Сергей Венедов
Мера удара

© Венедов С. И., 2022

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022

День первый

Первая ночь декабря выдалась на редкость морозной, но бесснежной. Вместо снега продрогшую землю покрыл тонкий слой инея, на котором чётко различались следы беглецов. Стояла холодная, прозрачная тишина, и в её стеклянном пространстве даже слабое позвякивание железа, малейшее соприкосновение двух металлических поверхностей разносилось по всей округе сигналом тревоги над ночными улицами, пустынными перекрёстками и сизыми бульварами большого приволжского города, окутанного ползучей ледяной мглой.

Опережаемые собственными тенями, беглецы двигались вдоль высокой, бесконечной серо-бетонной стены. Их было двое, и они передвигались так быстро, что казались призраками: едва позади остался последний фонарь, как их силуэты растворились в темноте и об их присутствии можно было догадаться лишь по скрипу шагов по побелевшей от инея земле.

Бывают тёплые ночи, как где-нибудь в Крыму ранней осенью, на берегу моря; бывают ночи городские, наэлектризованные шумом праздника, гулянья; а бывают тихие, ясные, неимоверно ласковые ночи где-нибудь в деревянном загородном доме, на заимке в лесу или в уютной квартире, когда воздух пронизан любовью и нежностью. Но эта ночь в замёрзшем городе была всего лишь мглистой зимней ночью, и светофоры на улицах уже ни для кого были не указ, даже для густого тумана, ползущего на красный свет сквозь плотную синь, как ватный тампон по окровавленной ране.

Улица, как и стена, тоже казалась бесконечной. В самом конце, где, по логике, высокая стена тюрьмы образовывала угол, беглецы услышали глухое эхо и на секунду замерли, выдыхая синхронные облачка пара. Потом переглянулись, чтобы подбодрить друг друга (медлить было нельзя) – и возобновили бег. И только тогда тишину проре́зал ужасный звериный рёв, но забиваемое животное было стальным: это наконец взвыла тюремная сирена. Окрестные жители, должно быть, привыкли к этому резкому звуку, потому что лишь в редких окнах снова вспыхнул свет.

Следующая улица, расположенная перпендикулярно тюремному зданию, была такой узкой, что парковаться на ней можно было только с одной стороны. Она была застроена низкими зданиями послевоенных времён, среди которых два-три ветхих дома подлежали слому. По правую сторону мирно спали автомашины. Все, кроме одной. В лицо бегущим вспыхнули габаритные огни бежевого авто, и тотчас же зафырчал мотор. Испуганная кошка выскочила из мусорного бака. Если точнее, то цвет машины скорее был грязно-бежевым. А человека, сидевшего внутри и включившего зажигание, можно было назвать скорее моложавым, чем молодым. Волосы коротко пострижены неумелой рукой, брови сердито вздёрнуты, возможно, с рождения. Сейчас в его настороженно застывшем взгляде лихорадка тревоги смешивалась с неким более смутным, но угадываемым чувством. Взгляд человека, которому недолгое существование на этой земле нечасто дарило минуты расслабления или передышки. Это было видно по тому, как он смотрел в зеркале заднего вида на двух бегущих мужчин, которым осталось преодолеть всего несколько метров. Повернув голову назад, водитель с такой силой сжимал руль, что, казалось, выпусти он его из рук – и руль отвалится.

Оба беглеца почти одновременно распахнули двери машины, и моложавый человек без звука передвинулся на место пассажира. Словно сговорившись заранее, старший из беглецов, тип лет пятидесяти с лицом, по-крестьянски изрезанным морщинами, на котором чужими казались многое повидавшие карие глаза, забрался на заднее сиденье, тогда как другой, крепыш, намного моложе, уселся за руль. Он был внушительного телосложения, но взгляд его излучал такую кротость, которую не способны сломить ни пребывание в тюрьме, ни другие удары судьбы. Со спины оба были очень похожи друг на друга: одинаковые стриженые затылки, одинаковые куртки из чёрной бумазеи, одинаковые тюремные штаны. Дверцы машины хлопнули. Никто не проронил ни слова. Грязно-бежевая машина съехала с тротуара и нырнула в серо-голубую мглу. Двумя улицами позади, где-то в стенах тюрьмы, надрывалась сирена, адресуя свой возмущённый, надсадный и жалкий вой чёрному небу и далёким звёздам.

