеда со своею цитрой, на которой играл с каким-то удивительным, захватывавшим за тончайшие нервы слушательниц его выражением. Она внимала ему, не отрываясь взглядом от его поникших к инструменту век, вся захолодела от непонятного, никогда еще до той минуты не испытанного ею волнения… Шегедин оторвал вдруг на полутакте руки от струн и протянул их к ней, устремив на нее в упор свои сверкавшие черные глаза. Она поднялась с места и безответно, безвластно пошла на этот немой зов… Он охватил ее стан железною рукой, привлек к себе, приник к ее губам пылающими губами… Она ничего далее не помнила…

Из Крейцнаха он поехал за нею на Таунское озеро в Гмунден, где мальчику ее предписано было пользоваться горным воздухом. Русских там не было никого, ниже каких-либо знакомых графини из чужеземцев. Она свободно могла отдаваться своей любви… Любовью ли, впрочем, называть то, что испытывала она в те дни? Нет, это было скорее какое-то наваждение, что-то похожее на рабское подчинение ясновидящей таинственному влиянию своего магнетизера: тут было упоение и трепет, блаженство и страх, – «неправедные ночи и мучительные дни»¹⁸. Было что-то безудержное, чуть не зверское в знойных порывах страсти этого человека, вызывавших в ней иной раз невольно такие же пламенные отзвуки… Но за ними следовали у нее часы какой-то надрывающей физической тоски, если можно так выразиться: она не раскаивалась, не упрекала себя ни в чем, она готова была, казалось ей, назвать графа Шегедина любовником своим пред целым светом – но ей было тяжело, словно пред смертным часом… Он еще менее, чем она, способен был объяснить себе то, что происходило в ней в ту пору, и со свойственною ему раздражительностью упрекал ее в холодности: «Я бессильна, – отвечала она ему, слабо усмехаясь, – я бессильна отвечать, как бы вы желали, à votre amour de tigre»¹⁹…

– Вы называете меня «тигром», – сказал он ей однажды на это, – да, я люблю вас лютым и ревнивым как у хищника чувством и не выпущу вас более из моих объятий; вы должны быть моею навеки… моею женой…

– Но я замужем, je suis mariée, вы знаете! – воскликнула она.

– Vous vous démarierez, voilà tout²⁰, – резко выговорил он, – вы разведетесь: я этого хочу! Муж ваш не препятствие, если вы меня любите.

Она подняла на него глаза и тут же опустила их и замолкла. Развод, это значило разлуку с сыном; муж, «закон» отняли бы его у нее в этом случае, она понимала, a ребенок ее был дорог ей, и никогда ей так сильно не сказывалось это, как в ту минуту… Но возражать она не имела силы: у нее своей воли уже не оставалось; вся она, чувствовала молодая женщина, была в «его» власти.

Она согласилась на все, отгоняя все возникавшие в ее голове возражения… Граф Шегедин, как оказывалось, был весьма сведущ по части существующих в России постановлений о разводе. Он объяснил молодой женщине, что муж ее должен «принять вину на себя», дабы дать ей законное право выйти замуж за него, Шегедина, и что весь вопрос заключается в том, «какую цену захочет положить граф Драхенберг за свое отречение»… «А если ни за какие деньги не захочет согласиться?» – вырвалось у нее невольно. Шегедин только плечами пожал на это и презрительно улыбнулся, – и ей самой тогда представилось, что «хотя муж ее и считается самым благородным человеком в Петербурге», но что все же он «расчетливый немец» и предпочтет «соглашение à l’amiable²¹» за крупную сумму «открытому скандалу»…

Наступала осень; графине давно было пора вернуться в Петербург. Шегедин долго не решался отпустить ее. Он звал ее в Вену, к матери, с которою близко был знаком и чрез посредство которой, по его мнению, можно было начать «прямые переговоры» с графом Драхенбергом… «Это значило бы все испортить, – возражала молодая женщина, – моя мать не пользуется никаким авторитетом в глазах мужа; напротив, я одна, личным объяснением с ним, могу склонить его дать мне свободу»…

Страстный венгерец сдался на ее убеждения, но с тем, что сам он месяц спустя после приезда ее в Петербург приедет туда «на помощь ей и покровительство»… Она уехала.

Но очутившись снова в доме своем на Сергиевской, Елена Александровна пришла вдруг в смущение. Она как-то внезапно почуяла, что «расчетливость» Отто Фердинандовича дальше известных пределов не пойдет, что он действительно «настолько все-таки рыцарь, что продать жену свою другому ни за какие деньги не согласится», a следовательно, нечего и начинать с ним разговор об «этом»… Да и когда же было ей разговаривать с ним? Русская армия стояла в те дни под Плевной. Войска мчались на парах с севера за Дунай, a в числе их полк, которым командовал граф Драхенберг. Он только-только успел дождаться ее возвращения, чтобы «проститься с сыном» и передать ей, «графине», в запечатанном пакете «на случай, если он не вернется», подробное изложение «системы действий», которой следовал при управлении ее имениями и которую «он осмеливается ей советовать удержать и впредь, когда другой станет этим заниматься». Возможно ли было ей, в самом деле, в такую минуту заявлять ему, что она желает развестись с ним?.. Она чуть не расплакалась даже, когда он, прощаясь с нею в передней, прижал руку ее к губам, и перекрестила мгновенным движением его наклоненную голову… A тот между тем слал ей каждый день из Вены, куда переехал из Гмундена и где успел совершенно привлечь на свою сторону графиню Пршехршонщовскую, пламенные и тревожные письма, допытываясь, «в каком положении стоят их дела», напоминая ей о ее «обетах (ses serments)» и заявляя, что невыносимое беспокойство, испытываемое им, заставит его, по всей вероятности, ускорить приезд свой в Петербург. A в Петербурге, в том особом светском кружке, к которому принадлежала графиня, связь ее с Шегедином была уже предметом общих разговоров. О гмунденской «идиллии» первая узнала каким-то чрезвычайным путем графиня Ваханская, находившаяся в ту пору в Биарице, и, вернувшись оттуда, разблаговестила об этой «amusante histoire»²² по всем благоприличным домам столицы, в тот приемный час пред обедом, когда в «интимный кабинет» хозяйки расчесанный франт-слуга в белом галстуке вносит уставляемый на раздвижном столике серебряный tea-kettle²³ с чайным прибором и всяким сладким печеньем… Венгерский дон-Жуан не покидал еще своей квартиры на Ringstrasse, a на набережных Невы уже каждая из «кокодеток» готовилась in petto к состязанию, имевшему конечною целью отбить его у «femme de feu», – между тем как ее, эту счастливицу, резали на кусочки кругом того же tea-kettle и сладкого печенья на раздвижном столике, с тем единодушием завистливого злословия, которым отличается искони изящный петербургский гранмонд. Графине Драхенберг в то же время сообщали те же приятельницы, под видом сердечного участия и предостережения, об «ужасных клеветах», «atroces calomnies», на ее счет, которые они же разносили по городу… «И это пока еще нет его здесь; что же будет, когда он приедет, когда мы с ним как на сцене принуждены будем являться предо всеми ими?» — тревожно думала молодая женщина и все чаще об этом задумывалась… Под владычеством странного чувства находилась она со времени разлуки своей с ним; она, как сказочная царевна, словно только что ушла из очарованного замка, где все дышало обольстительною, но ревнивою, но страшною властью похитившего ее волшебника, и жадно вбирала в себя воздух вновь обретенной ею свободы. Ta власть и любезна была ей, и пугала ее… и с каждым днем все сильнее брало это последнее ощущение верх над первым… Ну да, она любила его, любила несомненно, никого еще до него не любила она так, да и вовек не любила; но ведь эта любовь ее к нему – «рабство»… «Рабство, – докучливо стучало у нее в голове, – он всю тебя хочет, каждый твой помысел, каждое сердечное движение». Он ничего не способен оставить ей, даже для сына… для сына! Он ревновал ее к этому ребенку, он «ненавидел его в душе, потому что не могла же разлюбить его совсем из-за него»… Недаром зовут его «Синею Бородой»: кто знает, сделайся он ее мужем, и дрожь пробегала у нее по телу, «не кончила ли бы и она так, как его первые две жены?..» Ну да, она его любит, но «имеет ли она право отказаться для него от сына… и ото всего»… И когда же? Теперь, когда «политические дела в таком положении», когда муж ее… отец ее ребенка понес свою жизнь на поле сражения… «Нет, нет, я люблю этого человека, но есть минуты, когда надо уметь жертвовать собою…» В одно прекрасное утро графиня Елена Александровна поехала в главное управление Красного Креста, просидела там более часу, вернулась оттуда прямо домой, велела никого не принимать и засела за большое «объяснительное» письмо к графу Шегедину. В письме этом она сообщила ему, что у нее «сердце нестерпимо сжимается при мысли о том, какое впечатление произведут на него ее строки», но что есть в жизни обстоятельства, «des circonstances impérieuses plus fortes que la volonté humaine»²⁴, пред которыми человек должен поневоле смириться, и что под гнет таких обстоятельств попала она вслед за возвращением в отечество. «Нравственная обязанность, падающая на нее, как на лицо, владеющее значительным состоянием, в ту трудную годину, которую переживает ныне Россия, столько же, сколько и желание, заявленное ей в высших сферах (dans les hautes sphères de notre Cour²⁵), поставили ее в необходимость, пожертвовав крупную сумму на раненых, принять еще лично в заведывание один из госпиталей, устраиваемых Красным Крестом в различных местностях на театре войны за Дунаем (какой именно, она не говорила), и она немедленно должна туда ехать». Она «умоляла» его не сетовать на нее за то, что называла она «печальным, но священным долгом», и отложить «их лучезарные мечты (leurs rêves radieux)» до лучшего будущего… Нелицемерная слеза, действительно выпавшая при этом из глаз нашей графини и размазавшаяся большим кляксом по ее свеженачертанному лиловыми чернилами писанию, должна была, по ее мнению, убедить его самым неотразимым образом в несомненной искренности тех ²⁶⁻«sentiments douleureux et amers» и жалоб на «sort fatal»⁻²⁶, на роковую судьбу, отдаляющую момент их свидания «на неопределенное время», которыми заканчивалось ее послание.

Но, получив его, венгерский «тигр» заскрежетал от ярости. Эта «белоснежная» женщина с ее русскими миллионами его покидала, бежала от него, бежала, очевидно, нарочно в район местности, занимаемый русскою армией, куда его не пустят, где ей нечего опасаться его преследования… Но, может быть, еще не поздно, он еще застанет ее в Петербурге, свидится с нею… A свидится – победа останется за ним: он знает власть свою над нею, он возьмет свое, «хотя бы сто тысяч московских чертей, кумушек и соперников стояли между нею и им»… И в тот же день вечером граф Шегедин, угрюмо уткнувшись в угол вагона Венско-Варшавской дороги, катил, новый Язон, добывать ускользнувшее из рук его золотое руно к ледяным берегам Финского залива.

Но он уже не застал там графини, и Lizzy Ваханская, с которою он ранее встречался за границей и к которой, зная о ее дружбе с той, поехал тотчас же по приезде, к немалому ее восхищению, злорадно объявила ему, что она не далее как вчера получила телеграмму от этой ²⁷⁻«pauvre Llly», которая в настоящую минуту находится в Никополе, «ужасной, нездоровой трущобе, где она рискует потерять белизну своей кожи, son plus beau titre à l’adoration des hommes»⁻²⁷, домолвила она со своим ехидно-добродушным остроумием.

Шегедин тем не менее еще не потерял надежды. «Женский каприз, славянская бестолковость, жалкая боязнь глупых толков, – объяснял он себе тем или другим мотивом нежданное бегство своей жертвы, – но ей там скоро надоест, он легко убедит ее вернуться». И между тем как общество «кокодеток» à qui mieux mieux²⁸ расточало пред ним свои соблазны, – он попал в моду с первого же появления своего в гостиной Lizzy; он собирал всякими тонкими путями точные сведения о состоянии, о прошлом, о «специальном» положении графини Драхенберг в свете, об отношениях ее к мужу, – и тем сильнее росло в нем решение овладеть ею во что бы то ни стало, чем яснее становилось для него, что ни «Двор» (он почему-то воображал себе сначала, что Двор может стать между нею и им), ни муж, ни иные «внешние условия» не послужат помехой его желанию, если только она останется верна своим обетам…

Но, к немалому изумлению его и тревоге, она не отвечала на страстные письма, которые продолжал он слать ей каждый день, да и никому не писала, как бы нарочно для того, чтобы лишить его возможности иметь какие-либо о ней вести… Граф Шегедин был человек внезапных и дерзких решений: он собирался ехать в Одессу, a оттуда под чьим-либо паспортом, под видом какого-нибудь агента поставщиков провианта на армию, перебраться за Дунай, отыскать ее… как вдруг какое-то, откуда-то полученное им сообщение заставило его, совершенно неожиданно для всех, мгновенно выехать из Петербурга за границу… Куда? зачем? – осталось тайной, объяснения которой тщетно добивались очарованные им петербургские mondaines²⁹ у чинов австрийского посольства; транс- и цислейтанские³⁰ дипломаты отвечали на вопрос загадочными пожатиями плеч и холодными улыбками, причем официально заявляли, что «l’embassade impériale n’en a aucune conaissance»³¹… Заходили между тем какие-то странные слухи неведомого происхождения, заговорили о «подделке» каких-то австрийских бумаг, о «государственном преступлении», в котором будто бы принимал участие этот недавний любимец петербургских гостиных и раскрытие которого заставило его бежать-де в Америку… Дамы с тем большим негодованием протестовали in corpore³² против «такой клеветы», чем настоятельнее повторяли ее поклонники их, завидовавшие успехам венгерского «condottiere» в их очаровательной среде…

Весть об этом, поспешно сообщенная в Никополь графинею Ваханскою, Елена Александровна приняла почти равнодушно… Увы, страсть ее к графу Шегедину была для нее в настоящую пору поконченное дело, что немцы называют «ein überwundener Standpunkt»³³; она пережита была ею и сдана в архив с тем легким духом, с тою простодушною бессовестностью, на которые имеют особую привилегию женщины. Иными помыслами и впечатлениями полно было ее пылкое воображение. Дело Красного Креста – к которому примкнула она первоначально, видя в нем для себя лично выход из затруднительного положения, – стало теперь в глазах ее делом жизни. Она отдалась ему, сама не зная как, порывисто, мгновенно, с какою-то внезапною жаждой самоотвержения и жертвы, как отдалась венгерцу, все тем же бессознательным побуждением своей впечатлительной природы. Эта изнеженная, избалованная, капризная светская барыня оказалась вдруг самою деятельною распорядительницей, самою неутомимою и усердною сестрой милосердия, проводила дни и ночи в госпитале, перевязывала самые гнойные раны, не морщилась ни пред каким надрывающим зрелищем искалечения, ни пред каким претящим обрядом ухода за больными. Способность преодолевать чувство отвращения, которой отнюдь не подозревала она в себе до тех пор, доставляла ей глубокое внутреннее услаждение. «Я воображаю, что было бы с Lizzi на моем месте!» – говорила она себе с улыбкой торжества и сожаления по адресу приятельницы. Она сыпала деньгами на «своих» раненых, «своих» врачей, «своих» сестер и совершенно искренно была убеждена в ту минуту, что врачевать увечных и недужных «телесно и духовно» было ее настоящим призванием на земле…

Долго ли продолжалось бы в ней это восторженное душевное состояние, сказать трудно, но ее деятельность по Красному Кресту прервана была на третьей же неделе смертью мужа, убитого наповал пулей в грудь… Она все кинула, отправилась на место битвы, испросила разрешения вырыть тело и повезла его в свинцовом гробе чрез всю Россию в замок предков его в Курляндию, где Отто Фердинандович, как стало известно ей по вскрытии пакета с его завещанием, положенного на хранение в полковой ящик, желал быть похороненным в фамильном склепе подле отца своего, убитого под Гроховым в Польскую кампанию в рядах того же полка, во главе которого так же доблестно, как он сам, погиб теперь сын его.

К госпиталю своему графиня более не возвращалась. Пока приводила она в исполнение волю мужа и утешала, сама проливая при этом чистосердечнейшие слезы, его старушку мать, русские войска успели дойти до Сан-Стефано. Война почиталась оконченною… «On n’a plus besoin de moi»³⁴, – решила молодая вдова, у которой, за смертью мужа, оставались на руках заботы об управлении своим огромным состоянием. Не мудрствуя лукаво, она передала это управление пожилому немцу, бухгалтеру, состоявшему у покойного в большом доверии, которого назначила своим главноуправляющим, и первыми вешними днями отправилась с сыном в Швейцарию… «Неприятной встречи» за границей ей опасаться не приходилось: как она узнала, ее «тигр», которого ошибочно считали скрывшимся в Америку, убит был на родине своей, на поединке с редактором одной пештской газеты, опубликовавшей какой-то жестоко позоривший графа Шегедина документ. Извещенный об этом, Шегедин понесся прямо из Петербурга в венгерскую столицу, где нанес диффаматору своему публичное оскорбление и пал затем с простреленным черепом, унося в могилу ключ к разъяснению этой истории, – о ней же в Петербурге имелись весьма смутные сведения, так как прежде всего там в свете никто не читает немецких газет, да и в самых венских листках по этому предмету никаких особых подробностей не заключалось… Какое впечатление произвела эта новая смерть на графиню, не знаем; во всяком случае она окончательно делала ее свободною…

В Люцерне, где сын ее пользовался молочным лечением, она нашла довольно приятное общество, в том числе отставного русского генерала Троекурова с прелестною семнадцатилетнею дочерью. Она тотчас же поспешила познакомиться с ними: девушка наружностью своей и милым нравом очаровала ее с первого раза, a об отце ее она слышала много в Петербурге, как об «элеганте» и покорителе сердец прежних времен. Живых следов этого былого «элегантства» она не могла не признать в нем, но сам он показался ей мрачным и надменным, «un orgueilleux taciturne»³⁵. Он действительно держался относительно ее на строго учтивой ноге и видимо не желал допустить никакой интимности между ею и своею дочерью. Это стало особенно заметно ей со времени приезда в Люцерн одной русской четы.

