Alex Coder
Заря Сварога. Избранный духами и девами

Глава 1: Молот и Наковальня

Звук в кузне Яромира был его собственной музыкой. Ритм мира, сведенный к трем простым, вечным нотам.

Грохот. Меха, размером с небольшого быка, вдыхали воздух с жадным, воющим вздохом, выдыхая его огненным ревом в самое сердце горна. Угли, подстегнутые дыханием, вспыхивали, как глаза разбуженного зверя, пожирая тьму под закопченными стропилами.

Звон. Высокий, чистый и пронзительный. Это молот бил по металлу, заставляя раскаленную добела сталь петь свою предсмертную песнь. Искры разлетались во все стороны, словно рой огненных пчел, на мгновение освещая рельефные мускулы на руках и спине кузнеца, блестящие от пота и покрытые сажей.

Шипение. Короткий, яростный протест, когда готовое изделие окуналось в дубовую кадку с водой. Пар взмывал к потолку, неся с собой острый запах озона и закаленного железа, смешиваясь с тяжелым духом угля, пота и старой кожи.

Яромир, хозяин этой симфонии, двигался с плавной, отточенной годами силой. Для любого прохожего, заглянувшего в вечный полумрак кузницы, он был лишь еще одним черниговским мастером. Крепкий, широкоплечий, с волосами цвета воронова крыла, стянутыми на затылке кожаным ремешком. Руки его были покрыты сетью старых шрамов и свежих ожогов – карта его ремесла. Но ни один из них не мог видеть того, что происходило за его серыми, сосредоточенными глазами.

Для него каждый удар молота был не просто приданием формы. Это был разговор.

Сейчас на наковальне лежала заготовка меча, заказанного дружинником местного воеводы. Раскаленная полоса сияла, словно пойманный в клетку солнечный луч. Но Яромир не только видел этот свет, он его слышал. Его дар, его тайна и его проклятие, которое старая ведунья Арина помогла ему обуздать, превратив в инструмент. Он слышал «песню» вещей, душу, что жила в камне, дереве и, особенно, в металле.

С каждым ударом молота он не просто плющил сталь, он вбивал в нее волю. Он слушал отклик, тонкую вибрацию, бежавшую по рукояти молота в его ладонь. Обычный кузнец искал бы трещины и примеси глазом, но Яромир чувствовал их как фальшивую ноту в слаженной песне. Он ощущал внутреннее напряжение металла, его усталость, его готовность принять форму.

«Еще немного…» – пронеслось в его мыслях. Он чувствовал, как металл поддается, как его внутренняя структура перестраивается, становясь единым, гармоничным целым. Это было почти чувственное наслаждение – ощущать, как хаос сырой руды превращается в порядок клинка, острого, как морозный ветер, и прочного, как вековой дуб.

Пока он работал, мысли его текли свободно, как вода в Десне за городскими стенами. Он вспоминал вчерашнего купца из Регенасбурга, пропахшего вином и чужими землями. Тот рассказывал о громадной Священной Римской Империи, о каменных замках, что царапали небо, и о рыцарях, закованных в сияющие доспехи с ног до головы. Потом перед глазами вставали рассказы другого торговца, варяга с хищной улыбкой, о туманах Богемии и лесах Польши, полных древних духов, не похожих на здешних. Армяне и сасанидские потомки вели караваны по Шелковому Пути, привозя в Царьград диковинные ткани и специи, и их истории были похожи на сказки о джиннах и огненных горах.

Кавказские горцы, свирепые и свободные в своих орлиных гнездах, торговали лучшими клинками, но даже они признавали, что сталь из Чернигова имеет особую стать. Яромир усмехнулся про себя. Они и не догадывались, насколько особую.

Но больше всего его тревожили слухи из низовьев Днепра. Белая Вежа, Хазарская крепость, что теперь стояла форпостом Руси, и далекая, полудикая Тмутаракань. Говорили, что тамошний князь Мстислав, родич киевского, все больше отдаляется от стольного града, мутит воду с печенегами и ищет союза с теми, кого давно следовало забыть. Эти слухи были отрывочны, как обрывки паутины, но Яромир, благодаря своему дару, чувствовал в них холодный, неприятный отзвук – диссонанс в великой песне Русской земли.

Он поднял клинок на щипцах, осматривая его. Песня металла была почти идеальна. Ровная, мощная, звенящая чистой яростью. Ни единого изъяна, ни единой ноты слабости. Он вложил в этот клинок намерение – «защищать». Простая, ясная цель. Меч, сделанный им, будет служить своему хозяину верой и правдой, он не сломается в решающий миг, не подведет.

С довольным выдохом Яромир опустил раскаленное лезвие в кадку.

Ш-ш-ш-ш!

Облако пара окутало его, скрыв на мгновение от всего мира. В этой короткой передышке, в тишине после оглушающего звона, он почувствовал, как мир за пределами кузни изменился. Привычный гомон торговых рядов и крики детей прервались. Возникла пауза, а затем – низкий, протяжный звук рога, который обычно использовали княжеские глашатаи.

Звук был не тревожным, как при набеге, но и не праздничным. Он был властным и требовательным.

Яромир вынул из воды уже потемневший, но все еще дышащий жаром клинок. Песня меча теперь была спокойной и завершенной. Он положил его на край наковальни остывать, вытер руки промасленной тряпкой и шагнул к дверному проему, прикрывая глаза от хлынувшего дневного света.

Сердце его, привыкшее к размеренному стуку молота, необъяснимо дрогнуло. Песня стали была предсказуема. Песня мира – никогда. И этот звук рога, разнесшийся над Черниговом, был началом новой, неизвестной мелодии.

Глава 2: Шепот Древних Богов

Когда раскатистый звук княжеского рога затих, на площади воцарилась напряженная, выжидательная тишина. Люди, прервав свои дела, сбивались в плотные группы, их лица выражали смесь любопытства, опасения и скрытой жадности. Яромир стоял в тени своей кузни, позволяя глазам привыкнуть к резкому свету. Горячий воздух пах пылью, конским навозом и свежеиспеченным хлебом – обыденный запах Чернигова, в который сейчас вплеталась нить тревоги.

Из ворот детинца, высокой деревянной крепости, что венчала холм, выехал глашатай в сопровождении двух гридней. Его конь нервно переступал копытами по утоптанной земле. Глашатай, кряжистый мужик с зычным, поставленным голосом, развернул свиток пергамента.

«Слушайте, люди черниговские! Слушайте все, от мала до велика!» – проревел он, и гомон толпы мгновенно смолк.

«Волею князя нашего, Святослава Игоревича, объявляется! Дочь его единая, гордость и свет очей его, княжна Ксения, сражена хворью неведомой! Лучшие знахари и волхвы бились над недугом, но тщетны были их усилия. Тает юная княжна, яко свеча на ветру, и скорбь великая поселилась в тереме княжеском».

В толпе пронесся сочувствующий вздох, смешанный с перешептываниями. Многие видели прекрасную княжну, живую и смешливую.

Глашатай сделал паузу, обводя собравшихся суровым взглядом.

«Посему, князь наш обещает тому, будь он муж или жена, простолюдин или боярин, кто сумеет изгнать хворь и вернуть здоровье княжне, великую награду – два пуда чистого серебра!»

Толпа ахнула. Два пуда! Это было целое состояние. Сумма, способная превратить нищего в зажиточного хозяина, а ремесленника – в богача. В глазах купцов загорелись расчетливые огоньки. Старухи-травницы забормотали, перебирая в уме свои самые действенные рецепты. Даже суровые дружинники, стоявшие в карауле, переглянулись.

Но Яромир едва слышал слова о серебре. Его дар, его второе зрение, откликнулось не на обещание богатства, а на само слово – «хворь». В тот момент, когда глашатай произнес его, мир для Яромира изменился. Привычная «песня» города – смесь звона металла, говора людей, шелеста листвы, скрипа телег – внезапно была пронзена тонкой, диссонирующей нотой. Это было похоже на трещину в идеальном клинке, на скрытый изъян, который не увидит глаз, но почувствует рука мастера.

Это был не звук болезни в привычном понимании. Не хрип простуженного, не стон от ломоты в костях. Это было что-то иное. Чужеродное. Неправильное. Вязкий, холодный шепот, который, казалось, исходил не от конкретного места, а от самой ткани бытия. Он чувствовал его как порванную струну на гуслях, как гниль, затаившуюся под корой здорового дерева.

Шепот древних богов… или древних тварей, – пронеслось в его голове.

Его дар, настроенный на гармонию и целостность, что он вкладывал в каждый свой меч, содрогнулся от этой аномалии. Серебро было заманчиво, конечно. На него можно было купить новую кузницу, нанять подмастерьев, возможно, даже отправиться в те далекие земли, о которых он столько слышал. Но это была мысль мимолетная, поверхностная. Истинный интерес, глубокий и почти болезненный, был в другом. Что это за «песня»? Какая сила посмела вторгнуться в мир живых и внести такой уродливый диссонанс?

Это была загадка, которую его естество требовало разгадать. Это был вызов не для кошелька, а для самой его сути. Он видел, как некоторые самонадеянные знахари уже проталкивались поближе к глашатаю, расхваливая свои умения. Яромир знал – они обречены на провал. Они будут лечить тело, искать отраву в пище или дурной сглаз от завистника. Но он чувствовал, что корень проблемы лежит глубже. В той серой, сумеречной зоне между миром людей и миром духов. В той самой сфере, куда ему помогла заглянуть ведунья Арина.

В его голове еще звучали рассказы купцов о чужих богах и землях, но сейчас он ясно понял – своя земля тоже хранит тайны, и некоторые из них выползают на свет, чтобы отнять жизнь. Эта «хворь» была не просто болезнью. Она была вторжением. Актом злой воли.

Яромир отступил в тень кузницы, позволяя толпе шуметь и обсуждать княжескую награду. Он уже принял решение. Он не пойдет в княжеский терем. Не сейчас. Сначала ему нужно было поговорить с той, кто понимала шепот мира не хуже его самого, но толковала его не через звон металла, а через шелест трав и знаки на воде.

Он снял кожаный фартук, наспех ополоснул лицо и руки в кадке, отряхивая с себя сажу. Меч, заказанный дружинником, лежал на наковальне, остывая. Его чистая, сильная песня была теперь для Яромира утешением, напоминанием о порядке и гармонии.

Не глядя на галдящую площадь, он решительно зашагал прочь, но не в сторону своего скромного жилища, а к окраине Чернигова, туда, где городские постройки редели и начинался древний лес, в тени которого, в небольшой избе у старого дуба, жила Арина.

Пусть другие грезят о серебре. Его манила тайна.

Глава 3: Уроки Ведуньи Арины

Тропа к жилищу Арины не была обычной лесной тропой, протоптанной охотниками или грибниками. Она была почти невидимой для тех, кто не знал, где искать. Она не прорубала лес, а мягко следовала его изгибам, огибая вековые дубы, перепрыгивая через говорливые ручьи и ныряя под сплетенные кроны, которые создавали вечный зеленый сумрак. Воздух здесь был другим – густым, пахнущим влажной землей, прелой листвой и чем-то еще, неуловимо-пряным, словно сам лес дышал магией.

Для Яромира эта тропа была дорогой домой, в ту его часть, что не знала ни молота, ни наковальни. С каждым шагом городской шум отступал, а его дар, наоборот, обострялся. Он слышал сонное бормотание мха на камнях, медленную, вековую песнь растущих деревьев и встревоженный писк белки, наблюдавшей за ним с высокой ветки.

Изба Арины показалась внезапно, словно выросла из самой земли. Сложенная из потемневшего от времени мореного дуба, она казалась частью леса. Крыша была покрыта толстым слоем дерна, на котором пестрели полевые цветы. Над дверным косяком и ставнями были вырезаны сложные, переплетающиеся узоры – знаки оберегов, что отпугивали лихих людей и нечистую силу. Из низкой трубы вился сизый дымок, пахнущий не просто дровами, а сушеными травами – полынью, зверобоем и мятой.

Арина уже ждала его на пороге.

Она была женщиной без возраста. Седые, как лунный свет, волосы были заплетены в толстую косу, но лицо, хоть и покрытое сеткой морщин у глаз, хранило живость и силу. Сами глаза – светло-карие, почти золотые – смотрели так, будто видели не только тело человека, но и душу, что горела внутри. Она стояла, опираясь на посох из гладко отполированного ясеня, и в ее позе не было старческой немощи, лишь спокойная уверенность.

– Городской шум добрался и до моего леса, Яр, – сказала она вместо приветствия. Голос ее был низким, как журчание лесного ручья. – Твое сердце колотится, как молот по холодной стали. Входи.

Яромир молча склонил голову и вошел внутGpb. Внутри избы было чисто и сумрачно. В большом очаге тлели угли. Вдоль стен стояли полки, уставленные пучками трав, глиняными горшками с мазями и корешками, и несколькими старыми свитками. В воздухе висел тот же пряный аромат, что и снаружи, но концентрированный, густой, он прочищал голову и успокаивал дух.

Арина налила в две деревянные чаши темный, дымящийся отвар из котла, висевшего над очагом. Она протянула одну Яромиру.

– Пей. Снимет городскую суету с твоих мыслей.

Яромир послушно сделал глоток. Отвар был горьким, с привкусом коры и земли, но по телу сразу разлилось тепло. Он поставил чашу на грубо сколоченный стол и посмотрел прямо в глаза ведунье.

– Глашатай на площади. Княжна Ксения… Она умирает.

– Болезней много, – спокойно ответила Арина, делая маленький глоток из своей чаши.

– Это не болезнь. – Яромир покачал головой, пытаясь облечь в слова то, что чувствовал. – Когда я думаю о ней, я не слышу борьбы, не слышу жара или боли. Я слышу… тишину. Пустоту. Будто что-то выпивает ее песню, нота за нотой. И эта пустота – она голодная. Злая.

Арина смотрела на него долго, ее взгляд был острым, оценивающим. Она не сомневалась в его словах. Именно она научила его доверять этим ощущениям.

– Ты многое познал, Яр, – наконец проговорила она. – Ты научился слушать сталь, камень и дерево. Ты слышишь живых и иногда – эхо мертвых. Но ты все еще смотришь на мир, как кузнец. Видишь проблему и ищешь молот, чтобы ударить по ней.

– А разве не так? – нахмурился он. – Есть зло, его надо уничтожить.

– А ты уверен, что это зло? – мягко возразила ведунья. – Дух, обиженный строителями, что срубили его дерево, тоже будет мстить. Тень предка, что недоволен выбором невесты для потомка, тоже может иссушить жизненные силы. Не всякая тьма – это Чернобог. Прежде чем ковать меч, ты изучаешь металл. Прежде чем лечить хворь, нужно узнать ее имя и причину.

Ее слова были уроком, одним из многих, что она давала ему все эти годы. Урок терпения и мудрости. Не бросаться в бой очертя голову, но сначала понять своего врага.

– Что мне делать? – спросил он, и в его голосе уже не было прежней горячности, лишь готовность учиться.

– Твой дар – это твои глаза и уши в том мире, что скрыт от других, – сказала Арина, ставя свою чашу. – Но ты до сих пор слушал его издалека, из своей кузни. Ты слышишь эхо, а не сам звук. Если хочешь понять, что гложет княжну, ты должен подойти ближе.

Она шагнула к нему и положила свою сухую, но сильную руку ему на плечо.

– Иди в терем. Используй объявление князя как предлог. Скажи, что ты знахарь, скажи, что у тебя есть чутье. Они отчаялись, они впустят любого. Подойди к ней. Не пытайся ничего делать. Просто… смотри. Слушай. Почувствуй своего врага. Узнай его природу, его запах, его песню. Пойми, кто он – дух, порча, проклятие. Когда ты увидишь его истинное лицо, когда ты будешь знать, с чем имеешь дело, – возвращайся ко мне. И тогда мы выкуем оружие против него.

Яромир кивнул, чувствуя, как хаос в его душе снова обретает порядок и цель. Все было так, как говорила Арина. Просто. Логично. Он пришел к ней за ответом, а она, как и всегда, дала ему не рыбу, а удочку.

– Я так и сделаю, – твердо сказал он.

– И помни, Яромир, – добавила она, когда он уже повернулся к выходу. – Великая сила требует великой осторожности. Ты несешь в себе свет. Не позволяй тьме, которую ты встретишь, запятнать его.

Он вышел из избы, и лес показался ему уже не таким загадочным, а более ясным. Он чувствовал решимость, холодную и твердую, как клинок, только что вынутый из воды. Он шел обратно в Чернигов, и в его шагах уже не было неуверенности. Он был не просто кузнецом, идущим за серебром. Он был воином, идущим на разведку в земли невидимого врага.

Глава 4: Гости с Шелкового Пути

Шагая по лесной тропе обратно к городским стенам, Яромир чувствовал, как спадает напряжение после разговора с Ариной. Ее слова внесли ясность, и теперь его ум, свободный от смятения, вернулся к привычным размышлениям. Воздух был напоен запахом сосновой хвои, и этот запах вдруг живо напомнил ему о другом, экзотическом аромате – смеси пыли, верблюжьей шерсти, корицы и сандала. Аромат, который приносили с собой гости с юга.

Воспоминание нахлынуло на него, яркое, как пламя в горне.

Неделю назад в его кузницу зашел караван-баши, предводитель небольшого купеческого каравана, пришедшего через хазарские степи и земли алан аж из далекого Закавказья. Его звали Сурен, и он был армянином, чьи предки видели величие Сасанидской империи. В отличие от шумных и грубоватых варягов, Сурен и его люди были сдержанны, их движения – скупыми, а речи – витиеватыми, как узоры на их коврах.

Сурен пришел не просто заказать новые подковы для своих выносливых низкорослых лошадей. Он принес на починку нечто удивительное – короткий, изогнутый клинок, инкрустированный серебром и бирюзой. Когда Яромир взял его в руки, его дар всколыхнулся. Он почувствовал «песню» этого меча – древнюю, сложную, пропитанную жаром пустынь и холодом горных перевалов. В ней слышались отзвуки забытых битв, шепот на незнакомых языках и зной, от которого плавится воздух.

– Хорошая работа, – сказал Яромир, проведя пальцем по лезвию и чувствуя его характер. – Но металл устал. Его слишком часто точили.

Сурен кивнул, его темные глаза под густыми бровями смотрели с уважением.

– Этому клинку сто лет. Он видел падение царств. Но мастер, чьи потомки его ковали, теперь делает кувшины. Время меняет все.

Пока Яромир осторожно работал над клинком, стараясь не нарушить, а лишь дополнить его древнюю песню, Сурен сидел на лавке у стены и рассказывал. Его голос был спокоен и монотонен, но его истории рисовали в воображении Яромира картины, которые не мог вообразить ни один житель Чернигова.

Он говорил о Великом Шелковом Пути – реке из людей и животных, что течет через горы и пустыни, соединяя Восток и Запад. Он описывал Самарканд и Бухару, города с куполами цвета лазури, где на шумных базарах можно купить все, что угодно душе: от китайского шелка, тонкого, как утренняя дымка, до индийских пряностей, чей аромат сводит с ума. Он говорил о людях с кожей цвета меди и глазами, узкими, как щелочки, что везли нефрит и фарфор.

– А горы… – Сурен сделал паузу, и его взгляд затуманился. – Наши горы Кавказа – это не ваши холмы. Они острые, как зубы дракона. Там, в ущельях, живут десятки народов. Грузины, что первыми приняли веру в Христа еще до вас. Аланы, чьи воины-всадники страшны в бою. Лезгины, чеченцы… У каждого свой язык, свои боги и свои законы. Они воюют друг с другом, торгуют с нами и ревностно хранят свою свободу. Чтобы пройти через их земли, нужно платить не только золотом, но и уважением. Одно неверное слово – и твой караван останется в ущелье навсегда.

Он рассказывал о могущественных персах, чья империя давно пала, но чья культура жива в стихах, в узорах ковров и в мастерстве оружейников. Рассказывал про Царьград, Константинополь, который он называл воротами в мир. По его словам, это был город из мрамора и золота, настолько огромный и многолюдный, что весь Киев или Чернигов поместились бы в одном его квартале.

– Там встречаются все, – говорил Сурен, поглаживая свою бороду. – И варяги, как вы, что служат в гвардии императора. И арабы, что торгуют благовониями. И франки, с их тяжелыми мечами и верой. Все дороги ведут туда, и все деньги мира текут через него.

