Роман Валерьевич Сенчин
Детонация. Проза нашего времени

© Сенчин Р.В.

© ООО «Издательство АСТ».

На большой площадке

В сорок с небольшим я был уверен – скоро стану дедом. Дедом не стал до сих пор, зато в пятьдесят стал отцом третьей дочери. Через восемнадцать лет после рождения предыдущей. А старшей было уже двадцать четыре.

Говорят, числительные в прозе – дурной тон, но как в моем возрасте не подсчитывать…

Да, снова стал отцом, хотя природой в мои годы положено быть дедом.

Жена работала и зарабатывала, а я, самозанятый литератор со скромными гонорарами и мизерными роялти, как бы ушел в декрет. Мало писал и читал, но много занимался ребенком.

Известно, что чужие дети быстро растут. Ну и свои с определенного момента – по-моему, лет с десяти-двенадцати. А вот на первых порах… Медленно это все происходит, развитие в смысле, очень медленно. Или мне теперь это казалось, в мои пятьдесят плюс.

Я вспоминал, как развивались те мои дочери, старшие. Наверняка не быстрее, а может, и медленнее. Но у меня было больше сил, крепче нервы. Многое забылось, многое тяжелое с годами превратилось чуть ли не в удовольствие, в так называемую радость отцовства.

Хотя – насколько природой заложено в отцах выращивание совсем маленьких детей? Чуть ли не вся история человеческой цивилизации показывает: мать с потомством сидят дома, отец же ходит на охоту, на войну и приносит добычу. А нередко не возвращается…

Если покопаться в документах, посчитать, то обилие полных семей мы не увидим ни в восемнадцатом веке, ни позже. И не только войны были причиной. Мужчин забирало на многомесячные работы государство, отпускали в отходники помещики, а потом община, и многие забывали о доме – или оседали на новых местах, заводили новые семьи (пусть и без венчания), или попросту гибли.

В детстве мама буквально заставляла нас с сестрой запоминать имена художников и названия картин: у нее была целая коробка репродукций. Ну и вот как раз вспомнилось: картина «На бульваре» Маковского. По всей видимости, типическая русская семья второй половины позапрошлого века. Муж уже обжился в городе, к нему приехала из деревни жена с грудным ребенком. Они встретились на бульваре (у мужа, не исключено, и отдельной каморки нет, живет где-нибудь в фабричной казарме); муж подпил, наигрывает на гармошке, а жена ошеломленно смотрит в землю – места им с ребенком здесь нет, надо возвращаться в деревню. Может быть, муж приедет на побывку или в отпуск (если они тогда были), а может, и нет. Зачем ему, по сути-то? Женщины в публичных домах есть, и по разной цене, как мы знаем из «Ямы» писателя Куприна…

Насколько я могу судить по книгам, по наблюдениям, мужчины бежали от семьи. Не всегда, конечно, прямо вот так бежали, а под разными предлогами, выдумывая поводы. В основном, конечно, на заработки. Ехали на вахты, на стройки социализма, в длительные командировки, в том числе творческие. Туризм был развит, тот, с рюкзаками и палатками. Женщины сидели дома с детьми, а мужчины ехали в горы и тайгу, закаливали волю, тело, дух. Я еще застал это.

Застал и такое отношение мужчин к женщинам: женщина, конечно, необходима, но в то же время она мешает, она привязывает к себе с ее бытом, повседневностью, мещанством. Этот мотив есть во многих рассказах Юрия Казакова, Глеба Горышина, вообще писателей того поколения.

Лет двадцать назад… Нет, раньше. Может, в начале девяностых еще, когда жизнь советских мужчин сломалась (женщины оказались гибче), мужчины стали превращаться в домоседов.

Помню, я хмыкал над приятелями, которые в то время отказывались тусоваться – выпивать и обсуждать книги, фильмы, строить планы, как перевернуть культуру, а то и мир, прекращали ходить на репетиции наших рок-групп, в самодеятельные театры (мы тогда пробовали ставить авангардные пьесы, иногда и свои). Вместо этого приятели сидели дома с подругами, а некоторые уже и с женами; они осваивали кулинарию, полюбили генералить – вылизывать свои жилища.

Я сказал «сидели дома с подругами и женами». Нет, не совсем так. Подруги и жены у них чаще всего были деятельными, работали, мотались за товаром – одни за пуховиками, другие за обувью, третьи за брендовой косметикой, которая до нашей Тувы и в начале нулевых не добралась. В общем, мужской пол с какой-то даже готовностью уступал звание сильного пола женщинам.

С детства я не любил пацанство, бугорство, то, что потом стали называть брутальностью, альфачеством, мачизмом. Поэтому меня не зарезали и не посадили, как почти всех моих приятелей, живших в нашем квартале. Они дрались, обворовывали дачи, снимали шапки с прохожих, налетали на посты ГАИ, чтоб завладеть оружием… А я сидел дома, читал, слушал советский рок и Высоцкого и смотрел в окно.

В Ленинграде я попал в пэтэушный общажный мир. Поступил в строительное училище (путягу) после десятого класса (тогда были десятилетки), учиться мне предстояло не три года, как большинству, вчерашним восьмиклассникам, – но они были тут же, и эти пятнадцатилетние, съехавшиеся с разных углов Союза, вели себя как настоящие бандиты. Особенно борзели чуваки из Кушки, военного городка на юге Туркмении, – мелкие, зато дружные, настоящая стая.