Графиня Елена Александровна по матери была племянница некоей весьма светской, много принимавшей и любимой в Петербурге старушки, графини Лахницкой, рожденной Буйносовой (муж ее, давно умерший генерал-адъютант, был родной брат Гедвиги Казимировны). У нее познакомилась она в одно прекрасное утро с прибывшею из Москвы, незнакомою ей да тех пор племянницей этой тетки, дочерью ее родного брата, Антониною – «Tony» – Буйносовой, которую старушка выписала к себе на житье, так как, говорила она, вздыхая, на ушко графине Драхенберг, «брат мой совсем разорился, бедной девочке есть нечего дома». Узнав об этом, Елена Александровна по свойственной ей восторженности и мягкости сердца сочла нужным оказать девушке самый горячий прием, стала с первого же раза называть ее «ma cousine» и «ты», хотя, в сущности, ровно никакого родства между ними не было, приглашала постоянно к себе, вывозила на балы, на которых старуха-тетка перестала уже бывать. Действительные двоюродные братья «Тони», сыновья графини Лахницкой, оба женатые и занимавшие уже видные положения, были гораздо менее сочувственно расположены к своей бедной родственнице. Они – да и вообще таково было впечатление, произведенное юною москвичкой в петербургском high life, – находили, что при ее «незавидном материальном положении» она должна была бы чрезвычайною скромностью «se faire, pour ainsi dire, excuser sa trop éclatante beauté»³⁶, a она, напротив, «смотрит и говорит так величаво, будто уверена, что весь мир должен быть у ног ее». На это графиня Драхенберг пламенно возражала, что «Тони тысячу раз права; что в другие, лучшие времена, когда у людей было больше поэзии в сердце, весь мир действительно лежал бы у ног такой красавицы», и старалась доказать это всем молодым людям, ³⁷⁻«jeunes gens à prendre» своего круга, которым беспрестанно ставила на вид, как «они глупы», не предлагая руки своей и сердца ее «splendide cousine»⁻³⁷, как выражалась она, «jeunes gens à prendre» отвечали ей на это, смеясь, что кузина ее, без сомнения, хороша на диво, но что она уж «слишком умная и ученая»… У графини за этим опускались руки: ей было хорошо известно, каким пугалом представляются «ум» и «ученость», да еще у женщины, Боже мой! в золотой среде петербургского яхт-клуба… Так прошла целая зима, a в конце ее умерла почти внезапно старушка Лахницкая. За этою смертью Тоня Буйносова оставалась в Петербурге без крова, так как ни один из ее двоюродных братьев не предложил ей поселиться у него в доме. Предложила Елена Александровна. Но девушка не согласилась принять «положение приживалки» у этой мифической родственницы; «а другого, как ни верти», откровенно сказала она ей, «мы с тобою для меня не выкроим».

– Да, ты такая, – задумчиво заметила на это графиня, – для тебя все или ничего.

– A пока придет, – промолвила Тоня, кривя свои побелевшие от внутренней кипени губы, – отправляюсь в Москву на черствый хлеб моего маркиза-папаши.

– И неужели не вернешься более в Петербург?

Красавица глянула прямо в лицо спрашивавшей:

– Вернусь, когда буду хоть наполовину так же богата, как ты.

Она действительно уехала на другой день, и графиня с тех пор совершенно, как говорится, потеряла ее из виду. Друг другу они не писали… Так прошли целые четыре года.

И вот одним сияющим июньским днем, совершая свою обычную утреннюю прогулку в обществе попавшихся ей по дороге Троекуровых, отца и дочери, и недавно представленного ей итальянца, маркиза Каподимонте, увидела она шедшую по аллее навстречу им стройную, очевидно, новоприезжую в Люцерн даму в восхитительном туалете, в котором опытный глаз светской женщины тотчас же признал произведение великого Ворта. «Из Парижа, и непременно русская!» – сказала она себе, взглянула пристальнее…

– Tony! – вскрикнула она в изумлении.

– Я! – ответила та, спокойно улыбаясь и подходя к ней.

Графиня радостно схватила ее за обе руки, прижалась губами к ее щеке.

– Ты здесь… давно ли?.. Замужем… за кем? – вырывались у нее торопливо один за другим вопросы.

– Замужем, да! – коротко ответила дама.

И, оборачиваясь к Троекурову, который, приподняв учтиво шляпу, отходил от них с дочерю под руку:

– Le général ne me reconnaît pas, il paraît³⁸? – проговорила она веско.

Он чуть-чуть сдвинул брови, но все так же учтиво приподнял шляпу еще раз:

– Узнаю теперь: госпожа Сусальцева, если не ошибаюсь? – ответил он на том же французском языке.

«Су-саль-цева, quel nom cocasse³⁹!» – пронеслось в голове графини, между тем как молоденькая дочь Троекурова не то тревожно, не то с каким-то жадным любопытством – показалось Елене Александровине – вскидывала на «Тоню» свои лучистые глаза.

– Папа, тебе пора в ванну! – как бы вспомнила она чрез миг, увлекая отца вперед по аллее.

Молодые женщины остались одни.

– Ну рассказывай скорее про себя, рассказывай все, все! – торопливо заговорила графиня Драхенберг, подхватывая «кузину» под руку и усаживая ее рядом с собою на ближайшей скамейке.

Через четверть часа она знала о ней все в главных чертах, дополняя остальное своим фейерверочным воображением. «Tony богата, очень богата теперь… Конечно, au prix d’une mésalliance⁴⁰». Ho графиня не видела в этом особенного неудобства. «Родовые предрассудки», говоря демократическим языком, никогда не пускали особенно глубоких корней в мировоззрение русского общества; да и в силу чего держались бы они?

У нас нова рожденьем знатность,
И чем новее, тем знатней⁴¹,

замечено недаром великим поэтом… A графиня Елена Александровна к тому же, столько же из противоречия «балтийскому феодализму» наскучившего ей мужа, сколько из личного убеждения ⁴²⁻«qu’il faut être de son siècle», издавна почитала и заявляла себя женщиной «либеральною» и безусловною поклонницей новейших прогрессов… Она поэтому тотчас же рассудила, что Tony, выйдя замуж за этого «richissime négociant», поступила как умная женщина, «comme une personne d’esprit, qu’elle est»… что, конечно, довольно неприятно называться madame Sousaltzef и что особу с такою фамилией княгиня Андомская в Петербурге ни за что не допустит перейти за порог своей гостиной… «Mais on peut parfaitement se ficher de la princesse Andomcki après tout⁻⁴²!» отважно возражала она себе тут же, «а если муж Тони сколько-нибудь приличен, то они со своими миллионами везде будут приняты… Ведь ездят же все к биржевикам Доконаки и Гинекену…»

– Ну вот, ты и добилась своего! – радостно говорила она «кузине». – Помнишь твои слова пред отъездом?.. Так и вышло: из «ничего» «все».

– Не совсем, – проговорила, чуть поморщившись, та и поспешно прибавила, – но главное сделано: я почти в седле (j’ai le pied dans l’étrier)…

Графиня, как бы поймав на лету недоговоренную ею мысль, громко рассмеялась:

– Да, говорят же ведь теперь, что надо только раз уметь выйти замуж, a там…

Появление мужа Тони прервало их разговор. Он произвел на графиню очень благоприятное впечатление. «Слишком плотен, но хорош лицом и одеваться умеет», – решила она по первому взгляду. Когда же на вопрос его жены по-английски, где он был, Сусальцев на том же языке – несколько уличным лондонским акцентом, ⁴³⁻«avec un accent quelque, peu cockney», не могла не заметить она, – но совершенно свободно ответил, что ходил на почту справляться, не получено ли на их имя писем, poste restante, – светская барыня нашла, что он «совершенно приличен pour un mari»⁻⁴³, и положила принять его под свое особое покровительство.

Она и чета Сусальцевых стали неразлучны с того дня, виделись с утра до вечера, совершали вместе прогулки по горам и озеру, устраивали пикники на высотах Аксенштайна[23]. К ним обыкновенно присоединялся маркиз Каподимонте, человек очень светский, «приятный», начитанный и умный, ухаживание которого за нашею графиней становилось с каждым днем все заметнее… Она со своей стороны как бы не замечала этого ухаживанья и старалась держаться с обожателем своим тех «товарищеских», чуть-чуть фамильярных приемов, которыми женщина дает чувствовать не нравящемуся ей мужчине, что он «ни на что более претендовать не должен». Она была в те дни в каком-то стихе брезгливости, при котором и салонный flirt и amour de tigre были ей равно противны. «Моя созерцательная жизнь (ma vie contemplative) вполне удовлетворяет меня, и я ничего другого не прошу от судьбы», – говорила она и про себя, и вслух, наслаждаясь совершенно искренно, как всегда это бывало у нее, сознанием объявшего ее теперь полного бесстрастия и соответствовавшим такому настроению ее духа величавым спокойствием окружавшей ее альпийской природы… Маркиз чуть-чуть вздыхал вслед за такими ее заявлениями, но все так же мягко, осторожно и упорно продолжал, выражаясь языком поэтов, сыпать под стопы ее розы своего «ничем не сокрушимого» боготворения. «Allez, cela flatte toujours une femme⁴⁴!» – говорила ему по этому поводу в виде поощрения г-жа Сусальцева своим вечно ироническим тоном. Муж ее зато пользовался всяким случаем выражать влюбленному итальянцу свое безграничное к нему сочувствие. Он видимо изучал его и старался подражать изящной непринужденности всего его внешнего склада, его манере покручивать, прищуриваясь, усы, носить шляпу под известным углом наклона и закидывать небрежно ногу одну на другую. При каждой встрече с ним он жал ему в избытке чувства руку с такою силой в своих огромных лапах, что тот каждый раз морщился от боли и отправлял мысленно к черту московского медведя. Сам Сусальцев в обществе играл по большей части в молчанку, но самым внимательным образом прислушивался к занимательным рассказам много видевшего маркиза и к «умным разговорам», ими вызываемым, заявляя о принимаемом ими в них интересе одобрительным кивком или значительною усмешкой в пору, – иной раз целою несложною, но правильно произнесенною фразой… «Он по-французски плох и жены боится», – давно решено было графиней; но когда шла у нее речь о ее protégé⁴⁵ с другими, она самым серьезным тоном говорила о нем как о человеке, поглощенном обширными экономическими предприятиями, и которому постоянная забота об этих «предприятиях» мешает принимать участие «comme il l’aurait pu à nos frivoles causeries mondaines»⁴⁶.

С Троекуровыми отношения графини со времени приезда Сусальцевых как бы совсем прекратились. Она не могла не заметить, что ее компания не приходилась по вкусу ни отцу, ни дочери; встречаясь с нею на прогулке, они холодно раскланивались и проходили мимо не останавливаясь. Сусальцев при этих встречах, как бы движимый невольным чувством почтения, скидал поспешно первый шляпу с головы и отвешивал им низкий поклон…

– Вы могли бы быть менее усердны в ваших учтивостях! – желчно отрезала ему однажды жена по этому случаю.

Он слегка покраснел.

– Что же, человек почтенный, – пролепетал он, – и девица дочь его опять…

– Такая же противная фуфыря, как он сам! – перебила она.

Он замолк.

– У тебя что-то с ними есть, Tony, – вмешалась графиня, – vous ne vous aimez pas, pourquoi⁴⁷?

– Я к ним совершенно равнодушна, – уронила та в ответ с высокомерным и презрительным движением губ, – но имела la malchance⁴⁸ внушить несчастную страсть одному жалкому господину, которого monsieur de Troekourof прочил в мужья своей царевне, и они мне вдвоем этого простить не могут.

– Вы его знаете? – быстро обернулась графиня к Сусальцеву.

– Кого это-с? – спросил недоумело тот.

– A вот этого, которого жена ваша называет «жалким господином».

– Знаю-с, – широко осклабился он.

– И что же он, в самом деле жалкий?

– Ничего не «жалкий», – возразил он, самодовольно встряхивая плечом, – весьма даже благоприличный, по-моему, и вполне комильфотный молодой человек… A, впрочем, как вам известно, ваши женские вкусы с нашими редко когда сходятся.

Графиня зорко вскинула глазами на него, на «кузину» и громко рассмеялась.

– ⁴⁹⁻Oh, les maris! – вскликнула она, отвечая на какую-то пробежавшую у нее в голове мысль и заметив подходившего к ним в эту минуту маркиза. – Ah, voici notre ami Capodimonte⁻⁴⁹! Что же, решено, куда мы отправляемся?.. – Дело шло о решении, куда ехать всею компанией из Люцерна, где всем начинало становиться скучно. Сусальцевы уже второй год проводили за границей, переезжая из Парижа в Швейцарию или на какие-нибудь германские воды и обратно. Дела давно звали мужа в Россию, но он все медлил отъездом: очень уж хорошо жилось ему, очень уж «лестны» были для него успехи жены на «чужой стороне». A успехи ее были несомненны. В том пестром, легко доступном Вавилоне всевозможных «племен, наречий, состояний», что именуется парижским светом, где плебейские звуки ее фамилии «Sou-sal-zef», возглашаемые huissier⁵⁰ в серебряной цепи на пороге блестящей залы, не шокировали ничьего иноземного уха, a красота, роскошные туалеты и широкое русское хлебосольство ее мужа приманивали в ее дом на обеды и вечера целые тучи поклонников, льстецов и прихлебателей, – она с первого появления своего попала в звезды первой величины. Без нее не обходились ни один праздник, ни одна «première» (первое представление) в театре; Etincelle[24] в «Figaro» чуть не каждую неделю распространялась в детальном изложении о необыкновенных кружевах, тканях, шляпках и уборах, ⁵¹⁻«marqués au coin du goût le plus pur et le-plus distingué», в которых «tout Paris» мог ее видеть на таком-то рауте, бале или приеме нового члена в Académie française; все иностранные sommités и высочества из «Almanach de Gotha»⁻⁵¹, попадающие в постоянно движущийся калейдоскоп «великого града (la grande ville)», спешили представляться ей и расточали ей то, что Пушкин, говоря о Вольтере[25], называл «земных богов напитком»⁵²… Но все это не удовлетворяло ее лично. В натуре ее было презирать то, что легко ей доставалось. Она презирала этот окружавший ее сброд нажившихся вчера богачей изо всех стран вселенной, аристократических имен, носимых людьми с лакейскою наружностью, лавочников, состоящих в звании республиканских министров, весь этот мир цинической рекламы, всепоглощающей корысти и пустозвонства без конца… Роскошь, в которой купалась она (они прожили тысяч триста с половиной за это время), приедалась ей; ей хотелось чего-то другого, власти, влияния, значения. Положение, приобретенное ею, представлялось ей чем-то «не настоящим», самозванным, ему недоставало санкции Петербурга. Ее влекло туда, в этот угрюмый, «скучный Петербург», знакомый по одному лишь сезону, проведенному ею там, и не оставивший в ней особенно отрадных воспоминаний, но в котором, говорила себе она, «есть по крайней мере une vraie société⁵³, общество, к которому принадлежит она по рождению, и роль в котором, казалось ей почему-то, может действительно польстить самолюбию женщины»… Так или иначе, она чувствовала какой-то внутренний зуд «попробовать Петербурга». И чем труднее, сознавала она, было для нее теперь быть снова признанною (réacceptée) там «своею» при том имени, которое она носит, при том муже, «которого она дала себе», тем сильнее сказывалась в ней жажда борьбы и чаяния победы. Она исподволь готовила к ней свои подходы, улавливала в свои тенета всех петербургских перелетных птиц из крупных, завязывая нити «дружеских» отношений с ними, для чего laisser-aller⁵⁴ парижской жизни представляло ей полное удобство… Игру свою вела она с чрезвычайным искусством. Лукаво холодный задор ее кокетства производил на тех редких избранных, для которых почитала она нужным прибегать к нему, неотразимое обаяние, между тем как безупречная tenue ее в свете, та самая величавость ее приемов, в которой обвиняли ее в петербургских гостиных, когда она была девушкой, и которую теперь находили совершенно уместною в ее положении замужней, красивой и «независимой» (то есть богатой) женщины, вызывала одобрение со стороны самых ⁵⁵⁻collets montés из ее соотечественниц. «C’est une femme très bien⁻⁵⁵!» возглашали они хором, многодумно кивая челами…

Сама княгиная Андомская, которая, по мнению графини Драхенберг, «не дозволила бы в Петербурге госпоже Сусальцевой перейти за порог ее гостиной», – княгиня Андомская, от преизбытка важности не произносившая уже более буквы а, заменив ее буквою е, как требующею более умеренного раскрытия челюстей, встретившись с нею, с тою же madame Sousaltzef, у английского посла в Париже, протянула ей три пальца и, изобразив на своем ⁵⁶⁻couperosé лице нечто вроде намерения улыбки, произнесла почти слышно: Il y é longtemps que vous héhitez Péris⁻⁵⁶!.. Да, рассуждала Tony, у нее уже теперь успел образоваться – «a далее еще более будет» – достаточно обширный круг отношений в петербургском grand monde, чтобы иметь ей право надеятся, что, когда она переедет туда, все успеют уже приобыкнуть к ее «невозможной фамилии»… Останется все-таки муж, конечно… Но ведь это неудобство отвратимо: мужа «можно будет там просто не показывать»…

Встреча с Elly Драхенберг являлась для нее новым, очень веским шансом для этого чаемого ею в будущем преуспеяния своего в Петербурге. Ей нужна была именно «так поставленная» в тамошнем свете, с таким решительным характером и такою «горячею головой (tête ardente)» женщина, чтобы послужить ей верным лоцманом, ⁵⁷⁻«pour la piloter» между всяких подводных утесов, которые даже при самых счастливых условиях могли бы все-таки встретиться ей на пути. И она обеими руками ухватилась за нее. Графиня в свою очередь была очень рада ей. Она ценила в Тоне ее решительность, ее невозмутимый aplomb⁻⁵⁷ и саркастический, чтобы не сказать прямо презрительный, взгляд на жизнь и на людей, представлявшийся молодой вдове такою «силой» сравнительно со способностью к «вечным иллюзиям», которую она торжественно признавала за собою.

– Остается знать, кто из нас счастливее? – говорила ей графиня.

– Счастья нет и вовсе, – коротко ответила на это та.

– О!.. – могла только вскрикнуть графиня. – Ты не веришь в счастье?

– Его нет, повторяю; есть известное состояние духа, как говорится, при котором тебе менее скверно, чем обыкновенно; есть условия жизни, ставящие тебя в возможность менее страдать, чем другие люди; но то абсолютное, всестороннее удовлетворение, которое разумеется под названием счастья, – вещь несуществующая, да и немыслимая.

Elly пристально уперлась ей взглядом в лицо:

– Tu est trop savante, vois-tu⁵⁸, Tony, и ты никогда, видно, не любила!