Эти истории будоражили воображение Яромира. Мир, который он знал – Русь, варяжские земли на севере, Польша и Богемия на западе – был лишь небольшим островом в огромном, бурлящем океане народов и культур. Он, кузнец, слышавший песню металла, вдруг осознал, что у всего мира есть своя великая, сложная, многоголосая песнь. И в ней голоса его родичей-славян были лишь одной из многих партий.

Когда Яромир закончил работу, Сурен долго рассматривал клинок. Он провел по нему пальцем, прислушиваясь к чему-то своему, и кивнул.

– Ты не просто починил его, мастер. Ты вернул ему голос.

Он заплатил щедро, не серебром, а парой диковинных вещиц: маленьким компасом, чья стрелка всегда смотрела на север, и небольшим мешочком с зернами кофе, горького и бодрящего напитка, который, по словам Сурена, «проясняет ум и прогоняет сон».

Теперь, выходя из леса и видя перед собой знакомые стены Чернигова, Яромир чувствовал это по-новому. Эти стены были не концом мира, а лишь его началом. Где-то там, далеко за горизонтом, шли караваны, возвышались белокаменные города и сражались народы, о которых он знал лишь из рассказов. А здесь, в его родном городе, таилась хворь, которая была частью невидимой войны, войны духов и богов.

Рассказы Сурена научили его широте взгляда. Если мир так велик и разнообразен, то и мир духов должен быть не менее сложным. А значит, Арина была права. Прежде чем бросаться в бой, нужно понять, с каким именно гостем – из какого мира и с какой песней – ты имеешь дело.

Он миновал городские ворота, и воспоминания о Шелковом Пути отступили, уступая место холодной решимости. Он шел прямиком к княжескому детинцу, готовый встретиться лицом к лицу с той тишиной, что пожирала жизнь княжны, вспоминая других гостей кузни.

Глава 5: Сказания о Царьграде и Варягах

Работа над армянским кинжалом заняла мысли Яромира, но не тело. Руки, привыкшие к многочасовому труду, требовали движения. Поэтому, когда тени стали удлиняться и красить стены Чернигова в золотисто-багровые тона, Яромир не закрыл свою кузню. Вместо этого он вытащил запас подков и принялся за работу, неспешную и привычную, которая позволяла его разуму свободно блуждать.

Он и не заметил, как в проеме появился новый гость. Этот был полной противоположностью утонченным армянам. Высокий, как молодой дуб, и плечистый, с бородой цвета спелой пшеницы, заплетенной в две косы с вплетенными в них серебряными кольцами. Голубые, как озерная вода, глаза смотрели на мир с хищным, веселым прищуром. От него пахло соленым ветром, дегтем корабельной смолы и элем. Это был Эйнар Быстрый, варяжский наемник и торговец, который уже не первый год ходил «из варяг в греки» и обратно, считая Днепр своей второй родиной.

– Яр, сын кузни! – прогремел его голос, как будто камни покатились с горы. – Ты все еще гремишь своим железом, пока солнце не спрячется? Не боишься, что Сварог обидится за такое рвение?

Яромир обернулся с улыбкой. Эйнар был одним из тех немногих, с кем он мог говорить почти на равных. Варяг ценил силу и мастерство, и ему было все равно на происхождение человека. Для него Яромир был мастером, чьи топоры и мечи не раз спасали ему жизнь в стычках с печенегами.

– Если я перестану работать, Эйнар, твои ребята останутся с тупыми секирами, а ты – без звонкой монеты, – ответил Яромир, указывая подбородком на бочонок с элем, который варяг предусмотрительно принес с собой. – Присаживайся, пока не свалился. Дорога из Киева была долгой?

– Долгой и скучной, – проворчал Эйнар, с легкостью устраивая бочонок на пне и наливая пенный напиток в две большие кружки. – Ни одного порога, который бы попытался разбить нашу ладью, ни одной стрелы кочевников в борт. Скука смертная! Кажется, Водяной спит, а печенеги нашли себе дела поинтереснее. Вот в былые времена…

И полились рассказы. Яромир продолжал работать, ритмично стуча молотом по раскаленной подкове, а слова Эйнара рисовали перед его внутренним взором живые картины. Он говорил о Царьграде, но не так, как армяне. Не о его торговле и интригах, а о его силе и опасностях. Он описывал Золотой Рог, перекрытый гигантской цепью, которая могла остановить любой флот. Рассказывал о варяжской гвардии, личной охране византийского императора – басилевса. Рослые, светловолосые северяне, одетые в шелка и золото, с двуручными секирами на плечах, были элитой. Служить в этой гвардии было мечтой любого варяга – это был путь к несметным богатствам и вечной славе.

– Они платят золотом, Яр, чистым золотом! – с восторгом говорил Эйнар. – Ты можешь служить там несколько лет, а потом вернуться домой и купить себе целый остров! Но и спрашивают с тебя сполна. Ты стоишь на страже во дворце, где каждый угол хранит тайну, а каждая красивая женщина может оказаться шпионкой или убийцей. Они там все отравлены ядом интриг. Один неверный шаг – и твоя голова покатится по мраморному полу.

Яромир слушал, и его дар улавливал в голосе Эйнара не только хвастовство, но и отголоски настоящего страха и уважения перед этим городом-монстром. Он чувствовал в его словах холод мраморных залов, запах чужих благовоний и привкус постоянной опасности.

Затем рассказ Эйнара свернул на запад. Он ходил с торговыми караванами через земли, что лежали между Русью и империей франков.

– Поляки – упрямый народ, – размышлял он, поглаживая бороду. – Крепкие воины, но их князья постоянно грызутся между собой. Их леса темные и глубокие, говорят, в них до сих пор живут лешие, которых даже их новый, христианский бог не смог изгнать. Мы наткнулись на одно капище… старое, заброшенное. Камни были покрыты мхом, но я тебе скажу, Яр, воздух там был тяжелым. Мои люди не хотели там даже останавливаться на ночлег. Чувствовалось что-то древнее и недоброе.

Яромир прекратил стучать, прислушиваясь. Ощущения Эйнара, грубого воина, не привыкшего к тонким материям, были ценны. Они подтверждали его собственные опасения – мир был наполнен силами, о которых большинство предпочитало не думать.

– А дальше Богемия, – продолжал варяг. – Там холмы и серебряные рудники. Люди там говорят на похожем языке, но молятся своим духам и торгуют с немцами. Немцы… вот уж кто любит порядок. Их Священная Римская Империя – это нечто. Каменные дороги, города с каменными стенами, рыцари, закованные в железо так, что только щелки для глаз остаются. Они смотрят на нас, как на дикарей, но их мечи ломаются о наши щиты так же, как и любые другие.

Каждое слово Эйнара расширяло карту мира в голове Яромира. Он, прикованный к своей кузне в Чернигове, путешествовал вместе с этим варягом. Он видел блеск золота Царьграда, чувствовал мрак польских лесов и ощущал холодный порядок германских земель. Это были не просто сказки. Это были кусочки мозаики, которые складывались в общую картину мира – огромного, разнообразного, полного опасностей и чудес. Мира, который был гораздо больше, чем торговые ряды и княжеский терем Чернигова.

– Спасибо за эль и за рассказы, друг, – сказал Яромир, когда последняя подкова была готова. Он протянул одну из них Эйнару. – Возьми. На удачу. Пусть копыто твоего коня будет тверже любого камня на дороге.

Эйнар ухмыльнулся, принимая подарок. Подкова в его огромной ладони казалась игрушечной.

– А ты, я смотрю, тоже о чем-то думаешь, – проницательно заметил он, заглядывая Яромиру в глаза. – Твой молот стучал как обычно, а вот мысли твои были далеко. Не княжеский ли глашатай смутил твою душу? Серебро – хорошая вещь, но не стоит совать нос в дела князей и их хвори. Иногда лучше просто ковать железо.

С этими словами он хлопнул Яромира по плечу, осушил свою кружку и, оставив почти полный бочонок, вышел из кузни, насвистывая какую-то северную мелодию.

Яромир остался один в наступающих сумерках. Слова Эйнара были мудрым советом, советом человека, который выживал благодаря чутью и осторожности. Но было уже поздно. Рассказы армян и варягов, ощущение тьмы от княжны и новости из Тмутаракани – все это сплелось в один тугой узел. И он чувствовал, что нить от этого узла ведет прямо в княжеский терем. Идти туда было опасно. Но не идти – было уже невозможно.

Глава 6: Тревожные вести из Тмутаракани

Совет Эйнара остался висеть в воздухе кузни, тяжелый и неприятный, как предгрозовая духота. "Не стоит совать нос в дела князей". Это была прописная истина, аксиома выживания для любого простолюдина. Но рассказы торговцев пробудили в Яромире нечто большее, чем простое любопытство. Они превратили множество разрозненных слухов в зловещий узор, и одной из самых темных нитей в этом узоре была Тмутаракань.

Чернигов был важным, но спокойным городом. Киев был сердцем Руси, ее властным и политическим центром. Но Тмутаракань… Тмутаракань была пограничьем, диким и необузданным. Зажатая между Азовским и Черным морями, она была котлом, в котором варились десятки народов: русичи, греки, хазары, касоги, аланы. Этот город был форпостом Руси на юге, ее окном в экзотический и опасный мир Кавказа и степей. Но такая удаленность от Киева рождала и чувство независимости, и соблазн неповиновения.

Яромир снова и снова прокручивал в голове обрывки разговоров, услышанных им за последние месяцы. Они были похожи на мутные ручьи, но теперь, после бесед с армянами и Эйнаром, сливались в одну полноводную и тревожную реку.

Первым был греческий купец из Херсонеса, человек осторожный и привыкший говорить намеками. Заказывая у Яромира прочные скобы для своих сундуков, он вполголоса обронил:

– Ваш князь Мстислав в Тмутаракани стал… чужим. Раньше он привечал нас, греков, чтил наши обычаи и торговые законы. Теперь его двор полон каких-то мрачных людей в темных одеждах, бородатых степняков, которые говорят на гортанных языках. Они не торгуют, не воюют, они просто… наблюдают. И когда они смотрят на тебя, чувствуешь холод, даже в самый жаркий день.

Тогда Яромир не придал этому особого значения. Князья всегда окружали себя разными людьми. Но теперь слова грека звучали по-новому. "Мрачные люди в темных одеждах". Это перекликалось со словами армян о культистах с символом черной спирали.

Затем был старый хазарский ремесленник, бежавший из Саркела (Белой Вежи) после того,как его почти полностью заняла русская дружина. Он пришел к Яромиру, чтобы тот помог ему починить инструменты, и, разговорившись, с горечью поведал:

– Тмутаракань была для нас убежищем. Но теперь и там неспокойно. Князь Мстислав вдруг перестал доверять нашим старейшинам. Он все чаще прислушивается к советам каких-то шаманов, которых привели с предгорий Кавказа. Они говорят о пробуждении древней силы, о Черном Боге, что предлагает власть тем, кто не боится замарать руки в крови. Наши люди боятся. Говорят, по ночам из княжеского двора доносятся странные песнопения, и иногда пропадают рабы.

"Черный Бог". Это имя было известно Яромиру. Чернобог – бог тьмы, несчастий и зла в старой вере. Но он всегда был лишь темной стороной мира, противовесом Белобогу. Никто из здравомыслящих людей не стал бы поклоняться ему напрямую, искать его покровительства. Это было сродни тому, чтобы молиться моровой язве или засухе. Слухи о том, что князь Мстислав, родич великого киевского князя, мог связаться с подобным культом, казались безумием.

Самый тревожный разговор состоялся совсем недавно, с дружинником, который вернулся с юга после службы на пограничной заставе. Он заказывал себе новый щит, и, выпив лишнего, развязал язык.

– Мстислав мутит воду, это точно, – говорил он, стуча кулаком по столу. – Он посылает гонцов к печенегам. Не воевать, нет. Переговариваться! Он обещает им золото и земли, если они будут тревожить киевские караваны, но не трогать его. Он хочет отрезать Киев от Черного моря, чтобы вся торговля шла через его руки. Он хочет стать не просто князем Тмутаракани, он хочет стать повелителем всего юга! Говорят, он даже посмеивается над своим братом в Киеве, называет его слабым и старым.

Яромир, стоя в своей кузне, чувствовал, как эти разрозненные сведения выстраиваются в единую, пугающую картину. Князь, охваченный жаждой власти. Культисты, предлагающие ему могущество темного бога. Союз с извечными врагами. Отдаление от Киева. Это не было просто политической игрой. Это пахло изменой, ересью и чем-то гораздо худшим. Это пахло той самой черной, голодной пустотой, которую он почувствовал, думая о больной княжне в своем собственном городе.

Могло ли это быть связано? Могла ли тьма, что пустила корни в далекой Тмутаракани, дотянуться и до Чернигова? Могла ли болезнь дочери местного князя быть не случайностью, а ударом, направленным извне? Возможно, чтобы посеять смуту, отвлечь внимание, проверить силу.

Эта мысль была настолько чудовищной, что Яромир на мгновение перестал дышать. Его уютный, понятный мир, ограниченный стенами Чернигова и лесом Арины, трещал по швам. Проблемы его города, болезнь княжны, внезапно перестали быть местным делом. Они стали частью большой, невидимой войны.

Тяжесть этого осознания легла ему на плечи, как наковальня. Он больше не мог оставаться в стороне, не мог просто "ковать железо". Он был единственным в этом городе, кто мог "видеть" этого врага.

Глава 7: Хворь Княжны Ксении

Путь к княжескому терему был коротким, но каждый шаг ощущался как испытание. Детинец, внутренняя крепость Чернигова, был миром в мире. Высокий частокол из заостренных бревен, сторожевые вышки, скрипучие ворота, окованные железом. Здесь жили князь, его семья и самые доверенные дружинники. Воздух был другим – чище, тише, напряженнее. Здесь не было гомона торговой площади, только мерные шаги стражи да редкий лай княжеских псов.

Двое гридней у ворот, в прочных кожаных доспехах и с копьями в руках, преградили Яромиру путь. Их лица были непроницаемы, как забрала шлемов.

– Куда, кузнец? – спросил один из них, узнав его. – Не время для заказов. У князя горе.

– Я по зову глашатая, – твердо ответил Яромир, глядя стражнику прямо в глаза. Он не пытался выглядеть важным, не изображал из себя знахаря. Он говорил просто и уверенно, и эта прямота сбивала с толку. – Я хочу осмотреть княжну.

Стражники переглянулись. Взгляд одного был насмешливым.

– Ты? Целитель? – он окинул взглядом сильные, покрытые сажей руки Яромира. – Твое лекарство – это молот и клещи. Иди своей дорогой, не гневи воеводу.

– Мой дар не в травах, а в чутье, – не отступал Яромир. Он вспомнил совет Арины и говорил правду, но лишь ее часть. – Я чую порчу и лихую хворь так же, как чую трещину в стали. Позвольте мне лишь взглянуть. Если я не смогу помочь, я уйду. Князь обещал награду любому. Я пришел не просить, а предложить свою помощь.

Его спокойная настойчивость, а возможно, и отчаяние, которое витало над всем детинцем, возымели действие. Старший из гридней помедлил, затем кивнул своему напарнику.

– Воевода сказал впускать всех, кто кажется толковым. Этот, по крайней мере, не похож на полоумного старика, что пришел до него и пытался лечить княжну воском с похоронной свечи. Проводи его к терему. Но глаз с него не спускай.

Яромира провели через внутренний двор к самому терему – большому, в два этажа, срубленному из массивных сосновых бревен, с резными наличниками и высокой крышей. Внутри было сумрачно и тихо. Толстые ковры глушили шаги. В воздухе пахло воском, медом и тяжелым, гнетущим запахом болезни и безнадежности.

Служанка, бледная девушка с заплаканными глазами, провела его на второй этаж, в покои княжны. Чем выше они поднимались, тем сильнее становилось ощущение, которое Яромир уловил еще на площади. Это была не просто тишина. Это был активный, давящий вакуум. Воздух здесь казался густым и холодным, он словно цеплялся за одежду и кожу. Дар Яромира кричал об опасности, его внутренний слух улавливал жуткую, сосущую тишину, которая поглощала все остальные «песни» – и слабое биение сердец слуг, и древнюю песнь самого дерева, из которого был сложен дом.

Дверь в опочивальню была приоткрыта. У входа стоял сам князь Святослав. Это был могучий, обычно громогласный мужчина с густой русой бородой, но сейчас он был ссутулившийся, бледный, с глубокими тенями под глазами. Он выглядел так, будто не спал много ночей. Он бросил на Яромира усталый, безразличный взгляд.

– Еще один? – его голос был хриплым. – Входи. Смотри. Только не шуми.

Яромир вошел в комнату и замер.

Покои были богатыми: вышитые покрывала, лавка, покрытая медвежьей шкурой, иконка с ликом святого, привезенная из Царьграда княгиней-христианкой. Но все это тонуло в полумраке, создаваемом плотно задернутыми занавесками. А в центре, на высоком ложе, лежала княжна Ксения.

Ей было не больше шестнадцати. Яромир видел ее мельком на праздниках – живую, смеющуюся девушку с волосами цвета льна и глазами, как васильки. Сейчас на подушках лежала ее бледная тень. Кожа была почти прозрачной, с синеватым оттенком. Тонкие руки бессильно лежали поверх одеяла. Она дышала мелко, едва заметно. Глаза были закрыты, но даже во сне её лицо искажала мука. Она не была больна в привычном смысле слова. Она была… пуста.

Но это было не самое страшное. Самое страшное Яромир увидел своим вторым зрением.

Над девушкой, словно паук над мухой, висело нечто. Это не было существо из плоти и крови. Это был сгусток тьмы, полупрозрачный, мерцающий, как марево над раскаленной дорогой. Оно не имело четкой формы, постоянно меняя очертания, но у него были длинные, тонкие щупальца из чистого мрака. Одно из этих щупалец, самое плотное, было прикреплено к груди девушки, в том месте, где билось ее сердце.

И Яромир видел, как по этому щупальцу течет едва заметная, серебристая дымка. Она перетекала от княжны к темному существу. Это была ее жизненная сила. Ее «песня». Дух-порча, или как бы ни называлось это существо, не убивал ее ядом или болезнью. Он медленно, методично пил ее жизнь, питался ею, как упырь пьет кровь.

Аура существа была омерзительной. Она пела песню абсолютного эгоизма и голода. В ней не было злобы или ненависти, лишь холодная, безжалостная потребность в поглощении. От него исходил тонкий, еле уловимый запах болотной гнили и старой пыли.

Яромир почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, заставляя себя не отшатнуться. Он не мог позволить твари понять, что ее видят. Он заставил себя смотреть на физическое тело девушки, а не на кошмар, что парил над ней.

Он подошел ближе, делая вид, что осматривает её. Он осторожно взял ее руку. Она была ледяной. Пульс под его пальцами был слабым и прерывистым, как трепетание пойманной птицы. Но прикасаясь к ней, он смог «услышать» ее угасающую песню еще четче. Она была тонкой, почти оборвавшейся мелодией, в которой отчаянно звучали ноты страха и желания жить. И он услышал ответный отголосок от твари – довольное, сосущее урчание, которое не слышал никто в этой комнате, кроме него.

Яромир отпустил ее руку и выпрямился. Он знал, что ему нужно делать. Он увидел лицо врага. Теперь ему нужно было оружие.

Глава 8: Совет у Старого Дуба

Выйдя из покоев княжны, Яромир на мгновение прислонился к прохладной стене коридора, чтобы унять дрожь в руках. Ощущение ледяного прикосновения к коже девушки и отвратительное, сытое урчание невидимой твари все еще стояли перед его внутренним взором. Он глубоко вдохнул, наполняя легкие спертым воздухом княжеского терема, пытаясь изгнать из себя запах болотной гнили, который, казалось, преследовал его.

Князь Святослав подошел к нему, его огромное тело двигалось с тяжелой усталостью. В его глазах не было надежды, лишь привычное разочарование.

– Ну что, знахарь? – его голос был глух, как удар о землю. – Тоже скажешь, что это сглаз дурной, и предложишь пошептать над водой? Или, может, прикажешь обернуть ее в шкуру черного козла? Я уже все слышал.

Яромир выпрямился и посмотрел князю прямо в глаза. В этот момент он забыл, кто перед ним – правитель Чернигова, от слова которого зависели жизни. Он видел лишь отчаявшегося отца.

– Это не сглаз и не хворь, что лечат травами, княже, – твердо произнес Яромир. Его голос звучал необычно ровно в гнетущей тишине. – К вашей дочери прицепился дух. Паразит, что пьет ее жизненную силу. Обычные лекарства лишь ослабят ее тело и ускорят конец.