Очень быстро мы с одним парнем сняли комнату на Васильевском острове; в училище я ездил все реже, вместо этого гулял по городу, слушал публичные лекции по истории и литературе в Музее истории Ленинграда, подрабатывал на разгрузке картошки на товарных станциях, ждал переводов от родителей, а в середине декабря попал в армию. Появился однажды в путяге – приехал пообедать, – и военрук вручил повестку.

В армии пацанства хватало. Слава богу, я недолго пробыл в части (в погранвойсках части называются «отряды»), был отправлен на заставу. А там особо не побыкуешь – доступ к оружию имеет каждый.

После дембеля вернулся на родину и попал в творческую среду. Творили там мало – все были молодые, бедные, пока не знающие, чем заниматься, – зато много читали, слушали рок, спорили, обсуждали, мечтали. Если и случались драки, то такие, интеллигентские – больше орали и махали руками, чем били…

Потом был переезд в Красноярский край. Знакомство в городе Минусинске с местными художниками, в соседнем городе, Абакане, с музыкантами и поэтами. Потом – удачное поступление в Литературный институт.

В середине первого курса я женился на москвичке и переехал из общежития на улице Добролюбова в квартиру на проспекте Андропова. Это, наверное, меня спасло – многие не выдерживали в общаге. Действительно, почти невыносимо обитать там, где находится еще сотня людей, считающих себя гениями. Особенно первокурсники. Кто-то бросал институт и исчезал, некоторые выпрыгивали из окон или сходили с ума.

Вскоре после свадьбы родился ребенок, но еще года два я не чувствовал себя отцом, семейным человеком. После пар редко мчался домой. Сидел с приятелями-литераторами или на Тверском бульваре, или в нижнем буфете ЦДЛ, или ехал в общежитие, которое теперь, когда я был там гостем, да к тому же стал публиковаться, сделалось не таким опасным для психики.

Были тогда в Москве литературные клубы «ОГИ», «ПирОГИ», «Билингва», был бункер нацболов, были литературные вечера в музее Маяковского, книжный магазин «Фаланстер» в Большом Козихинском и «Театр. doc» по соседству… И везде изобретали новое, спорили, мечтали, создавали течения и направления и тут же их разрушали, не сходясь в какой-нибудь мелочи. Пили. Я крепко пил. А утром, прямо по Блоку, проблевавшись, писал тупо и рьяно.

Много тогда писал. В двадцать пять – тридцать пять лет получалось и пить, и писать, и читать, и лекции посещать, и с ребенком нянчиться. И драться иногда.

Потом стал слабеть. Все дольше сидел за письменным столом и все меньше писал. Зато со вторым ребенком проводил больше времени. Сделался домоседом. Участились ссоры с женой; раньше ее раздражали мои загулы, а теперь раздражало, что я постоянно дома. И в сорок пять я ушел. Мы развелись; я переехал в другой город, женился на другой женщине. Мы купили двухкомнатную квартиру с огромной кухней-столовой-гостиной.

В этом другом городе поначалу я ходил на литературные вечера, выпивал с местными литераторами в Доме писателя, а потом засел в своем кабинете. Вяло читал, вяло писал, и обрадовался, когда на шестом году нашего брака родился ребенок, моя третья дочка. И с готовностью стал ей не только отцом, но и нянькой.

Нет, жена, конечно, участвовала. И памперсы меняла, если меня не было дома, и кормила, и прочее. Она записывалась на приемы к педиатру, следила за прививками, выбирала коляски, одежду; она нашла такую очень удобную, недавно вошедшую в обиход вещь, как кокон. Ребенок в нем спал хорошо и спокойно и до поры до времени не мог из него выбраться… Но в основном время с дочкой проводил я, и мне это, в общем-то, нравилось. Теперь я понимаю, что появилось оправдание, почему не пишу прозу и рецензии, мало читаю, зато много лежу: устаю с ребенком.

Да и не писалось, не читалось. Рождение ребенка почти совпало с началом известных событий, которые до сих пор продолжаются и набирают силу. Выражение «переоценка ценностей», которое я слышал с ранней юности, стало реальностью жизни. И моей, и общественной. Кажется, даже в перестройку такого не было… Я ужасался происходящему, кровожадности моих вчерашних товарищей, неизвестных мне молодых женщин, которые требовали больше вражеской крови и оправдывали жертвы необходимостью спасти страну и народ.

Одна наша с женой знакомая, эмоциональная и легкоранимая, узнав, что у нас родился ребенок, написала: «Не понимаю, как в такой обстановке можно размножаться!» Другие поздравляли и радовались, но непременно, полушепотом, замечали: «Хорошо, хорошо, что девочка».

Да, чужие дети растут быстро, а свои – нет. И расти им трудно, и вырастить их непросто.

Просматриваю записные книжки годичной, двухлетней давности, цепляюсь взглядом: «колики», «дочка плачет», «всю ночь страдала», «дочка мучается животиком», «весь день спала, а ночью плакала», «ночью устроила концерт», «не писал, дочка ноет, не дает настроиться», «повесть двигается медленно, постоянно отвлекаюсь на дочку», «жена полдня гуляла с ребенком, а я просто валялся на диване, не писал», «заболела, температура», «ребенку лучше, но мы с женой слегли, состояние чумное».