– Никогда, это правда, – чуть ухмыльнулась Сусальцева, – a ты?

Графиня вся как бы ушла в себя, глубоко вздохнула и медленно повела головою сверху вниз.

– Ну а что же Каподимонте! – продолжала насмешливо «кузина».

Elly быстро вскинулась и замахала рукой:

– Ах, нет, такого не нужно!..

– Какого же тебе надо?

– Уж не знаю, право… Никого не нужно теперь, никого! – решила она, громко рассмеявшись.

III

«Кузины» уже вторую неделю жили в Венеции, куда приехали с итальянских озер, где прожили месяца полтора, побывав и в Лугано[26], и в Белладжио[27], и на Isola-Bella[28]. Графиня все так же, как и в Люцерне, восторженно наслаждалась там природой. Здесь, в «столице Адриатики», присоединилось к этому восхищение искусством. Врожденное в ней чувство изящного никогда еще не сказывалось у нее с такою силой, не охватывало ее так цепко и так алчно. Она по целым часам с дрожавшими на ресницах слезами умиления простаивала пред мадоннами Gian[29] Bellini¹ в церкви dél Redentore (Спасителя) и готова была каждый раз чуть не расцеловать жидкобородого капуцина, указывавшего ей на них костлявым, страшно грязным пальцем все с тою же своею заученною фразой: Sono i fiori della pittura veneziana (это цвет венецианской живописи); она «не хотела уходить» со внутреннего двора palazzo дожей и уверяла, что «велит принести себя сюда пред часом смертным, чтоб отдать Богу душу на ступенях Scala dei Giganti², унося таким образом в небо последнее впечатление того прекраснейшего, что создано человеком на этой земле». Tony снисходительно только улыбалась «фантастическим бредням, fantaisies saugrenues³» своей приятельницы. Сама она, по ее выражению, «дозволяла возить себя смотреть то, что, говорят, непременно будто нужно видеть», прибавляя к этому с какою-то торжествующею презрительностью: «Я ровно ничего не понимаю в этой старой мазне, но что-нибудь надо же делать: буду ездить смотреть на эту „мазню“»… Она, в сущности, очень скучала в Венеции, но не решалась уезжать. В Биариц, во-первых, куда она по требованию моды ездила купаться два года сряду, было слишком рано, a во-вторых, сюда, как узнала она по газетам, должен был на днях приехать князь Иоанн, высокое лицо, с которым ей очень хотелось и было удобно познакомиться здесь (он должен был пробыть в Венеции несколько дней), где поневоле «каждый день будешь встречаться на площади Святого Марка», и которого к тому же Elly давно и хорошо знает, a следовательно, представит ей… «а там уже она знает, как повести дело»… И madame Sousaltzef, «от нечего делать покамест», принялась вместо купанья в шумных волнах океана ездить каждый день на Лидо погружаться в мирные струи адриатического побережья, куда возила с собою, по просьбе кузины, ее девятилетнего сына, которому такие же ванны предписаны были доктором. Их обыкновенно сопровождали на пароходе туда и обратно муж ее и офицер Вермичелла, ожидавшие, пока она и мальчик выйдут из воды, на широкой деревянной террасе кафе-ресторана, устроенного на сваях над самым морем наряду с купальнями, попивая сироп из сока тамаринда пополам с коньяком и обмениваясь веселыми речами на мифическом французском языке. Этим способом скучающая барышня нашла возможность убивать большую часть утра, из которого «без этого она не знала бы, что делать»… Тем временем графиня в сопровождении маркиза Каподимонте плавала в гондоле по всем каналам и каналеттам запустелого города, обозревая подробно каждую его достопримечательность, отыскивая в магазинах и лавчонках антиквариев всякое художественное старье, к которому разыгралась у нее теперь настоящая страсть. Маркиз, как это нередко случается встретить в Италии в среде людей его круга и возраста, был тонкий и начитанный знаток художеств и оказывал своей «прекрасной спутнице» настоящие услуги, предостерегая ее против тех ухищренных обманов, которым подвергаются богатые дилетанты из иностранцев при покупках этого рода, научая ее распознавать отличительные признаки руки действительного «артиста» и знакомя ее по этому случаю с целою историей искусства в его отечестве в различных проявлениях его и фазисах. Молодая вдова слушала его с жадным вниманием, называла «homme charmant» и благодарно жала ему руки. Поощренный этим, он пытался не раз заговаривать о своих «чувствах», – но она решительно отклоняла все подобные изъявления. Она все еще находилась в полосе «бесстрастия»… Да и помимо того ей, как говорила она Тоне, «не такого было нужно». Маркиз, конечно, был одарен всякими привлекательными качествами: он был и вполне светский – тонкий и благовоспитанный – и почти ученый человек; наружность его была изящная, «distinguée», черные глаза блестели как у двадцатилетнего юноши, говорил он и «рассказывал» с замечательным красноречием и горячностью; он даже, она не сомневалась, действительно любил ее, – «конечно, ее большое состояние имелось им в виду, но и сама она, ее blanche nature du Nord⁴», как выражался он, «возбуждала в нем страстное чувство» – она это видела по его глазам… Но это не представляло для нее ничего нового; это было в ее понятии что-то среднее между любовью того, «тигра», и тем «тепленьким», чего до оскомины, в течение десяти лет сряду наслушалась она в Петербурге от свитских генералов… Она все это «наизусть знала», она «насквозь видела ce cher marquis»… Нет, Gian Bellini, Веронез, Palma Vecchio⁵ и вся эта «феериическая декорация неба, моря и старых дворцов, – вот все, все, что ей теперь нужно!..»

Вчерашний случай – этот «интересный émigré politique⁶, которого Tony непременно знает», – откинул ее вдруг в сторону ото всех тех волшебств природы и искусств, созерцание которых поглощало воображение ее все это последнее время. Ей жадно, до боли жадно захотелось теперь открыть тайну любви, le secret d’amour, она не сомневалась, существовавшую между «этою ледяною Tony и тем белокурым», бежавшим с дальнего севера чрез темные леса, где спас его «ce flacon de cognac», подарок женщины, его любившей… «Он был, может быть, первым единственным предметом ее, Тони, и, разлученная с ним, она решилась выйти de désespoir⁷ за своего… Сусальцева… Или, может быть, тот жестоко обманул ее, и она тогда с досады, par dépit»… Во всяком случае она, Elly Драхенберг, узнает непременно эту тайну. Tony – замкнутый замок, от нее ничего не добьешься: но он, этот молодой человек… маркиз его непременно отыщет и привезет, она пригласит его, – сыну ее действительно надо начать учиться хорошенько родному языку, – пригласит давать ему уроки, она приголубит его («je l’apprivoiserai»), внушит ему доверие, дружбу… О, она все узнает, что его касается, всю его эпопею любовную и политическую, «toute son épopée amoureuse et politique»…

Она даже проснулась сегодня ранее обыкновенного, завтракала – что не всегда случалось у нее – с сыном и воспитателем его, мистером Уардом, совершенно деревянным англичанином лет сорока, и объявила им, что «нашла для Никса русского учителя, так как очень стыдно, что он до сих пор почти совсем не умеет писать по-русски», причем не то вопросительно, не то тревожно глянула в лицо Уарда, как бы желая прочесть на нем впечатление, какое могло произвести на него это известие. Но ровно ничего не прочла она в этом лице: англичанин, не подымая глаз, продолжал уписывать свою баранью котлетку.

– Он молодой, этот новый учитель, мама? – с любопытством спросил ее зато Никс по-русски, и этот вопрос как бы несколько почему-то смутил ее.

– Что тебе до того, молодой он или старый? – сказала она, усмехаясь. – Все равно надо тебе будет с ним учиться, и хорошо учиться.

– Ах, как же можно, – возразил мальчик, – с молодым мне гораздо будет веселее, чем с mister Уардом; тебе тоже, правда, мама?

Графиня даже покраснела слегка:

– Ты все вздор болтаешь, Никс!..

Она отправила его после завтрака гулять со своим англичанином в Giardino Reale (королевский сад) и в ожидании маркиза, являвшегося к ней обыкновенно между полуднем и часом с программой «экскурсии», предполагавшейся ими на тот день, уселась на балконе своего appartement в бельэтаже, выходившего на Riva dei Schiavoni. Очаровательнейший вид Венеции открывался с этого балкона. Прямо насупротив его, над широким водным пространством, заворачивающим крутым изгибом вправо в Джудекку, облитые блеском итальянского утра, словно любуясь отражением своим в изумрудном зеркале влаги, победно возносились изящные купола Santa Maria della Salute и San Georgia Maggiore; над башенкой таможни золотая Фортуна с зеленым шаром под ногой отчетливо вырисовывалась в разреженном воздухе; высоко, под яркою голубизной неба, висели недвижно легкие и белые как пух клубы облачков, будто не решаясь расстаться с этим чудным краем земли, a ниже, виясь над высокими черными гребнями скользивших по лагуне гондол, реяли большие морские птицы серо-молочного цвета, сверкая на солнце серебристыми оконечностями своих длинных и сильных крыльев…

Графиня, защищенная от солнечных лучей полотном опущенной над балконом маркизы, глядела не отрываясь на эту уже привычную ей картину, прислушиваясь невольно к доносившемуся до нее вечному гулу речей и смеха баркаролов (лодочников) на ближайшей пристани, к зазывным крикам продавщиц рыбы и фруктов… «Что же за праздник для глаз должен был быть здесь, – невольно проносилось у нее в голове, – когда помимо всего этого корабли со всех окраин мира везли свои сокровища царственным купцам этого волшебного города, когда из окон этих разрушающихся теперь дворцов вывешивались на диво толпе многоценные ковры и ткани Востока, и сами они, и дочери их, и жены, и все, и все население облечены были во всю эту разнояркость цветов и живописность покроя эпохи Возрождения, которые так обаятельно глядят на нас с исторических полотен в palazzo дожей, из рам портретов Тициана!.. Увы, я родилась слишком поздно, мне надо было увидеть свет здесь, тогда… j’aurais été peut être une seconde Catherine Cornaro⁸, o которой говорил вчера маркиз», – вспомнила она, насмешливо улыбнувшись по собственному своему адресу.

A глаза ее между тем как бы машинально приковывались к каждой из гондол, пристававших к Riva dei Schiavoni. В каждом лице, подымавшемся с пристани на набережную, она чаяла увидать маркиза…

Пушечный выстрел на площади Святого Марка уже довольно давно известил город о полудне, a его все еще не было. Молодую женщину начинало разбирать нетерпение.

Но вот, кинув случайно взгляд по направлению Пиацеты, она увидала его, всходившего по мраморным ступеням… Он был не один: рядом с ним легкою, молодою поступью под широкополою шляпой на голове шагал ее вчерашний незнакомец, «l’objet de Tony». Она его сейчас узнала… У нее даже сердце слегка забилось: она никак не ожидала, чтобы маркиз «так поспешил исполнить ее поручение»…

A Каподимонте в свою очередь, прищуривая глаза от солнца, не отводил их, с приближением к Hôtel Danielli, от балкона, на котором еще издали, под низко опускавшимися фестонами маркизы, отличил он облаченный в белый батист, по-утреннему, силуэт предмета своей страсти… Подойдя к самому балкону, он поднял глаза и, притронувшись к шляпе, спросил снизу:

– Vous êtes visible, comtesse⁹?

В голосе его она тотчас же почуяла какое-то раздражение.

– Toujours pour vous, cher marquis¹⁰, – поспешила она ответить с оттенком чуть не нежности в звуке голоса, слегка свешиваясь к нему головой через перила и быстрым взглядом окидывая тонкий облик его спутника.

Тот, не подымая на нее глаз, стоял внизу с видом полнейшего безучастия к этому разговору и рассеянно глядел куда-то в сторону.

Маркиз проговорил ему несколько слов, притронулся еще раз к шляпе и быстро вошел в двери отеля. Молодой человек, видимо замедляя шаги, последовал за ним.

«Pas empressé du tout, et l’autre – furieux¹¹, – сказала себе co внутренним смехом графиня, – интересно знать – почему?..»

Она занимала целый аппартамент в пять или шесть комнат, из которых первая с лестницы служила чем-то в роде приемной, где постоянно дежурил курьер ее Джиакомино.

– Маркиз Каподимонте, – доложил он теперь, появляясь на пороге гостиной, куда только что прошла с балкона его госпожа.

– С ним еще кто-то? – как бы небрежно спросила она.

– Si, eccelenza¹², но его сиятельство приказал доложить только о себе.

– Просите!.. «Не хочет ли он мне сделать сцену?» – подумала она, и брови ее озабоченно сжались.

Она не ошибалась. Едва ступив в комнату и отвесив ей преувеличенно учтивый поклон, Каподимонте начал:

– Графиня, я исполнил ваше приказание, чтоб дать вам новое доказательство моей нелицемерной преданности и дружбы к вам: я отыскал… и привел сюда этого господина, которого вы… желали видеть. Но я желаю, со своей стороны, чтобы вы (он видимо едва сдерживал клокотавшую в нем досаду), чтобы вы не думали, что провести меня легко…

– Из чего же вы заключили, что я могу это думать? – прервала его она тоном холодного достоинства, вопросительно в то же время подымая на него глаза.

Он продолжал более спокойно, но с язвительным оттенком в выражении:

– Вы говорили мне, что ищете учителя вашего языка для сына и что вы… случайно… узнали, что есть такой здесь, в Венеции… Из ваших слов следовало заключить, что вы никакого понятия об этом учителе не имеете, никогда в лицо его не видели, не знаете его фамилии.

– Все это правда; что же дальше? – перебила она его опять.

– Но тем не менее адрес этого таинственного незнакомца, – все так же случайно, конечно, – вам был известен, и по этому адресу я, повинуясь вашему желанию, отыскал его… и нашел не учителя, а…

– A кого же?

– ¹³⁻Un beau jeune homme, – хихикнул насилованно маркиз, – qui ne m’a pas le moindrement l’air d’un marchand de participes⁻¹³ (который нисколько, по-моему, не похож на учителя).

– Почему же это вам так кажется? – резко выговорила графиня; она начинала сердится…

Он так и вперил горящие зрачки свои в ее лицо.

– Потому что это тот самый молодой человек, который вчера на серенате сидел в гондоле рядом с нашею и с которого вы все время глаз не спускали!..

– Вы видели! – помимо воли, неудержимо вырвалось у нее.

– Видел, – с горечью воскликнул он, – и еще вчера догадывался… a теперь мне это совершенно ясно…

Она вдруг, к немалому его удивлению, разразилась громким смехом:

– Что вам ясно, vilain jaloux¹⁴? Что вы видели? Ничего вы настоящего не видели и не догадываетесь…

Он недоумело глядел на нее…

– ¹⁵⁻Eh bien, c’est vrai, он сидел там подле нас в гондоле, и я слышала его разговор с товарищем и узнала, что он – я вам поверю его тайну: вы, я знаю, не выдадите ни его, ни меня – un réfugié politique⁻¹⁵, – но я, клянусь вам, видела его вчера в первый раз в жизни… Я узнала тоже из этого разговора, что он приехал сюда с одним русским семейством в качестве учителя, и подумала действительно о моем сыне… – Она как бы запнулась на миг…

– И только? – подчеркнул Каподимонте, не отводя от нее тревожного взгляда.

– Нет, я не хочу скрывать от вас, – молвила она, широко улыбаясь своими пышными и свежими губами, – есть одно обстоятельство, возбуждающее во мне большой интерес к этому молодому человеку… Но не по отношению ко мне лично, уверяю вас! – поспешно примолвила она, слагая крестообразно, для вящего убеждения его, руки свои на груди. – Тут другое лицо заинтересовано.

– Кто же? – так же поспешно спросил он.

– Я не назову… не могу назвать вам ее… Я и сама, впрочем, ничего не знаю и подозреваю только… Я для этого и хотела познакомиться с ним… Я должна убедиться… Попросите его войти, пожалуйста, вы оставили его там se morfondre avec mon courrier¹⁶ в передней: ведь это неучтиво…

На выразительном лице маркиза сказалось страдание.

– Я ничего не понял из ваших объяснений, – печально молвил он, – но я должен, я хочу вам верить: вы пожелали ближе узнать этого никогда до вчерашнего вечера вами не виданного молодого человека не из какого-либо личного чувства, a единственно из любопытства. Положим так, но я осмелюсь вам напомнить, что любопытство, – подчеркнул он, – погубило на этом свете не одну женщину.

– ¹⁷⁻La vieille histoire de grand’mère Eve, – рассмеялась она в ответ, пожимая плечами, – будьте покойны, я ученая, je suis bien apprise⁻¹⁷… Подите, приведите мне его сюда!

Маркиз глубоко вздохнул, поклонился и пошел за «ним».

IV

Die Kälte kann wahrlieh brennen Wie Feuer¹.

Heine.

Чрез несколько минут графиня и маркиз вышли вместе в гостиную.

– Графиня, – начал официальным тоном маркиз, – позвольте вам представить monsieur… monsieur Po… Pos-pe-lof, si je prononce juste², – выговорил он с некоторым трудом.

– Juste, – подтвердил тот, как бы снисходительно кивнув головой.

Графиня из-под полуопущенных ресниц окинула его недолгим, но зорким взглядом, указывая ему в то же время на кресло подле себя учтивым движением руки. Дневной свет, при котором видела она его теперь, дозволил ей отчетливо рассмотреть его правильные, бледные черты, – «будто слегка полинявшие краски на пастелевом портрете, – сказала себе она, – острый блеск его серых зрачков, тонкий и нервный склад всей его наружности… Она осталась довольна. «Il doit être de bonne famille³, – сложилось у нее тут же заключение, – и многое успел перечувствовать на своем веку»…

Маркиз уселся на легоньком стуле, уставив его так, чтоб иметь возможность равно следить за выражением лиц хозяйки и своего спутника, и заговорил опять:

– Вы меня просили, графиня, справиться, возможно ли вам будет найти в Венеции un professeur de langage russe⁴ для вашего сына, и я… после многих неудачных попыток, – подчеркнул он лукаво, – имел счастье узнать о monsieur Pos-pe-lof… которого и упросил сегодня побывать со мною у вас.

– Bien merci, cher marquis⁵! – не дала ему продолжать она и, обращаясь к «профессору»: – Вы давно уже здесь? – спросила она по-русски.

– Нет, не очень, – выговорил он словно нехотя.

– И давно из России?

– Я в Вене пред этим жил, – уклончиво и морщась ответил он, ему видимо не нравились эти вопросы.