Князь вздрогнул. Он хотел было разгневаться на дерзость простолюдина, но в словах кузнеца не было ни шарлатанства, ни страха. Была лишь суровая уверенность. Святослав был воином и правителем. Он верил в мечи и законы, но, как и любой человек того времени, он знал, что существуют и другие силы, невидимые и опасные. И описание Яромира пугающе точно совпадало с его собственными худшими опасениями.

– И ты… ты можешь с этим что-то сделать? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучала нотка робкой надежды.

– Я не знаю, – честно ответил Яромир. – Я видел врага, но я не знаю, как его одолеть. Мне нужно найти способ. Мне нужно время. Дайте мне один день. До заката следующего дня. Я найду лекарство.

Князь вглядывался в лицо Яромира, в его серьезные серые глаза, в твердо сжатые губы. Он видел перед собой не знахаря, сулящего легкое исцеление за серебро, а мастера, который оценивал сложность работы перед тем, как взяться за нее. И это внушало доверие.

– Один день, – наконец произнес Святослав. – Не больше. Стража у ее дверей будет ждать тебя. Если обманешь меня… – он не закончил, но угроза повисла в воздухе, холодная и острая, как лезвие секиры.

Яромир кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и быстро покинул терем. Он не пошел в свою кузницу. Его путь лежал за городские стены, знакомой тропой, что вела через лес.

Он почти бежал, не разбирая дороги. Образ иссушенной девушки и мерцающей над ней твари с темными щупальцами преследовал его. Ему казалось, что если он остановится, то это существо заметит его, поймет, что его тайна раскрыта.

Когда он наконец выбежал на поляну, где стояла изба Арины, он задыхался. Ведунья уже ждала его, сидя на низенькой скамейке у корней Старого Дуба – гигантского дерева, которому, по слухам, было больше лет, чем самому Чернигову. Дуб был местом силы. Его мощная, спокойная «песнь» действовала на Яромира умиротворяюще, помогая привести мысли в порядок.

– Он пьет ее жизнь, – выпалил Яромир без предисловий, тяжело опираясь на колени. – Я видел его. Сгусток тьмы, похожий на паука из дыма. Он высасывает ее, как мед из сот.

Арина не выказала удивления. Она молча протянула ему ковш с холодной колодезной водой.

– Успокойся и дыши, Яр. Сядь. Расскажи все по порядку.

Когда его дыхание выровнялось, Яромир сел на траву у ног ведуньи и рассказал все, что видел. Он описал вид твари, ее щупальца, ощущение сосущего голода, запах гнили, тонкую серебристую дымку жизненной силы, что перетекала от девушки к духу.

Арина слушала внимательно, ее золотистые глаза были устремлены куда-то вдаль, словно она смотрела не на лес перед собой, а в глубины невидимого мира.

– Ты видел Навий Ситень, – наконец произнесла она, и ее голос был серьезен. – Древняя тварь, рожденная на грани мира Яви и Нави. Это неразумный дух, скорее, природный паразит, как пиявка или гриб-трутовик, что растет на дереве. Он не злой в человеческом понимании. Он просто голоден. И он чует ослабленных – тех, кто долго болел, скорбел или поддался унынию. Княжна, должно быть, была уязвима, и он прицепился к ней.

– Как его одолеть? – спросил Яромир. В его голосе звучала сталь. Теперь, когда у врага было имя, он перестал быть бесформенным ужасом и стал задачей, которую нужно было решить.

– О, его нельзя просто убить, как волка, – покачала головой Арина. – Он не совсем в нашем мире. Попытаешься ударить его мечом – меч пройдет сквозь него, не причинив вреда. Попробуешь изгнать заговором – он слишком примитивен, чтобы понять слова. Его связь с княжной теперь очень крепка. Если попытаться оторвать его силой, он в предсмертной агонии утянет за собой и ее душу.

Яромир нахмурился. Все оказалось сложнее, чем он думал.

– Тогда что? Смотреть, как он допьет ее до дна?

– Нет, – сказала ведунья. Ее глаза блеснули. – Если не можешь убить пиявку, нужно сделать кровь для нее невкусной. Если не можешь срубить трутовик, не повредив дерево, нужно укрепить само дерево так, чтобы оно само его отторгло. Мы не будем бороться с Ситнем. Мы будем бороться за княжну. Мы должны сделать ее «песню» слишком сильной, слишком громкой и слишком… неприятной для паразита.

Она встала и подошла к дубу, положив ладонь на его морщинистую кору.

– Нам понадобится сила жизни, чтобы противостоять силе смерти. Сила Яви против силы Нави. Завтра на рассвете ты соберешь травы. Но не обычные. Ты должен найти те, в которых жизненная сила особенно ярка. Твой дар поможет тебе.

Глава 9: День на Поиски

Покинув княжеский терем с тяжким бременем увиденного, Яромир не чувствовал ни земли под ногами, ни тёплого утреннего солнца на лице. Всё его существо было сосредоточено на задаче, поставленной Ариной. У него был день. Один короткий день, чтобы собрать оружие против тьмы.

Первым делом он направился не в лес и не на рынок, а к самому неприметному, но важному месту в Чернигове – к соляным амбарам у пристани. Здесь, в грубых бревенчатых строениях, хранилась соль, которую привозили на ладьях из прикарпатских солеварен. Это была не просто приправа; это было белое золото, консервант, символ чистоты и ценный товар.

Обычные люди покупали грубую, желтоватую соль с примесями. Но Яромир знал, что в глубине некоторых закромов, в особых мешках, хранится самая чистая соль, предназначенная для стола князя и самых знатных бояр. Она была белоснежной, как первый снег, и состояла из крупных, почти прозрачных кристаллов.

Предъявив приказчику монету, полученную от князя в качестве задатка, он потребовал лучшего. Приказчик, удивлённый запросом кузнеца, но впечатлённый серебром, молча провёл его в сумрачный, прохладный амбар, где в воздухе стоял острый, чистый запах. Яромир не стал доверять глазам. Он закрыл их и протянул руку над несколькими мешками, прислушиваясь своим даром. Большинство мешков «пели» ровно и глухо. Но от одного исходила тонкая, звенящая вибрация, песнь чистоты и нетронутой земной силы.

– Вот этот, – сказал он, указав на мешок. Он отсыпал себе в кожаный кисет пригоршню этих кристаллов, каждый из которых казался маленьким осколком застывшего света. Это был первый компонент.

Дальше его путь лежал за городские стены. Ему нужен был зверобой, собранный в самый полдень. Это было критически важно. Арина учила его, что травы, как и люди, имеют свои часы силы. Ночью просыпаются одни силы, днём – другие. Зверобой, трава, что по-народному называлась «хворобой», была дитя солнца. Её золотистые цветы, словно впитавшие в себя лучи полуденного светила, считались мощнейшим оберегом от нечисти.

Он отправился на луга, раскинувшиеся к югу от города. Солнце уже стояло высоко, заливая всё вокруг ярким, безжалостным светом. Мир жужжал и стрекотал. Яромир шёл, не обращая внимания на тропы, его взгляд скользил по траве, выискивая нужные ему золотистые головки. Своим внутренним зрением он видел не просто цветы, а маленькие сгустки золотой, пульсирующей энергии. Он находил самые сильные растения, те, что росли на открытых, залитых солнцем полянах, и аккуратно срезал их своим ножом, шепча слова благодарности духу поля. Каждый цветок он бережно укладывал в отдельный мешочек, чтобы не растерять ни капли его солнечной силы.

Следующей целью была рябина. Это дерево всегда почиталось на Руси как защитник от колдовства и дурного глаза. Её алые гроздья были оберегами, её древесина шла на изготовление рун и амулетов. Яромиру нужны были не ягоды, а цветы – маленькие, белые, собранные в пышные соцветия. Они цвели недолго, и ему повезло, что он успел.

Он знал, где искать. На краю оврага, у самой воды, росла старая, раскидистая рябина. Он подошёл к ней, приложил ладонь к её гладкому, прохладному стволу. Он почувствовал её «песню» – спокойную, мудрую, полную защитной силы. Попросив у дерева разрешения, он осторожно сорвал несколько цветущих веточек, стараясь не повредить их. Их тонкий, медовый аромат, казалось, очищал сам воздух.

Последним и самым труднодоступным компонентом была полынь. Но не та, что росла вдоль дорог, а особая, «ведьмина трава», которая предпочитала заброшенные места – старые пожарища, забытые капища или пустыри. Эта трава, с её серебристыми листьями и горьким, дурманящим запахом, считалась мостом между мирами. Она могла как открыть зрение на духов, так и ослепить их.

Поиски привели его к старому, заброшенному городищу за рекой Стрижень, месту, которое местные обходили стороной. Здесь, среди оплывших валов и едва заметных оснований сгинувших с лица земли строений, он нашёл то, что искал. Полынь росла густо, её серебристые стебли тянулись к небу, словно призраки. Её «песня» была странной, потусторонней, она вибрировала на грани слышимого, вызывая лёгкое головокружение. Собрав достаточно этой мистической травы, он почувствовал, что его арсенал почти полон.

Когда солнце начало клониться к закату, Яромир вернулся в свою кузницу. Он запер дверь, убедился, что его никто не потревожит. Он выложил на чистый верстак свои сокровища: звенящую соль, солнечный зверобой, оберегающие цветы рябины и призрачную полынь. Ему также понадобилась вощина – чистый пчелиный воск, который он всегда держал для хозяйственных нужд. Воск пел песнь тысяч трудолюбивых жизней, песнь солнца, нектара и улья.

У него было всё, что нужно. Впереди была ночь. Ночь ритуала, ночь подготовки, ночь, когда он должен будет выковать из этих разрозненных даров природы единое, могущественное оружие. Ночь перед битвой.

Глава 10: Рецепт Против Тьмы

Ночь опустилась на Чернигов, укутав город в бархатную тишину, нарушаемую лишь редким лаем собак да криком ночной птицы. Но в кузнице Яромира царил свой собственный, особенный мир. Он не стал разжигать горн, дающий жаркий, яростный огонь. Вместо этого он зажёг одну-единственную сальную свечу, чей мягкий, живой свет выхватывал из полумрака лишь небольшой круг – верстак и его самого. Эта ночь была не для ковки стали, а для ковки духа.

Он действовал без спешки, с той же сосредоточенной методичностью, с какой создавал лучший клинок. Каждый шаг, каждое движение были частью рецепта, который ему продиктовала Арина, рецепта против тьмы.

Первым делом он подготовил рабочее место. Он смёл с верстака металлическую пыль и сажу, протёр его чистой тряпкой, смоченной в дождевой воде, которую всегда собирал в отдельную кадку. Затем он взял горсть соли – той самой, чистейшей, что звенела силой земли – и очертил вокруг себя на полу большой круг. Это был не просто барьер; это было освящённое пространство, его временный храм, где никакая посторонняя сила не могла ему помешать. Встав в центр круга, он почувствовал, как мир снаружи отступил, стал приглушенным и далеким.

Затем он взялся за травы. Для этого ему требовался специальный инструмент – каменная ступка и пестик, которые он унаследовал от деда. Они использовались не для специй, а для измельчения особых минералов, добавляемых в сталь. Яромир очистил ступку, омыв её соленой водой и окурив дымом тлеющей можжевеловой веточки, изгоняя любые посторонние «песни».

Первым в ступку лег зверобой. Когда каменный пестик коснулся золотых цветов, Яромир начал тихо напевать. Это была не молитва и не заклинание в обычном понимании. Это был старинный напев без слов, которому его научила Арина – мелодия солнца, мелодия полудня и жизненной силы. С каждым движением пестика он вкладывал в эту песнь свою волю, своё намерение – «изгоняй тьму, неси свет». Сухие цветы превращались в золотистый порошок, который, казалось, слабо светился в полумраке кузни.

Следом пошли белые соцветия рябины. Для них он использовал другую мелодию – более спокойную, но твердую, как щит. Песнь защиты, песнь нерушимой границы, песнь дома и рода. Он вбивал в хрупкие лепестки идею барьера, стены, которую не может преодолеть никакое зло. «Защищай, оберегай, не пускай». Цветы превратились в белую, ароматную пудру.

Последней была полынь. Когда он положил её серебристые листья в ступку, воздух в кузнице стал гуще, наполнился горьким, дурманящим ароматом. Для нее требовалась самая сложная песнь. Она была тихой, почти шёпотом, вибрирующей на грани слышимости. Это была песнь зазеркалья, песнь, что открывает и закрывает врата. Яромир вкладывал в неё двойное намерение: «слепи глаза тьмы, скрой свет жизни». Он создавал не просто слепящий порошок, а завесу, которая сделает княжну невидимой, невкусной для твари.

Когда все травы были измельчены, он ссыпал три порошка – золотой, белый и серебристый – на деревянное блюдо и аккуратно их смешал. Получилась серовато-зелёная пудра с вкраплениями золота, источавшая сложный, сильный аромат – смесь солнечного луга, медовой сладости и потусторонней горечи.

Настало время воска. Яромир растопил чистейшую вощину в маленьком глиняном горшке над пламенем свечи. Когда воск стал жидким и прозрачным, как янтарь, он, продолжая тихо напевать общую, связующую мелодию жизни и света, всыпал в него травяной порошок. Он медленно размешивал смесь тонкой деревянной палочкой, наблюдая, как воск насыщается силой трав, меняя цвет, становясь мутновато-зелёным.

Последний шаг – создание свечей. Он не стал их катать. Арина научила его методу отливки. У него были заготовлены специальные формы – полые стебли тростника, разрезанные вдоль и скреплённые. Внутрь он вставил фитили из льна, пропитанные соляным раствором для ровного горения. Аккуратно, чтобы не пролить ни капли драгоценной смеси, он залил воск в формы.

Всё было кончено. Теперь оставалось только ждать. Ждать, пока свечи застынут, вбирая в себя всю вложенную в них силу. Яромир сел на пол внутри своего соляного круга, скрестив ноги. Он смотрел, как медленно застывает воск в формах, как он становится твёрдым, матовым. Он чувствовал, как сила, которую он пробудил, концентрируется, запечатывается внутри свечей, ждёт своего часа.

Это были не просто свечи. Каждая из них была артефактом, оружием. В них была сила земли в виде соли, сила небесного светила в виде зверобоя, защитная магия рябины, магия сокрытия от полыни и концентрированная жизненная энергия пчелиного рода в виде воска. И всё это было скреплено его волей, его «песнью» кузнеца, привыкшего придавать хаосу форму и цель.

Когда первая утренняя серость коснулась единственного окна в кузнице, свечи были готовы. Яромир осторожно извлёк их из форм. Они были тёплыми, твёрдыми, приятно тяжёлыми в руке, и от них исходила ощутимая аура силы. Он завернул их в чистую льняную ткань.

Его день и ночь поисков и труда завершились. Рецепт против тьмы был исполнен. Впереди был ритуал изгнания.

Глава 11: Сбор Трав под Лунным Светом

Когда Яромир получил свой день отсрочки, он знал, что настоящее дело начнется не под ярким солнцем, а под тихим, всевидящим оком луны. Днём он лишь присматривал места, отмечал для себя поляны и овраги, но сама суть ритуала требовала иного света. Арина учила его, что солнце даёт силу явную, горячую, защитную. А луна – силу тайную, интуитивную, магическую. Чтобы бороться с тварью из мира теней, нужно было использовать обе силы, сплетая их воедино.

Как только последние отблески заката погасли за лесом и на тёмно-синем небе проступила первая, самая яркая звезда, Яромир покинул свою кузницу. Он не взял с собой факел. Его глазам, привыкшим к полумраку, помогал молодой, растущий месяц, чей серебряный свет делал мир таинственным и контрастным. Тени стали глубже, а освещенные участки казались покрытыми инеем.

Его первой целью была полынь. Днём он лишь наметил заброшенное городище, но настоящая, сильная трава показывала себя именно ночью. Под светом луны её серебристые листья светились потусторонним, фосфоресцирующим светом. Он вошел в пределы старых валов и замер, прислушиваясь. Ночной мир звучал иначе. Его дар улавливал шепот ветров, гуляющих по пустырю, эхо давно минувших жизней и тихую, настороженную песнь самой травы.

Он искал не просто полынь, а ту, что росла на месте древнего очага или капища. Он ходил медленно, ведя ладонью над верхушками растений, чувствуя их ауру. И вот он нашел. В одном месте, почти в самом центре городища, он ощутил едва заметное тепло, поднимающееся от земли, и "песнь" полыни здесь была иной – более сложной, горькой и сильной. Он опустился на колени, и прежде чем срезать стебли, прошептал: «Дух места, сестра-полынь, трава забвения и прозрения. Не ради корысти беру, а ради спасения души живой. Ослепи глаза тьмы, скрой свет жизни от зла. Дай свою силу».

Срезая листья, он чувствовал, как их мистическая, холодная энергия перетекает к нему. В лунном свете капельки росы на листьях блестели, как крошечные жемчужины.

Далее он отправился к реке, в сырую низину, где в свете луны, словно призраки, белели цветы валерианы. Эта трава считалась успокаивающей, но Арина открыла ему и другую её сторону. Ночью корень валерианы источал силу, что могла подчинять и усмирять не только нервы человека, но и низших духов. Она не изгоняла их, а приводила в состояние оцепенения. Это было нужно, чтобы замедлить тварь, сделать её уязвимой.

Выкапывать корень было трудно. Земля была влажной и плотной. Яромир работал небольшим, специально освященным ножом, стараясь не повредить основной корень. Когда он наконец извлек его, воздух наполнился густым, тяжелым и специфическим запахом. Корень в его руке казался живым, он слабо вибрировал, напевая сонную, почти гипнотическую мелодию.

Последней его целью был папоротник. Все знали легенду о цветке папоротника в ночь на Купалу, но Арина научила его, что сила этого растения доступна и в другие ночи, просто она иного рода. Ему были нужны не листья, а «слезы Перуна» – так в народе называли мельчайшие споры, что скапливались на обратной стороне листьев. В свете луны они были почти невидимы, но если смотреть под правильным углом, казалось, что лист покрыт золотистой пылью.

Он нашел большой, раскидистый папоротник в самой глухой и тёмной части леса. Здесь свет луны едва пробивался сквозь густые кроны. Яромир расстелил под листом кусок тёмной ткани и очень осторожно провел по обратной стороне листа ладонью, стряхивая драгоценную пыльцу. Это была кропотливая работа. Нужно было собрать достаточно спор с десятков листьев. Эти споры, как говорила ведунья, несут в себе первозданную, дикую силу леса и способность делать невидимым то, что хочешь скрыть.

Глава 12: Ритуал Изгнания

Яромир вошел в покои княжны на рассвете. Бледный, призрачный свет нового дня едва пробивался сквозь плотные завесы, но для него этого было достаточно. Он нес в руках свой арсенал: сверток с дюжиной самодельных свечей – шесть солнечных, золотисто-зеленых, и шесть лунных, серебристо-серых – а также глиняную миску с чистой солью и кремень для высекания огня.

Князь Святослав и его жена, княгиня, ждали его у двери, словно каменные изваяния скорби.

– Уберите всех из этой части терема, – тихо, но властно сказал Яромир, не глядя на них. Его взгляд был прикован к закрытой двери. – Никто не должен входить или даже приближаться, пока я не выйду. И не бойтесь криков или шума. Битва будет громкой.

Князь, увидев стальную решимость в глазах кузнеца, лишь молча кивнул и отдал приказ своему воеводе. Вскоре коридор опустел.

Яромир вошел в комнату и плотно прикрыл за собой дверь. Сразу же его окутал знакомый духовный холод. Тварь была на месте, паря над безжизненным телом Ксении. В тусклом свете она казалась еще темнее, еще реальнее. Она, казалось, не обращала на него внимания, полностью поглощенная своим жутким пиршеством.

Не теряя ни секунды, Яромир начал действовать. Он двинулся по периметру комнаты, тонкой струйкой высыпая из миски соль и замыкая круг. Это был первый барьер, стена, отрезающая комнату от остального мира и создающая арену для битвы. Как только круг замкнулся, он почувствовал, как воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым.

Затем он расставил свечи. Шесть лунных, серебристых, он поставил по кругу, прямо на соляную линию. Они были его щитом, его обороной. А шесть солнечных, золотых, он расставил ближе к кровати, окружив ложе княжны кольцом силы. Они были его мечом.