Весной, когда дочке исполнилось месяцев семь, все больше записей о наших прогулках. Не тех, когда взрослый катает коляску, а ребенок в ней дрыхнет, а более-менее деятельных – когда он рвется на волю.

Я старался каждый день гулять с дочкой. Не потому только, что свежий воздух полезен, что прогулки делают ее здоровее. Заметил, что непогулявший ребенок ночью плохо спит, а если он плохо спит, то не спят и родители. Да, ребенок проснется, покричит две минуты, получит грудь, бутылочку или пустышку, покачается на ручках и уснет, а родителям быстро уснуть не получается. Лежат, прислушиваются к его дыханию, потом мысли всякие начинают голову засорять, воспоминания, заботы… Громко дышит ребенок – тревога, дыхания не слышно – тревога еще больше.

Вроде начинают родители в сон сползать, а из кроватки опять: «А-а-а!..» И снова встаешь, кормишь, качаешь. Но ребенку хочется не есть, не качаться на ручках, а двигаться. Еда, качка придавливают и успокаивают на полчаса, на час, а потом его снова тянет жить.

А погуляешь с ним ближе к вечеру, и он может проспать до семи-восьми утра. И не надо пугаться во время прогулки желанию еще не умеющего ходить вылезти из коляски. Помогите, опустите на землю. Пусть ползает, пусть раз за разом пытается перебраться через препятствие, пусть хватает камешки, листья, траву. Пусть сжигает свою энергию.

Вот еще одна запись: «На большой площадке снова странная женщина у песочницы».

Да, та женщина на большой площадке…

Мы жили тогда в новом и одиноко стоявшем двадцатипятиэтажном доме. Детская площадка у нас была крошечная, скучная. Даже полугодовалому ребенку быстро сделалось неинтересно. А родители сторонились ее, так как там весной и осенью и после дождей возникала и долго держалась жирная грязь, которую в тех местах называют няшей.

Немного позже рядом построили широкую многоэтажку с отличной площадкой – современные качели с ограждениями для маленьких детей, горки, песочницы с золотистым песком… Но вход туда для посторонних был закрыт – территория жилого комплекса.

В полукилометре от нас находился микрорайон, построенный лет десять назад, обжитой, даже уютный. Несколько небоскребиков прямоугольником, а в центре – школа, детский сад, супермаркет и настоящий детский городок с баскетбольной площадкой, хоккейной коробкой.

Чтобы кратко обозначить, куда мы идем или где находимся, я или жена говорили, писали в мессенджерах: «Мы будем на маленькой площадке», ну или – «на большой».

Мне нравилась эта большая площадка. И так называемого игрового оборудования много, и есть участок с резиновым покрытием, по которому ребенка можно безопасно пускать бегать на карачках, и часто сверстников дочки мы там заставали. А общение со сверстниками малышей здорово развивает.

Я говорил мамам и папам: «Здравствуйте!» И вскоре дочка тоже стала произносить нечто похожее на это приветствие. Что-то вроде «бабуби».

Конечно, ее, в силу возраста, манила песочница. Самая доступная игра месяцев в семь – возиться с формочками, пробовать сыпать в них песок. Тем более если рядом то же самое делают другие дети.

Но здесь, у песочницы, мы часто встречали помеху. Не помеху даже… В общем, играть от души, без особой опаски (опасаться, конечно, надо – и других детей, которые могут сыпануть песок в лицо, или дочка сыпанет кому-нибудь, и совочка, грабелек, которые вдруг потянет в рот), так вот, играть без особой опаски мешала женщина, которая сидела на бортике и лепила так называемые куличики. И что-то лепетала.

В это время родители обычно держали малышей в стороне от песочницы.

Сразу было понятно: женщина не в себе, а попросту – ненормальная. Но не буйная. Она улыбалась, нашептывала ласково и нежно:

– Вот так, вот так… Песочек сырой нужен, он здесь, надо покопать немножко… Насыпаем, и совочком постукать, чтоб плотно. И вот так… – Резко переворачивала формочку на бортик. – Еще постукать – песочек отстанет. – Поднимала формочку. – Во-от какой куличик у нас получился… А теперь давай эту возьмем, черепашку сделаем…

Дочка не хотела на горку, на качели, не хотела ползать по резиновому покрытию – у нее был как раз период песочницы. Она училась делать эти самые куличики. Научится, и ей станет скучно, и она будет покорять ступеньки горки. А пока прямо рвалась к песку.

Я помогал ей преодолеть бортик с противоположной от женщины стороны, высыпал из пакета наши формочки, совок, ведерко, лопатку. Лепил с ней вместе, чтобы не ползла в сторону женщины. Невольно слушал лепетанье, хотя хотелось в эти моменты ловить перекрикивание мотылявшихся на лавках у хоккейной коробки подростков, стараться запомнить их словечки – вполне может пригодиться для какого-нибудь рассказа…

Женщине было лет пятьдесят, но одета не по возрасту – слишком короткое домашнее платье, не скрывающее ее сухие ноги и костистые колени, кофточка с вышитыми цветами, розовые заколки в волосах, сандалии, в прорезях которых виднелись кривоватые, растоптанные пальцы…

Однажды мы с дочкой пришли на большую площадку в тот момент, когда три ее сверстника устроили возню на резиновом покрытии. Были машинки, тяжелые мячики, которые вообще-то покупают для собак, но и для малышей они подходят – катаются слабо, поднять их малышу трудно… Я спустил дочку с коляски, и она тут же поползла к детям, включилась в игру.