Но она продолжала:

– Вы здесь одни или с кем-нибудь?..

– Я приехал с одним семейством, но они должны были вернуться в Россию, a я… предпочел остаться…

– Вы давали уроки… в этом семействе?

– Давал.

– Русского языка?

– Русского языка… да и всего, в сущости, – чуть-чуть улыбнулся он опять, – дети еще только в гимназию готовились.

«Улыбается, точно снисходит; une nature fière⁶, я очень люблю это в мужчинах», – пронеслось в голове нашей графини.

– Мой сын тоже маленький, – громко заговорила она, – ему всего девять лет. У него англичанин… но я бы хотела, чтоб он начал русскую грамматику и арифметику тоже en russe⁷… и если бы вы согласились…

Она договорила, взглянув на молодого человека чуть не молящим взглядом.

Он только головой качнул: что же, мол, извольте, если этого вам так хочется.

– Он очень добрый и способный мальчик, вы увидите… Он ушел теперь гулять с mister Уардом, но сейчас должен вернуться… Я непременно хочу показать его вам…

Поспелов опять молча повел головой.

– Вы учились в университете, не правда ли? – спросила она его вдруг.

– Д-да, – пропустил он сквозь зубы и с запинкой, не ушедшею от ее внимания.

– В петербургском?

– Н-нет… в московском.

– Вы там многих знаете… в Москве?

– То есть, кого же это?.. Из вашего круга никого не знаю, – счел он нужным, и притом несколько грубовато, пояснить ей.

– Нет, я спросила вас потому, что здесь… в этом же отеле… живет одна московская… родня мне…

Он глядел на нее, будто говоря: «какое мне до этого дело?»

«Погоди же, – молвила она мысленно в свою очередь, – что вот ты сейчас скажешь?»

– Madame Sousaltzef, Antonine, рожденная Буйносова… Вы не слыхали о ней?

Она пристально, жадно глядела ему теперь в лицо… Лицо это мгновенно дрогнуло, – она это видела, «ясно видела», – едва произнесла она имя «Tony», глаза метнули искру, брови тесно сжались как бы от напряжения мозга над ворвавшеюся в него докучливою мыслью. Но он тотчас же оправился, вскинул голову и глянул в свою очеред ей в глаза не то пытливым, не то вопрошающим взглядом.

– Нет, не слыхал; a что? – выговорил он совершенно твердо и спокойно.

Она же сконфузилась теперь.

– Tony… Madame Sousaltzef… настоящая красавица, – пролепетала она, – и обращает этим на себя общее внимание… Я думала, вы могли с нею где-нибудь встретиться… хотя бы здесь, в Венеции… Но вы говорите, что вы еще очень недавно здесь…

Поспелов, не отвечая, глядел на нее все тем же смущавшим ее взглядом.

Она отвернулась от него к маркизу. Он сидел насупясь, отчасти обиженный этим продолжительным ее разговором на непонятном ему языке, еще более досадуя на живую игру физиономии молодой вдовы, которая, совершенно основательно рассуждал он, имела бы совсем иной вид, если б y нее с этим «réfugié russe»⁸ шел разговор об условиях найма его в учители ее сыну.

– Je parlais à monsieur de l’exquise beauté de ma cousine Tony⁹, – сказала она ему, как-то особенно усмехаясь.

«А! – тотчас же сообразил тонкий итальянец. – Мне дается понимать, что la cousine и есть та особа, о которой она мне говорила; но она не проведет меня: господин этот интересует ее лично, a не косвенно, по отношению к другой. Una perfida commedia è questo¹⁰, предательскую комедию разыгрывает она со мной». И губы его даже побелели от ревнивой досады.

Но губы эти любезно усмехались в то же время.

– Ah oui, très belle en effet, très belle, madame Tony¹¹, – говорил он по адресу чаемого им соперника.

Ho тот, с видимым желанием положить конец этим речам, обратился к хозяйке с вопросом по-русски:

– В какое заведение полагаете вы нужным подготовить вашего сына?

Вопрос этот застал ее врасплох.

– Я, признаюсь вам, до сих пор об этом еще серьезно не думала. Мальчик мой записан в Пажеский корпус, но он до сих пор все еще не укрепился здоровьем, и я боюсь, что он вообще для военной службы не будет годиться. В таком случае надо будет его в лицей…

– Само собою! – иронически как бы сорвалось с языка Поспелова.

– Что это значит? – изумилась она.

– Значит, что куда же поступить сыну вашему, как не в привилегированное заведение! – подчеркнул он с прежним невозмутимым выражением в лице.

– Вы… – она приостановилась на миг. – Vous êtes démocrate¹²?

– В молодом поколении вы аристократических убеждений не найдете, – коротко ответил он с полупрезрительным движением губ.

– Я знаю… Я сама du reste… je suis très libérale d’opinions¹³, – промолвила графиня и даже веско кивнула сверху вниз, в виде вящего подтверждения своих слов.

– Да, – вмешался маркиз, – и это меня всегда удивляло в русских женщинах.

– Удивляло? – повторила она. – Это должно было бы вас радовать, мне кажется, вас, чуть не поплатившегося жизнью за свободу…

– Не за женскую во всяком случае, – засмеялся он, – эмансипация женщин, то есть обезличение, то есть опошление женской обособленности, – это не только конец всякой поэзии, это еще конец всей человеческой цивилизации.

– Reste à savoir¹⁴, – заметил на это Поспелов чистейшим французским акцентом, – насколько эта «поэзия цивилизации» дала хлеба голодающим человеческим массам.

И этот акцент, и мысль, выраженная в его фразе, совсем подкупили графиню: она одобрительно и быстро закивала головой.

– Да, это большой вопрос! – промолвила она глубокомысленным тоном, который был столько же необычен, сколько забавно мил в ее устах.

Маркиза это еще пуще взорвало. Глаза его загорелись, он готовил громоносное возражение… Но в это же время в восхитительном утреннем платье из soie écrue¹⁵, обшитом кружевами и большими голубыми бантами, под широкою соломенною шляпой, кругом которой бежала пышная гарнитура из белых и голубых перьев, показалась в растворившейся двери соседней комнаты Антонина Дмитриевна Сусальцева.

– Никс здесь? – спросила она с порога, не входя. – Bonjour, marquis!..

Он сидел прямо в полосе света, вырвавшегося с улицы сквозь продольную щель не совсем притворенных половинок двери, выходившей на балкон (все жалюзи окон, по обычаю теплых стран, в эти часы дня были опущены), и Сусальцева его одного в первую минуту различала в полутьме покоя.

Он с учтивым поклоном поднялся с места в ответ ей.

– Никс сейчас вернется… Да войди же, Tony! – послышался ей тут же голос графини, сидевшей спиной к балкону.

Антонина Дмитриевна сделала несколько шагов вперед по направлению к ней.

– Ma chère Tony, позволь тебе представить соотечественника, monsieur Поспелова, – проговорила та, как бы намеренно растягивая слова, указывая рукой на сидевшего против нее молодого человека, которого скрывала до тех пор от глаз вошедшей высокая спинка его кресла.

Он и Сусальцева обернулись в то же время лицом друг к другу…

У нее мгновенно дрогнули приподнявшиеся веки и побелели губы; глубокая морщина сложилась между бровями Поспелова… Ho coup de théâtre¹⁶, которого ожидала графиня Драхенберг, не случилось. Они глянули друг другу в глаза – и разом поняли друг друга. «Я для всех – незнакомый тебе человек, – сказал ей тягучий, чуть не грозный взгляд его. – Мне только этого и нужно», – ответили ему ее холодные глаза. И с банальною полуулыбкой светской женщины, которой представляют в гостиной ничем для нее не интересного незнакомца, она небрежно склонила голову, не ожидая его поклона, молча прошла к столу подле хозяйки, села и протянула руку за сигареткой к вазочке из венецианского стекла, стоявшей на этом столе.

«Mon effet est manqué¹⁷! – досадливо пронеслось в голове графини. – Они, очевидно, оба умеют необыкновенно владеть собою и успели – она после вчерашней серенаты, он после того, что я сегодня говорила о ней (и к чему я говорила!), – приготовиться к возможной встрече не у меня, так в ином месте… Но они недаром сейчас так взглянули друг на друга! Я прочла в их глазах: ils se connaissent, ils se sont aimés¹⁸ и хотят скрыть этот бывший роман свой ото всего света»… И более чем когда-либо заговорило в ней желание «aller au fond de ce mystère, проникнуть в самую глубь тайны»…

– Monsieur Поспелов так добр, что соглашается давать уроки моему Никсу, – сказала она громко.

Сусальцева, ни на кого не глядя, вынула восковую спичку из коробочки миланского изделия с раскрашенным изображением какой-то сцены из «Niccolo de’Lapi»[30], закурила папироску и уронила медленно с губ:

– Если б y меня были дети, я бы их ранее десяти лет ровно ничему не учила.

– Ceci est de l’exagération, madam²⁰, – заметил ей смеясь маркиз, который в свою очередь наблюдал внимательно за нею и «réfugié russe», и точно так же, как и предмет его страсти, уловил «подозрительное» выражение обмененных ими в первую минуту взглядов. «La rossa ha forse raggion, рыжая (то есть графиня Драхенберг) права, быть может, в своих предположениях», говорил он себе радостно в эту минуту, «и не обманывала меня, говоря о другой»…

– A вы не находите, – продолжала между тем «кузина» все на том же французском языке, щурясь на Поспелова с каким-то иронически вызывающим выражением на лице, – что это раннее учение ни к чему в сущности не нужных вещей вызывается почти всегда гораздо более капризом маменек (des mamans), чем действительною потребностью детей?

«Это в мой огород; она, кажется, начинает ревновать меня», – и графиня с бессознательным вопросом на глазах повела ими на маркиза Каподимонте… Она прочла в его улыбке подтверждение своей догадке, и ей стало вдруг как-то необычайно весело…

«Змея! – думал в то же время эмигрант. – Пользуется тем, что я ее тут при всех оборвать не могу, и подпускает свои шпильки…»

– Это зависит… – начал было он громко, но вбежавший в эту минуту в комнату кудрявый и красивый мальчик, сын графини, избавил его от досадливой необходимости продолжать.

– I am ready, aunty, я готов, тетя! – восклицал на бегу Никс, кидаясь к Антонине Дмитриевне.

– Никс, поди сюда! – кликнула его мать.

И, оборачивая к себе спиной, она указала ему на сидевших против нее мужчин:

– Ты видишь ces messieurs? кланяйся!

Мальчик послушно шаркнул ножкой, протягивая ручонку маркизу, и, обернувшись тут же к матери, спросил робко и вполголоса:

– Who is this other gentleman, m’a (кто этот другой господин, мама)?

– Поди познакомься с monsieur Поспеловым, – ласково толкнула она его вперед, – ты с ним будешь учиться писать порядочно по-русски… не так, как теперь ты пишешь, что мне даже стыдно за тебя…

Сусальцева поспешно поднялась со своего места и, прерывая ее:

– Однако нам пора, Никс, пароход сейчас пойдет…

– Mister Ward уже пошел туда и твой husband (муж) тоже, – воскликнул мальчик и кинулся из комнаты, так и не познакомившись с «monsieur Поспеловым»…

Графиня поднялась в свою очередь проводить уходившую за ним «кузину» (она сгорала нетерпением «остаться с нею минутку наедине»).

– Послушай, – сказала она, как только очутились они в соседней комнате, схватывая ее за руку, – ты должна мне все, все рассказать!..

– Что это «все»?

И «Tony» мгновенно нахмурилась, как небо в сентябре.

– Tu connais ce jeune homme²¹… и ты… Ты в ссоре с ним теперь?..

– Откуда ты это взяла?

– Ты была с ним так неучтива сейчас!.. On n’est impertinente comme cela qu’avec un homme qu’on a aimé²².

– Et avec ceux que l’on veut vous imposer²³! – гневно отрезала Сусальцева, не глядя на нее и торопливо выходя в коридор.

Вернувшись опять на свое место в гостиной, графиня почувствовала себя вдруг как бы неловко: она сознавала, что никакого теперь общего разговора не могло установиться между ею и двумя ее собеседниками, из которых один – нужно ли называть маркиза? – очевидно все более и более тяготился присутствием другого. Ей это ясно говорили его глаза, нетерпеливое покусывание им своих прекрасных усов, которые он нервным движением то и дело забирал как-то вниз нижнею губой…

Он и заговорил первый, с видимою целью выжить того, «другого».

– Графиня, я ничего не говорил о ваших условиях à monsieur Pospelof, так как вы же мне не сообщали…

Она, вся покраснев, быстро прервала его:

– Oh, mon Dieu, это совершенно будет зависеть от monsieur Поспелова… Я заранее согласна на все…

– Я получал у Бортнянских 150 франков в месяц… на всем готовом, – примолвил как бы нехотя молодой человек (ему, видимо, точно так же было неприятно говорить об «условиях»).

– Так мало! – воскликнула графиня. – Я не смею вам предложить («Une si jolie tournure et parlant si bien le français²⁴!» – проносилось у нее в голове), – но мне кажется… ведь я бы желала, чтобы вы каждый день давали час урока Никсу… мне кажется, что по… по 10 франков за час… Напасть за границей на хорошего русского преподавателя – это такая находка!.. И вы мне сделаете удовольствие, не правда ли? – сказала она по-русски и как-то очень торопясь, – приходить кушать с нами: мы всегда и завтракаем, и обедаем, сын мой, mister Ward и я, одни, – чуть-чуть подчеркнула она, – здесь в моем appartement…

Он как бы подозрительно глянул на нее исподлобья, помолчал и по минутном размышлении:

– Это, пожалуй, все вместе гонорар и чрезмерный составит… не соответствующий настоящей цене труда… A впрочем, как вам угодно, – сказал он чрез миг под набегом какой-то новой мысли, – я согласен.

Он прищурился и повел взглядом в сторону. Она в свою очередь словно конфузливо опустила глаза… Наступила минута молчания.

– Я позволю себе напомнить вам, графиня, – заговорил опять маркиз (его опять начинала охватывать ревность), – что вы сегодня собирались ехать со мною смотреть портрет Cesare Borgia в Fondaco de Turchi[31].

– Ах, да!.. но мы успеем! – пролепетала она…

Поспелов тотчас поднялся с места со шляпой в руке:

– Когда же приходить на первый урок? – спросил он обрывисто.

– Да завтра же… Непременно завтра, – вскликнула она, и опять так же поспешно и по-русски: – a сегодня вечером приходите на музыку, на площадь Святого Марка; я там буду… Мне так бы хотелось поговорить с вами… о Никсе, – но теперь неловко, – произнесла она веско, намекая на присутствие третьего лица и с оттенком дружеской доверчивости в тоне.

Тон этот, впрочем, насколько дано ей было прочесть на лице, не произвел никакого подкупающего впечатления на «интересного эмигранта». Он все так же безучастно поглядел на нее, склонил голову, холодно пожал ее руку, еще холоднее притронулся к протянувшимся тут же к нему с торопливою любезностью пальцам маркиза и, не сказав ни да ни нет на приглашение молодой женщины, медленно и молча вышел из комнаты.

Едва смолкли шаги его за дверью, графиня с каким-то строгим выражением в чертах повернулась всем телом к маркизу:

– Avez vous compris maintenant²⁵?

Он чуть-чуть усмехнулся:

– Relativement à madame Tony?.. Oui, il y a quelque chose. Mais quoi²⁶ то есть что именно? – спросил он напирая.

Графиня как бы жалостливо глянула ему в лицо, пожала плечом и быстро поднялась с места:

– Едемте в ваш Fondaco de Turchi!..

V

– Ad augusta.

– Per angusta.

– Les morts nous servent¹.

V. Hugo. «Hernani». Acte IV, sc. III.

В Hôtel Bauer, куда прямо вернулся наш эмигрант от графини Драхенберг, дебелый, похожий на пивной котел и от пива и шнапса сизо-красного цвета немец-«Portier», постоянно отноеившийся свысока к «бедному черту, armer Teufel», занимавшему самый скромный, тесный и мрачный нумер во всей гостинице, внушительно заявил ему, что его спрашивал «какой-то подозрительный малый чуть не в лохмотьях, ein liederlicher Kerl», изъясняющийся на каком-то «никому неведомом диалекте», и изъявлял желание ожидать его, des Herrn Pospelof², возвращения в его комнате, но что он, «Portier», разумеется, ввиду возложенной на него прямой обязанности «оберегать покой и имущественную целость высокоуважаемых господ (der hochgeachteten Herrschaften), в отеле пребывающих», не пустил эту «сволочь (Lumpgesindel)», – несомненно-де «приходившую просить милостыни», – даже на лестницу подняться, вслед за чем тот просил, «насколько можно было понять aus seinem verworrenem Zwirne, из его путаницы», передать г. Поспелову, что ему очень нужно его видеть и что он будет ожидать его поблизости, на площадке пред церковью San-Moise.

Поспелов, внезапно вспылив (он тотчас же догадался, кто его спрашивал), резко ответил на это, что к нему приходил не какой-то «Kerl», a добрый его приятель, и что он в свою очередь просит на будущее время, «пока только останется сам жить в этой немецкой трущобе», пускать это лицо к нему в нумер, «без дурацких умствований», во всякое время дня и ночи… И тут же, заключив по рассвирепевшему мгновенно лицу немца-цербера, что на такую откровенную речь его тот отпустит ему немедленную реплику, нечто вроде того, что ты, мол, такая же «сволочь» и «нищий», как твой приятель, он поспешил выйти из сеней и быстрыми шагами направился к San-Moise. Он не ошибся: там, усевшись на верхней ступени маленькой пристани протекающего мимо церкви канала, прямо насупротив дома, занимаемого русским в Венеции консулом, ожидал его Волк, в своей помятой, с порванными долями шляпе и истасканных действительно до «лохмотьев» пальто и нижнем платье.

Он был страшно, в буквальном значении этого слова, дурен собою, с какими-то негритянскими, шлепающими губами, грубо мясистым носом, переломленным посредине вследствие падения в детстве, и зловеще выглядывавшими из-под низко нависших бровей узкими и хищными глазами (этим глазам своим и крупным, острым зубам, способным, казалось, перегрызть надвое за один раз самую твердую сапожную подошву, он и одолжен был своим прозвищем Волка). Роста он был невысокого, плотно сложен: толстые синие жилы, разбегавшиеся по его огромным, коричневато-красным рукам, походили на веревки или на какое-то изображение сети речных притоков на географической карте большого масштаба. Целая шапка мохнатых, жестких, как конские, и вспутанных волос спускалась ему почти на самые глаза… «Натолкнется на тебя в лесу баба, от страха помрет», – подшучивали над этою наружностью его товарищи… Но он не последнюю роль играл между этими товарищами в общем их деле…

Он был неповоротлив и медлителен в своих движениях, и Поспелов тотчас же заключил о значительности того, что имел ему сообщить Волк, по той необычной ему поспешности, с которою тот поднялся на ноги, завидев его, и пошел к нему навстречу.