* * *

Совсем в другом месте, километрах в двадцати от города, в промежутке между умирающей деревушкой и элитным посёлком, в шикарном нуворишеском доме усадебного типа, стоящем особняком в окружении вековых лип, ночь была абсолютно безмятежной. В мягкой темноте комнаты ярко-красные цифры электронных часов показывали четверть пятого. Мужчина проснулся, когда море ещё не обнажило снившийся пляж. То ли в Сочи, то ли в Греции. Дважды в неделю ему снился один и тот же сон: полуденное море, блики солнца на воде, потом вечернее море в магический миг, когда волны разбиваются о набережную, превращаясь в блестящую пыль, и тогда моря почти не слышно. Во всяком случае он не слышал его в своем сне, потому что шум брызг заглушала музыка, автором и слушателем которой одновременно был он сам. Зачем-то каждый раз перед самым пробуждением эту музыку перекрывали монотонный звон колокола и свист хорошо знакомых порывов пронзительного ветра.

Мужчина снова взглянул на часы, ещё раз ощутил ночную прохладу комнаты и тихонько приподнялся на локтях. Женщина тихо лежала рядом и казалась спящей. Но когда он приподнялся ещё немного, уже решив вставать, она вдруг резко повернулась к нему лицом и с ловкостью, которая всякий раз его восхищала и удивляла, обвила его руками, как будто удерживая. Замерев на несколько секунд в таком положении, они образовали клубок нежности, в котором два дыхания легко сливались в неповторимой гармонии. Наконец он попытался как можно аккуратнее выскользнуть из её рук, выбирая между необходимостью вставать и желанием смотреть, как она спит рядышком, вздыхая во сне, словно маленькая девочка. Он предпочёл считать её спящей и поэтому не стал зажигать свет, ориентируясь по огненным цифрам часов и прислушиваясь к биению своего сердца, опять ставшему ровным после тревожного сна. Но спящая не хотела его так просто отпускать. Они всегда спали на боку, лицом друг к другу, во всяком случае так засыпали, но когда он просыпался среди ночи, то поворачивался к ней спиной, как если бы испытывал потребность во сне побыть наедине с собой, исключив жену на несколько часов из своего пространства. Вряд ли можно было найти лучший пример равновесия в любви, привязанности и абсолютного доверия, чем союз, образуемый Адамом и Верой. Её инстинктивные движения в полусне были зна́ком бесконечного доверия, поиском защиты, как если бы подсознательно она боялась остаться в постели, ставшей вдруг слишком большой для неё одной. И это тоже было доказательством того, что даже во сне она не могла обойтись без присутствия человека, с которым уже давно делила свою жизнь.

Адам улыбнулся, обвёл ласковым взглядом длинные светлые волосы жены и вдруг снова прилёг рядом, как бы передумав вставать. Он прижал её к себе и поцеловал в лоб. Eё короткое бормотанье вызвало у него улыбку. Он знал, что теперь она сделает. И она действительно повернулась к нему спиной, слегка отстранившись, и он воспользовался этим, чтобы наконец встать с постели. Бесшумно, не зажигая света, он достиг двери ванной, споткнувшись о собранную на полу партию лото, которую движением ступни отправил под комод. И лишь только когда он осторожно закрыл за собой дверь ванной, она выпростала руку из-под одеяла, чтобы зажечь ночник.

– Подожди меня, – пробормотала она спросонок.

Ногти её красивой тонкой ноги, свесившейся на кудлатый ковёр, не были покрыты лаком. Прежде чем сбросить простыню и одеяло, она снова откинулась назад, и события вчерашнего вечера поплыли под её полуприкрытыми веками.