Он подошел к кровати. Ксения дышала так слабо, что казалось, вот-вот сделает свой последний вздох. Он наклонился и прошептал ей на ухо, хотя не был уверен, что она его слышит:

– Держись, княжна. Помощь пришла.

И тут тварь его заметила. Она медленно, словно нехотя, повернула в его сторону то, что служило ей головой. У нее не было глаз, но Яромир почувствовал на себе её внимание – холодное, изучающее, полное раздражения от того, что её трапезу прервали. Из ее тела донесся беззвучный, но ощутимый на ментальном уровне рык. Это была волна чистой ненависти и голода, которая ударила по Яромиру, пытаясь заставить его замереть от ужаса. Он пошатнулся, но устоял, вцепившись в свой замысел, как в рукоять молота.

– Твое время здесь вышло, – тихо сказал он, доставая кремень.

Он начал с внешнего круга. Ударяя кремнем о кресало, он высек искру и поджег фитиль первой лунной свечи. Как только пламя разгорелось, в воздух поднялся тонкий, горьковато-сладкий дым полыни и валерианы. Пламя горело не желтым, а странным, серебристо-белым светом. Яромир быстро зажег остальные пять лунных свечей. Комната наполнилась их призрачным сиянием и дурманящим ароматом.

Дух-порча издал второй, уже более громкий ментальный вопль. Щупальца, что лениво плавали в воздухе, напряглись и метнулись к границе соляного круга, но наткнулись на невидимую преграду, созданную дымом и светом лунных свечей. Тварь зашипела от ярости, но пробиться не могла. Она была в ловушке.

Теперь – атака.

Яромир шагнул внутрь круга из лунных свечей, к кровати. Он зажег первую солнечную свечу. Её пламя вспыхнуло ярко, ослепительно-золотым, почти как миниатюрное солнце. В воздух ударил мощный, чистый запах зверобоя и рябины. Этот свет был физически болезненным для твари. Она задергалась, ее темное тело пошло рябью, как вода, в которую бросили камень.

Зажигая вторую, третью, четвертую свечу, Яромир начал свою "песню". Это был не тихий напев, как в кузнице. Это был мощный, идущий из самой груди рев – песнь огня, песнь молота, бьющего по раскаленной стали, песнь созидания и чистой, яростной воли. Он вливал всю свою жизненную силу, всю свою энергию в пламя золотых свечей.

Комнату затопил ослепительный свет. Для обычного глаза это было бы просто шесть ярких свечей. Но для второго зрения Яромира это был бушующий огненный шторм, вихрь золотой энергии, который обрушился на духа-порчу.

Тварь взвыла. Это был уже не беззвучный крик, а настоящий, физический звук – высокий, раздирающий уши визг, от которого, казалось, дрожали стены. Она отчаянно забилась в своем невидимом коконе. Щупальце, что питалось от княжны, задергалось. Тварь пыталась вырвать его, отступить, но золотой свет пригвоздил ее на месте.

Дым от солнечных свечей, заряженный волей Яромира, окутал её, и её тёмная "кожа" зашипела и пошла пузырями, словно на неё лили кислоту.

Но тварь не сдавалась. Она собрала всю свою тёмную энергию и нанесла ответный удар. Это была волна абсолютного ужаса и отчаяния, направленная прямо в сознание Яромира. Перед его глазами пронеслись кошмарные видения: его кузница в огне, смерть Арины, мор, пожирающий Чернигов. Его собственная смерть в муках. Тварь пыталась сломить его дух, погасить его внутренний огонь.

Яромир стиснул зубы до скрипа. Он чувствовал, как слабеют его колени. Но он вцепился в свою песнь, в ритм своего сердца, в образ молота, бьющего по наковальне.

– Ты – ничто! – проревел он, перекрикивая визг твари. – Ты – пустота! Ты – голод без имени! А я – кузнец! Я даю форму! Я даю цель! Я – жизнь! Убирайся во тьму, откуда пришла!

Он сделал последний шаг и вложил всю оставшуюся энергию в огненный вихрь. Золотой свет вспыхнул с силой маленького взрыва.

Щупальце, связывавшее тварь с княжной, с треском оборвалось. Раздался оглушительный вопль, полный боли и ярости. Тело духа-порчи начало коллапсировать, съеживаться, втягиваться само в себя. Весь свет, который оно поглотило, вся украденная жизненная сила вырвалась из него в одно мгновение. На секунду тьма в центре комнаты стала абсолютной, а затем, с громким хлопком, похожим на лопнувший пузырь, исчезла.

Внезапно в комнате стало тихо.

Солнечные свечи погасли, их работа была сделана. Лунные продолжали гореть ровным, спокойным серебристым пламенем. Духовный холод исчез, сменившись теплом и чистым запахом озона.

Яромир тяжело опёрся на край кровати, переводя дух. Он был выжат как лимон, всё его тело болело, а в ушах стоял звон. Но он победил.

И тут он услышал звук, который был прекраснее любой песни. Глубокий, ровный вдох.

Он посмотрел на княжну. С её лица ушло мертвенно-серое выражение. На щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. Она всё ещё была без сознания, но теперь это был исцеляющий сон, а не предсмертное забытье.

Её «песня» вернулась. Слабая, дрожащая, но цельная и чистая. Она снова звучала в мире.

Битва была окончена. Жизнь была спасена.

Глава 13: Свет в Очах Княжны

Тишина, наступившая после изгнания духа, была почти оглушительной. Уши Яромира всё ещё звенели от запредельного визга твари, а мышцы дрожали от перенапряжения. Он тяжело дышал, опираясь на резной край княжеской кровати, и чувствовал, как пот стекает по его спине и лицу, смешиваясь с сажей от погасших свечей. Он был пуст. Он отдал всего себя без остатка, вложив свою жизненную силу в каждое слово своей песни, в каждое мгновение ритуала.

Он посмотрел на то, что осталось от битвы. Шесть солнечных свечей полностью сгорели, оставив после себя лишь маленькие лужицы застывшего воска и пепла. Шесть лунных свечей продолжали гореть ровным, спокойным серебристым пламенем, их дым медленно очищал воздух от остатков миазмов тьмы. Круг из соли был нетронут, сияя белизной на тёмном полу. Арена была пуста, враг был повержен.

Яромир перевёл взгляд на княжну Ксению.

Именно здесь была его настоящая победа. Перемены были разительными, почти чудесными. Мертвенная, восковая бледность кожи исчезла. На щеках, ещё минуту назад бывших впалыми и серыми, проступил едва заметный, но здоровый румянец, словно первый мазок утренней зари на бледном небе. Её дыхание, до этого едва уловимое и прерывистое, стало глубоким, ровным и спокойным. Она дышала, как человек, погружённый в целительный, глубокий сон после долгой, изнурительной болезни. Даже её волосы, до этого казавшиеся тусклыми и безжизненными, словно вновь обрели свой льняной блеск в мягком свете лунных свечей.

Но самое главное изменение Яромир почувствовал своим даром. Угасающая, почти оборвавшаяся мелодия её души снова зазвучала. Сначала это был лишь тонкий, дрожащий звук, как струна, по которой только-только провели смычком. Но с каждым её вдохом мелодия крепла, становилась увереннее. Пробелы в ней, оставленные голодным духом, начали заполняться. Её жизненная сила, больше не вытекающая в никуда, начала возвращаться, наполняя её тело теплом и энергией.

Яромир, шатаясь, подошёл к окну и резким движением отдернул тяжелую завесу. В комнату хлынул яркий утренний свет. Он заставил его зажмуриться, но вместе с ним ворвался и свежий воздух, звуки просыпающегося города. Этот простой, обыденный свет казался сейчас величайшим чудом.

И именно этот свет разбудил княжну.

Её ресницы дрогнули. Она медленно, с видимым усилием, открыла глаза. Яромир затаил дыхание. До этого момента её глаза, даже когда были приоткрыты, оставались мутными и невидящими, как у куклы.

Но теперь… теперь в них был свет. Её глаза цвета васильков больше не были тусклыми. Они были ясными. В них плескалась растерянность, слабость, но главное – в них была жизнь. Сознание.

Она моргнула раз, другой, фокусируя взгляд. Её взор скользнул по резному потолку, по стенам, а затем остановился на высокой, чумазой фигуре, стоящей у окна. Она смотрела на Яромира, не узнавая, но и без страха. Просто с тихим удивлением.

– Воды… – прошептала она. Её голос был едва слышен, хриплый от долгого молчания, но это был её голос.

За дверью, не выдержав тишины, уже топтались люди. Услышав этот слабый звук, князь Святослав распахнул дверь. Он замер на пороге, за ним испуганно выглядывала княгиня. Они увидели своего кузнеца, стоящего посреди комнаты, и свою дочь… с открытыми глазами.

Княгиня ахнула и, не сдержав рыданий, бросилась к кровати. Она схватила руку дочери, целуя её, прижимая к своей щеке.

– Ксенюшка! Девочка моя! Ты очнулась! Боги милостивые…

Князь Святослав медленно вошёл в комнату. Он переводил взгляд с посветлевшего лица дочери на измождённого, но спокойного Яромира. Он видел погасшие свечи, рассыпанную соль. Он не понимал, что здесь произошло, но он видел результат. Он видел чудо.

Он подошел к Яромиру. Его суровое лицо воина было искажено чувствами, которые он не привык показывать. В его глазах стояли слёзы. Он положил свою тяжёлую руку на плечо кузнеца, и эта рука не давила, а поддерживала.

– Я… – начал он, но голос его прервался. Он сглотнул и попытался снова. – Я не знаю, какому богу ты молишься, парень, и какими силами владеешь. Но ты вернул мне дочь. Ты вернул свет в мой дом.

Яромир лишь устало кивнул. Силы покидали его. Он сделал всё, что мог. Комната начала медленно вращаться перед глазами.

– Ей нужен покой… и крепкий бульон, – пробормотал он, прежде чем ноги его подкосились, и тьма, на этот раз благословенная тьма полного изнеможения, окутала его. Последнее, что он почувствовал, это как сильные руки князя и подоспевшего воеводы подхватили его, не давая упасть на пол.

Глава 14: Звон Серебра

Яромир очнулся не в своей кузне и не на холодном полу княжеских покоев, а в мягкой постели, на перине, набитой лебяжьим пухом. Сквозь щели в резных ставнях пробивались лучи уже вечернего солнца, окрашивая комнату в тёплые, медовые тона. Воздух был наполнен ароматом дерева и чистого белья. Он лежал в гостевой комнате княжеского терема, и его тело, хоть и слабое, больше не разрывала боль от перенапряжения. Он чувствовал лишь глубокую, приятную усталость, как после самого тяжелого, но удачного трудового дня.

Рядом с кроватью на низкой скамейке сидела служанка, которая, увидев, что он открыл глаза, тут же вскочила и выбежала из комнаты. Не прошло и минуты, как в покои вошёл сам князь Святослав. Он был уже не тем сломленным горем человеком, которого Яромир видел утром. Князь был вымыт, переодет в чистый кафтан, его борода была расчесана. Он снова выглядел как правитель Чернигова – властный, уверенный, но в его глазах теперь навсегда поселилось новое выражение: глубокое, почтительное уважение.

– Очнулся, целитель? – голос его был ровным, но в нём слышались тёплые нотки. – Слуги говорят, ты проспал почти весь день. Это и неудивительно. Битва, которую ты вёл, отняла у тебя сил не меньше, чем настоящая сеча.

Князь сел на край кровати, что было неслыханной честью.

– Дочь моя… Ксения… она поела. Выпила целый ковш куриного бульона. Врачи говорят, что она слаба, как новорожденный птенец, но хворь её отступила полностью. В ней снова течет жизнь. И всё это – твоя заслуга.

Яромир попытался сесть, но князь остановил его жестом.

– Лежи. Ты заслужил отдых. Я пришёл не только для того, чтобы узнать о твоём здравии. Я пришёл исполнить своё слово.

По его знаку в комнату вошли двое дружинников. Они несли между собой тяжёлый, окованный железом ларец. С глухим стуком они поставили его на пол у кровати Яромира. Князь кивком отпустил их. Оставшись наедине с кузнецом, он открыл крышку ларца.

Яромир ахнул. Даже тусклый вечерний свет заставил содержимое ларца вспыхнуть холодным, лунным огнём. Он был доверху наполнен серебром. Это были не просто монеты. Это были тяжёлые, литые гривны – продолговатые слитки серебра, служившие основной валютой на Руси. Рядом с ними лежали арабские дирхемы, византийские милиарисии, и даже несколько германских денариев – целое сокровище, собранное с торговых пошлин и дани. И над всей этой россыпью возвышались два тяжелых, витых браслета и массивная шейная гривна из чистого, тускло блестевшего серебра.

– Сто гривен, как и было обещано, – сказал князь. – И ещё столько же сверху. За твою смелость и за ту опасность, которой ты себя подверг. Этого хватит, чтобы ты купил себе самый большой дом в Чернигове, нанял десяток подмастерьев и больше никогда в жизни не брал в руки молот, если сам того не захочешь.

Звон серебра, когда князь провёл по нему рукой, был музыкой богатства и власти. Для любого другого человека в городе это был бы предел мечтаний, конец всем заботам и трудам. Но Яромир смотрел на это сокровище со смешанным чувством. Да, он мог бы теперь позволить себе всё. Лучший уголь, самую дорогую сталь, собственную землю. Но после того, что он пережил, после столкновения с запредельной тьмой, этот металл, хоть и драгоценный, казался просто… металлом. Холодным, мёртвым, бездушным. Его истинной наградой был свет, вернувшийся в глаза княжны.

– Это… слишком много, князь, – тихо проговорил Яромир. – Ваше слово – сто гривен. Я приму их. Остальное…

– Остальное – это моя благодарность, – твёрдо прервал его Святослав. – И не смей отказываться. Я князь, и моя благодарность должна быть видна всем. Возьми всё. Считай это не платой, а даром. Ты спас мой род.

Яромир понял, что спорить бесполезно. Это было делом чести князя. Он молча кивнул.

– Хорошо, – сказал князь, с довольством закрывая ларец. – Отдыхай. Когда наберёшься сил, тебя проводят домой. Мои люди отнесут твою награду. И знай, Яромир-кузнец, отныне двери этого дома для тебя всегда открыты. Ты не просто ремесленник. Ты – друг этого города и мой личный друг. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится – попроси, и это будет твоё.

С этими словами князь поднялся и вышел, оставив Яромира одного с его невероятным богатством.

Он лежал в тишине, слушая, как за окном затихает город. Звон серебра всё ещё стоял у него в ушах. Он стал богачом. Но вместе с этим пришло и новое, тревожное чувство. Он вышел из тени. До этого дня он был просто одним из многих мастеров. Теперь его имя было на устах у всего города. Он привлёк к себе внимание. И он не был уверен, было ли это хорошо. Тьма, которую он изгнал, была частью чего-то большего. И он боялся, что, победив одного её солдата, он мог привлечь внимание её полководцев.

Звон серебра был платой за победу. Но он мог оказаться и ценой, которую ему ещё предстоит заплатить.

Глава 15: Сталь и Черный Обсидиан

Прошло два дня. Яромир покинул княжеский терем и вернулся в свою кузницу, которая теперь казалась ему одновременно и чужой, и родной. Ларец с серебром, доставленный под охраной дружинников, стоял в углу, накрытый старой медвежьей шкурой, и его невидимое присутствие меняло всё. Слухи о его деянии и награде разнеслись по Чернигову со скоростью лесного пожара. Соседи смотрели на него с благоговейным трепетом, другие кузнецы – с завистью, а торговцы на рынке спешили поклониться и предложить лучшие товары. Он стал знаменитостью, и это ему не нравилось. Он чувствовал себя как под ярким светом, лишенным спасительной тени.

Часть серебра он отдал Арине – не как плату, а как дар. Ведунья приняла его без лишних слов, понимая, что эти деньги помогут ей пережить не одну суровую зиму и закупать редкие компоненты у заезжих купцов. Остальное богатство лежало мертвым грузом, смущая его. Он был кузнецом. Его мир состоял из огня, стали и пота, а не из подсчета монет.

Чтобы вернуть себе душевное равновесие, он решил потратить часть денег так, как подобает мастеру: на лучшее снаряжение, которое только можно было найти.

Первым делом он направился к лучшему в городе броннику, старому Боримиру, который делал доспехи для самого воеводы. Яромир заказал себе не полный латный доспех, как у знатного боярина – такой был громоздок и не подходил для его стиля боя. Он заказал лёгкую, но прочную кольчугу из мелких, двойного плетения клёпаных колец, которая не сковывала движений. К ней – прочный кожаный поддоспешник, крепкие наручи и поножи, усиленные стальными пластинами, и простой, открытый шлем-норманку с наносником. Это был доспех не для парада, а для дела. Доспех воина, который полагается на скорость и ловкость не меньше, чем на защиту. Боримир, зная, кто перед ним, пообещал вложить в работу всё своё умение.

Затем Яромир направился на торг, где раскинули свои шатры заезжие купцы. Его интересовал не шелк и не специи, а те, кто торговал диковинками – редкостями, привезёнными с разных концов света. И там, на вытертом ковре бродячего торговца-хазарина с хитрыми, как у лисицы, глазами, он увидел его.

Это был кулон. Небольшой, размером с голубиное яйцо, но он сразу приковал к себе всё внимание Яромира. Он был сделан не из серебра или золота, а из иссиня-чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Камень был оправлен в простую рамку из потускневшего серебра и висел на прочном кожаном шнурке. Это был обсидиан, вулканическое стекло. Но это был не простой обсидиан.

Когда Яромир протянул к нему руку, его дар взорвался ощущениями. Он услышал «песню» камня. И она была невероятной. Это была песнь первозданной ярости земли. Он слышал грохот извержения, рев огня, вырывающегося из недр планеты, и быстрое, почти мгновенное остывание лавы. В этом камне была запечатана вся мощь природного катаклизма. Но кроме этой огненной песни, в нём была и другая – глубокая, спокойная, как беззвёздная ночь. Песнь пустоты, но не голодной и злой, как у духа-порчи, а нейтральной, впитывающей, защитной. Камень был идеальным поглотителем. Он не отражал, а вбирал в себя энергию, как чёрная земля вбирает воду.

– Что это за камень? – спросил Яромир, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно.

Торговец прищурился, оценивая покупателя.

– Добрый глаз у тебя, мастер. Это слеза Великого Дракона, как говорят в горах Кавказа. Наши шаманы говорят, что он рождается в огне, но хранит в себе холод пустоты. Он защищает от сглаза и отводит злые чары, впитывая их в себя. Очень редкая вещь.

Переговоры были короткими. Торговец, узнав, кто перед ним, и увидев тяжелую серебряную монету, которую протянул Яромир, не стал ломаться. Он отдал кулон почти без торга.

Яромир вернулся в свою кузницу, чувствуя приятную тяжесть камня в руке. Закрыв дверь, он повесил кулон на шею.

И в тот момент, когда холодный, гладкий камень коснулся его кожи, мир изменился.

Произошло нечто вроде резонанса. Его собственный дар, его способность «слышать» песни вещей, внезапно обрёл фокус. Если раньше он был похож на слух, который улавливает все звуки вокруг в общем гуле, то теперь он стал похож на зрение, способное сфокусироваться на одной точке. Камень, как линза, собрал его рассеянную энергию в один мощный, управляемый луч.

Он резко выдохнул от нахлынувших ощущений. Он «услышал» не просто песню своего молота, лежащего на наковальне, а всю его историю: шум леса, где росло дерево для рукояти, грохот скал, из которых добыли руду, жар горна, что переродил её в сталь, и отголоски каждого удара, который он нанёс. Он «услышал» ларец с серебром – не просто как груду металла, а как хор сотен историй, историй людей, которые держали эти монеты в руках, их надежды, страхи и желания.

Его дар не просто усилился. Он преобразился. Он стал глубже, точнее, послушнее. Обсидиановый кулон стал частью его, продолжением его воли. Он не давал ему новой силы, но он позволял ему использовать свою врождённую силу с невероятной эффективностью.

Яромир стоял посреди своей кузни, потрясённый. В один день он обрёл материальное богатство, которое его тяготило, и скромную на вид безделушку, которая оказалась бесценным сокровищем. Он понял, что деньги, которые он заработал, были не просто платой. Они были инструментом, который позволил ему вооружиться. И лучшим его оружием оказалась не сталь доспехов, а осколок застывшего вулканического огня, что теперь покоился на его груди, идеально гармонируя с песней его собственной души.