– Читать на здешнем языке можешь? – было его первым словом. И, быстро вытащив из кармана смятый лист вышедшего в тот же день нумера «Gazetta di Venezia», ткнул пальцем на отдел телеграмм. – Гляди тут, из Петербурга…

Поспелов итальянского языка не знал, но по сродству его с хорошо знакомым ему французским языком тотчас же разобрал и понял сообщавшееся здесь известие.

– «Сегодня, в 9 часов утра»… – начал он переводить задрожавшим от волнения голосом…

– То есть, вчера это, значит, – пояснил скороговоркой Волк, – ихнего 16-го, нашего 4-го числа.

– «На прогулке, начальник русской политической полиции и генерал-адъютант Императора, Мезенцов³, убит неизвестными людьми. Преступники успели скрыться»… Это наших дело! – вскликнул тут же Поспелов с загоревшимися мгновенно глазами.

Волк не счел даже нужным ответить: он повел только на товарища не то торжествующим, не то презрительным взглядом: «какое же, мол, может быть в этом сомнение!..»

– «Am-ma-zato»⁴, – перечел Поспелов слово, корня которого он не находил во французском языке, – я, может быть, не так понял: он, может быть, только ранен — значит?..

– Убит, – грозным тоном отрезал тот, – на пароходе моем механик сказывал, «killed» говорит, и даже рукой показал, как когда кого ножом… Killed слово я знаю.

– Удачнее еще, значит, чем с Треповым вышло, – нервно засмеялся на это его собеседник.

– Известно, мужская рука; да еще если кинжалом…

– A как ты думаешь, чья? чья именно? Я полагаю, что…

– Полагаешь, так держи про себя! – сердито прервал его Волк. – Для дела безразлично.

Молодой человек моргнул несколько смущенно веками и примолвил уже как бы невольно:

– И ушли… «скрылись»… В белый день… Молодцы!..

– Не выдаст никто… общественное сочувствие… Верочкин процесс⁵ показал, – ронял медленно слова свои Волк в ответ с таким выражением на лице, что «все-то это тебе еще объяснять надо»…

– Да, – кивнул утвердительно Поспелов, – особенно теперь, когда правительство так осрамило себя на этой войне… и в Берлине⁶… Наступил самый настоящий момент активной борьбы… Ведь у них, очевидно, это теперь систематически организовано, по верхам пошли, намеченные: Трепов, теперь Мезенцов…

Безобразный рот Волка растянулся в широкую, зверскую усмешку (так должны ухмыляться шакалы, почуяв запах падали):

– По горлам всех пройтись надо, понятно! – прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Товарищ его видимо разгорался все сильнее в свою очередь.

– Ведь это открытое объявление войны! – воскликнул он. – Убийством этим социалистическая молодежь смело кидает перчатку в лицо автократии… Наконец-то, наконец!.. – он судорожно и радостно потирал себе руки. – И если она не сдастся теперь, так ведь и повыше достать можно…

Он оборвал вдруг и бессознательно обвел кругом себя глазами… Но все было тихо на безлюдной площади. Лишь старый бедняк, отставной гондольер[32], кормящийся чентезимами[33] от, «buona mano»⁷, подачки гос под, гондолы которых подтягивал он багром к пристани, дремал на ступеньках с этим своим багром в морщинистых руках, пригреваемый горячим солнцем, да издали с канала доносился от времени до времени тот протяжно гортанный, специально свойственный местным баркаролам, крик, которым, во избежание столкновений, дают они о себе знать собратьям, пред заворотом в то или другое из бесконечных колен водных протоков Венеции: «Тхе-е-у!..»

Волк молчал, тупо уставя глаза в грудь товарища; только мясистые губы подергивала та же усмешка хищного зверя, чующего запах трупа…

– Ведь они там замышляют теперь, действуют, борятся, Волк, – начал снова Поспелов волнуясь, – a мы тут с тобою, бесполезные, задыхаемся в бездействии!..

– Я сегодня вечером еду, – коротко сказал тот.

– В Россию?..

– В Женеву. Справки, первое, навести нужно… a там само собою…

– И я с тобой. К черту мою графиню с ее гонораром! – вырвалось каким-то неудержимым и веселым взрывом у Поспелова.

Узенькие глаза Волка так и впились ему в лицо:

– Какая графиня?

– Мне тут опять кондиция выходит: мальчишку учить.

– Во! – пропустил сквозь зубы тот. – Русские?

– Фамилия немецкая, только она русская.

– «Она», кто это, то есть?

– Графиня эта, мальчишки мать.

– A муж?

– Мужа нет: она – вдова.

– Во! – повторил как бы машинально Волк. – Молодая?

– На вид моложе меня кажет, – улыбнулся почему-то невольно Поспелов, – a, впрочем, кто ж их разберет, светских этих…

– Попал-то как к ней?

– А уж это у нее спроси! Отродясь и фамилии ее не слыхивал: Драхенберг, петербургская… Не думал я, не гадал, является нынче утром в мой отель итальянец какой-то, маркиз; велит просить меня в салон, что очень, мол, ему нужно переговорить со мною… Ну вот, с этим самым предложением пришел, что одна, мол, его знакомая, ваша, говорит, «компатриотка», ищет преподавателя русского языка для маленького сына, и что он, узнав, что я в этом качестве приехал сюда с одним русским семейством…

– Ты и отправился? – перебил его Волк.

– Повел он меня сам.

– Ну?

– Я и пошел за ним, – засмеялся Поспелов озабоченному виду, с которым внимал ему товарищ.

– И порешили?

– Да… ведь я еще не знал… что… – молвил молодой человек, как бы оправдываясь.

Но собеседник его не дал ему продолжать:

– Кондиции как?

– И не ожидал даже! Сама по 10 франков за час урока предложила, а урок каждый день и кормежка от нее же.

– Ишь ты! – вдумчиво пропустил Волк и чавкнул бессознательно челюстью, как бы вкушая инстинктивно всю ту сладость «кормежки», которая ожидала товарища за столом графини. – Богачка, значит?

– По обстановке судя, и очень даже… Да и итальянец этот, маркиз, намекнул как-то про это… Сам-то он, как я понял, виды на нее имеет, – усмехнулся еще раз Поспелов.

– А молодой сам-то?

– Ну, нет! Молодится из последнего, видать, а на макушке-то уж редко и в бороде седью пробивает. Только шельма, видно, прожженная, эксплуататор…

– А ты не дозволь! – нежданно проговорил Волк.

Поспелов с изумлением взглянул на него:

– Это как же?..

Тот в свою очередь повел на него прежним, пренебрежительным взглядом: «ничего, мол, ты сам сообразить не в состоянии»…

– Дело-то, кажись, ясное, – медленно протянул он, – аристократке этой аманта⁸ требуется, не из старья, а из свежатины, само собой; денег на него жалеть она не будет, что хошь проси, только по вкусу придись…

Поспелов понял и весь вспыхнул:

– Что ж это ты мне, – воскликнул он с сердцем, – сойтись с женщиной из-за денег предлагаешь!..

– А хоша бы! – грубым мужицким языком отрезал Волк. – Аль не нравится занятие?.. А ведь баб-то, почитай, немало на своем веку загубил, – примолвил он, хихикнув. И в его прищурившихся в щелочку, с каким-то неумолимым выражением глазах можно было прочесть и решительный приказ Поспелову, и злорадное чувство торжества над человеком, которому Волк почитал себя вправе предлагать унизительную роль, и тайную зависть к этому молодому, красивому товарищу, которому такую роль можно было предложить.

Поспелов отвернулся от него и проговорил поспешно и досадливо:

– Я на свинство не пойду, и еду с тобою сегодня в Женеву, благо на проезд и жратву дорогой денег хватит, – добавил он, стараясь перейти на шутливый тон.

– Да ты что, черт тебя подери, – услышал он вдруг зашипевшую как у змеи речь Волка, – ты революционер, аль нет? Ты в свое удовольствие жить думаешь, аль нашему делу служить?

– Я оттого и хочу ехать с тобою, – горячо возразил молодой человек, – что хочу служить ему…

Но Волк не слушал его:

– В нашем деле нет «свинства», кроме измены ему! – говорил он грозно, и пена закипала в углах его безобразных губ, – что на пользу его, то и свято. Ты дворянский-то гонор свой в печку кинь, коли хочешь честным революционером быть! Все против врагов добро, все пригодно; какое в руках средство есть, тем и орудуй: подвохом ли, насилием, страхом или лаской, все едино, – пока не настанет час, когда передушит их всех до одного социальная революция!..

Это был какой-то дикий, бешеный порыв, полуискренний, полурассчитанный на эффект, – один из тех, которыми угрюмый, тупо-молчаливый по обыкновению Волк «бил» в известных случаях «наверняка» в той среде, к коей принадлежал он и где слыл за человека с «огромным запасом воли» и большою «организаторскою способностью»; в эту свою «способность» прежде всех верил он сам… У Волка было самое настоящее «революционное прошлое»: родом из мещан, он был студент Петровской академии в пору ⁹⁻«Нечаевской истории», каким-то чудом не попал в число заведомых участников ее, принадлежал потом к кружкам Долгушина и Чайковского и в так называемом «Жихаревском» процессе⁻⁹ имел честь очутиться в числе тех десяти избранных из 193 призванных, которых «гуманнейшее» судилище отечественных сенаторов увидело себя скрепя сердце вынужденным сослать в Сибирь… Он был на несколько лет старее того, кто теперь назывался Поспеловым и которого он же, лет за пять назад, вовлек в «дело революции». Он привык издавна тешиться «рабским» подчинением ему, «вахлаку», как любил он называть себя с особого рода гордостью, этого барчука-молодчика, и замеченное им теперь в нем какое-то «своеволие» взорвало его.

– Голубого енарала устранили, – продолжал он, – так у тебя и слюни потекли. Вот, мол, поеду, сейчас, и на мою долю выпадет героем себя показать… А если в тебе там вовсе не нуждаются?.. Что ты тут знаешь, из архангельских лесов вернувшись?.. Я сам в Россию теперь прямо не пру (Поспелова так и покоробило от этого «я сам», ясно указывавшего на расстояние, которое отделяло положение его от положения Волка в «революционной» иерархии), а еду добывать языка, что там и как: указание будет – отправлюсь. А так, зря, – он дернул плечом, – спасибо никто не скажет… В ловкачах недостатка у них нет (то есть «поболее тебя людей умелых», прочел опять Поспелов в глазных щелочках Волка), – уж чего желать лучше: в белый день, посередь столицы, ножом пропороли и ушли!

И голос Волка дрогнул от внутреннего чувства удовлетворения.

– А что им средства нужны, – подчеркнул он, – так ты этого, конечно, не разумеешь, а мне оно из самого этого факта явствует. «Скрылись», сказано. Как скрылись? Не бегом же: городовые кинулись бы, захватили бы тут же… Значит, в экипаже, лошади добрые, не у извозчика взятые, и не чьи-нибудь господские опять, – по ним тотчас бы на след напали. Лошади свои, значит, были, купленные, и экипаж. На все на это денег немало пошло… И если дальше, все более и более средств понадобится… Средства всегда для нашего дела нужны! – вдруг оборвавши, махнул он рукой, как бы почитая бесполезным излагать громко далее роившиеся в голове его соображения. – Понимаешь теперь?

Поспелов молчал; авторитетный тон, с которым обращался к нему Волк, одновременно и возмущал, и как бы порабощал его внутренно.

– Понимаешь теперь, что от тебя требуется? – веско повторил тот.

– Послушай, Волк, – начал молодой человек, встряхнувшись, – ведь это же одна твоя фантазия! Из того, что барыня эта пригласила меня на уроки к сыну, далеко еще не следует, чтоб она…

Он как бы застыдился договорить, и в то же время каким-то «лучом, просящимся во тьму»[34], пронесся в его памяти свежий облик графини Драхенберг с ее пышными губами, и под ухом его точно зазвучал ласковый голос, говоривший ему: «приходите вечером на площадь Святого Марка; мне очень хочется переговорить с вами»…

– Приложи труд! На баб язык-то у тебя медовый, известно! – цинически опять хихикнул Волк. – Станового дочку, что бежать-то тебе помогла, сумел окрутить ведь?

– Так там прежде всего дело убеждения было, – поспешно возразил Поспелов, – я ее пред тем в нашу веру совсем обратить успел.

Глаза Волка так и запрыгали:

– А тут тебе кто ж мешает! Бабы-то все на один лад, как если только добре примется ловкий молодчик… А тем тебе чести более будет, как если аристократка. Сам же ты, дворянский сын, все эти барские выкрутасы проделывать можешь… Послушай, Володька, – начал он вдруг горячим и как бы ласкательным тоном (голова его, видимо, работала над целым планом, мгновенно возникшим теперь в ней), – тут может для тебя дело большое выйти, выдвинуться в глазах всей партии можешь, крупное положение занять!.. Привлечь эту твою барыню к нашему делу, воспользоваться средствами ее, связями, – богатая штука! Ведь там на верхах-то тоже горючего материала немало: подожги лишь умеючи – вспыхнет!..

– Она мне сказала, что она очень «либеральна», – как-то невольно вырвалось у Поспелова.

Волк презрительно подобрал свои огромные губы:

– Ну, это мы «либеральство-то» ихнее знаем – гроша медного не стоит, фарисейство поганое одно!.. А ты в настоящее ее введи, в самую суть, чтобы вняла она и прониклась…

– Время все же нужно было бы на это, – раздумчиво молвил Поспелов, – а долго ли она тут думает остаться – не известно… Да и оттерли бы, пожалуй…

– Кто это?

– Да мало ли! – неопределенно уронил он, и краска чуть-чуть выступила на его бледные щеки. Он почему-то не счел нужным сообщать товарищу о г-же Сусальцевой, которую именно имел в виду, говоря о возможности быть «оттертым».

Тот повел на него подозрительным взглядом, но не счел нужным в свою очередь выразить громко то, что думал в эту минуту.

– Ну, твоя забота! – quasi-равнодушно произнес он. – А только повторяю: большое дело может выйти, помни!..

– Так ты решительно не хочешь, чтоб я с тобой ехал? – воскликнул молодой человек.

– Сказано раз! – как топором отрубил Волк. – Урок тебе задан – орудуй!

Поспелов безмолвно приподнял плечи и опустился, как бы подшибленный этим разговором, на верхнюю ступеньку пристани, на которой дремал с багром своим в руке старик-гондольер… Но в душе его, рядом с оскорбительным сознанием нравственной подчиненности своей, журчало, как ручеек весной, что-то ему еще неясное, но тихо убаюкивающее, примешивавшееся к мысли о «заданном ему уроке»…

Волк поглядел сверху вниз на склонившегося как бы к ногам его товарища, и глаза его будто усмехнулись… «Хороший денек выдался» ему сегодня… Он чувствовал себя снова силой в той обычной ему области нелепо злой и судорожной деятельности, из которой исторгла его ссылка и к которой возвращался он теперь при открывавшихся его «делу» новых, широких горизонтах. Пред ним в воображении развивался целый ряд «неслыханных», имевших поразить «весь мир» дерзостью своею «предприятий», которым может, – должно будет, поправился он мысленно, – положить начало «великое событие» 4 августа в Петербурге. Он предвкушал вескость той роли, которая неминуемо должна будет пасть на его долю в этих «предприятиях», – и его животно-алчное самолюбие торжествовало заранее. Слепое покорство «барчука» служило ему теперь как бы мерилом того значения, какое примет он там, «на месте», среди коноводов «движения»… «Подвиг удивительный, бесспорно, – проносилось у него в голове, – миллионы людей содрогнутся от ужаса, прочтя сегодняшнюю телеграмму; но сам-то подвиг, может быть, и даже более чем вероятно, – лишь изолированный факт, но истекающий из общей, ясно определенной и последовательной программы». А она-то именно и нужна, нужна сильная, твердо сплоченная «организация»… «Но они — он их всех знает – никогда не могли добиться ничего подобного». Он один, Волк, способен создать такую «организацию» и встать во главе «всего»…

Размышления эти навели его на какое-то светлое — если только допустить, что оно могло быть у него, – настроение духа; он почти весело заговорил с товарищем:

– Ты на меня, Володька, полагаю, за поручение печаловаться не станешь; кормежка будет тебе сладкая, прочее занятие и того сладчай…

– Я не для этого вступал в партию! – с новою досадой в голосе вскликнул белокурый эмигрант.

– Понадобишься на иное – вызовем! – с покровительственным оттенком в тоне возразил ему Волк. – Может, все потроха скоро потребуются; на то идет… Что удрал-то ты, – наши в Женеве знают?

– Я еще из Вены Михайле и Вейсу писал; не отвечали.

– Может, и нет их там… А в Вене из наших кто?

– Полячек и Арончик… Арончик мне и место у этих Бортнянских сыскал, – а то чуть было с голоду совсем не околел…

Волк качнул головой:

– Отъешься теперь… Гляди ж, орудуй – большое дело!.. Дней чрез пять жди письма. Может, шифром напишу, как если что особенное… Ключ помнишь?

– Старый?

– Известно… Инструкцию тебе пришлем… Ну, а теперь прощавай!

– Куда же ты?

Поспелов вскочил на ноги…

Но Волк, не отвечая, заворачивал уже за угол церкви.

Молодой человек недоумело глядел ему вослед… «А насчет денег как, есть ли у него? – проносилось у него в голове. – Я бы мог ему дать из последних, а там получить за уроки, хоть вперед, всегда можно… Так ведь нужны бы они ему были, он бы просто сказал: „дай!“ Проводить его поехать вечером разве?.. А если он на это да еще грубостью мне ответит: „что за нежности, скажет, при нашей бедности!..“ „Сильная натура!“» – как бы объяснил себе тут же Поспелов, – и тут же вздохнул каким-то бессознательным вздохом облегчения, увидав себя одного на площади вместе со стариком гондольером, все так же сладко дремавшим на солнце со ржавым багром в своих руках.