Глянул в сторону песочницы. Ненормальная была там.

– Извините, – обратился к стоявшим рядом родительницам (это давнее слово почему-то вспоминалось мне здесь, на площадке), – что там за женщина? Прямо оккупировала песочницу.

– Соседка моя, – ответила одна, невысокая, широкая, неопределенного возраста – то ли молодая, то ли уже не очень; так бывает с женщинами после родов. – Сына недавно потеряла.

Я вздохнул. И другие тоже вздохнули. Поглядывали на ту, у песочницы. Сейчас, ранним позднеапрельским вечером, в огромном дворе нескольких высоких и широких домов, под крики и визг резвящихся детей, эти слова – «сына недавно потеряла» – прозвучали жутковато. Мне сразу захотелось курить.

– Маленький был? – спросил я.

– Да нет, лет двадцать. Или больше. Невеста была, – невысокая и широкая говорила отрывисто, с усилием и в то же время с охотой, что ли. – Он на контракт пошел, заработать хотел. Ну и вот… А он один у нее. Теперь представляет то ли его маленьким, то ли внучку, может…

Я чуть было не сказал: «Ясно». Проглотил это дежурное слово, хуже которого «ясненько». Увидел, что дочка отбирает машинку у другой девочки (или мальчика, но комбинезончик был фиолетовый), стал ее останавливать. Мать этой девочки (или мальчика) отозвалась:

– Да пускай сами разбираются.

– Ну как, воспитывать надо, – сказал я.

Невысокая и широкая меня поддержала:

– Эт точно. Воспитывать надо.

В общем, от женщины, потерявшей сына, мы отвлеклись.

А через несколько дней стало уже по-настоящему жарко, няша высохла, старый, напоминающий цемент песок в нашей песочнице заменили на новый, речной, на одну из качелей установили ограничитель для малышей, и на большой площадке мы бывать перестали.

2025

Вторая жизнь

Дни Зинаиды Петровны становились все длиннее. При этом они словно бы сливались в один: ночи не отделяли дни один от другого – ночь была тем же днем, просто Зинаида Петровна в это время не ходила, а лежала. Слава богу, бессонница ее не мучила, и сон редко когда сопровождался сновидениями. Обычно – черный провал, а потом свет солнца или торшера. Зинаида Петровна поднималась, и начинался новый день, но почти такой же, что и прошлый, и позапрошлый. В общем, тот же самый. И, наверное, найти там, в прошлом, рубеж, за которым было иначе, у Зинаиды Петровны вряд ли бы получилось.

Ее навещали. И соцработница, и соседки, и бывшие ученики, и внучки иногда приезжали, но все это укладывалось в бесконечный день. Вот придут гости, посидят и уйдут, а день продолжается.

Зинаида Петровна с детства не любила вспоминать. Сначала воспоминания были такими, что от них становилось страшно: война, которая выметала людей и у них здесь, в Сибири, дрожавшая при виде почтальонки мать, она сама, плачущая на руках отца, но не от радости, а от страха – успела его забыть. Потом голод; в мозг врезались слова девочки-соседки на удушливой кухне их коммунальной квартиры: «Мама, а почему хлеб стали делать из земли?» И это спустя год с небольшим после Победы…

Там, далеко, остались припадки отца, который из-за контузии или еще чего заболел эпилепсией, его похороны морозным февральским днем пятьдесят первого; уроки в школе, на которые она ходила со все меньшей охотой – учителя были сухие, строгие, рассказывали неинтересно. И, наверное, тогда она решила стать учительницей и учить детей совсем иначе.

Ей нравилось читать книги про путешествия, открытие новых земель, про далекие страны. Первой брала в библиотеке свежие номера «Вокруг света». И хотя экономическая география, которую проходили в последних классах, ей была скучна, Зинаида Петровна выбрала географический факультет их педагогического института.

Окончила его в пятьдесят седьмом году, в хорошие, в общем-то, времена. Вернее, во времена, когда по-настоящему стало вериться: дальше будет лучше и лучше. Даже ее маме, уставшей, прибитой бедами, казалось, совсем не хотевшей жить. Но захотела и прожила еще долго. Восемьдесят четыре года. А Зинаиде Петровне сейчас восемьдесят семь.

В их родове женщины долго жили. Может, и мужчины бы тоже жили долго, если бы их не убивали на войнах, по приговорам троек, на рудниках и лесоповалах…

Пять лет проработала в школе в том же Ленинском районе города, где жила, а в шестьдесят втором вместе с мужем-инженером уехала в строящийся рабочий поселок Синие Горки.

Название было почти сказочное, но дело, происходившее там, – очень серьезное. Неподалеку от поселка заканчивали возводить химический комбинат и машиностроительный завод. На комбинате должны были производить ракетное топливо, а на заводе – собирать ракетные двигатели. В поселке селились те, кто предприятия создавал, и их семьи; часто и мужья, и жены были строителями, инженерами, химиками.