Глава 16: Пробуждение Силы в Камне

Вернувшись в кузницу, Яромир первым делом закрыл дверь на тяжелый дубовый засов. Внешний мир, с его перешептываниями, взглядами и новыми ожиданиями, остался снаружи. Здесь, в царстве сажи, металла и огня, был его настоящий дом. Только здесь он мог без помех разобраться в том, что приобрёл.

Он подошел к кадушке с водой и плеснул себе на лицо, смывая пыль и суету торговой площади. Затем он достал кулон. В полумраке кузницы черный обсидиан казался не камнем, а сгустком самой ночи, пойманным в серебряную оправу. Он был прохладным и удивительно гладким на ощупь.

Яромир сел на простой деревянный стул, тот самый, на котором не так давно сидели армянские купцы и варяг Эйнар. Он зажал кулон в ладони и закрыл глаза, пытаясь «прослушать» его так же, как слушал металл или дерево.

Песнь камня была поразительной и двойственной. Сначала он услышал яростный, оглушающий рёв – это была память о рождении. Яромир словно провалился в прошлое, на тысячи лет назад. Он не видел, а чувствовал невероятное давление глубоко под землёй, жар, от которого плавились скалы. Затем – оглушительный взрыв, выброс расплавленной породы в холодный воздух, стремительное, почти мгновенное застывание. Это была песнь чистой, первобытной мощи, стихийной силы, не знающей ни добра, ни зла.

А под этим яростным рёвом скрывался второй слой песни – глубокая, абсолютная тишина. Это была не тишина смерти или отсутствия, а тишина космоса, тишина вечности. Обсидиан, рождённый в огне, обрёл природу пустоты. Он был идеальным поглотителем. Он не отражал энергию, не сопротивлялся ей. Он вбирал её в себя, растворяя в своей бездонной темноте.

Заворожённый, Яромир разомкнул ладонь и, повинуясь инстинкту, надел кожаный шнурок на шею.

В тот миг, когда холодный, гладкий камень коснулся его кожи над ключицей, мир для него взорвался.

Это было не похоже на удар или толчок. Это было похоже на то, как если бы глухой от рождения человек вдруг обрёл слух. Его дар, который всегда был с ним, который он научился контролировать, обуздывать и направлять, внезапно обрёл невероятную глубину и чёткость. Камень на его груди стал фокусом, точкой опоры для его разрозненных способностей.

Раньше он слышал «песни» вещей, как слышат музыку в соседней комнате – он улавливал мелодию, настроение, но детали терялись. Теперь же он оказался в самом центре оркестра.

Он открыл глаза. И «увидел».

Он посмотрел на свою наковальню. И «увидел» её не как кусок железа, а как живую историю. Он видел тусклое мерцание руды в тёмной шахте. Чувствовал усталость и надежду рудокопа, что отбивал её от скалы. Слышал скрип телеги, что везла её на переплавку. Рёв плавильной печи. И сотни, тысячи ударов своего собственного молота, каждый из которых оставлял в металле свой звуковой отпечаток, свою ноту в великой симфонии её создания. Наковальня больше не была инструментом. Она была свидетелем, партнёром, хранителем его трудов.

Его взгляд метнулся к ларцу с серебром. Раньше он ощущался просто как груда металла, теперь же это был гудящий улей человеческих судеб. Каждая монета звенела своей историей. Он уловил страх купца, отдавшего дирхем печенегам в качестве выкупа. Жадную радость варяжского наёмника, получившего плату в Царьграде. Тихую молитву женщины, отдавшей последнюю монету за лекарство для ребенка. Это был оглушающий хор человеческих страстей, и Яромир поспешно отвёл взгляд, чувствуя головокружение. Камень на груди тут же приглушил этот хор, словно убавив громкость, позволив ему сосредоточиться.

Он понял: кулон не просто усиливал его дар. Он давал ему контроль. Он действовал как фильтр, как инструмент тонкой настройки. Он мог «приближать» или «отдалять» звук, фокусироваться на одной «песне» или слушать общий хор. Он мог заглянуть в прошлое вещи, прикоснувшись к ней, мог почувствовать её истинную суть.

Дрожащей рукой он коснулся своего молота, лежащего рядом. И в тот же миг в его сознании пронеслись образы всех вещей, которых касался этот молот. Он почувствовал кристальную чистоту меча, выкованного для воеводы, хрупкость подков для купеческих лошадей, и… отвратительный, мертвенный холод духа-порчи, которого он изгнал. Через свои инструменты он оставил след на невидимом плане, и теперь он мог этот след прочитать.

Он опустился на стул, тяжело дыша. Это было слишком. Слишком много информации, слишком много силы. Он чувствовал себя юнцом, которому дали в руки острый, как бритва, меч. Это был дар невероятной мощи, но и невероятной опасности.

Пробуждение силы в камне изменило всё. Он обрёл не просто союзника, а новую часть себя. Но вместе с этим пришло и осознание ответственности. Теперь он мог видеть и слышать мир так, как не мог никто другой. И он понимал, что такое зрение накладывает на него обязанность – не просто смотреть, но и действовать.

Глава 17: Отвергнутый Дар

Проведя остаток дня и всю ночь в своей кузнице, Яромир пытался свыкнуться с новым, расширенным восприятием мира. Он касался разных предметов – старой кожи, куска дерева, остывшего угля – и каждый раз его дар, усиленный обсидиановым амулетом, открывал ему глубины, о которых он и не подозревал. Это было пьяняще и пугающе одновременно. Он понимал, что этот камень – артефакт огромной силы. И его первая, инстинктивная мысль была о том, кто единственный мог оценить его по достоинству и научить с ним обращаться.

На следующее утро, когда город только начал просыпаться, он снова направился по знакомой тропе к дому Арины. На этот раз он нес не тревогу и вопросы, а нечто гораздо более весомое. Он чувствовал, как кулон на его груди пульсирует в такт его шагам, вбирая в себя тихую песнь утреннего леса.

Арина встретила его на пороге, как и всегда, будто знала заранее о его приходе. Её проницательные золотистые глаза сразу же остановились не на его лице, а на тёмном камне, что покоился на его груди. Она не спросила. Она уже видела.

– Он нашёл тебя, – тихо проговорила она. В её голосе не было удивления, лишь констатация факта. – Или ты нашёл его. В таких делах это одно и то же. Входи.

В избе пахло шалфеем и воском. Яромир сел за стол, чувствуя себя учеником, пришедшим к учителю с неожиданно решенной, сложнейшей задачей. Он рассказал обо всём: о доспехах, о хазарском торговце и о том, что произошло, когда он надел кулон.

Арина слушала молча, кивая своим мыслям. Когда он закончил, она протянула руку над столом.

– Дай мне посмотреть.

Яромир снял кожаный шнурок через голову и осторожно вложил кулон в её протянутую, испещрённую морщинами ладонь.

Как только камень коснулся её кожи, Арина замерла. Её глаза закрылись, а лицо стало абсолютно неподвижным, словно она превратилась в изваяние. Яромир, используя свой новый, обострённый дар, почувствовал, что происходит. Он «услышал», как песнь души Арины, мудрая и спокойная, как глубокий лесной омут, соприкоснулась с двойственной песней камня. Он ощутил, как сила ведуньи исследует артефакт, его огненное рождение и его холодную, впитывающую пустоту. На несколько мгновений в избе воцарилась абсолютная тишина, даже тлеющие угли в печи, казалось, перестали потрескивать.

Затем Арина медленно выдохнула и открыла глаза. В их глубине плясали отблески первобытного огня.

– Великая сила, – прошептала она. – Сила самой земли, необузданная и чистая. Такой артефакт появляется раз в поколение. Он не просто усилитель. Он – ключ. Он открывает те двери в тебе, о существовании которых ты и не подозревал.

Она с уважением посмотрела на камень, а затем перевела взгляд на Яромира.

– Я принёс его тебе, – сказал он искренне. – Он твой по праву. Ты мой учитель. Ты знаешь о таких вещах больше, чем я когда-либо смогу узнать. В твоих руках он принесёт больше пользы.

Он был уверен в своих словах. Отдать камень Арине казалось самым правильным и логичным поступком. Это была опасная сила, а она, с её мудростью и опытом, смогла бы распорядиться ею наилучшим образом. Он предлагал свой дар – бесценный и могущественный.

Но Арина медленно покачала головой и бережно, двумя руками, протянула кулон обратно ему.

– Нет, Яр. Ты ошибаешься.

– Но почему? – не понял Яромир. – С ним ты сможешь…

– Смогу что? – мягко прервала она. – Продлить свою жизнь ещё на пару десятков лет? Увидеть будущее чуть яснее? Мой путь почти завершён, дитя. Я свои песни спела, свои битвы отвоевала. Я – хранительница старого знания, корень, что держит дерево. А ты – молодая, сильная ветвь, что тянется к солнцу. Твои битвы только начинаются.

Она посмотрела на него твёрдо, и в её взгляде не было места для споров.

– Этот камень не зря нашёл именно тебя. Твой дар – активный, созидающий, как огонь в твоём горне. Мой дар – пассивный, сохраняющий, как вода в лесном роднике. Камень выбрал огонь, а не воду. Он выбрал кузнеца, а не ведунью. Ему нужен тот, кто будет действовать, кто будет менять мир. А не тот, кто будет наблюдать за его течением.

Она взяла его руку и вложила в неё кулон, сомкнув его пальцы вокруг холодного камня.

– Тебе он нужнее. Это твоё оружие и твой щит. Твоя ответственность. Да, с ним будет труднее. Сила всегда притягивает к себе другую силу. Враги, что раньше не замечали тебя, теперь почувствуют твой свет. Но он же и поможет тебе выстоять против них. Учись им владеть. Слушай его. Говори с ним. Пусть он станет частью тебя. Это твой путь, Яромир, не мой.

Яромир смотрел на камень в своей ладони, а затем в глаза Арины. Он предлагал ей сокровище из чувства долга и уважения, а она, с мудростью веков, отвергла его, указав ему на его истинное предназначение. Это был дар, который он должен был нести сам.

Он молча кивнул, принимая её слова и свою новую судьбу. Он снова надел кулон на шею. На этот раз он не чувствовал ни смятения, ни страха. Лишь тяжесть ответственности и спокойную решимость. Камень на его груди лежал привычно, словно всегда был там.

Отвергнутый дар оказался самым ценным уроком, который он получил от своей наставницы.

Глава 18: Возвращение к Горну

Покинув избу Арины, Яромир чувствовал себя перерожденным. Беседы с ней всегда приносили ясность, но эта была особенной. Она не просто дала ему совет или знание; она вручила ему ответственность за его собственную судьбу, заставив принять силу, от которой он инстинктивно пытался избавиться. Теперь кулон на его груди был не просто артефактом – он был символом его пути.

Он вернулся в Чернигов, когда солнце уже стояло высоко. Город жил своей обычной жизнью: кричали торговцы, смеялись дети, скрипели телеги. Но для Яромира всё было иначе. С помощью амулета он научился приглушать бесконечный хор голосов, но при желании мог вычленить любую «песню». Он слышал скрытую тревогу в голосе боярина, беспокоящегося о неурожае, тайную радость молодой девушки, получившей весточку от возлюбленного, глухую боль в колене у старого воина. Мир стал для него объёмным, многослойным, полным невидимых течений и эмоций. Это было ошеломляюще, но он чувствовал, что сможет к этому привыкнуть.

Пройдя мимо своего дома, где в углу под шкурой всё ещё лежал нетронутый ларец с серебром, он направился прямиком в кузницу. Последние дни были полны магии, духов, князей и несметных богатств. Сейчас ему нужно было вернуться к основам. К тому, кем он был. К молоту и наковальне.

Он вошел в знакомый полумрак. Снял свой дорожный плащ, оставшись в простой льняной рубахе и портах. Он не стал надевать кожаный фартук. Сегодняшняя работа была не для заработка. Это был ритуал, возвращение к себе.

Он разжёг огонь в горне. Но на этот раз он делал это по-новому. Усиленным даром он «слышал», как просыпаются угли, как жадно они втягивают воздух из мехов. Он чувствовал, как зарождается огонь, как его «песня» становится всё громче и яростнее, превращаясь из шёпота в могучий рёв.

Затем он взял в руки простой кусок железа, бесформенный и сырой. Раньше он бы оценил его на вес и на вид. Теперь же, прикоснувшись к нему, он почувствовал всю его историю: холодную тишину под землёй, где он был рудой, его долгое ожидание.

Когда металл в горне раскалился добела, Яромир щипцами перенёс его на наковальню. Он поднял свой молот. Он почувствовал его вес, гладкость отполированной тысячами прикосновений рукояти, и услышал его собственную песнь – песнь верности и сотен исполненных замыслов.

И он нанёс первый удар.

Звон!

Этот звук был для него теперь совсем другим. Он не просто слышал его ушами. Он видел его. Звуковая волна, усиленная его даром и сфокусированная амулетом, вошла в раскаленный металл. И он увидел, как под её воздействием внутренняя структура железа, его «душа», вздрагивает, перестраивается, подчиняется воле кузнеца.

Удар. Ещё удар. Он вошёл в ритм, знакомый ему с детства. Грохот мехов. Звон молота. Его собственное дыхание. Но теперь это была не просто работа. Это была медитация. С каждым ударом он не просто придавал форму металлу. Он приводил в порядок свои собственные мысли.

Удар. Мысли о княжне и изгнании духа. Он вкладывал в металл силу своей победы, отпечатывая в нём волю к жизни.

Удар. Мысли о серебре в ларце. Он вбивал в железо презрение к мёртвому богатству, утверждал превосходство труда и мастерства над простой удачей.

Удар. Мысли об Арине и её уроке. Он ковал свою решимость, своё принятие ответственности, своё новое понимание силы.

Удар. Мысли об обсидиановом кулоне. Он создавал гармонию между своей врождённой силой и силой камня, сплетая их песни в единое целое.

Он не следил за формой. Руки работали сами, ведомые инстинктом и новым чутьём. Он был полностью поглощён процессом, этим священным танцем огня, стали и воли. Искры летели, как огненные духи, освещая его сосредоточенное лицо и блестящий от пота торс. Он не чувствовал усталости. Наоборот, с каждым ударом он чувствовал, как сила, потраченная на ритуал изгнания, возвращается к нему, очищенная и преумноженная в огне горна.

Когда он, наконец, остановился, солнце уже клонилось к закату. Он посмотрел на то, что выковал. Это был не меч, не топор и не подкова. Это был простой, но идеально сбалансированный нож с широким лезвием. Но его «песнь» была невероятной. Яромир слышал в ней всё, что вложил в него: силу жизни, мудрость, решимость и отголоски магии обсидиана. Этот нож был продолжением его самого, первым артефактом, созданным им после преображения.

Он опустил его в кадку с водой. Яростное шипение пара было похоже на вздох облегчения.

Вытерев руки, он вышел на порог своей кузницы. Город готовился ко сну. Он посмотрел на свои руки – сильные, в мозолях и саже. Он был Яромиром-кузнецом. Но теперь он был и чем-то большим.

Он знал, что спокойная жизнь закончилась. Придут новые испытания, новые враги, привлечённые светом его силы. Но он не боялся. Впервые за долгое время он чувствовал себя цельным. Его дар и его ремесло слились воедино. Он вернулся к горну, но вернулся уже другим. И он был готов встретить всё, что приготовит ему судьба, с молотом в одной руке и с магией, сокрытой в сердце и в камне на груди, – в другой.

Путь был только в начале. И его продолжение ковалось прямо сейчас, в остывающем металле на его наковальне.

Глава 19: Предложение Воеводы

Прошла неделя. Жизнь Яромира вошла в новую, странную колею. Он продолжал работать в кузнице, но это уже было не столько средством к существованию, сколько необходимой медитацией. Звон молота по наковальне помогал ему упорядочить мысли и свыкнуться с расширившимся восприятием мира. Ларец с серебром по-прежнему стоял в углу его дома, почти нетронутый. Он заплатил броннику Боримиру за работу, купил лучшие припасы и качественный инструмент, но основная масса сокровищ лежала мёртвым грузом, напоминая о случившемся.

Люди Чернигова привыкали к его новому статусу. Одни смотрели с опаской, другие – с восхищением. Матери приводили к нему хворых детей, надеясь на чудо, но он вежливо отказывал, объясняя, что его дар – не в целительстве, и советовал обратиться к Арине, чья слава тоже поползла по городу.

В один из таких спокойных дней, когда Яромир заканчивал ковать прочную цепь для колодца, тень на пороге кузни заставила его поднять голову. Это был не простой горожанин. Высокая, статная фигура в добротном кафтане поверх кольчуги, с седыми прядями в густой бороде и шрамом, пересекающим левую бровь. Это был Ратибор, воевода князя Святослава. Человек, чья верность князю была тверже любой стали.

– Доброго дня, мастер Яромир, – пробасил воевода, его голос был низким и рокочущим. Он не выказывал ни подобострастия, ни пренебрежения, а говорил как равный, что само по себе было знаком величайшего уважения.

– И тебе доброго дня, воевода, – ответил Яромир, откладывая молот и вытирая руки ветошью. – Чем могу служить?

Ратибор вошёл внутрь, и кузница, казалось, стала меньше от его присутствия. Его взгляд был прямым и оценивающим.

– Я пришёл не как заказчик, а как посланник князя, – сказал он. – Князь Святослав весьма доволен твоей работой. И он… и все мы, – воевода на мгновение опустил глаза, – в неоплатном долгу перед тобой за здоровье юной княжны.

– Я сделал то, что должен был, – просто ответил Яромир.

– Возможно, – кивнул Ратибор. – Но не каждый может то, что должен. Княжна Ксения поправляется день ото дня. Уже гуляет по саду в тереме. И она часто говорит о тебе. О том, как ты вошёл в её покои, когда все уже отчаялись.

Воевода сделал паузу, подбирая слова.

– Дело вот в чём. Приближается великий праздник Перуна в стольном граде Киеве. Со всех земель съедутся князья с семьями и дружинами, чтобы почтить великого бога и подтвердить верность князю Киевскому. Наш князь Святослав тоже собирается в путь. И, разумеется, берёт с собой княжну Ксению. Это её первый большой выезд в свет после… хвори.

Яромир слушал молча, не понимая, к чему клонит воевода.

– Княжна, – продолжил Ратибор, и в его голосе прозвучали тёплые, почти отцовские нотки, – настояла… Она попросила своего отца, чтобы именно ты сопровождал её в пути.

Яромир удивлённо поднял брови.

– Я? Но зачем? У князя есть целая дружина, и ты, воевода, лучший её защитник. Я всего лишь кузнец.

– Теперь ты не «всего лишь кузнец», – усмехнулся Ратибор, и шрам на его брови дёрнулся. – Ты – человек, который видит то, чего не видят другие. После того, что случилось, княжна… боится. Боится невидимых врагов. И она верит, что рядом с тобой ей ничто не угрожает. Она чувствует себя в безопасности. А для князя её душевный покой сейчас важнее всего на свете.

Воевода шагнул ближе, его голос стал тише.

– Кроме того, это и моё желание. Я видел, как ты работал. Я не понимаю твоих сил, но я верю своим глазам. Путь до Киева долог, и в лесах сейчас неспокойно. Ходят слухи о странных культах, о нападениях на путников. Мне нужен в отряде человек, который сможет почуять беду до того, как она покажет свои клыки. Я буду охранять княжну от меча и стрелы, а ты, если понадобится, защитишь её от теней, которые не берут ни меч, ни стрела.

Предложение было неожиданным. Оставить свою кузницу, свою привычную жизнь, и отправиться в Киев, в самое сердце Русской земли. Это было то, о чём он втайне мечтал, слушая рассказы купцов. Но не так. Не в качестве телохранителя от нечисти.

Он коснулся амулета под рубахой. Камень был тёплым и спокойным. Он словно говорил ему: "Твой путь лежит не здесь, не в четырёх стенах". Арина тоже сказала, что его битвы только начинаются. Может, это и есть следующая?

– Князь щедро заплатит за твою службу, – добавил Ратибор, ошибочно полагая, Gpb он колеблется из-за денег.

– Дело не в плате, – покачал головой Яромир. Он посмотрел воеводе в глаза. – Это честь для меня. Если княжна и князь так желают… я согласен.

Лицо воеводы прояснилось. Он с облегчением выдохнул.

– Я знал, что ты человек слова и чести. Сборы начнутся через два дня. Тебе выдадут всё необходимое: коня, походное снаряжение. Твой доспех, я слышал, почти готов. Будь готов к долгому и, возможно, опасному пути.