VI

Над piazza di San-Магсо – этим, по выражению Наполеона I, «салоном, которому одно солнце достойно служить люстрой», – сиял полный месяц светлей, чем дневное светило в полунощных странах. Бронзовые вулканы на Тогге dell’Orologio[35] прогудели молотами своими по колоколу десять часов, и за последним их ударом военный итальянский оркестр, только что отыгравший, под гром рукоплесканий теснившейся кругом него толпы, какое-то увлекательное испанское jaleof собрав пульпеты и ноты и закинув за спину валторны и трубы, отправился вспять в свои казармы, мерно и гулко ударяя по мраморным плитам грубыми подошвами пехотных полуботинок[36]. Толпа разбрелась вслед за ними, и только величавая тень, падавшая от Campanile (колокольни Св. Марка), чернела теперь на сплошной пелене лунного света, обливавшего площадь. Но под длинными аркадами обрамляющих ее «Старых» и «Новых» Прокураторий горели огни фонарей и ярко освещенных магазинов, сновали еще с остатками товара на лотках продавцы confetti (засахаренных плодов), набеленные и нарумяненные по самые волосы fioraie (торговки букетами) подносили с умильными улыбками свои розаны и гвоздики под нос прохожим, да охрипший уже до сипоты газетчик выкрикивал напоследях: «„Tempo“, signori, „Tempo“, Capitano Fracassa, Messagiere, ben arrivati da Roma»[37].

Насупротив кафе-ресторана «Quadro», наполовину под аркадами, наполовину выступив стульями на площадь, вокруг вынесенных туда двух-трех столиков с мраморными досками расположилось общество, состояв шее из лиц, уже знакомых читателю, и некоторых других, которых мы поспешим ему представить.

Между графиней Драхенберг и г-жей Сусальцевой, составлявшими центр круга, с моноклем в правом глазу, в цилиндре на полулысой голове, уткнувшись бесстрастным лицом в созерцание ботинки своей правой ноги, горизонтально вскинутой на левую, сидел одутлый и неказистый русский дипломат из «новейших», барон Кеммерер, только что прибывший «на отдых» с Берлинского конгресса. Это был один из тех, вечно скучающих и наводящих собою невыносимую скуку индивидуумов, которых, именно потому, должно быть, что они так скучны самим себе и другим, вы неизбежно встречаете повсюду, где люди собираются с целью по возможности весело провести время. В Париже, Стокгольме, Вене, куда ни кидала барона его служебная одиссея, он всюду производил впечатление «пудовика», но зато повсюду он всех знал и все его знали; нигде не бывало праздника, интимного вечера, детского бала, куда, словно под каким-то неизбежным гнетом обстоятельств, не сочли бы необходимым пригласить в числе первых барона Кеммерера… Он приехал лишь сегодня утром, но успел уже отыскать в Венеции и посетить с полдюжины знакомых, в том числе графиню Драхенберг, которая собиралась в эту минуту отправиться en pique-nique отобедать со своим обществом у «Quadro» и таким образом как бы вынуждена была пригласить и новоприезжего соотечественника (они после обеда все тут и остались, по-итальянски, предаваться на чистом воздухе dolce far niente²).

Совершенную противоположность ему представлял сидевший против Сусальцевой у столика за кружкой лимонной воды, из которой он то и дело отпивал глотки в пылу разговора, крепко сложенный барин, лет сорока восьми, с огненного цвета бородой лопатой, почти такого же цвета загорелым лицом под мягкою черною шляпой, которая в жару беседы сдвинулась ему на самый затылок, и с подвязанною широким черным платком левою рукой. Звали его князь Пужбольский[38]. Он участвовал в войне за Балканами, поступив в ряды глубокой армии тем же прапорщиком, каким вышел из нее по окончании Крымской кампании, был ранен под Плевной, пользовался в том госпитале Красного Креста, где одно время распоряжалась графиня Елена Александровна (он приходился ей каким-то родственником по отцу), и по заключении Сан-Стефанского договора очутился опять в своей роли перелетной птицы, тем же старым и разоренным холостяком, страстным любителем искусства и неисправимым болтуном и спорщиком. Он только часа два тому назад вернулся из Падуи, куда ездил специально «взглядывать еще раз (Пужбольский все так же плохо справлялся с глагольными формами родного языка) на божественные фрески Джотто³ в церкви Madonna dell’Arena», – и так неистово доказывал теперь маркизу Каподимонте, что из них «Страшный суд» писан самим великим maestro, a не «каким-нибудь ученичком его, Taddei Gaddi⁴», как утверждал тот, будто дело шло в эту минуту о судьбе целой его жизни.

Маркиз в свою очередь вел прения несколько более нетерпеливо, чем это было в его привычках. Его внутренно глубоко раздражала «эта рыжая русская сирена» в ее вдовьих тканях, которая, казалось ему, «никогда еще не была так соблазнительна, как нынче, в эту светлую ночь, с ее озаренным луной, каким-то необычайно радостным лицом»… Нет, он «положительно никогда еще не видел у нее такого лица»… И, «что она ни говори», он знает, откуда это лицо. Вот он сидит за нею – «ее эмигрант»: он тут сейчас «бродил (andava vagando) у музыки, нисколько, по-видимому, не намереваясь или даже не осмеливаясь подойти к их компании, но она следила за ним глазами – он, Каподимонте, хорошо это видел, – и позвала его, не стесняясь, громко, с тою чертовскою развязностью, какою владеют все эти русские (questa desinvoltura di tutti diavoli ch’hanno questi Russi), и посадила за собою на стул, и то и дело теперь оборачивается к нему с какими-то речами на их проклятом языке». «Рег Dio⁵, есть от чего с ума сойти!» – восклицал внутренно маркиз, между тем как Пужбольский, завладев окончательно речью и теми невероятными прыжками, которыми отличался его разговор, перескочив неожиданно от Джотто и Таддео Гадди к римским катакомбам, a от катакомб ⁶⁻к Мамелюкам-Бахаритам, с каким-то страстным визгом в голосе доказывал в этот момент своему собеседнику «огромное влияние персидской культуры на искусство египтян в царствование Псамметиха II⁻⁶ и его наследников».

– Знаете что, ведь это очень скучно, ваш ученый диспут, messieurs, – перебила его не стесняясь, – «и на самом интересном месте», сказал он себе досадливо, – г-жа Сусальцева (он был только что представлен ей графиней), поднося руку в лиловой перчатке к своему зевнувшему рту.

Неизбежный офицер Вермичелла, сидевший подле нее и которому разговор о Бахаритах и Псамметихе II казался тоже невыносимо скучным, с торжеством поглядел теперь на мужа красавицы, уместившегося за столиком рядом с ним:

– Gabbato il seccatore[39]! – фыркнул он чуть слышно ему на ухо.

Тот не понял слов, но доверчиво подмигнул и ущипнул в знак сочувствия приятеля своего за локоть так, что бедный Вермичелла чуть не взвизгнул.

Пужбольский хотел ответить чем-нибудь «колким», но не нашел, как всегда это бывало с ним в таких случаях, слегка смутился и только сдвинул нервным движением свою пуховую шляпу с затылка на самые глаза.

– «Temp o», capitano Fracassa, ben arrivati da Roma! – прохрипел над самою головой его проходивший мимо газетчик.

Он вздрогнул нервно от этого голоса, сердито обернулся, – но тут же, сунув два пальца в карман жилета, вытащил оттуда десять centesimi и протянул их продавцу.

– Второй день не знаю, что творится в мире, – проговорил он, в виде объяснения, ни к кому не обращаясь особенно, – что говорит телеграф?

Он развернул нумер «Tempo», нагнулся к столику, на котором горела свеча в стеклянном колпаке в виде тюльпана… и вдруг вскрикнул.

– Qu’est ce qu’il y a⁷? – вскрикнула в свою очередь испуганно графиня.

– Мезенцов убит! – едва имел он силу выговорить…

– Seigneur mon Dieu⁸!..

Все головы кругом невольным движением словно принагнуло к нему, как ветром колосья на ниве; все они теперь были бледны, как и он сам. Только на красивом, но глупом лице офицера Вермичеллы изображалось детское недоумение: «chè cosa (что такое)?»

– Как убит, что… Читайте, читайте текст! – залепетали кругом словно чем-то сдавленные голоса.

Пужбольский прочел, переводя по-французски и комментируя уже с пылающими от негодования глазами:

– En plein jour, au centre de la capitale⁹!..

И, вспомнив вдруг о том, что тут в их обществе и по соседству сидели иностранцы, завизжал на своем фантастическом русском языке:

– И эти негодяишки, ces misérables, успели скрываться, – им позволили скрываться, убегнуть… Тут не было, видать, ни полиции, ни кого… Это только у нас, ¹⁰⁻dans la chère matouchkà, возможны des choses pareilles⁻¹⁰!..

Быстрым и острым как молния, никем не замеченным в общей тревоге взглядом обменялись г-жа Сусальцева и сидевший за стулом графини «эмигрант». «Это ваша братия сотворила? – словно говорила она. – А если б и так!» – ответили ей мгновенно сверкнувшие глаза его.

– Как это их тут же народ в клочки не разнес! – воскликнул в то же время Сусальцев, разводя своими огромными ручищами, словно сам собираясь «разнести» кого-то «в клочья».

Дипломат, скинув ногу с коленки и выпустив монокль из глаза, потянулся машинально к листку, лежавшему пред Пужбольским.

– C’est officiel¹¹? – спросил он единственно по привычке к подобным вопросам, сам видимо сознавая, насколько это не имело смысла в данном случае.

– Да разве такия известия могут сочиниваться, – напустился на него князь по-русски опять, – и разве вас удивляет, что у нас, ¹²⁻dans la cara patria, все, все, même ces choses incroyables⁻¹², все возможно…

– Pauvre¹³ Мезенцов, я так хорошо его знала! – жалостливо вздохнула графиня Драхенберг.

– Tué, mais pour quelle cause¹⁴, за что убит он? – заговорил маркиз Каподимонте. – Личное мщение, как вы полагаете?

– Е chè¹⁵! – чисто итальянским возгласом и движением плеча запальчиво возразил Пужбольский, воззрясь в спрашивавшего, как будто намеревался вцепиться ему в глаза. – Вы слышали, он был главный начальник русской политической полиции…

– Елена Александровна, вот приятная встреча! – раздался неожиданно в эту минуту за спиной графини чей-то голос.

Она обернулась, подняв голову…

– Monseigneur! – вскликнула она, поспешно вставая.

Дипломат вскочил со стула в свою очередь. Остальное общество как бы невольно последовало его примеру. Один Поспелов, бессознательно поднявшийся вслед за другими, тут же с вызывающим выражением на лице опустился снова на свое место, – но этот подвиг гражданского мужества пропал бесследно: его никто не заметил.

– Мы никак не ожидали вас так скоро, – говорила тем временем графиня, горячо пожимая протянутую руку подошедшего, – в газетах говорилось, что вы должны быть сюда 20-го, по нашему 8-го то есть.

– Газеты лгут всегда, известно, – засмеялся он, – впрочем я сам поспешил, хотел сюда скорее… Как хорош этот город, эта площадь! – говорил он, обводя вокруг себя восхищенным взглядом. – Можно присесть к вам? – спросил он графиню, опускаясь на близстоявший порожний стул. – Вы согласны, господа? – обернулся он с полуулыбкой к двум сопровождавшим его пожилым людям.

– Граф Тхоржинский, – назвал он их молодой вдове, указывая на высокого, бодрого, с румяным лицом и целым лесом серебристо-седых волос старика, который сразу одним щегольством поклона, отвешенного как-то одновременно всему сидевшему здесь обществу, отрекомендовал себя всем вполне светским человеком, – генерал Троекуров…

– Мы знакомы с генералом, – живо промолвила графиня, протягивая руку Троекурову и отвечая в то же время любезною улыбкой уст и глаз на поклон седого графа. – Вы давно из Люцерна, или, может быть, с тех пор где-нибудь еще были?.. Et votre charmante enfant, mademoiselle Marie¹⁶, она не с вами?

– Она поехала гулять в гондоле с одними знакомыми, – коротко ответил Троекуров, опускаясь на стул, насупротив Пужбольского, старого своего знакомого, которому молча протянул руку через стол. «Plus grinche que jamais»¹⁷, – сказала себе молодая женщина, взглянув на его сморщенный лоб и подтянутые губы (он, видимо, не по своей охоте попал сюда).

– С целым пансионом дочерей и племянниц леди Динмор, с которым вот мы все приехали на одном поезде сегодня из Милана, – прибавил веселым тоном, кивнув на своих спутников, тот, которого графиня Драхенберг назвала «monseigneur», – прелестнейший молодой цветник, в котором дочь генерала стоит действительно первым нумером.

– Elle est adorable¹⁸! – восторженно воскликнула графиня и, обернувшись тут же на своих:

– ¹⁹⁻Monseigneur, permettez moi de vous presenter… Le prince Jean, – молвила она скороговоркой, вспомнив вовремя, что большая часть ее компании не знает, кому намерена она ее представлять: – ma cousine Sousaltzef… née Bouinosof⁻¹⁹, – поспешила она прибавить…

Князь Иоанн пристально взглянул на голубоокую барыню, которая, полувстав на миг, медленно склоняла, в ответ на его быстро учтивый поклон, свою прекрасную голову с какою-то очень изящно выходившею в своем ансамбле смесью почтительности, любезности и чего-то самоуверенного и вызывающего на улыбавшемся лице.

– Не знаю, помните ли вы меня, но я как теперь вас вижу, – сказал он ей, как бы желая этим дать присутствующим образчик той специальной памяти на лица, которою владеют по большой части особы его положения, – на бале в английском посольстве, в Петербурге, зимой 1874 года, вы были вся в белом, с гирляндой сирени на голове, – цвета несколько более лилового, чем в природе, – заметил он, смеясь, – и с такими же букетами на платье…

– A я могу вам сказать на это, – немедленно возразила она, – что на этом же бале вы были в вашем гусарском мундире, который я так люблю.

– Et qui semble créé pour monseigneur²⁰! – ввернул тут же с какою-то особенною, чисто польскою ловкостью льстивого тона граф Тхоржинский.

– Но с тех пор вы как-то исчезли из Петербурга? – продолжал князь Иоанн, видимо любуясь «точеным обликом» той, с которою говорил.

Графиня Драхенберг не дала ей ответить… Она ужасно радовалась успеху кузины и сочла нужным еще «подогреть» его:

– Да, она с тех пор переселилась в Париж, где всех с ума сводит, от Мак-Магона до Гамбетты²¹, и совсем забыла о своем отечестве. Не правда ли, monseigneur, ей непременно надо вернуться и теперь же, зимой, приехать в Петербург?..

Князь Иоанн не успел ответить, так как в то же время радостно улыбавшаяся графиня встретилась взглядом со странно раскрывшимися и так и упершимися в нее глазами Прова Ефремовича Сусальцева, все еще стоявшего в рост у своего стула: «а меня, мол, что же, думаешь ты представить или нет?» – и она заторопилась заговорить опять:

– Monsieur Сусальцев… муж моей кузины, – произнесла она с таким невольным оттенком в голосе, как будто в силу единственно этого его звания мужа она и находила нужным его называть.

Пров Ефремович быстро, по-военному, прищелкнул каблуками венских своих ботинок, наклоняясь в то же время всем корпусом вперед в знак глубочайшего своего почтения, – но лицо его было темнее тучи: он понял этот оттенок графини и вскипел сердцем…

A она, как бы во избежание могущего завязаться за этим разговора между «monseigneur» и им, начала скорее представлять подряд всех остальных сидевших в кружке ее лиц.

– Le marquis Capo di Monte, un grand ami à nous; monsieur Vermicella, officier de l’armée italienne²²…

Вермичелла вскочил, поднес правую руку к своей расшитой золотым галуном и шнуром фуражке и проговорил как на плацпараде:

– Luogotenente dello quattordecesimo regimento[40]…

Ho графиня продолжала, не дав ему договорить:

– Князь Пужбольский…

– Старый знакомый! – усмехнулся князь Иоанн. – Вы поступили в армию опять, я слышал, и ранены были? – спросил он его.

– Поступил и ранен был! – пропищал фальцетом своим словно обиженно Пужбольский.

Графиня слегка испуганно взглянула на него – и тотчас же отвернулась.

– Барон Кеммерер…

– Здравствуйте, Кеммерер! – закивал ему князь Иоанн. – Вы откуда теперь?

– Из Берлина…

– А! на конференциях были?..

Тот только молча головой повел.

Оставался последний в кружке, ближе всех сидевший к графине, a следовательно, и к высокому собеседнику ее, «эмигрант». В подвижных чертах молодой вдовы на миг сказалось колебание: «представить и его, или нет?..» Но она тотчас же осилила себя и, взглянув на молодого человека с улыбкой, как бы говорившею ему: «ты ничего не бойся!», храбро произнесла:

– Monsieur Поспелов!..

Князь Иоанн чуть-чуть прищурился на незнакомое лицо – и любезно протянул ему руку…

Сусальцева глядела на них во все глаза. Поспелов чувствовал на себе этот взгляд, и с какою-то иронически победною улыбкой наклонился и пожал эту руку. Он потешался в душе в эту минуту.

Настало на миг молчание, которое тут же прервано было словами князя Иоанна:

– Вы сейчас, кажется, о чем-то очень горячо рассуждали, и я помешал вам продолжать?..

– Ах, мы действительно говорили о таком печальном предмете, – вскликнула графиня, – ce pauvre Мезенцов… вы знаете?..

– Знаю! – ответил он коротким кивком, и лицо его потемнело.

– Вам известны какие-нибудь подробности, monseigneur?

– Ровно никаких! – живо возразил он. – Узнал сегодня из газет, как все.

– Ужаснее всего, – она понизила голос, – что это, кажется, политическое дело.

– Oh, on ne peut pas savoir, mo иеще не звестно, – счел нужным перевести на ломаный русский язык граф Тхоржинский, приподымая плечи.

Пужбольский так и привскочил на своем стуле…

– ²³⁻C’est à dire qu’on ne peut pas en douter! – визгнул он.

И, вспомнив опять об «иностранцах, сидящих тут», и которых он в эту минуту отправлял мысленно к черту, продолжал по-русски:

– Но у нас, кажется, не хотят увидать (то есть видеть), что делается, и закрывают глаза нарочно. Я ровно месяц назад был в Одессе, когда там был этот суд над нигилистами: Ковальским²⁴ et consorts… Я чуть не плакал de rage et de honte. C’était… Это был стыд из стыдов! Все власти растерявались, les accusés плевали судьям в лицо, à la lettre, les gros mots-23 летели в воздухе… на улице стреливали в солдат…

– Я его смолоду знаю, – промолвил, улыбаясь, князь Иоанн на ухо графине Драхенберг, – все так же без толку горячится и нелепо говорит по-русски.