Муж Зинаиды Петровны был инженером-технологом по водоподготовке. Нечастая и становившаяся очень востребованной специальность… А сама она пошла работать в местную, тогда еще совсем маленькую школу. Впрочем, нагрузка была серьезная – после пяти часов вечера начинались уроки для рабочих, стремящихся получить среднее образование, и два раза в неделю Зинаида Петровна возвращалась домой позже мужа.

Впрочем, и возвращаться было особенно некуда – им выделили комнату в общежитии-бараке. Стены между комнатами тонкие, все слышно. Кухня общая, не протолкнуться. И поначалу Зинаида Петровна сомневалась, правильно ли поступила, переехав сюда. Квартиру обещали дать весной, но эти осенние и зимние месяцы надо было пережить. Тем более в ноябре она поняла, что беременна.

Руководство не обмануло – в мае справляли новоселье. И не в однокомнатной квартире, а в двухкомнатной. «С перспективой на пополнение в семье», – как сказал главный инженер Тарницкий Евгений Владимирович, совсем молодой тогда, почти как они сами, новоселы.

Да все они были тогда здесь молодыми. Пожилых, а тем более старых можно было ни одного за весь день не встретить. А теперь молодых не увидишь…

Строились Синие Горки буквально на глазах у Зинаиды Петровны. И быстро, стремительно. Вот появились их четыре пятиэтажки с видом на мутный, стремительный Иртыш, а на следующий год еще несколько; вот вырос двухэтажный детский комбинат (сад и ясли), а вот больница, непомерно, казалось, огромная. Местные жители удивлялись: зачем такая? Болеть никто не предполагал.

В шестьдесят пятом школа перебралась в новое здание. Два крыла, три этажа, по шесть классных комнаты на каждом. Широкие рекреации с большими окнами. Первое время школа была пугающе малолюдной. По классу учеников одного года, да и в классах по десять – двенадцать ребят. Кто бы мог подумать, что лет через пять в школе станет тесно и построят еще одну…

Сына, первенца, Зинаида Петровна родила в городе, за пятьдесят километров от Синих Горок, а дочку, через два года, уже здесь. Вскоре после ее рождения им дали трехкомнатную квартиру. Но увеличения жилплощади они не очень заметили – комнаты были маленькие, к тому же к ним переехала мать Зинаиды Петровны, нянчила детей.

Сын и дочь окончили школу и уехали подальше. С тех пор время от времени – нечасто – навещали; приезжали и внучки.

Муж умер в девяносто четвертом, в пятьдесят девять лет, мать через два года. И Зинаида Петровна осталась одна, еще через год ушла из школы. Трудно стало учить, дети пошли другие, да и она сама чувствовала, стареет. Да, стареет, но живет и живет. Живет этот самый бесконечный день.

Кажется, с тех пор как перестала работать, он и начался.

Старалась не закисать. Часто и подолгу гуляла, осматривая поселок. Гнала воспоминания, но они лезли, и даже радостные теперь были какими-то… с горчинкой, что ли.

Вот высокий холм над рекой. Зимой здесь организуют лыжный спуск, и ее дети, внучки катались на лыжах и санках… А в один из вечеров в декабре шестьдесят второго они с мужем стояли на этом холме вместе с несколькими сотнями синегорцев, и все смотрели в сторону машиностроительного завода.

Близилось первое испытание двигателя для ракет. Никто о нем не объявлял, но местные знали и пришли увидеть. И смотрели, смотрели за дома, за лес, туда, где находился испытательный стенд высотой с девятиэтажный дом и глубиной, говорили, больше пятидесяти метров.

И вот послышался гул, тональность его менялась, становилась острее, острее. Задрожала земля, потом черное небо озарилось разноцветным дымом. А потом загрохотало. Кто-то в толпе ойкнул, кто-то заикнулся молитвой… Наверное, многие со страхом ожидали взрыва. Взрыва не было, грохотало, клубилось, дрожало. Затем стало смолкать.

И в толпе запели:

…Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперед от звезды до звезды!

Тогда, после полетов Гагарина, Титова, Николаева, Поповича была уверенность: да, скоро мы помчимся от звезды до звезды. С такой-то техникой, с такой энергией и космоса нам окажется мало…

Утром стало известно: испытание прошло успешно. И муж с гордостью сказал: «А горючее – наше!»

Да, у них возникла целая цивилизация: на заводе собирали и испытывали двигатели, на комбинате, в нескольких километрах, производили топливо для них. А в поселке учили, воспитывали, лечили, награждали, кормили, просвещали…

Вот огромный, с залом на шестьсот мест, Дом культуры. Здесь проходили торжественные собрания, на площади перед ним – демонстрации и уличные представления.

Зинаида Петровна не знает, как в других подобных поселках, но у них сделали очень разумно: времянки, бараки разбирали после того, как возводили капитальные здания, и теперь нет трухлявых деревяшек. Все современное… Правда, современное по меркам семидесятых годов. Администрация и жители содержат Синие Горки в чистоте, ремонтируют дома, тротуары, засеивают газоны травой и высаживают цветы, но той свежести, какая была здесь тогда, полвека назад, конечно, нет…

Она мало где бывала. Три раза в Москве, один – в Ленинграде, один раз – на родине мужа под Ворошиловградом. На море два раза – в Анапе и Сочи. Трижды гостила у сына, который со своей семьей жил на Урале; до семьи дочери во Владивостоке не добралась – ехать долго, лететь с пересадками.