Ратибор по-мужски крепко стиснул плечо Яромира, кивнул и вышел.

Яромир остался один посреди своей кузни. Возвращение к горну оказалось недолгим. Судьба снова выдёргивала его из привычного мира. Он посмотрел на остывающую цепь, которую только что ковал. Теперь она казалась ему символом. Одна его жизнь, жизнь простого кузнеца, закончилась. И теперь он становился звеном в другой, гораздо большей цепи событий, которая вела его в неизвестность, в стольный град Киев.

Глава 20: Настояние Княжны

После ухода воеводы Яромир долго стоял в тишине своей кузницы, пытаясь осознать стремительность перемен. Сопровождать княжну в Киев. Ещё пару недель назад такое было немыслимо, как и то, что он сможет говорить с князем на равных или изгонять духов. Но теперь он понял, что решение было принято не только воеводой или князем. Истинная причина его назначения крылась в желании той, которую он спас. И чтобы понять это, нужно было вернуться на день назад, в яблоневый сад за княжеским теремом.

Солнце было тёплым, а воздух благоухал ароматом цветущих яблонь. Княжна Ксения медленно шла по усыпанной лепестками тропинке, опираясь на руку своей верной служанки Любавы. Она всё ещё была бледна и двигалась с осторожностью, но с каждым днём силы возвращались к ней. Она снова могла наслаждаться теплом солнца на коже и пением птиц. Ей казалось, что она родилась заново, и каждый вдох, каждый цвет, каждый звук был для неё бесценным даром.

Но её выздоровление было омрачено тенями. Воспоминания о болезни были туманными и рваными, как обрывки кошмарного сна. Она не помнила самого духа, но отчётливо помнила ощущение – липкий, всепроникающий холод, чувство бесконечного падения в тёмную, бездонную яму. Она помнила, как её собственная воля таяла, как угасало желание бороться, оставляя лишь звенящую пустоту.

А потом, в самом сердце этой пустоты, появилось нечто иное. Она не видела его лица, но помнила его голос – не тот, что произносил слова, а тот, что звучал внутри неё самой. Голос, похожий на мощный, уверенный ритм молота, бьющего по наковальне. Этот ритм прогнал тишину. Затем она почувствовала тепло, словно тысячи маленьких солнц зажглись вокруг неё, разгоняя ледяной мрак. Она вцепилась в это ощущение, как утопающий в спасительную щепку. Этот ритм, этот свет вытянул её обратно в мир живых.

Она знала, кто был источником этого спасения. Слуги шептались, отец и мать говорили об этом. Человек, вошедший в её покои, когда все остальные уже опустили руки. Кузнец по имени Яромир.

Позже, когда она смогла сидеть, ей рассказали о нём больше. О его славе мастера, о том, что он отказался от большей части награды, о его молчаливом достоинстве. И она поняла, что хочет его видеть, убедиться, что он настоящий. Она попросила отца позвать его. Яромир пришёл. Он стоял перед ней в просторной светлице, одетый в чистую рубаху, спокойный и сильный. Он не говорил много, лишь спросил о её здоровье и ответил на её тихие слова благодарности простым: "Я рад, что смог помочь".

Но когда он был рядом, она снова ощутила то самое чувство – чувство абсолютной, нерушимой безопасности. Будто рядом с ним тот ледяной ужас, что таился в уголках её памяти, просто не мог существовать. Его присутствие было как прочная стена, как огонь очага в холодную ночь. Это было иррационально, но так реально.

Именно тогда, глядя на него, она приняла решение. Вечером, за ужином, когда отец с радостью объявил, что они отправятся на праздник в Киев, её сердце сжалось от внезапного, леденящего страха. Покинуть стены Чернигова, стены терема, где её спас этот удивительный человек, казалось немыслимым. Кто защитит её там, в чужом городе, в дороге?

– Отец, – сказала она, и её голос, хоть и был слаб, звучал твёрдо. – Я поеду. Но у меня есть одно условие.

Князь Святослав, готовый исполнить любой каприз вернувшейся к жизни дочери, с улыбкой кивнул:

– Всё, что пожелаешь, моё солнышко.

– Я хочу, чтобы Яромир-кузнец сопровождал нас.

Князь удивлённо поднял бровь.

– Яромир? Но с нами будет вся моя дружина, воевода Ратибор… Тебя будут охранять лучшие воины. Яромир – мастеровой, а не воин.

– Его сила не в мече, – возразила Ксения. Её щеки тронул румянец от волнения. – Ты сам знаешь это, отец. В пути нас могут поджидать не только разбойники, но и… то, от чего не спасут мечи. То, что почти убило меня. Когда он рядом, я не боюсь. Я знаю, что ни одна тень не посмеет ко мне приблизиться. Пожалуйста, отец. Это моя единственная просьба. Если его не будет рядом, я не смогу заставить себя покинуть Чернигов.

Она смотрела на него своими большими, ясными глазами, в которых ещё таилась тень пережитого ужаса. И князь сдался. Он видел, что это не прихоть избалованной девушки, а глубокая, почти животная потребность в защите, которую, как она верила, мог дать ей только Яромир. Её душевное равновесие было слишком хрупким, чтобы рисковать. Он переглянулся с женой, и та молча кивнула, поддерживая дочь.

– Хорошо, – вздохнул Святослав. – Я поговорю с воеводой. Если Яромир согласится, он поедет с нами.

Так, в тихом разговоре в княжеских покоях, решилась судьба Яромира. Это не было приказом князя или стратегическим решением воеводы. Это было настойчивое, почти отчаянное желание юной девушки, которая заглянула во тьму и теперь инстинктивно тянулась к тому единственному человеку, который был для неё живым воплощением света и силы. И это накладывало на Яромира ответственность гораздо большую, чем любой приказ. Ему доверили не просто тело княжны, а её хрупкую, едва оправившуюся от ран душу.

Глава 21: Сборы в дорогу

Следующие два дня пролетели в суете сборов. Черниговский детинец гудел, как растревоженный улей. Дружинники чистили оружие и проверяли сбрую, конюхи отбирали лучших лошадей, слуги укладывали в тяжелые сундуки княжеские одежды, утварь и дары для киевского двора. Весь город жил предвкушением этого великого похода.

Для Яромира эти два дня тоже были наполнены хлопотами, но иного рода.

Первым делом он отправился к броннику Боримиру. Старый мастер, узнав о поручении Яромира, работал не покладая рук. Кольчуга была готова. Когда Яромир надел ее поверх стеганого поддоспешника, он почувствовал себя иначе. Привыкший к свободной одежде, он ощутил приятную тяжесть стали на плечах – вес защиты, вес новой роли. Кольчуга была выкована идеально: она не сковывала движений, плотно прилегала к телу, а каждое колечко звенело своей собственной, чистой песней. Наручи и поножи из толстой кожи, усиленные металлическими пластинами, завершали его боевое облачение.

Из своей кузницы он забрал два клинка. Один – длинный меч, выкованный им самим давно, верный и надежный, со сбалансированной, сильной «песней». Второй – нож, рожденный в ритуале возвращения к горну. Этот нож он вложил в ножны на поясе, и от его прикосновения по телу пробегали мурашки. Он был продолжением его самого, его дар, отлитый в стали.

Но самая важная часть сборов происходила не в мастерских, а в тишине его дома и в лесу.

Он понимал, что дорога в Киев – это не увеселительная прогулка. Слова воеводы о культах и нападениях не были пустым звуком. Тьма, которую он изгнал, была не единичным явлением, а, скорее всего, разведчиком большой армии. Он должен был быть готов.

Он достал из-под шкуры ларец с серебром. Взгляд его был твёрд. Отсчитав значительную сумму, он отправился на рынок. Но он покупал не шелка и не заморские вина. Он нашел торговцев травами, знахарей и заезжих аптекарей, пришедших с греческими и варяжскими караванами. Пользуясь своим обостренным чутьём, он выбирал самые лучшие и сильные компоненты: чистейшую серу, ртуть в запечатанной ампуле, порошок из редких горных минералов, сушеную мандрагору, привезённую из византийских земель, и даже флакон с «греческим огнем» – густой, горючей смесью, которую он выменял у варяга на два прекрасных топора. Это были компоненты для сильной, «громкой» магии – магии огня, взрыва и очищения. Он готовил оружие не только против духов, но и против их физических последователей – культистов.

Вечером, когда стемнело, он вновь отправился к Арине. На этот раз он пришел не с вопросами, а с дарами и за последним наставлением. Он принес ей корзину с лучшими травами, которые смог купить, зная, что ей они пригодятся, а также мешочек серебра, который он почти силой заставил ее взять.

– Я ухожу в Киев, – сказал он, когда они сидели у очага.

Арина кивнула, в ее глазах не было удивления.

– Путь зовёт тебя. Так и должно быть. Твой свет стал слишком ярким, чтобы прятаться в тени этой кузницы.

– Что ждет меня там? – не удержался он от вопроса.

– Киев – сердце нашей земли, – медленно ответила ведунья, глядя на огонь. – А когда сердце болеет, хворает и все тело. Ты едешь на праздник, но будь начеку. Где собирается много власти, там всегда вьются и тени, жаждущие этой власти. Слушай своим камнем. Он предупредит тебя об интригах лучше, чем любой шпион. Не доверяй сладким речам и щедрым дарам. Смотри в суть людей, в их «песню». Ты увидишь гниль за позолотой и чистоту за лохмотьями.

Она встала и подошла к одной из полок. Сняла с неё небольшой, плотно стянутый кожаный мешочек, от которого исходил мощный, чистый запах сосны и земли.

– Возьми это, – она протянула мешочек Яромиру. – Здесь семена тис-дерева. Это дерево жизни и смерти, мост между мирами. Если встретишь осквернённую землю, место, отравленное темной магией, посади одно семя. Оно не вырастет в дерево за один день, но его сила сразу начнет очищать землю, изгоняя скверну. Используй их мудро, их немного.

Яромир с благодарностью принял дар. Это было простое, но бесценное оружие.

На следующий день, на рассвете, он был готов. Он надел свой новый доспех поверх походной одежды. Кольчуга холодила кожу, но и придавала уверенности. Меч висел за спиной, нож – на поясе. Небольшая седельная сума была набита припасами, лечебными снадобьями, купленными магическими компонентами и, конечно же, драгоценными семенами от Арины. Обсидиановый кулон покоился на груди, скрытый под рубахой, его холодное присутствие было постоянным напоминанием о его силе и ответственности.

Во дворе его уже ждал конь – сильный гнедой жеребец, подарок князя. Он подошел к коню, положил ладонь ему на шею, прислушиваясь к его «песне» – простой и честной песне силы, выносливости и лёгкой нервозности.

– Спокойно, дружище, – тихо сказал Яромир. – Нам предстоит долгий путь.

Он закрепил суму и вскочил в седло. Всё было готово. Кузнец остался позади. В путь отправлялся воин. Воин теней.

Глава 22: Первая Ночь в Пути

На рассвете следующего дня княжеский караван покинул Чернигов. Шумное, яркое, многолюдное шествие. Впереди, на могучих боевых конях, ехал воевода Ратибор и десяток его лучших гридней – суровые, обветренные воины в кольчугах и шлемах, их щиты с гербом Чернигова тускло поблескивали на солнце. За ними следовал крытый возок, запряженный парой сытых, спокойных лошадей. Внутри, скрытая от посторонних глаз вышитыми занавесками, находилась княжна Ксения со своей служанкой. Далее катились несколько телег с припасами, поклажей и княжескими дарами Киеву. Замыкали процессию ещё два десятка дружинников, внимательно следивших за лесом по обе стороны от дороги.

Яромир ехал сбоку от возка княжны, немного позади Ратибора. Он чувствовал себя неуютно и в то же время собранно. Гнедой жеребец под ним шел ровно и мощно. Новая кольчуга привычно и приятно холодила плечи через поддоспешник. Он не пытался влиться в разговоры дружинников, которые перешучивались, вспоминая былые походы. Он молчал, слушая. Но не их речи, а мир вокруг.

Его обострённый дар, усиленный амулетом, был настоящим благословением и проклятием в этой поездке. Он слышал каждую птицу, каждый шелест листвы. Он чувствовал испуганную песню оленя, затаившегося в чаще, и ленивое, сытое бормотание медведя в его берлоге далеко от дороги. Лес жил своей жизнью, и эта жизнь была для него как открытая книга. Пока всё было спокойно.

К вечеру, проехав значительное расстояние, Ратибор отдал приказ разбивать лагерь. Место выбрали удачное: небольшая поляна, с одной стороны защищенная крутым речным берегом, с другой – густым лесом. Дружинники работали слаженно и быстро. Вскоре уже были расставлены посты, разожжен большой костер, а над огнем в котелке забурлил сытный ужин из пшена и солонины.

Яромиру отвели место у костра, вместе со всеми. Он принял свою порцию каши, но ел мало. Его внимание было поглощено другим. С наступлением сумерек «песня» леса изменилась. Дневные звуки уступили место ночным. Уханье совы, стрекот сверчков и тихий, почти неслышимый шепот деревьев. Он закрыл глаза и сосредоточился, прощупывая своим даром окрестности. Пока он не чувствовал никакой явной угрозы, лишь обычных ночных хищников и духов леса, которые с любопытством наблюдали за лагерем с безопасного расстояния.

Княжна Ксения вышла из своего возка, чтобы поужинать у огня, рядом с отцом и воеводой. Отец, видя, что в дороге её щеки вновь порозовели, был в отличном настроении. Ксения была тихой. Она куталась в теплый плащ, хоть ночь и не была холодной. Яромир заметил, как она время от времени бросает на него быстрые, почти испуганные взгляды. Он понимал: она не смотрит на него как на мужчину или как на кузнеца. Она смотрит на него, как на свой оберег, проверяя, на месте ли он, и это немного его смущало.

Он поднялся и подошёл к ней, склонив голову.

– Как ты себя чувствуешь, княжна? Дорога не слишком тебя утомила?

Она вздрогнула от его голоса, но тут же на её лице появилось облегчение.

– Всё хорошо, мастер Яромир. Рядом с тобой… мне спокойно.

Вокруг костра повисла неловкая тишина. Дружинники, слышавшие этот короткий диалог, переглянулись. Князь Святослав усмехнулся в бороду.

Позже, когда большинство воинов уже улеглись спать, завернувшись в плащи, Яромир не спал. Он сел поодаль от костра, на краю лагеря, лицом к лесу. Он прислонился спиной к стволу старой сосны и позволил своему дару полностью раскрыться. Обсидиановый кулон на груди похолодел, настраиваясь на ночные вибрации.

Это было похоже на дозор, но не физический, а духовный. Он видел потоки энергии вокруг: теплые, живые ауры спящих людей и лошадей, мерцающее поле силы от костра, отпугивающее мелких хищников, и холодные, тонкие нити энергий лесных духов, которые с любопытством тянулись к их лагерю, но не решались пересечь черту света и шума.

Вдруг он почувствовал нечто иное. Далеко, на самой границе его восприятия. Это была не угроза, не злая воля. Это была «песня» боли. Тонкая, страдальческая, она была похожа на стон раненого животного. Но это было не животное. Он сосредоточился, направляя свой дар в ту сторону. Песня исходила от чего-то разумного. Это была просьба о помощи, слабая и отчаянная.

Он встал, всматриваясь в темноту. Что делать? Разбудить воеводу? Сказать ему, что он услышал "стон" в лесу? Его посчитают сумасшедшим. Оставить это без внимания? Но если там кто-то действительно в беде?

В этот момент рядом с ним бесшумно возникла фигура. Это был воевода Ратибор.

– Не спится, кузнец? – тихо спросил он.

– Я… прислушиваюсь, – честно ответил Яромир.

– И что ты слышишь? – в голосе воеводы не было насмешки, лишь серьезный интерес.

– Я слышу боль. Далеко отсюда, на севере. Словно кто-то попал в беду.

Ратибор долго смотрел в темноту, поглаживая бороду.

– В этом лесу может случиться всякое. Завтра утром, если это будет по пути, пошлём разведку. Но сейчас наша главная задача – охранять княжну. Никто не покинет лагерь. Спи, Яромир. Тебе понадобятся силы.

Воевода хлопнул его по плечу и ушел проверять посты. Яромир остался один. Совет Ратибора был мудрым и правильным с точки зрения воина. Но «песнь» боли продолжала звучать в его голове, слабая и настойчивая. Он чувствовал, что эта первая ночь в пути была лишь прелюдией. Путешествие уже начинало испытывать его, ставя перед выбором: долг воина или зов дара.

Глава 23: Разговоры у Костра

После короткого и тревожного сна Яромир проснулся задолго до рассвета. Костер в центре лагеря догорал, превратившись в гору тлеющих углей, которые подрагивали, как сердце спящего великана. Часовые на постах тихо переговаривались, их голоса были приглушены предрассветным туманом. Небо на востоке только начало светлеть, окрашиваясь в жемчужно-серые тона.

Слабый стон боли, который он слышал ночью, затих, но его эхо все еще жило в памяти Яромира, оставляя чувство незавершенности. Он поднялся, размял затекшие мышцы и подошел к костру, подбросив в него несколько сухих поленьев. Языки пламени нехотя облизнули дерево и, набравшись сил, весело заплясали, разгоняя остатки ночной мглы.

Вскоре лагерь начал просыпаться. Дружинники поднимались, зевая и потягиваясь, их разговоры были хриплыми со сна. Кто-то пошел к реке умыться, кто-то принялся проверять конскую сбрую. Жизнь входила в свою походную колею.

Княжна Ксения и ее служанка Любава появились из своего шатра, который для них специально разбили двое воинов. Княжна выглядела отдохнувшей. Дорожная жизнь, вопреки опасениям, казалось, шла ей на пользу. На щеках играл румянец, а в глазах была не только слабость, но и живое любопытство. Она с интересом наблюдала за суетой лагеря.

За завтраком, состоявшим из разогретой вчерашней каши и травяного отвара, атмосфера была уже не такой напряженной. Князь Святослав, довольный первым днем пути, громко шутил с Ратибором. Дружинники, осмелев, начали подтрунивать друг над другом. Яромир сидел чуть поодаль, молча наблюдая.

К нему подсел один из дружинников, молодой парень по имени Всеволод, с веснушчатым лицом и открытой улыбкой.

– Говорят, ты не просто кузнец, а еще и волхв, мастер Яромир, – начал он без обиняков, но с явным уважением. – Это правда, что ты видишь духов?

Яромир пожал плечами.

– Я вижу то, что скрыто от других. Иногда это духи, иногда – трещина в мече.

– А нас ты видишь? – с любопытством спросил парень. – Можешь сказать, храбрый ли я воин?

Несколько дружинников, сидевших рядом, рассмеялись. Яромир посмотрел на Всеволода. Благодаря амулету он не просто видел его, он чувствовал его «песню». Это была яркая, честная, хоть и немного хвастливая мелодия, в которой звучало искреннее желание служить и прославиться.

– Я вижу, что в твоём сердце нет страха, – спокойно ответил Яромир. – Но в нём много горячности. Храбрый воин – не тот, кто не боится, а тот, кто умеет управлять своим страхом и своей яростью. У тебя всё впереди.

Всеволод покраснел, но в глазах его было не разочарование, а задумчивость. Дружинники перестали смеяться. Ответ кузнеца был мудрым, и они это оценили.

После завтрака, когда слуги уже собирали посуду, к костру подошла княжна. Она держала в руках две деревянные чашки с дымящимся отваром. Одну она протянула отцу, а со второй, набравшись смелости, подошла к Яромиру.

– Мастер Яромир, – тихо сказала она. – Выпейте. Это согреет.

Яромир с удивлением принял чашку. Этот простой жест был знаком внимания, который не остался незамеченным. Дружинники уважительно притихли, а князь Святослав, наблюдавший за сценой, довольно хмыкнул.

– Спасибо, княжна, – сказал Яромир, и его пальцы на мгновение коснулись ее пальцев. Он почувствовал, как ее рука дрогнула.

– Расскажи… – попросила она, садясь на бревно напротив него, но на безопасном расстоянии. – Мне рассказывали, что ты много общаешься с купцами. Какие они, эти дальние страны? Они и вправду так сильно отличаются от нашей земли?

И Яромир, удивленный собственным желанием говорить, начал рассказывать. Он говорил не о политике или войнах, а о том, что поразило его самого. Он описал каменные города немцев, такие прочные и упорядоченные. Рассказал о шумных базарах Царьграда, где можно услышать сотню языков и купить самые диковинные вещи. Поведал о суровых горцах Кавказа, для которых свобода дороже жизни.