– Incorrigible²⁵! – сказала она громко, смеясь и покачивая головой на Пужбольскаго…

Проходивший под аркадами в эту минуту высокий, здоровый, замечательно красивый человек лет под сорок, со смуглым лицом и чрезвычайно энергичным, чтобы не сказать жестокосердым, выражением этого лица и черных, с каким-то красноватым отливом глаз, остановился на миг неподалеку от нашего общества, увидел князя Иоанна и быстро направился к нему, приподнимая шляпу в виде извинения пред находившимися тут дамами.

– Monseigneur, – заговорил он на французском языке с заметным иностранным акцентом, – я ездил сегодня в Мурано[41] и, только вернувшись сейчас, узнал о вашем приезде, был у вас в отеле – и меня направили сюда… Мне так хотелось скорее увидать вас…

– И мне тоже, monseigneur, я очень рад вас видеть, – молвил князь Иоанн, вставая и пожимая протянутую его руку.

– Si vous vouliez faire un tour avec moi²⁶, – сказал тот, – мне многое хотелось бы вам сказать.

– С удовольствием…

Они взялись под руку.

– Я сейчас вернусь, – шепнул, проходя мимо Троекурова, князь Иоанн.

– ²⁷⁻Il duca di Madrid, don Carlos[42], – промолвил вполголоса Вермичелла, указывая кивком на удалявшегося с князем Иоанном смуглого красавца, – oun (un) bien bel uomme (homme)⁻²⁷!

Красавца, впрочем, почти все присутствовавшие уже знали в лицо, встречая каждый вечер под аркадами.

– Да, хорош! – сказала как бы снисходительно г-жа Сусальцева.

– Зверски хорош! – вскликнула графиня Драхенберг и чуть-чуть вздрогнула, вспомнив внезапно о своем «тигре».

– ²⁸⁻C’est le représentant des deux plus grands principes de la terre, – громко и внушительно произнес граф Тхоржинский, – la religion et la légitimité⁻²⁸.

– Un mauvais représentant²⁹! – заметил на это, усмехнувшись, маркиз Каподимонте.

– Это потому, что он зверь, un fauve³⁰, как говорит ma cousine Drachenberg? – напустился на него вдруг князь Пужбольский. – А я говорю, что таких надо ценить в наше дряблое время… А, Троекуров, правда? – повернул он опять на русский язык. – Я только и мечтаю видеть таких des fauves у нас во власти!

И, не ожидая ответа, продолжал, кипятясь все сильнее:

– Власть… власть, опирающаяся на… на население, – поймал он как бы на лету слово, – в восемьдесят, – теперь даже, может быть, во сто миллионов людей, со всеми способами, орудиями в руках, – и дозволять убить своих ³¹⁻fonctionnaires en plein jour, давать преступникам скрыться, не уметь справиться avec une horde de chenapans⁻³¹, с какими-то… козлами, которые смеют думать, что они могут (он опять не находил слова)… могут пободать ее своими скверными рогами!..

Графиня Сусальцева, сам Троекуров не могли не расхохотаться комизму этих слов и произношения, в соединении с тем гневным тоном, которым произносились они.

– Э, все равно! – весь покраснев, вскликнул Пужбольский, махая рукой. – Вы все хорошо понимаете, что я хотел говорить!

– Виноват, я не понял, – выдвигаясь из-за стула графини Драхенберг, промолвил «эмигрант», необычайно спокойным, видимо рассчитанным на эффект тоном.

Все действительно обернулись на него взглядом.

– Что вы не понимали, что? – яростно взвизгнул Пужбольский.

– Вы сейчас сказали, что власть, опирающаяся на столько-то миллионов народа и имеющая в руках все средства делать все, что ей вздумается, не может справиться с какими-то несколькими «козлами», – вы так, кажется, выразились? – которые бодаются вместо того, чтобы послушно плясать по дудке ее пастухов…

– Ну да, я сказывал… Я это сказал, – поправился пламенный князь.

– Но «справиться-то» с «козлами» все же эта власть желает, надобно полагать? – вопросительно промолвил Поспелов.

– Ну, для чего вы это спрашиваете, что хотите вы доказывать? – горячился тот. – Résumez³²!..

– Если же она с ними не справляется, – продолжал невозмутимо молодой человек, – значит не может справиться.

– Как не может!.. Власть в России не может!.. Почему не может? – разъяренно лопотал Пужбольский.

– Потому что органическая, существенная сила, которая могла бы пользоваться успешно теми материальными «орудиями», как вы говорите, что действительно находятся еще в руках этой власти, отошла уже, по-видимому, от нее, – объяснил Поспелов, стараясь выражаться тем «приличнее», чем несдержаннее были диалектические приемы его возражателя, и угадывая каким-то инстинктом сочувствие к своим словам, сказывавшееся на лице сидевшей к нему спиной графини Драхенберг, – потому что сама она чувствует себя несостоятельною со всех сторон.

– Милостивый государь, – крикнул князь, судорожно вскинув голову, отчего шляпа очутилась у него опять на затылке, – я вас не знаю и… («и знать не хочу», чуть не соскочило у него с языка), вижу только, что вы принад… изволите принадлежать, – иронически поправился он, – к так называемым «новым людям», которые не хотят знать ни истории, ни духа народности… и я с вами дальше дискютировать отказываюсь. Я вам только могу сказывать, что вся Россия…

– Россия, – ухватываясь за это слово, не дал ему договорить эмигрант, и губы его сложились в язвительную улыбку, – которую за всю кровь ее народа, пролитую на Балканах, наградили Берлинским трактатом…

Пужбольского точно кто внезапно ведром холодной воды окатил. Он разом смолк, передернул еще раз свою шляпу с затылка на глаза и раскинул руками:

– Против этого я ничего не могу сказать!..

Графиня Драхенберг быстро обернулась со стулом своим прямо к молодому человеку, аплодируя ему кончиками пальцев:

– Браво, monsieur Поспелов, разбит Пужбольский, совсем разбит!..

Маркиз Каподимонте, болезненно следивший все время за выражением ее лица, весь побледнел теперь и, обращаясь к Вермичелле:

– Caro mio³³, – прошептал он ему скороговоркой по-итальянски, – пойдемте прогуляться: вы видите, что у них пошли тут какие-то свои домашние разговоры.

Вермичелла растерянно и послушно поднялся за ним с места…

– Маркиз, дайте мне руку, – вставая в свою очередь, сказала г-жа Сусальцева (злой огонь пробегал в ее аквамариновых глазах), – я пройтись хочу.

Муж ее, покусывая стриженые усы свои, угрюмо повел взглядом вослед уходившим и тотчас же отвернулся. Он остался «слушать».

– Позвольте однако, – заговорил как рыба молчавший до сих пор барон Кеммерер; заговорил, словно камни ворочал, ни на кого не глядя, a прищурившись правым глазом на кончик ботинки, вскинутой им опять на колено ноги своей, как будто искал в ней мотивов для своей аргументации, – эти жалобы на Берлинский трактат… которые мне не раз уже приходилось слышать… и читать в патриотической… московской, разумеется, печати, – подчеркнул он ироническим тоном, – мне кажутся не совсем основательными… Не мог же в самом деле ареопаг Европы, собравшийся в Берлине, пропустить… ³⁴⁻une chose aussi absurde, entre nous, – договорил дипломат, окинув беглым взглядом внимавших ему и сообразив, что «можно говорить», так как оставалась одна «русская семья», – aussi absurde que le traité de San-Stefano⁻³⁴!..

– Да какое нам дело до Европы, до вашего «ареопага»! На что нам было в Берлин идти! – завопил на это еще бешенее прежнего князь Пужбольский. – Тут не какие-то ваши политические комбинации… тут шел вопрос о вековой задаче России… В Константинополе, под звон колоколов святой Софии должны мы были решать его…

Барон Кеммерер, лениво усмехаясь, качнул головой с пренебрежительным видом человека, посвященного в высшие тайны, которому приходится объяснять азбуку малолетним:

– Надо было avant tout³⁵ войти туда, – уронил он словно с высоты башни.

– Pardieu³⁶! – вздернул только плечами Пужбольский.

– И как же это без пушек, без обоза, чуть не без сапог, с Австрией на фланге и английским флотом в Галлиполи?

Пужбольский ударил всею ладонью по мрамору столика, стоявшего пред ним:

– И ничего, ничего бы не помешало!.. Я был там сам, слышал, глядел…³⁷⁻Des mirages, которые сейчас бы рассеивались, как только начальство поняло бы то, что понимал каждый маленький офицер, каждый солдат… русской душой своей понимал. Не обозы, не «сапоги» решают дело в таких случаях, a дух войска, дух страны, которая поставляет его под ружье!.. За всю ту кровь, – он кивнул на Поспелова, – «которая была пролита» на этой великодушной войне «за идею», мы должны, comprenez vous, должны были planter nos aigles, нашего двуглавого, sur les murs de Byzance и «ударить в колокол в Царьграде», как сказал admirablement pauvre feu⁻³⁷ Тютчев!..

Барон, сунув монокль свой под правую бровь, повел на горячившегося «оригинала» тоскливо скучающим взглядом: какая, мол, обуза объясняться с профанами!

– И к чему ж бы это повело? – спросил он сквозь зубы, ожидая какого-нибудь нового «нелепого ответа, quelque réponse saugrenue»³⁸, как выражался он мысленно.

Генерал Троекуров, безмолвно, с нервно помаргивавшими глазами прислушивавшийся все время как бы рассеянно к этим спорам, поднялся в эту минуту со стула, собираясь идти навстречу завиденной им издали целой группе дам, переходившей площадь со стороны Новых Прокураторий, – и, предупреждая чаемый дипломатом ответ Пужбольского:

– Прежде всего, – сказал он, приостанавливаясь на ходу на миг, – к тому бы «повело», что не было бы поводов к тем выводам, которые мы имели случай слышать сейчас в разговоре (глаза его медлительно скользнули по лицу поднявшего голову слушать его эмигранта), ни к тем фактам, состоящим с ними в ближайшем родстве, образчик которых вы могли видеть в сегодняшней телеграмме из Петербурга.

И он прошел мимо.

– ³⁹⁻Oui, ils sont jolis les факты: оправдание Верочки et le reste⁻³⁹! – крикнул ему вслед одобрительным возгласом Пужбольский… Он повел кругом себя торжествующим взглядом. Сказанное Троекуровым, в его понятии, «резюмировало всю сущность прения и разрешало его»… И все, очевидно, говорил он себе, поняли это точно так же, как он, Пужбольский: барон, опустив голову, словно разжевывал новую и не легко дававшуюся пониманию его мысль; Сусальцев утвердительно покачивал головой; графиня Драхенберг недоумело вопрошала глазами молодого – «нового», как назвал его тот же Пужбольский, человека, которому она только что аплодировала; «новый человек» в свою очередь морщился и кусал губы, видимо чем-то недовольный… Один граф Тхоржинский, сидевший в полутени позади дипломата, как-то странно улыбался, показалось нашему князю…

– Ах, папа, какое волшебство эта Венеция! – раздался за ним в это время звучный молодой голос.

Он живо обернулся…

Ухватившись обеими руками за руку Троекурова, скользила беззвучно и гибко по плитам площади, словно ласточка над прудом, прелестная белокурая девушка, направляясь к аркадам в обществе пяти или шести таких же юных и цветущих существ, как она сама. Это был «цветник» леди Динмор, возвращавшийся под водительством самой маменьки, высокой, внушительного вида и красноносой дамы, как подобает быть английской peeress⁴⁰, с ночной прогулки в гондоле в занимаемые им покои в Hôtel San-Marco, помещающемся в том же здании Старых Прокураторий.

– Здравствуйте, моя прелестная! – остановила девушку на проходе, поймав ее за руку, графиня.

– Ах, извините, я вас не видела, – вскликнула та, отрываясь от руки отца и оборачиваясь всем сияющим лицом своим к молодой вдове, – здравствуйте… или, вернее, добрый вечер!.. Мы сейчас в гондоле до самого Лидо доехали и назад. И такая прелесть эта Венеция, это море!..

– Good night, Mary, dear, sleep well⁴¹! – залепетали в то же время прощавшиеся с нею молодые девицы, пока Троекуров учтиво раскланивался, благодаря леди Динмор за дочь.

– О, she’s charming, она очаровательна и так хорошо говорит по-английски! – восклицала та в ответ. – Надеюсь, что мы завтра соберемся опять вместе на экскурсию куда-нибудь…

– Непременно, непременно!..

Последовали рукожатия, поцелуи, смех, обмен каких-то раковин, найденных в компании на прибое волн в Лидо…

– Посидите немножко с нами, – говорила графиня, когда «Mary» осталась одна с отцом.

– Поздно, она устала, – ответил Троекуров, взяв опять дочь под руку.

– Вы уж домой собираетесь? – раздался за ними голос князя Иоанна. – Я предлагаю отвезти вас в моей гондоле, мы с вами в одном отеле.

С князем под руку шла г-жа Сусальцева, маневрировавшая пред тем так, чтобы встретиться с ним под аркадами в ту именно минуту, «quand il en aura assez⁴² разговора своего с дон-Карлосом». В расчете она не ошиблась, и достигнутый ею новый «успех» сказывался в улыбке, чуть игравшей на ее холодных чертах.

– Всем пора домой, впрочем, двенадцать бьет.

И графиня Драхенберг внезапно поднялась с места.

– Маркиз исчез? – проговорила она как бы озадаченно про себя, оглядываясь кругом.

– Вы где стоите? – спросил ее князь Иоанн.

– Вот с нею, – указала графиня на «кузину», – у того же Даниелли, два шага отсюда.

– Так мы вас проводим… Вы знакомы с Марией Борисовной? – обернулся он к своей даме, указывая смеющимися глазами на девушку.

– Mais certainement⁴³! – поспешно вымолвила Сусальцева, протягивая ей руку. – A с генералом и давно, – добавила она капризно «милым» тоном, – но он меня никогда узнавать не хочет.

– Вы ошибаетесь, – и Троекуров отвесил ей низкий поклон, – не узнавать вас нельзя, – проговорил он загадочно, между тем как мгновенно похолодевшие пальцы его дочери едва ощутительно сжимали лиловую перчатку красивой барыни.

– Вы видите, – сказал Сусальцевой, смеясь, князь Иоанн, – как умели быть любезно находчивы люди прошлого поколения… Итак, в путь, mesdames et messieurs!.. Граф Тхоржинский, я надеюсь еще увидеть вас как-нибудь в течение тех трех дней, которые рассчитываю провести здесь?

– Sans faute, monseigneur⁴⁴! – ответил тот, низко кланяясь.

– Вы остаетесь только три дня здесь? – словно воркнула г-жа Сусальцева под ухом князя Иоанна.

– Увы, только! – весело подчеркнул он.

– A отсюда куда?

– Во Флоренцию, думаю.

– Ах, как это хорошо! – уже громко вскликнула она. – И я туда же сбираюсь.

«Без меня что ль?» – чуть не крикнул ей муж, за отсутствием друга своего Вермичеллы видевший себя теперь таким же одиноким и покинутым среди всей этой компании, как Робинзон на своем острове. И какая-то злая волна нахлестнула и сдавила ему грудь…

– Passez, monseigneur⁴⁵! – говорила между тем графиня князю Иоанну, приглашая его движением руки пройти вперед со своею дамой и, пропустив за ними Троекуровых, отца и дочь: – Барон, вашу руку! – обернулась она к Кеммереру.

Пары двинулись.

Пужбольский побежал solo⁴⁶ за ними.

– До свидания, monsieur Поспелов, – сказала, приостанавливаясь на миг, молодая вдова сурово глядевшему на нее, показалось ей, эмигранту (он стоял недвижно, ухватясь рукой за спинку стула, с которого только что поднялась она), и голос ее зазвучал для него какою-то неотразимою ласковостью, – я вас жду завтра, не правда ли?.. К завтраку, в половине одиннадцатого, – добавила она уже шепотом, уходя под руку с Кеммерером.

Он чуть-чуть качнул головой в ответ, опустился снова на стул и вытащил из кармана пачку дрезденских папирос Лаферма.

Пров Ефремович Сусальцев повел на него неопределенным взглядом. «Не пригласить ли этого, черт его знает, кто он такой, выпить бутылочку холодненького?» – проносилось у него в голове. Будь тут Вермичелла, он с ним теперь и не одну бы выпил… Ну a с этим, «нет, не приходится!..» «И куда этот дьявол итальянец девался? – спрашивал он себя, морщась и озираясь кругом. – Поди, ревнует тоже!» – пропустил он, хихикнув сквозь судорожно заскрипевшие вдруг зубы.

И как-то разом, вскинувшись весь, Пров Ефремович зашагал своею подрагивающею походкой вдогонку удалявшихся пар по направлению Пиацетты.

VII

¹⁻И путает, и вьется, и ползет,

Скользит из рук, шипит, грозит и жалит.

Змея, змея⁻¹!..

Пушкин. Борис Годунов.

– Желаете огня? – спросил Поспелова чей-то голос.

Он поднял глаза.

Граф Тхоржинский, оставшийся теперь один с ним, протягивал ему с любезною улыбкой на красивом старческом лице зажженную восковую спичку.

Молодой человек поблагодарил, наклоняясь к огню со своею папироской в губах.

– Вы очень спорите приятно, я с большим удовольствием слухал, – проговорил тот, глядя на него смеющимися глазами, – чего не могу сказать про тех, кто вам оппонировал, – прибавил он уже несколько презрительно.

– Да, – с невольным самодовольством сказал Поспелов, – этот споривший со мною… князь, что ли?.. путаный какой-то… И тот, генерал…

– А так, так!.. Баламуты московской школы.

– Вы полагаете – славянофилы?

– А так… Патриоты российски, с их слов видно – все еще в силу кнута верют.

Поспелов несколько недоумело глянул ему в лицо.

– А вы ж слухали, – объяснил веселым тоном Тхоржинский, – о власти Российского правительства, «о-пи-ра-ю-щейся», – протянул граф старательно и трудно выговаривая слоги, – на 80 и даже на 100 миллионов жителей, и что она, власть, может все затруднения, в которых теперь находится, кончать по-прежнему палкой.

Эмигрант презрительно приподнял плечи.