А так – родной город и этот поселок, ставший родным.

Сначала покидать его было непросто. Разрешение надо получить, трястись по ухабистой дороге почти двадцать километров, пока автобус не выберется на трассу. Дорогу, говорят, специально держали такой, почти проселок, чтоб не бросалась в глаза тому, кому не надо знать, куда ведет.

Еще во время строительства комбината и завода проложили к ним железную дорогу, но по ней ходили только грузовые поезда, да и то ночью, без фонарей. Что-то привозили, что-то увозили. На картах дорога эта до сих пор не обозначена, хотя все про нее знают; а теперь она и не действует давно. Вернее, до самого недавнего времени не действовала…

Конечно, детская мечта поездить по дальним, диковинным краям долго не отпускала Зинаиду Петровну. Понимала, это выглядит странно: учить детей географии, рассказывать о Риме и Париже, о Китае, Африке, Андах по прочитанному, а не увиденному. Но ведь если так буквально подходить, то каждый географ должен объехать мир, каждый учитель иностранного языка пожить там, где на этом языке говорит каждый первый…

В конце восьмидесятых и начале девяностых часто ловила на лицах учеников иронические улыбки, а несколько раз самые наглые спрашивали с издевочкой: «Зинаида Пална, а вы откуда знаете? А вы видели?»

Сначала она терялась, потом нашла ответ: «Вы сейчас это от меня узнайте, а потом проверите и нам расскажете. Договорились?»

Многие из ее учеников побывали и в Риме, и в Париже, в США, в Китае, некоторые и до Африки с Южной Америкой добрались, но мало кто из них возвращался сюда, в Синие Горки. Новых специалистов стало приезжать меньше и меньше, так что строительство прекратилось, а потом начался и так называемый отток населения.

Машиностроительный завод с выпуска ракетных двигателей под конец восьмидесятых перешел на производство совсем другого: поршней, автомобильных коробок передач, электродов. А химкомбинат постепенно превратился в нефтебазу.

В конце девяностых завод и вовсе закрыли. Его охраняли, но так, вполглаза. Говорят, тащили оттуда приборы, металл, по стенам испытательного стенда лазали альпинисты, по подземным бункерам разные сталкеры…

Да, Зинаида Петровна не любит вспоминать, мучительно это, но вот сочатся и сочатся воспоминания. Против воли прокручивается ее длинная жизнь. И пусть не так уж много в ней было событий – вспомнить есть что. Больно только, больно. Даже от хороших воспоминаний больно теперь.

Если рисовать график ее жизни, то высшей точкой будет тот вечер на холме. Грохот и разноцветное зарево, ликование. Тогда у них с мужем почти ничего не было, но было главное – ожидание лучшего. И оно вроде бы оправдалось: сначала двухкомнатная квартира, потом трехкомнатная, дети, устроенный быт, дачный участок плюс участок под сад, мотоцикл «Иж» с коляской, а после, правда, незадолго до смерти мужа, «Жигули» шестой модели. Но на графике линия после того вечера на холме все равно как бы съезжала вниз, лишь вздрагивая этими событиями.

Ее возмущало мелькавшее на телевидении, слышимое на улице выраженьице: «Что-то пошло не так». Ведь придумал же острослов какой-то, явно с иронией сказал, а теперь повторяют вполне серьезно. Она морщилась, и всегда хотелось сказать:

«А что пошло? Вы подумайте, объясните». Но вот в ее жизни и вообще, кажется, в жизни страны однажды взяло и пошло что-то не так.

Можно было объяснить это тем, что их поколение стало старше, поблекла романтика, исчезла та самая энергия. Или на другое стала тратиться. Но и следующие поколения были какими-то… Не созидающими, что ли.

У старших принято поругивать молодежь; Зинаида Петровна читала, что в одном из древнейших письменных документов, найденных то ли в Месопотамии, то ли в Египте, было о том, какая легкомысленная и испорченная молодежь, и с такой молодежью скоро придут последние времена, поэтому относилась и к своей критике молодежи со скидкой на это свойство возраста. И в то же время с тревогой и болью наблюдала за теми, кто здесь, на земле, остается, кто будет жить двадцать, тридцать, пятьдесят лет после нее…

В последние времена она не верила, даже ядерная война ее не пугала. Не может такого быть, чтобы человечество все погибло. Останется, расплодится, победит заражение территорий, приспособится… Может, тогда и появится у него, этого самого человечества, новая большая цель. А сейчас вон сонные все, растерянные, снулые. Нет цели. Нет смысла жизни.

А у нее были? Да, и смысл был, и цель. Дать знания, заразить потребностью открывать новое. Она на уроках часто читала фрагменты из книг Тян-Шанского, Миклухо-Маклая, Обручева, Потанина. И дети, и взрослые вечерники слушали ее внимательно и увлеченно… Зинаида Петровна заходила в библиотеку, интересовалась, какие книги берут. Те, что она читала, были почти всегда на руках.

Стоит надеяться, что для кого-то из сотен ее учеников те уроки не прошли даром. Пусть хотя бы в их воображении мир расширился, не стал черной пустыней за рамками увиденного их собственными глазами. Знать, что есть далеко-далеко Копенгаген или Фарерские острова, Новая Гвинея, то самое Рио-де-Жанейро из романа «Золотой теленок», и там живут люди, по большому счету, мало чем от нас отличимые, уже немало. Главное, чтоб не эта черная пустыня незнания. Невежества.