Он говорил, а у костра собирались слушатели. Не только княжна, но и дружинники, и даже воевода Ратибор присели рядом, привлеченные его спокойным, но образным рассказом. Для них, чья жизнь проходила между Черниговом и Киевом, это были почти сказки. Яромир открывал для них окно в огромный, неведомый мир.

Княжна Ксения слушала, затаив дыхание. Ее глаза блестели. Впервые после болезни она думала не о своем страхе, а о чем-то другом – о большом, интересном мире за пределами её терема. Рассказы Яромира были для неё таким же лекарством, как и его магическая защита. Они исцеляли ее душу, пробуждая в ней любопытство и жажду жизни.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, Ратибор дал команду сворачивать лагерь.

– Хорошо говоришь, кузнец, – сказал он Яромиру, когда тот возвращал свою пустую чашку. – У тебя дар не только духов видеть, но и словом владеть.

Яромир ничего не ответил, лишь слегка улыбнулся. Эти утренние разговоры у костра сделали больше, чем целый день пути. Они начали превращать разношерстный отряд в нечто единое. Они показали дружинникам, что кузнец – не просто колдун, а мудрый и интересный человек. А ему самому они дали возможность увидеть княжну не как беззащитную жертву, а как живую, любознательную девушку. Стена между ним и остальными начала рушиться, кирпичик за кирпичиком. И это было важнее любой защиты из стали.

Глава 24: Засада в Лесной Чаще

К полудню дорога стала хуже. Она сузилась и начала петлять, ведя караван через густой, старый лес. Вековые сосны и ели стояли так плотно, что их кроны сплетались над головой, создавая сумрачный зеленый тоннель. Солнечные лучи пробивались сюда лишь редкими, дрожащими пятнами. Лес молчал. Исчезло веселое пение птиц, не слышно было даже шелеста живности в кустах. Эта тишина была неестественной, гнетущей.

Воевода Ратибор почувствовал это первым. Он поднял руку, останавливая караван, и его лицо стало жестким, как камень. Дружинники, повинуясь инстинкту, сбились плотнее, выставив щиты и взяв наготове копья и мечи.

– Что-то не так, – тихо сказал Ратибор Яромиру, который подъехал к нему. – Лес будто вымер.

Но Яромир уже знал. Он чувствовал это последние полчаса. Его обсидиановый амулет похолодел на груди, посылая сигналы тревоги. Привычная, многоголосая «песнь» леса была задушена, задавлена чем-то чужеродным. Это было не просто молчание. Это была агрессивная, злая пустота.

– Они уже здесь, – так же тихо ответил Яромир, его взгляд скользил по непроницаемой стене деревьев. – Они ждут.

Он сосредоточил свой дар, пытаясь «услышать» врага. Он не чувствовал ауры живых людей, скрывающихся в засаде. Но он ощущал нечто гораздо худшее. Прямо впереди, за изгибом дороги, он почувствовал сгусток чистой, концентрированной ненависти и боли. Это была не порча, как у княжны. Это была ярость. Неразумная, стихийная, жаждущая лишь разрушать.

– Там, впереди, – сказал он Ратибору, указывая подбородком. – Что-то есть. Дух. Очень злой.

Не успел он договорить, как из-за деревьев прямо перед головным отрядом с жутким ревом вырвалось оно.

Это было чудовище, сотканное из лесного мусора, гнилых корней и мертвых веток, скрепленных темной, вязкой энергией. Размером оно было с большого медведя, но двигалось с противоестественной быстротой. У него не было ни глаз, ни пасти в привычном понимании, но вся его форма кричала о голодной ярости. Длинные, как копья, ветви служили ему когтями. При каждом его движении в воздухе разносился тошнотворный запах гнили и болотной тины.

Это был Лесовик, но не мудрый дух-хранитель, а его обезумевшая, оскверненная версия, призванная и подчиненная злой волей.

Две лошади впереди испуганно заржали и встали на дыбы, скинув седоков. Чудовище одним взмахом своей когтистой лапы распороло грудь одному из упавших гридней. Кольчуга не спасла.

– К оружию! – взревел Ратибор. – Окружить тварь!

Но в тот же миг, когда внимание дружинников было приковано к чудовищу, с обеих сторон дороги, из-за деревьев, посыпались стрелы. А следом, с дикими криками, из укрытий выскочили нападавшие.

Это были люди, одетые в темные, грязные лохмотья. Их лица были скрыты под капюшонами или измазаны грязью и сажей. На их одежде и оружии Яромир разглядел знакомый символ – грубо нарисованную черную спираль. Культисты Чернобога. Их было не меньше тридцати.

Началась кровавая сеча. Дружинники, хоть и застигнутые врасплох, были опытными воинами. Они сомкнули строй вокруг возка княжны, приняв на щиты град стрел и встречая культистов стеной стали. Зазвенели мечи, послышались предсмертные крики и яростные боевые кличи.

Ратибор с несколькими воинами пытался сдержать оскверненного лесного духа, но их мечи наносили ему лишь поверхностные повреждения. Сталь отсекала ветки и куски гниющего дерева, но тварь тут же регенерировала, и её ярость только росла.

Яромир выхватил свой меч. Один из культистов бросился на него, целясь в бок коня. Яромир с силой отбил его удар и ответным выпадом пронзил ему горло. Он спрыгнул с коня, отправив его подальше от битвы. Он знал – простой сталью этого духа не одолеть. Но и оставлять дружинников одних он не мог.

Рядом с ним молодой Всеволод яростно рубился с двумя сектантами. Он дрался храбро, но неопытно, и один из врагов зашел ему за спину. Яромир, увидев это, метнулся к нему, блокируя удар, предназначенный для спины парня, и одним движением своего ножа – того самого, ритуального – перерезал нападавшему сухожилия на ноге.

– Спасибо, мастер! – выкрикнул Всеволод.

– Смотри по сторонам! – рявкнул в ответ Яромир.

Он понимал, что ключ к победе – это дух. Пока он бушует, дружинники не смогут справиться с культистами. Он огляделся, и его дар подсказал ему решение. Примерно в двадцати шагах, в стороне от дороги, он почувствовал источник, питающий духа. Там, у подножия старой, покрытой мхом ели, он «увидел» троих культистов, которые не участвовали в бою. Они стояли кругом, что-то бормоча, и в центре их круга на земле лежал какой-то предмет, источающий волны той же тёмной энергии, что и чудовище. Это был их алтарь, их фокус.

– Ратибор! – крикнул Яромир, перекрывая шум боя. – Отвлеките тварь! Я займусь теми, кто ею управляет!

Воевода, одним ударом щита сбивший с ног очередного культиста, услышал его. Он кивнул и с ревом бросился прямо на духа, принимая на себя основной удар.

А Яромир, увернувшись от замаха топора, рванул в лес, к трём заклинателям. Он был их целью.

Глава 25: Ярость Духа Тьмы

Пока Ратибор и его лучшие воины, образовав живой барьер из щитов и стали, отвлекали на себя слепую ярость оскверненного лесного духа, Яромир бежал. Он несся сквозь подлесок, уворачиваясь от веток, хлеставших по лицу, и перепрыгивая через выпирающие корни. Его доспех, еще утром казавшийся просто защитой, теперь стал второй кожей, а каждый шаг в тяжелых сапогах отдавался гулким стуком в его ушах.

Он бежал на зов своего дара. Кулон на груди вибрировал, холодный и настойчивый, указывая путь к средоточию тьмы, словно компас, чья стрелка указывает не на север, а на зло.

Он увидел их внезапно. Трое культистов стояли в небольшой, темной низине, у подножия древней, корявой ели, чьи нижние ветви касались земли, создавая подобие шатра. Они не обращали внимания на звуки битвы, полностью поглощенные своим ритуалом. Их руки были подняты, а с губ срывался низкий, гортанный шепот на незнакомом языке – монотонное, вибрирующее заклинание.

В центре их круга, на воткнутом в землю кривом колу, висел источник силы духа. Это был жуткий фетиш: череп какого-то крупного зверя, возможно, волка или медведя, оплетенный пучками человеческих волос и гнилыми корнями. В пустые глазницы черепа были вставлены тускло мерцающие черные камни, и именно они источали волны темной энергии, которая питала чудовище на дороге. Вокруг фетиша земля почернела и высохла, трава свернулась и умерла.

Один из культистов, видимо, главный, заметил приближение Яромира. Он прекратил бормотать, и на его скрытом под капюшоном лице отразился шок. Он явно не ожидал, что кто-то сможет их обнаружить. Он что-то резко крикнул своим соратникам.

Двое из них, оставив ритуал, выхватили ржавые, зазубренные топоры и с диким воем бросились на Яромира. Третий, их лидер, остался у фетиша, ускоряя свое заклинание, чтобы удержать контроль над духом.

Яромир встретил их на бегу. Он не стал играть в долгое фехтование. У него не было на это времени. Он видел не просто людей. Его дар показывал ему их ауры – грязные, рваные, пропитанные фанатичной жестокостью. Они уже не были просто воинами, они были сосудами для воли Чернобога.

Первый культист замахнулся топором, целясь Яромиру в голову. Яромир не стал блокировать удар. Вместо этого он сделал резкий шаг в сторону и вперед, пропуская лезвие мимо себя, и в то же мгновение нанес короткий, точный удар рукоятью своего меча прямо в висок врага. Раздался глухой хруст. Культист, не издав ни звука, рухнул на землю.

Второй нападавший на мгновение замешкался, пораженный быстротой расправы. Этой секунды Яромиру хватило. Он развернулся, и его меч, описав сверкающую дугу, со свистом вонзился в грудь второго сектанта, пробив кожаный доспех и сломав ребра. Враг захрипел, изо рта хлынула кровь, и он осел, цепляясь за древко своего топора.

Теперь остался только лидер.

Поняв, что его защитники пали, заклинатель в отчаянии прекратил свой шепот и выхватил кривой, зазубренный кинжал. Но он был не воином, а жрецом. Вместо того чтобы атаковать, он сделал шаг назад, к своему алтарю, словно ища у него защиты.

Именно в этот момент Яромир почувствовал, как изменилась «песня» лесного духа на дороге. Потеряв направляющую волю заклинателя, тварь пришла в неописуемую ярость. Она больше не была управляемым оружием, а стала стихийным бедствием. Ее рев, полный боли и гнева, стал громче, и Яромир услышал панические крики дружинников. Дух крушил всё на своем пути, не разбирая врагов и союзников.

Яромир знал, что у него есть лишь мгновения.

Он бросился к оставшемуся культисту. Тот выставил перед собой кинжал, но его рука дрожала. Яромир не стал его убивать. Он ударил его ногой в колено, свалив на землю, а затем, не обращая на него внимания, замахнулся мечом.

Он ударил не по человеку. Он ударил по фетишу.

Его клинок, который пел чистую песню стали, со звоном врезался в оскверненный череп. Раздался оглушительный треск, как будто лопнула туго натянутая струна. Череп разлетелся на куски. Чёрные камни из его глазниц вспыхнули тусклым багровым светом и с шипением превратились в пыль.

И в тот же миг поток темной энергии, питавший лесного духа, иссяк.

На дороге раздался последний, долгий, протяжный вой, полный смертельной тоски. Чудовище застыло на мгновение, а затем его форма начала распадаться. Связующая его темная магия исчезла. Ветки, корни и гнилая листва с сухим шорохом посыпались на землю, превратившись в обычную кучу лесного мусора. Ярость Духа Тьмы угасла, оставив после себя лишь трупы и разрушение.

В наступившей тишине Яромир услышал тяжелое, хриплое дыхание позади. Он обернулся. Раненый культист, скорчившись от боли, смотрел на него из-под капюшона глазами, полными не столько ненависти, сколько первобытного ужаса. Он видел, как кузнец одним ударом уничтожил его святыню и развеял его бога.

Яромир наставил на него меч. Допрос этого пленного мог дать ответы, которые были сейчас важнее любой мести.

Глава 26: Допрос Плененного Культиста

Тишина, наступившая после гибели лесного духа, была тяжелой и липкой от запаха крови и гнили. С дороги доносились стоны раненых и резкие команды воеводы Ратибора, который приводил в порядок остатки своего отряда. Яромир не спешил возвращаться. Перед ним на земле, прижимая к груди раздробленное колено, корчился последний из заклинателей, и он был сейчас ценнее любого трофея.

Яромир приставил острие своего меча к горлу культиста. Тот замер, тяжело дыша. Из-под капюшона на Яромира смотрели безумные, расширенные от ужаса и боли глаза.

– Кто вы такие? – голос Яромира был спокоен и холоден, как сталь его клинка. – Кто вас послал?

Пленник злобно сплюнул кровью на землю.

– Тьма поглотит вас всех… Чернобог грядет… Он очистит эту землю от…

– Я спрашиваю не о твоих богах, – прервал его Яромир, слегка нажимая на меч. Тонкая струйка крови потекла по шее культиста. – Я спрашиваю об именах. Чье золото платит за эти нападения? Чей приказ вы исполняли?

Культист лишь засмеялся хриплым, булькающим смехом.

– Мы не служим золоту, глупец! Мы служим силе! Наш повелитель даст нам больше, чем все князья русичей!

Яромир понимал, что обычный допрос здесь не поможет. Этот человек был фанатиком, для которого смерть была не концом, а переходом к своему тёмному божеству. Тогда Яромир решил использовать свой дар.

Он убрал меч, но вместо этого положил свою ладонь на лоб культиста. Тот вздрогнул от прикосновения. Яромир закрыл глаза, и обсидиановый кулон на его груди откликнулся, послав волну холода. Он не стал пытаться читать мысли – это было слишком сложно и опасно. Вместо этого он «прослушал» ауру пленника, его «песню».

Это было отвратительно. Песня души культиста была искаженной, рваной мелодией, полной ненависти, страха и слепого обожания. Она была похожа на ржавый, зазубренный кусок металла, который уже невозможно было выправить. Но сквозь этот хаос Яромиру удалось уловить отголоски, эхо чужой воли. Он почувствовал нити, которые связывали этого человека с другими, такими же, как он. Он увидел не лица и не имена, а образы.

Образ мрачного подземелья, где десятки таких же фанатиков склоняются перед огромным, грубо высеченным идолом из чёрного камня.

Образ человека в богатой одежде, чьё лицо было скрыто тенью, передающего мешок с серебром их предводителю.

И самое главное – он почувствовал размах этой паутины. Нити тянулись не только по лесам, но и в города. Они вели в деревни, в купеческие гильдии, и даже… в княжеские терема. Некоторые нити были тонкими и слабыми, другие – толстыми и сильными, пропитанными аурой власти.

Яромир отнял руку, тяжело дыша. Картина, открывшаяся ему, была ужасающей. Это была не просто банда лесных разбойников-сектантов. Это был огромный, разветвленный заговор. Целая тайная религия, пустившая корни по всей Руси.

Пленник, после ментального вторжения, был сломлен. Его глаза потускнели, безумный огонь в них угас, оставив лишь пустой, животный страх.

– Ты… что ты сделал? – прошептал он.

– Я увидел правду, – ответил Яромир. – А теперь ты мне её расскажешь. Словами.

И культист заговорил. Сначала он выкрикивал проклятия, но увидев холодную, безжалостную решимость в глазах Яромира, сломался окончательно. Его рассказ был рваным, путаным, но суть была ясна.

Их культ был огромен. Его последователи были повсюду – среди простолюдинов, уставших от княжеских поборов, среди торговцев, жаждущих власти, среди воинов, опьянённых жаждой крови.

– У нас есть свои люди даже среди бояр… – прохрипел он. – Даже некоторые князья… они слушают наших пророков. Они устали от Киева. Они хотят своей власти, своей правды. Наш бог обещает им её.

– Какой князь? – надавил Яромир. – Кто из них?

– Я… я не знаю имён, – заскулил пленник. – Мы пешки. Нам говорят, где устроить засаду, кого убить… Нам сказали, что по дороге пойдёт черниговский князь с дочерью. Наш приказ был – убить всех. Всех, кроме княжны.

Яромир похолодел.

– А княжна? Что вы должны были с ней сделать?

– Её… её мы должны были привезти нашему предводителю. Она… в ней есть свет. Этот свет нужен для великого ритуала… Чтобы открыть врата… Чтобы Чернобог смог войти в этот мир не тенью, а во плоти.

Всё встало на свои места. Покушение на Ксению в Чернигове было первой попыткой. Когда она не удалась, они решили взять её силой. Они знали о её поездке, что говорило о наличии шпиона в самом Чернигове.

В этот момент из-за деревьев появились Ратибор и ещё двое дружинников. Воевода был мрачен, его рука была перевязана окровавленной тряпкой. Увидев живого пленника, он удивлённо поднял бровь.

– Он всё рассказал, – коротко бросил Яромир.

– Убить всех. Княжну – доставить живой, – доложил он воеводе. – Их культ огромен, имеет влияние среди знати. Некоторые князья под их контролем.

Лицо Ратибора окаменело. Он подошёл к пленнику, который съежился под его тяжёлым взглядом.

– Я не буду спрашивать, как ты его разговорил, кузнец. Но работа твоя чистая.

Он посмотрел на своих дружинников.

– Этот нам больше не нужен. Облегчите его страдания.

Один из воинов без лишних слов шагнул вперед и коротким ударом меча прервал жизнь фанатика.

– Мы потеряли пятерых, – глухо сказал Ратибор, глядя на Яромира. – Ещё семеро ранены, двое тяжело. Но мы отбились. Благодаря тебе. Если бы ты не уничтожил их колдовство, они бы перебили нас всех.

Он посмотрел в сторону дороги.

– Некоторые князья под их контролем, говоришь? Теперь этот поход в Киев – не просто праздник. Это поход в змеиное гнездо. И мы даже не знаем, где оно.

Яромир молча кивнул, глядя на тело культиста. Масштабы заговора оказались гораздо страшнее, чем он мог себе представить. И они ехали прямо в его эпицентр.

Глава 27: Масштабы Заговора

Солнце уже начало клониться к западу, когда отряд, потрёпанный, но не сломленный, продолжил свой путь. Поляна, где произошла битва, осталась позади, отмеченная свежими могильными холмиками для павших дружинников и брошенными на растерзание зверью телами культистов. Атмосфера в караване была мрачной. Бодрые шутки и разговоры сменились тяжёлым молчанием. Каждый воин теперь осознавал, что их враг – не просто лесные разбойники, а нечто гораздо более опасное и повсеместное.

Яромир ехал рядом с воеводой Ратибором. Они оба молчали, но это было молчание двух людей, обдумывающих одну и ту же страшную истину.

– Ты веришь ему? – наконец спросил Ратибор, не глядя на Яромира, его взгляд был прикован к дороге впереди. – Тому, что он сказал про князей?

– Я верю тому, что я увидел, – тихо ответил Яромир. Он коснулся обсидианового кулона под рубахой. – Его душа была как паутина, и нити от неё тянулись повсюду. В его словах была правда. Горькая, но правда. Это не просто мятеж, воевода. Это чума, которая расползается по телу Руси. Они не хотят просто отделиться от Киева или захватить власть. Они хотят изменить сам мир. "Открыть врата", как он сказал.

Ратибор тяжело вздохнул. Как старый воин и политик, он привык иметь дело с врагами, которых можно понять: жадными до земель соседями, кочевниками, ищущими наживы. Их мотивы были ясны. Но здесь… здесь он столкнулся с иррациональной, религиозной яростью, которая была страшнее любой алчности.

– Если это так, – продолжил он, – то кто угодно может оказаться предателем. Любой из тех, с кем мы будем пировать в Киеве, может оказаться их последователем. Как нам отличить друга от врага?

– Они оставляют след, – сказал Яромир. – Их аура… их "песня" искажена. Она грязная, неправильная. Я могу это почувствовать.

Взгляд Ратибора стал острым. Он впервые по-настоящему осознал ценность дара кузнеца. Он смотрел на Яромира уже не просто как на колдуна-телохранителя, а как на единственное и самое важное оружие, которое у них было.

– Значит, в Киеве ты будешь моими глазами и ушами, Яромир, – серьезно сказал он. – В то время как я буду следить за клинками, ты будешь следить за душами.

Вечером, когда разбили лагерь, воевода собрал у костра всех, кто не был ранен. Князь Святослав сидел рядом с ним, его лицо было мрачнее тучи. Воевода кратко, без лишних деталей, изложил суть того, что они узнали от пленника. Он не стал говорить о планах на княжну, чтобы не сеять панику, но чётко дал понять: враг гораздо сильнее и многочисленнее, чем они думали, и его щупальца проникли в высшие круги знати.