– Да, это старье из аристократов тешится и по сейчас еще подобными иллюзиями… Вы, впрочем, сами, – спохватился он, как бы слегка извиняясь, – сами, кажется, титулованный…

Тхоржинский уже громко засмеялся.

– Я человек Европы, европейский человек, и с той стороны, vom andern Ufer, смотрю на Россию, a чрез то ж само очень мне так понравилось слово, что вы сказали: «не-со-стоя-тельность», – отчеканил он опять, напирая с особенным тщанием на букву о и понижая голос: – Забиение генерала Мезенцова доказывает действительно большую «несостоятельность» со стороны Российского правительства, как ни объяснять его будем, – добавил он.

– A вы как его объясняете? – с любопытством спросил Поспелов.

– A я ж ниц не вем… я ничего не знаю, – поспешно поправился тот, вскидывая вверх плечами, – я только что в газетах писано, то я и знаю… Как и вы, я думаю?

И живые глаза его так и вперились в лицо молодого человека.

– Как и я, – сказал тот с небрежною улыбкой.

– Un fait bien regrettable en tout cas²! – начал опять Тхоржинский. – Вы будете так ласкавы позволить мне говорить по-французски? – как бы извинился он. – Я хотя и российский подданный есмь, – хихикнул он слегка, – але все ж на вашем языке не могу объясняться свободно.

– Сделайте милость, я говорю по-французски…

Разговор продолжался на этом языке, на котором польский граф выражался с заметною изысканностью и щеголеватостью несколько стародавнего салонного пошиба.

– Прискорбный факт во всяком случае! – повторил он, покачивая головой с озабоченным видом.

– Которому вы извинения не находите? – с прорывавшеюся в голосе раздражительностью спросил эмигрант.

Собеседник его пожал плечами:

– Я человек старых традиций и не могу допустить, чтобы дозволено было самопроизвольно убивать на улице беззащитных людей, каков бы ни был приводим к тому мотив.

Он приостановился на миг, раскурил сигару и продолжал, приискивая и отчеканивая слова, будто говорил с кафедры:

– Но я, с другой стороны, знаком с историей и знаю, что бывают эпохи… несчастные эпохи (он даже вздохнул), когда роковая сила обстоятельств выбивает, так сказать, целые поколения из колей нравственного разумения, почерпаемого нами в христианском учении. Это почти исключительно те эпохи, когда деспотизм властителей достигает точки, где народы – в лучших их представителях по крайней мере – не в состоянии более переносить его. Возмущение Спартака в Древнем Риме, гёзы при герцоге Альбе³, флибустьеры[43] в XVII веке, греческие клефты⁴ и множество тому подобных примеров, – все это в разные времена является все тем же живым протестом лучших людей того или другого народа против тирании…

– Ну конечно, само собою! – закивал утвердительно Поспелов, очень обрадовавшись этому подбору исторических фактов, о которых никогда не приходилось ему слышать в «революционных дебатах» его партии.

– При этом, к сожалению, – тем же как бы проповедническим тоном говорил граф Тхоржинский, – развивается почти всегда не в меру фанатизм идеи, доходящий до попрания всего, что до тех пор почиталось людьми святым, и заставляющий иногда лиц самых благородных, самых великодушных по природе прибегать к средствам не только не гуманным, но и нередко совсем бесчеловечным.

– Средства эти вызываются крайнею необходимостью, – возразил молодой человек, – и винить в них следует не тех, кто принуждены ими пользоваться, a тот порядок вещей, который заставляет прибегать к ним.

Красивый старец загадочно усмехнулся на эту фантастическую аргументацию:

– Конечно, – протянул он, – но для меня остается еще весьма сомнительным… Не знаю, как для вас, – и он пытливо вскинул глаза на Поспелова, – назрел ли протест против существующего в России порядка настолько, чтобы в этом факте, с которого начали мы наш разговор (он кивнул подбородком на листок газеты, оставленный Пужбольским на столе), можно было действительно видеть дело народной, или, вернее выражаясь, общественной Немезиды⁵…

Эмигрант не дал ему договорить:

– Оправдание Веры Засулич судом присяжных, – горячо вскликнул он, – доказало, кажется, достаточно ясно, как относится русское общество к людям, жертвующим собою для освобождения его от деспотизма автократии, a следовательно, и чего оно само желает.

Граф Тхоржинский утвердительно кивнул:

– Так было понято и в Европе – невероятное, надо сказать, по тамошним понятиям – оправдание этой русской Charlotte Corday, как назвал ее, кажется, Рошфор⁶; но при этом однако…

Поспелов перебил его еще раз:

– Высшие сановники правительства, публично, изо всех сил аплодировали вместе с прочими, когда присяжные вынесли свой приговор; чего вам еще больше!

– Знаю, – каким-то ехидным смехом засмеялся Тхоржинский, – царедворцы Людовика ХУ! тоже аплодировали первым революционным речам в Jeu de paume⁷… Вы знаете латинское изречение: Quem vult perdere dementat⁸, тех Бог ослепляет, кого хочет погубить; в истории опять найдем мы немало таких примеров: правительства стремятся быть либеральнее, чем этого желают сами их народы, и этим готовят себе пропасть… Не то ли, быть может, происходит теперь и в России – я не знаю (он приподнял плечи и еще раз вопросительно взглянул на молодого человека)… В Петербурге действительно и общество, и правительственные сферы настроены, по-видимому, весьма либерально; но в Москве – она ведь до сих пор почитается сердцем России, – подчеркнул насмешливо граф, – в ее печати высказывается, кажется, против этого весьма сильная оппозиция?..

Поспелов гневным движением швырнул на площадь окурок своей папироски.

– Какой же порядочный человек обращает внимание на то, что говорит и печатает это московское мракобесие!..

Польский граф как бы недоверчиво повел плечом.

– Они однако опираются на сочувствие масс… не интеллигентых масс, конечно, – прибавил он как бы в утешение своего слушателя.

– У нас эти массы – дубье, безыдейная толпа, не знающая, чего ей нужно и куда ей переть своею тупою головой! – отозвался желчно молодой человек с каким-то, казалось, особенным, личным раздражением против этой «безыдейной толпы».

– А-а! – протянул словно удивленно тот. – Но, сколько мне известно, интеллигентная молодежь в России в своих освободительных попытках имела до сих пор в виду исключительно эти массы и их экономическое благополучие, другими словами, переворот на началах социализма. Разве это переменилось в последнее время, и движение, – протянул он, – задалось другими целями?

Этот прямой, категорически поставленный ему вопрос смутил в первую минуту нашего эмигранта. Он не желал, да и «не мог бы», в сущности, – уколола его пронесшаяся при этом у него мысль, – отвечать на него положительно.

– Я этого не знаю! – вырвалось у него досадливо.

Граф Тхоржинский прищурился, сбросил ногтем мизинца пепел своей сигары и, набравшись дыму, пустил его вверх тонкою струей…

– Вы были в Вене? – уронил он лениво с видом человека, спрашивающего о чем-то первом попавшемся, чтобы спросить что-нибудь, и нисколько не интересующегося имеющим последовать ответом.

Но эмигрант как-то мгновенно почуял, что вопрос имел значение и цель.

– Бывал, – неопределенно ответил он, зорко следя за выражением лица своего собеседника.

Но лицо это ровно ничего не говорило ему: оно куда-то глядело вверх по направлению церкви Святого Марка.

– Давно? – услышал он новый вопрос.

– Н-нет, не очень…

– Не знаете ли вы там, – спросил чрез миг все тем же ленивым тоном граф, – одного молодого человека… по фамилии (он как будто старался ее припомнить)… Зюдервейн, кажется?

– Арончик… – чуть не вырвалось у того. – Аарон Зюдервейн? – спросил он громко.

– Его зовут «Аарон»? Я не знал… Он действительно по типу еврей, но совершенно русский по языку, показалось мне… и по способности увлекаться, – добавил красивый старец с улыбкой.

– Я там тоже Квицинского знаю, – проговорил вдруг смело Поспелов, каким-то внезапным, внутренним откровением почуявший вдруг опять и готовый теперь побожиться в том, что говоривший с ним знал «всю подноготную» не только об «Арончике» и Квицинском (носившем в партии кличку «Полячка»), но и о нем самом, Поспелове, и о таких лицах, принадлежащих к партии, о которых сам Поспелов до сих пор не имел понятия.

– Квицинского, – равнодушным тоном повторял между тем граф, – нет, я не знаю такого («Ты врешь, наверное врешь!» – пронеслось тут же в голове эмигранта)… A с господином Зюдервейном имел удовольствие встретиться у одного моего венского знакомого: он показался мне очень способным… хотя и с слишком горячею головой… Это вообще недостаток, сколько я мог заметить, нынешнего молодого поколения.

– Вы находите? – пробормотал Поспелов, не отрываясь от него любопытствующим и несколько тревожным взглядом.

Граф Тхоржинский принялся смеяться каким-то тихим и чрезвычайно благодушным смехом.

– Я питаю некоторую слабость к молодежи, признаюсь вам. Человек я одинокий, старый, давно простился с волнениями света и, «забыв его, забытый и им», по выражению Горация, – oblitusque meorum, obliviscendus et illis⁹, – проскандировал он даже с видимым самоуслаждением, – живу себе в стороне, ни во что не вмешиваясь и следя издали за тем, что происходит в мире, вроде старого моряка, знаете, давно отказавшегося от плаваний, но которого все тянет на берег глядеть на эволюции проходящих мимо кораблей. Из любопытства живу, можно сказать, – время теперь такое интересное… ¹⁰⁻Das Alte stürzt, – как сказал Шиллер,

es ändert sich die Zeit
Und neues Leben blüht ans den Ruinen⁻¹⁰[44],

и вот эта именно молодая жизнь, победно прорастающая сквозь разваливающееся старое, имеет для меня, старика, неотразимую притягательность. Я предпочитаю общество молодежи всякому другому… и даже, скажу с гордостью, имел случай заметить, что не всегда наскучаю ей моим… И знаете, что я вам скажу, – примолвил он полушепотом, словно собираясь сообщить какую-то тайну, – более всех нравится мне нынешняя русская молодежь…

Он поглядел на своего собеседника, словно ожидая от него выражения благодарности за проговоренное им, но тот не нашел ничего сказать на это, и граф Тхоржинский начал опять:

– Ее окрестили, да и сама она, кажется, гордится этим прозвищем, «нигилисткою», a между тем я не знаю натур, более бескорыстно, более самоотвержено идеальных в своих стремлениях, чем эти русские нигилисты¹¹… Оттого мне их так и жаль! – совершенно нежданно для Поспелова заключил он.

– Чем же заслужили они это ваше сожаление? – несколько обиженно спросил тот.

Граф Тхоржинский вздохнул опять:

– Потому что знамя, под которым шли они до сих пор, должно привести лишь к полному краху надежд их вообще и к гибели каждого из них в отдельности.

– «Знамя», то есть что вы под этим понимаете?

– Социальный переворот а tout prix¹² и немедленно.

– Наша молодежь не может отказаться от принципов, которые восприняла она себе в плоть и кровь! – с горячим эмфазом в голосе протестовал Поспелов.

– Для чего же «отказываться»! – возразил граф медлительным тоном и снисходительно улыбаясь, – sed est modus in rebus¹³, вы знаете; крепости не всегда штурмом берутся, их можно и обойти и обложить: результат выходит тот же, но вы войско свое сберегли… A иллюзий мы себе делать не будем, войска-то у вас не много!..

И так веско и уверенно произнесены были эти слова, что молодой человек остался безгласен. Его даже будто и не удивило совсем, что этот совсем неведомый ему старик после нескольких минут разговора прямо уже говорил ему «вы», разумея под этим «войско нигилистов».

– Ваша деятельность, – все так же говорил граф между тем, – обречена на бесплодие, пока вы остаетесь изолированною группой мечтателей-теоретиков, сеющею какие-то умозрительные семена на пользу какого-то стада тупоголовых – вы сейчас сами, кажется, выразились так? – и не умевшею или пренебрегавшею до сих пор наметить себе ту ближайшую цель, достижение которой могло бы единственно обеспечить успех ваших же планов социального преобразования в более или менее близком будущем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перелом, часть IV.

Вернуться

2

Некрасов.

Вернуться

3

Pound – фунт стерлингов.

Вернуться

4

Ужасно, дико и неестественно. «Король Лир», акт III, сцена 3.

Вернуться

5

Перелом, части III и IV.

Вернуться

6

Он усаживается сплошным рядом медных или посеребренных пуговиц.

Вернуться

7

Известная теория Бакунина¹⁰.

Вернуться

8

В ту пору в «Колоколе» напечатано было, между прочим, презабавное в напыщенной фразистости своей воззвание Виктора Гюго³ «к русским солдатам» (sic!), которым «великий поэт» приглашал их не сражаться против поляков, восставших-де во имя общей свободы их родины…

Вернуться

9

Riviera di Gernva называется вся полоса моря, омывающая Лигурийский берег, и разделяется на Riviera di Ponente (западная река), идущую от Порто-Фино (высокой горы, возвышающейся над Генуэзским заливом со стороны востока) и до самой Ниццы, и на Riviera di Levante, от того же Порто-Фино вниз, к Специи.

Вернуться

10

Гете. «Песнь Миньоны».

Вернуться

11

Перелом. Часть IV. Глава XII.

Вернуться

12

Один из мужественнейших сподвижников и любимцев короля Генриха IV, происходивший от древней итальянской фамилии Бальби.

Вернуться

13

От Giudo, Жид – широчайший канал в Венеции, по левому берегу которого единственно имели право селиться и жить евреи во времена республики.

Вернуться

14

Гондолы, как известно, в силу неизменного обычая выкрашены все в черный цвет; республика строгим постановлением не дозволяла иной для них окраски.

Вернуться

15

К обоим бортам гондол, у впадин, в которые устанавливается над ними будка, прикреплено по одному, служащему, по-видимому, одним украшением, мифическому, с загнутым крючком вверх рыбьим хвостом, конику из литой и золоченой бронзы, содержимой всегда гондольерами в весьма блестящем виде.

Вернуться

16

Венецианка, вышедшая замуж за Петра Лузиньяна, короля Кипрского; она по смерти его передала свое королевство во владение Венецианской республики (1480 года), от которой отвоевали его турки в 1571 году.

Вернуться

17

Быть может, славянского происхождения (тепло), как и фамилия знаменитого «Пелопонезского» (Teloponesiacus) Морозини (мороз). Значительная примесь славянской крови в венецианской расе наглядно дает себя знать в женских портретах и типах, оставленных нам великими живописцами Венецианской школы. Дворец Тиеполо принадлежит теперь графу Лаподополи, происходящему от итальянизованной греческой фамилии.

Вернуться

18

Libro d’oro, в которой значились все патрицианские фамилии Венеции. Честь быть записанным в ней почиталась выше всяких титулов, которых республика не признавала за своими nobili, но которыми довольно щедро награждала сама за службу ей и услуги в вассальных ей землях. Отсюда графские титулы многих фамилий греческого (на Ионических островах) и хорватского (далматинского) происхождения.

Вернуться

19

Английский Бедекер, путеводитель по Европе.

Вернуться

20

Ella è incommodata, signora? По-итальянски, как известно, в учтивом разговоре употребляется третье лицо единственного числа вместо второго множественного.

Вернуться

21

Флориани – кафе, a Квадро – кафе-ресторан, первый в Новых, a второй в Старых Прокураториях, на площади Святого Марка, один почти напротив другого.

Вернуться

22

«L’Aveugle», A. Шенье, в переводе К. К. Павловой.

Вернуться

23

Возвышенность над Люцерном.

Вернуться

24

Псевдоним дамы, пишущей в Figaro отчеты о светской жизни.

Вернуться

25

«Ты лесть его вкусил, земных богов напиток». «Послание к князю Юсупову».

Вернуться

26

Ha Гардском озере.

Вернуться

27

На Комском.

Вернуться

28

Ha Lago-Maggiore.

Вернуться

29

Сокращенное от Giovanni, Иван.

Вернуться

30

Весьма популярный в Италии исторический роман Массимо д’Азелио¹⁹.

Вернуться

31

Бывший во времена республики заезжий дом, караван-сарай турок в Венеции, на левом берегу Gran Canale, постройка в романском стиле X века, обращенная ныне в музей (называемый museo Соггсг от palazzo этого имени, в котором он помещался прежде). Находящийся там между прочим портрет Цезаря Борджия приписывается Леонардо да Винчи.

Вернуться

32

Право быть гондольером, в силу сохранившагося поныне старого закона, прекращается по наступлении 60-летнего возраста.

Вернуться

33

Centesimo, французское centime, сотая часть лиры, одноценной с франком.

Вернуться

34

Фет. В стихотворении «Ревель».

Вернуться

35

Часовая башня на западной оконечности Старых прокураторий (здание, в котором жили высшие после дожа девять сановников Венецианской республики, prokuratori, с их канцеляриями), построенная в 1496 году над широкою и высокою дверью в форме триумфальной арки. Над нею помещается большой циферблат часов с единою стрелкой, не бегущею, a перескакивающею с часа на час; каждые пять минут в особом отверстии появляется новая цифра пробегающего между этими часами времени. На вершине башни, под сквозным куполом, колокол с двумя по бокам его бронзовыми фигурами кузнецов, «Vulcani», бьющими молотом надлежащее число ударов каждый час, исключая трех часов пополудви, когда удары эти замедляются на десять минут (в воспоминание, как объясняют гиды, казни Марино Фалиери в 1354 году, совершенной именно в этот момент дня).

Вернуться

36

Итальянским пехотинцам сапог с голенищами не полагается.

Вернуться

37

«Время», господа, «Время», Капитан Фракасса, Вестник, благополучно прибывшие из Рима.

Вернуться

38

См. «Марина из Алого Рога».

Вернуться

39

Подкузьмили надоедчика.

Вернуться

40

Поручик четырнадцатого полка.

Вернуться

41

Городок на острове, отстоящий на полчаса езды на пароходе от Венеции, главный центр производства знаменитого венецианского стекла.

Вернуться

42

Известный претендент на Испанский престол; живет почти постоянно в Венеции.

Вернуться

43

Известные пираты в Антильских морях, потомки буканиеров острова Сан-Доминго, торговля которых уничтожена была испанцами. Флибустьеры потомственно мстили этим исконным врагам своим, разоряя их колонии, грабя и сожигая их торговые суда, я нередко и самые города (Панаму и др.).

Вернуться

44

«Vilhelm Tell».

Вернуться