Но постепенно, сама чувствовала, она учила со все меньшим вдохновением. И мир, такой в шестьдесят втором, когда смотрела на разноцветное зарево, маленький и понятный по сравнению с космосом, становился сложнее, больше. И жизнь усложнялась, убыстрялась, как-то пошатывалась, как школьный глобус на плохо закрепленном стержне.

Застряло в памяти такое… Они с мужем ходили почти на каждый новый фильм в их Дом культуры. Пошли и на этот… Название простое, бледное, не запомнилось. Там Шукшин играет морского капитана, фронтовика с сединой в волосах, который теперь в порту работает. У этого капитана есть сын-подросток, а мать… Сыну говорят, что она задерживается в командировке, но он узнаёт: мать сбежала с каким-то мужчиной. Он ругается с отцом, говорит ему: «Слабак ты, батя», – и едет к матери. Оказывается, она работает на строительстве ГЭС. Братской или Красноярской – сцена встречи с матерью происходит прямо под стеной плотины. Мать рада, она бежит отпрашиваться со смены, встречает, видимо, того, с кем уехала на стройку, они мимолетно обнимаются. Сын видит это и уезжает обратно. По дороге с почты звонит отцу: «Отец, ты был прав». Дескать, не нужна нам такая жена и мать.

Сложная история. И как в ней разобраться? Ведь можно трактовать так: живет семья, кажется, в Ленинграде. А может, в Новороссийске, Одессе, Севастополе. Немаленьком городе с морским портом. И вот женщине, еще молодой, сильной, становится в нем тесно, душно. Наверняка она обсуждала с мужем возможность переехать, отправиться на новое место, созидать. Он против. И она уезжает с тем, кто разделяет ее порыв. Строит ГЭС. И становится предательницей для мужа и сына…

Сложных фильмов появлялось все больше. Фильм «Ты и я» запомнился. Очень странный фильм «Долгая счастливая жизнь», фильм «Странная женщина»… И книги тоже становились сложнее и сложнее. Вернее, сюжеты.

Говорят, что сложность – это хорошо. Заставляет думать. А с другой стороны, сложность разъедает, лишает опоры. Должна быть опора. Такое вот слово часто теперь повторяют – скрепа. Да, именно – скрепа.

В семидесятые стали исчезать книги некоторых известных писателей. Гладилина, Виктора Некрасова, Владимира Максимова, автора романтических повестей, потом замолчали о Василии Аксенове. И автор слов той песни, какую пели тогда на холме, оказался плохим человеком – написал глумливую книгу о красноармейце и сбежал на Запад.

Уже, кажется, в перестройку появился слух, что Валентина Леонтьева, ведущая любимой передачи Зинаиды Петровны «От всей души», – американская шпионка. Какая шпионка, когда уже разоружение, Горбачев с Рейганом чуть ли не дружат?! Но Леонтьева пропала из телевизора. Ни «От всей души», ни в «Гостях у сказки», «Спокойной ночи, малыши»… Через несколько месяцев появилась, но какая-то поблекшая, словно обожженная. «Ну, простили, – отмахивались люди, если речь о ней заходила. – Теперь принято всех прощать».

Вот так расшатывалось, разбалтывалось. Свои становились чужими, друзья – врагами. Или друзей объявляли врагами, или друзья объявляли врагами недавних друзей… Вчерашние ценности превращались в мусор, самоотверженный труд оказывался бесполезным.

В начале девяностых и их Синие Горки сделались лишними и бесполезными. Со всем населением. Дескать, продукция вашего завода теперь не нужна, да и вообще изначально была убыточной, топливо вашего комбината устаревшее, страшно токсичное, предельно опасное. Оттого и смертность среди тех, кто на комбинате работал, такая высокая. (А работники действительно стали уходить один за другим – доживали до пятидесяти пяти – шестидесяти, худели, превращаясь чуть не в скелеты.) Все десятилетия работы предприятий была угроза мощного взрыва – недаром поселок построили на пересеченной местности, под этими самыми горками, чтоб не стерла его ударная волна… В общем, и предприятия, и сам поселок – одна из ошибок советской системы. Уезжайте, переселяйтесь, ищите другую работу…

Недалеко от Синих Горок есть старинная деревня Даниловка. От поселка ее отделяли километра три пустой земли, которую отдали под участки синегорцам.

Зинаида Петровна бывала и в самой деревне, а часто смотрела на нее со своего участка – Даниловка находилась немного ниже, была хорошо видна. И всегда такой тоской от нее веяло… Старые дома, кривые заборы, этот неприбранный, неопрятный деревенский быт, разбитые тракторами улицы, по которым легковушки не едут, а ползут, переваливаясь и хромая…

И вот в Синих Горках начался не то чтобы голод, но нечто его предвещавшее – магазины почти опустели. Старая система снабжения погибла, новой еще не было. Везти продукты из города государству стало невыгодно, а коммерсанты до их поселка пока не добрались.