Дружинники слушали, и их лица становились всё суровее. Теперь каждый понимал, что они не просто сопровождают своего князя, а ведут рискованную операцию на вражеской территории. Атмосфера в отряде изменилась. Ушла расслабленность, но на её место пришла суровая, концентрированная решимость. Они стали единым целым, сплочённым общей опасностью.

Княжна Ксения, которой отец позже вкратце пересказал суть угрозы, больше не покидала свой шатёр. Яромир чувствовал её страх даже на расстоянии – он был похож на тонкий, дребезжащий звон треснувшего колокольчика. Но в этом страхе теперь была и нотка гнева. Осознание того, что она была не случайной жертвой болезни, а целью в чьей-то ужасной игре, пробудило в ней бойца.

Той ночью Яромир снова не спал. Он сидел на своем обычном посту, но его "взгляд" был направлен не на окрестный лес, а внутрь, на ту ментальную карту, которую он увидел в душе культиста. Он пытался разглядеть, куда ведут самые толстые и тёмные нити. Он не мог определить конкретных людей, но чувствовал направления. Одна мощная нить тянулась далеко на юг, в сторону Тмутаракани, подтверждая старые слухи. Другая, такая же сильная, вела прямо на запад, в сторону польских и волынских земель. И несколько плотных, пропитанных властью нитей сходились в одной точке впереди. В Киеве.

Он понял масштабы заговора. Это не была централизованная армия с одним командиром. Это была гидра с множеством голов. Разные князья и бояре, преследуя свои собственные цели, заключили сделку с тьмой, надеясь использовать её в своих интересах. Они и не подозревали, что на самом деле это тьма использует их, готовя почву для чего-то ужасного. А праздник в Киеве, где соберутся все ключевые фигуры, был идеальным местом для нанесения решающего удара.

Сидя в тишине ночи, под безразличными звёздами, Яромир впервые почувствовал себя невероятно одиноким. Он нёс знание, которое было слишком тяжёлым для одного человека. И он понимал, что путь в Киев – это лишь начало. Настоящая битва за душу всей Руси ждала их впереди. И он, кузнец из Чернигова, волею судьбы оказался в самом её сердце.

Глава 28: Зов Берегини

На третий день пути караван вошел в земли, отмеченные особой, древней красотой. Дорога вела через заливные луга и редкие берёзовые рощи, вдоль широкой, плавно текущей реки. Воздух здесь был чистым и лёгким. После мрачной и гнетущей чащи предыдущего дня эта перемена ощущалась как благословение. Дружинники расслабились, их разговоры снова стали громче. Даже лошади, казалось, шли бодрее.

Яромир тоже чувствовал перемену. Здесь, вдали от тёмной магии культистов, «песнь» мира была гармоничной и светлой. Но его обострившийся дар улавливал и тонкий, едва заметный диссонанс. Это не было похоже на активную угрозу или злую волю. Скорее, на тихую, застарелую боль. Словно под здоровой кожей этой земли скрывалась незаживающая рана. Он прислушивался, но не мог определить её источник.

Ночью, когда разбили лагерь на берегу реки, он, как обычно, занял свой пост в отдалении. Большинство воинов, измотанных прошлым боем, спали крепким сном. Яромир сидел, прислонившись к белой коре старой берёзы, и позволял своему сознанию раствориться в ночных звуках: плеске воды, шелесте камыша и тихом гудении комаров.

Именно в этой тишине он услышал её зов.

Это не было похоже на крик боли, как в прошлый раз, и не на слова. Это был тихий, медовый шепот, прозвучавший не в ушах, а прямо в его разуме. Голос был женским, древним, как сама река, и ласковым, как прикосновение ивовой ветви.

«Тот, кто слышит песню камня и стали… Подойди к воде. Поговори со мной».

Яромир открыл глаза. Сердце его учащенно забилось. Он медленно встал и, стараясь не шуметь, двинулся к реке. Лунный свет серебрил водную гладь, заставляя её мерцать, как чешуя гигантской рыбы.

Он подошел к самой кромке воды. В отражении он увидел не только своё лицо и звёзды, но и едва заметное движение, словно кто-то стоял за его спиной. Он резко обернулся.

Никого.

«Не ищи меня глазами. Ищи меня сердцем», – вновь прошептал голос в его голове.

Яромир закрыл глаза и сосредоточился, позволив своему дару, усиленному амулетом, заглянуть за грань видимого мира. И он увидел её.

Она стояла на воде, не проваливаясь, её фигура была соткана из лунного света, тумана и речной прохлады. У неё были длинные, до самых пят, волосы цвета водорослей, в которые были вплетены белые речные лилии. Лицо её было прекрасным, но печальным, с глазами цвета глубокой воды. Она была одета в длинное, струящееся платье, которое казалось частью речной дымки. В ней не было ничего от плоти и крови; она была чистым духом, воплощением этой реки и этого берега.

Берегиня. Хранительница.

– Ты пришел, – сказала она, и её голос был живым отражением того шепота, что он слышал. – Я видела, как вы проходили. Видела тьму, что следовала за вами. Но она не единственная беда в этих краях.

– Что случилось? – спросил Яромир, обращаясь к ней с почтением, которого заслуживает древняя сила. – Я чувствовал боль этой земли.

– Недалеко отсюда, – Берегиня указала тонкой, полупрозрачной рукой в сторону тёмной гряды холмов, видневшихся на горизонте, – есть пещера. В ней обосновались злые люди. Такие же, как те, что напали на вас. Но они не охотятся на путников. Они принесли с собой нечто ужасное. Предмет, что отравляет землю и воду. Они называют его оберегом своего чёрного бога, но это не оберег. Это яд.

Её прекрасное лицо исказила гримаса боли.

– Моя река болеет. Рыба уходит, лилии на моих волосах вянут. Лес вокруг пещеры начал сохнуть. Звери бегут из тех мест. Ещё немного, и эта скверна доберется до великой реки, Днепра, и тогда её не остановить. Я слишком слаба, чтобы изгнать их сама. Их злая воля сильнее моей, а их оберег высасывает мои силы.

Она посмотрела на Яромира с мольбой в своих глубоких, как омут, глазах.

– Но ты… ты другой. Ты несёшь в себе огонь созидания и камень, что поглощает тьму. Я прошу тебя, помоги моему лесу, моей реке. Уничтожь их отраву. Изгони скверну с моей земли.

Яромир смотрел на это печальное, светящееся видение. Он понял, что та тихая боль, которую он чувствовал, была болью этого духа, болью самой природы. Он был в походе, он нёс ответственность за княжну, но он не мог проигнорировать эту просьбу. Это был не просто долг, это было частью его нового пути – не только сражаться с тьмой, но и исцелять раны, которые она наносит.

– Я помогу, – твёрдо сказал он. – Я поговорю с воеводой. Утром мы отправимся туда.

Лицо Берегини посветлело, на губах появилась слабая, благодарная улыбка, прекрасная, как восход солнца над водой.

– Я буду ждать, – прошептала она.

Её фигура замерцала и растаяла в лунной дорожке на воде, оставив после себя лишь запах цветущих лилий и прохладу речной ночи. Яромир постоял ещё мгновение, а затем решительно направился обратно к лагерю. Он знал, что убедить Ратибора отклониться от маршрута будет непросто. Но он также знал, что должен это сделать.

Глава 29: Ядовитое Сердце Леса

Убедить Ратибора оказалось на удивление легко. После жестокого урока в лесной чаще воевода научился доверять чутью Яромира больше, чем докладам своих разведчиков. Когда Яромир, разбудив его, вполголоса рассказал о ночном визите Берегини и её просьбе, Ратибор не стал смеяться или называть это сном. Он нахмурился, потёр шрам на брови и задал лишь один вопрос:

– Ты уверен, что это не ловушка?

– Я уверен, – твердо ответил Яромир. – Я чувствовал её песню. В ней была скорбь и просьба, а не обман. И она сказала то же, что и пленный культист – у них есть свои "обереги", которые они где-то прячут. Мы не можем оставить такую заразу у себя в тылу. Она может стать источником новых бед.

Это был аргумент, понятный воину. Ратибор кивнул.

– Хорошо. Но мы не можем рисковать всем отрядом и, уж тем более, княжной. Основная часть каравана продолжит путь по главной дороге, очень медленно. Мы же с тобой и десятком лучших бойцов сделаем крюк. Найдем эту пещеру. Если там действительно гнездо гадюк, мы его выжжем.

На рассвете, после короткого и делового совещания, отряд разделился. Князь Святослав, скрепя сердце, согласился с планом, видя решимость в глазах воеводы и Яромира. Он понимал, что оставлять незатушенный очаг беды позади – глупо. Княжна Ксения провожала Яромира долгим, тревожным взглядом. Ей было страшно оставаться без него, но она видела его решимость и не посмела спорить.

Двенадцать всадников, включая Яромира и Ратибора, отделились от каравана и направились на север, в сторону тёмных холмов, на которые указала Берегиня. Сначала путь лежал по тем же цветущим лугам, но уже через час езды пейзаж начал меняться. И эти изменения были зловещими.

Первым, что они заметили, было молчание. Не гнетущее, напряжённое, как перед засадой, а мёртвое. Перестали петь птицы. Исчезли насекомые. Воздух стал неподвижным и тяжелым, словно спертым. Затем они увидели деревья. Берёзы, ещё недавно стоявшие белыми и зелёными, здесь были покрыты бурыми пятнами, их листья скрутились и пожелтели, хотя до осени было ещё далеко. Трава под копытами их коней была вялой и серой, она хрустела, как сухая.

– Что за мор? – пробормотал один из дружинников, сплевывая на землю.

– Это не мор, – тихо ответил Яромир, его лицо было напряжено. – Это отрава.

Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Амулет на груди стал ледяным. "Песня" этого места была ужасной. Она была слабой, умирающей, полной боли. Он слышал тихий стон каждого дерева, каждой травинки. Земля была больна, и болезнь быстро распространялась.

Чем дальше они продвигались, тем хуже становилась картина. Они миновали небольшое лесное озеро, и вид его заставил воинов содрогнуться. Вода в нём была мутной, почти чёрной, а по поверхности плавала дохлая рыба, покрытая скользкой слизью. От озера несло смрадом разложения. Лошади испуганно храпели и отказывались подходить к воде.

– Боги праведные… – прошептал Ратибор, его лицо стало пепельным. – Чтобы так изуродовать землю… Какую же силу нужно иметь?

– Это сила не созидания, а разрушения, – ответил Яромир. – Она не требует великого умения, только великой ненависти. И источник её уже близко.

Он указал вперёд. Они выехали на опушку, за которой начинался склон холма. И эта опушка была сердцем яда. Деревья здесь стояли совершенно голые, чёрные и скрюченные, как пальцы мертвеца. Земля под ними была потрескавшейся и бесплодной, покрытой слоем серого пепла. А в склоне холма чернел неприметный вход в пещеру. Даже отсюда, с расстояния в полсотни шагов, от этого входа веяло холодом и злом.

Дружинники спешились, оставив испуганных лошадей на попечение двоих товарищей на границе мёртвой зоны. Остальные, обнажив мечи, двинулись к пещере. Тишина была абсолютной. Никто не охранял вход.

Глава 33: Путь к Проклятой Пещере

Теперь они шли по настоящему мёртвому лесу. Деревья вокруг были скрюченными и почерневшими. Их голые ветви тянулись к серому небу, как руки утопающих. Земля под ногами была сухой и потрескавшейся, покрытой странным сероватым налетом, похожим на плесень. Каждый шаг отдавался сухим хрустом.

– Это и есть сердце яда, – прошептал Яромир, указывая на склон холма перед ними. В этом склоне, едва заметный среди серых камней и мёртвых корней, чернел вход в пещеру. Оттуда ощутимо тянуло холодом и тем самым гнилостным запахом.

Отряд замер у границы мёртвой зоны, скрываясь за последними ещё живыми деревьями.

– Их логово, – прорычал Ратибор, его глаза горели праведным гневом. – Осквернили землю Рода!

Яромир закрыл глаза, полностью доверяясь своему дару. Камень на груди вибрировал так сильно, что это было почти больно. Он протянул своё ментальное «зрение» к пещере.

Внутри он почувствовал две ауры. Они были похожи на ауры культистов из прошлой засады – грязные, наполненные злобой и фанатизмом, но слабые. Это была простая охрана, пешки. За ними, глубже в пещере, он почувствовал главный источник. Он не был живым. Это был предмет, артефакт. Он пульсировал ровными, размеренными волнами чистой, концентрированной ненависти к жизни. Каждая такая волна, выходя из пещеры, убивала всё вокруг. Это и было ядовитое сердце, о котором говорила Берегиня.

– Двое стражей внутри, у входа, – доложил Яромир воеводе. – Они нас не ждут. А их оберег – в глубине пещеры. Он беззащитен.

– Хорошо, – лицо Ратибора стало маской холодной решимости. – Значит, действуем быстро и тихо. Никаких криков до последнего.

Он разделил оставшихся бойцов на две группы.

– Мы с четырьмя заходим с главного входа, берём на себя стражу. Ты, Яромир, с тремя другими, найдёшь обход и зайдёшь им в тыл. Твоя задача – уничтожить их поганый артефакт. Как только он будет сломан, битва закончится. Всем всё ясно?

Воины молча кивнули. Они обменялись мрачными взглядами. Путь к проклятой пещере был окончен. Впереди их ждал короткий, но жестокий бой в сердце мёртвого леса.

Глава 30: Стражи Черного Оберега

План был прост, как удар меча. Отряд Ратибора, должен был стать тараном. Группа Яромира – скальпелем, который нанесет точный и смертельный удар в сердце врага.

Они разделились. Ратибор и его люди, пригнувшись, начали бесшумно пересекать мертвую зону, двигаясь прямо ко входу в пещеру. Яромир и трое дружинников, что пошли с ним – среди них был и молодой Всеволод, который сам вызвался, желая доказать свою храбрость – двинулись в обход, вдоль склона холма. Яромир вел их, полагаясь не на зрение, а на свой дар. Он искал второй вход, расщелину или любой другой лаз, который бы вывел их в тыл врагу.

К счастью, долго искать не пришлось. Метрах в тридцати от основного входа, скрытая занавесью из мертвых, высохших корней, обнаружилась узкая расщелина, из которой ощутимо тянуло холодом и запахом сырости.

– Сюда, – прошептал Яромир, первым протискиваясь внутрь.

Проход был узким и темным. Им пришлось идти гуськом, почти наощупь. Стены были влажными и скользкими. Камень здесь "пел" свою древнюю песню, но она была искажена, отравлена близостью темного артефакта. Через несколько десятков шагов узкий лаз вывел их в небольшой боковой грот, из которого вел проход в основной зал пещеры. Отсюда они могли видеть все, что происходит внутри.

Основной зал был неглубоким, но широким. В центре горел тусклый, чадящий костер, освещая сырые, покрытые плесенью стены. У входа, спиной к ним, сидели двое культистов. Они были одеты в те же грязные темные одежды, что и их собратья в лесу. Один из них лениво подтачивал ржавый топор, второй просто смотрел на огонь. Они были расслаблены, уверены в своей безопасности. Убогое оружие и остатки еды были разбросаны вокруг.

А в глубине пещеры, в специальной нише, находился он. Черный оберег.

Это был не фетиш из костей, как в лесу. Это был большой, в рост человека, обломок скалы из черного, маслянисто блестящего камня, похожего на базальт. Он был испещрен жуткими, извивающимися рунами, которые, казалось, пульсировали тусклым, нездоровым светом. Именно от этого обелиска исходили волны скверны, которые Яромир чувствовал так остро. У подножия обелиска лежали останки жертвоприношений – кости мелких животных и несколько почерневших, засохших предметов, в которых с ужасом можно было угадать человеческие сердца.

– Всеволод, ты с Драганом остаётесь здесь, – прошептал Яромир, обращаясь к своим спутникам. – Если стражники попытаются отступить сюда, не пускайте. Мы с Микулой идём к обелиску. Наша цель – только он.

Воины молча кивнули, их лица были мрачны от увиденного.

В этот момент со стороны главного входа послышался едва уловимый шорох. Это был сигнал. Ратибор и его отряд были на месте.

И тут же началась атака.

Воевода и его дружинники ворвались в пещеру как ураган. Они не кричали. Пять теней метнулись из темноты на двух застигнутых врасплох стражников. Один из культистов успел лишь вскочить, как тяжелый топор Ратибора опустился ему на плечо, почти разрубив до пояса. Второй попытался было схватить копье, но тут же упал, пронзенный двумя мечами одновременно. Бой закончился, не успев начаться. Два тела безмолвно рухнули на пол пещеры.

Ратибор огляделся, его взгляд встретился со взглядом Яромира, вышедшего из бокового грота. Воевода кивнул в сторону обелиска. "Действуй".

И Яромир пошел. Он и Микула, дюжий воин с огромной секирой, направились прямиком к тёмному камню.

Когда они приблизились к нему, воздух вокруг стал ледяным. Стало трудно дышать. Яромир чувствовал, как сила обелиска давит на него, пытается проникнуть в разум, сея сомнения и страх. Его дар кричал от боли, словно его окунули в кислоту. Обсидиановый кулон на груди стал раскалённым, принимая на себя основной удар и защищая своего носителя.

– Что за мерзость, – прохрипел Микула, его лицо побелело. Он тоже чувствовал давление, пусть и не так сильно, как Яромир.

– Не слушай его, – сказал Яромир, вынимая из ножен свой ритуальный нож. Меч был здесь бесполезен. – Просто бей. Всю силу вложи в удар.

Микула кивнул, сжал покрепче рукоять своей секиры и, издав яростный рёв, который был скорее способом изгнать собственный страх, замахнулся.

Огромная секира со страшной силой врезалась в черный камень.

Раздался оглушительный, дребезжащий звон, от которого заложило уши. По обелиску прошла сеть трещин, но он устоял. Из трещин хлынула волна осязаемой, зловонной тьмы, отбросив дюжего Микулу назад, как тряпичную куклу. Он ударился о стену и остался лежать без движения.

– Микула! – крикнул Всеволод из-за укрытия.

Обелиск, казалось, ожил. Руны на нём вспыхнули ярким, трупным светом, а исходящее от него давление многократно усилилось.

Яромир остался перед ним один. Он знал, что у него будет лишь один шанс. Он не стал бить наугад. Он закрыл глаза и, игнорируя боль, сфокусировал свой дар, направляемый амулетом, на обелиск. Он искал его "сердце", уязвимую точку, средоточие силы.

И он нашёл её. В самом центре обелиска была руна, которая пела громче и грязнее остальных. Это был его ключ.

Он открыл глаза. Держа свой нож обратным хватом, он шагнул вперёд, прямо в волну тьмы. Она ударила по нему, как таран. Боль была адской. Казалось, тысячи игл впиваются в его тело и душу. Но он выстоял, защищённый своим камнем и своей волей.

Он подбежал к обелиску и со всей силы вонзил свой нож точно в центр ключевой руны.

Мир на мгновение замер. А потом взорвался.

Глава 31: Разрушенный Алтарь

Удар ножа был не просто ударом стали по камню. Это был удар воли против ненависти, порядка против хаоса, жизни против разложения. В тот момент, когда лезвие ритуального ножа, наполненное «песней» созидания Яромира, вонзилось в средоточие оскверненных рун, произошло нечто за гранью физического мира.

На долю секунды наступила абсолютная тишина. Звук удара, треск камня, даже дыхание воинов – всё исчезло, поглощенное неведомой силой. Яромир почувствовал, как энергия его ножа и энергия обелиска столкнулись, вступив в отчаянную, безмолвную схватку. Его обсидиановый амулет вспыхнул под рубахой ледяным огнем, защищая его от обратной волны скверны, которая могла бы испепелить его душу.

А затем тишина взорвалась.

Из обелиска вырвался беззвучный, но ощутимый на уровне подсознания вопль – крик чистой, первозданной агонии. Это была предсмертная мука самой идеи разрушения, что была заключена в камне. Трещины, оставленные секирой Микулы, вспыхнули ярким, ядовито-фиолетовым светом и начали стремительно расползаться по всему обелиску, словно паутина молний.

Камень начал дрожать, вибрировать, издавая низкий, гудящий звук, от которого, казалось, сотрясались сами основы пещеры. С потолка посыпались мелкие камни и пыль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.