Те, кто помоложе и с машинами, сами ездили в город, снабжали и знакомых, если те просили, но это было дорого – бензин тогда тоже оказался в дефиците, продавали его не на заправках, а с цистерн на трассе втридорога, на автобусах же… Перестали ходить вместительные «ЛиАЗы», вместо них пустили коммерческие «Рафики» по бешеным ценам; «Рафики» эти то и дело ломались.

И некоторые синегорцы пошли в Даниловку. Пошла и мать Зинаиды Петровны… Машины у них тогда еще не было, а мотоцикл на ладан дышал; раз, другой попросили соседей, ездивших в город, купить продуктов, потом увидели на их лицах неудовольствие, перестали… В общем, мать взяла и пошла в Даниловку.

Принесла две куриные тушки, желтоватые, опаленные, сетку яиц, свежей картошки, соленых помидоров… Через неделю отправилась уже Зинаида Петровна. Но стучаться в калитки, спрашивать, продает ли кто мясо, овощи, как советовала мать, не решилась. Было стыдно. И жутко. Вспомнились пушкинские строчки – «Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий…» Померещился даже человек с гробиком под мышкой.

Помесила грязь на пустынных деревенских улицах и вернулась домой.

После этого насела на мужа: сколько лет собираемся машину купить, теперь никаких очередей, свободно продают хоть наши, хоть иномарки, а деньги с каждым днем дешевеют… В ближайшие выходные – муж еще работал, его должность, связанную с обеспечением комплекса и поселка водой, сокращать не собирались – поехали в город, за один день выбрали и оформили «Жигули» с небольшим пробегом.

Пришлось нанять человека, чтоб перегнал машину в поселок – у мужа были права на категорию А – управление мотоциклом. И Зинаида Петровна ворчала: «Сколько лет собирался переучиться. Ну вот что теперь делать?..» – «Переучу-усь», – вздыхал муж.

Тогда он уже менялся. Не то чтобы становился равнодушным, но на работу уходил как на повинность, садом и огородным участком интересовался меньше и меньше, зато часто сидел один, листая книги из их домашней библиотеки. Книг было несколько сотен, в том числе и многотомные собрания сочинений, приобретенные по подписке, но читать всё не получалось, было недосуг, и вот муж, кажется, начинал увлекаться чтением. И это Зинаиду Петровну тревожило.

Хотя, пыталась себя успокаивать, что ж, дети выросли и разъехались, на комбинате дела неважные, да и возраст уже… Не молодость, в общем.

Потом перемены стали заметней. Муж предлагал переехать к нему на малую родину, под Ворошиловград, у которого к тому времени сменилось название на прежнее. Зинаида Петровна с матерью были против категорически: «Во-первых, это другая страна теперь, а во-вторых, кто нас там ждет, кому мы там нужны?» Мужа увезли оттуда в начале войны в один райгородок соседней области, где он и прожил до поступления в университет в их городе. На родине за все время побывал два раза – один раз студентом, второй – с молодой женой. Какие-то дальние родственники, с которыми хорошо за столом посидеть, но которые вряд ли обрадуются, если к ним заявятся насовсем… И теперь Зинаида Петровна была рада, что не согласилась. Теперь там снова война…

Муж пристрастился к алкоголю. Не то чтобы напивался, но пил часто, шумно. На берегу с давних пор были вкопанные в землю деревянный стол и лавки, и вот там он и его приятели стали проводить время. Еще и грибок железный смастерили, чтоб от дождя прятаться.

В выходные сидели, а то и после работы. И муж пел. Никогда раньше она от него не слышала песен, а тут – прорвало. И песни какие-то… не из их краев.

…Ой, да офицер-майор,
Отпусти домой,
Ой, да отпусти домой
До матки до родной!..

Пошли скандалы, взбухали обиды. Какая-нибудь мелочь из далекого прошлого вдруг становилась важной, начинала болеть, и они упрекали, корили, а то и попросту оскорбляли друг друга. Мать пыталась мирить их, но сама быстро заражалась их раздражением, ругалась и с зятем, и с дочерью.

Новые права муж получил, но ездить на машине желания не выказывал. Стояла под дождями, снегом, палящим солнцем рядом с соседскими гаражами. Чтоб купить или строить гараж, Зинаида Петровна и не заикалась. Тем более увидела однажды – как глаза открылись, – муж-то тает.

Первой мыслью было: допился. Заставила пойти на обследование, оказалось – лейкемия. Какая-то уже последняя стадия. И через полтора года его не стало. Следом ушла и мама. И осталась Зинаида Петровна одна в трехкомнатной своей квартире, с садом и огородом, «Жигулями» под окнами. В гибнущих постепенно Синих Горках.

Сын и дочь звали ее к себе, впрочем, не очень настойчиво. Да она бы в любом случае не поехала. Здесь прошла ее жизнь, и себя в другом месте она уже не представляла.

Дети в первое время приезжали часто. Гостили, иногда с внучками. Машину и сад продали, деньги поделили. Постепенно наезды стали реже, да оно и понятно – дочь совсем далеко, у сына работа, внучки учились сначала в школе, потом в вузах, а теперь уже и работают, взрослые… А у Зинаиды Петровны тянется и тянется один и тот же день… Да, она помнит, был такой фильм – «День сурка», его часто показывали по телевизору; но ее повторяемость событий не пугает, наоборот, пугают мысли о неожиданных переменах, о том, что может выбить ее из той самой колеи. Выбьет, и полетит она в тартарары.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.