На редкость банальный домашний вечер. Они поужинали блинами с ветчиной и грибами, запивая их добротным сухим итальянским красным. Любимым, из Апулии, из собственного погреба. Потом смотрели по телевизору какую-то ерундовую дискуссию, смеялись, слушая глупости или обнаружив, что не согласны со сказанным. Листали с интересом пустые, никчёмные иллюстрированные журналы, как бы не замечая слишком быстрый лёт этих мгновений, ничем особым не наполненных, кроме нежности и спокойствия, столь необходимых для ощущения счастья. Счастья, которое состояло из великого целомудрия, нежности и ощущения необычайной лёгкости от того, что не нужно строить из себя умных двадцать четыре часа в сутки.

Из ванной Адам вышел уже одетым в свою удобную замшевую куртку, довольно поношенную, но от того ещё более элегантную. Он снова улыбнулся, увидев, как Вера уже наполовину высунулась из-под стёганого малинового одеяла и замерла на краю постели, как бы готовясь встать. Он пересёк комнату, нагнулся и натянул ей одеяло на плечи, вглядываясь в контуры любимого лица в полутьме. Он не стал произносить её имя вслух, достаточно было произнести его про себя, чтобы испытать волнение, которое он всегда испытывал, глядя на неё спящую.

Потом осторожно погасил ночник и на цыпочках вышел из спальни, обволакиваемый тишиной.

* * *

Фары грязно-бежевой машины выхватывали из темноты быстро бегущий, бесконечный асфальт. Одна за другой мелькали улицы, то и дело на поворотах скрежетали колеса. Ночь всё ещё не хотела их отпускать. Немолодой человек на заднем сиденье машинально фиксировал на освещённом экране лобового стекла череду тусклых розоватых огней, часто мигая – не столько от близорукости, сколько от усталости. И от непривычного ощущения свободы. Потом он отвёл взгляд от зрелища морозной ночи, чтобы уставиться в затылок водителя и затем перевести его на затылок пассажира, сидевшего спереди. Почти одинаковые затылки, одного, простого происхождения. Иного, чем у него, и иного возраста. Своего нынешнего возраста он достиг слишком быстро и рассчитывал надолго его сохранить, но слишком поздно осознал свою ошибку.

В водительском зеркале с болтавшимся на красной нитке плюшевым мишкой он увидел своё лицо в тот момент, когда машина поравнялась с фонарём на какой-то улице без единого деревца. Он тут же закрыл глаза и откинулся на сиденье, чтобы не всматриваться опять и опять в свои черты, морщины, рубцы и складки и даже вмятины на лице, как бы повторявшие его, Валерия Терниева, извилистый жизненный путь. Сложите первые буквы имени и фамилии – и получите Вальтер. Кликуха прижилась, и Терниев был не против. Напоминало знакомое ему оружие. Вот уже пятьдесят лет с гаком, как рельеф его лица складывался согласно зигзагам его судьбы, крупным и незначительным происшествиям, провалам и обвалам, спадам и взлётам, удачам и поражениям. То есть под воздействием разрушительной работы времени. В настоящий момент его лицо представляло собой обширное, частично исковерканное пространство, пейзаж, который сотни неурядиц и приключений не сделали ни более выразительным, ни более привлекательным и где, напротив, потоки ярких чувств постепенно обмелели и осталось не так уж много прогалин и совсем мало солнца. Наверное, поэтому ему всегда было зябко. Слишком зябко.

Фефа всегда подначивал и корил его за это, когда они сидели в одной камере. Сейчас затылок Фефы маячил слева на переднем сиденье. Стриженый, с маленьким лунообразным шрамом. Затылок Феликса Фагина, неизвестно кем прозванного Фефой ещё до тюрьмы. Вот вы себя считаете совсем одиноким на свете, то есть точно знаете, что никто, ничто и нигде вас не ждёт – ни друг, ни подруга, ни приятный сюрприз. И вдруг, по капризу тюремного начальства, вы прямо по камере обзаводитесь приятелем, который на двадцать лет моложе вас, и тут внезапно обнаруживается, что вы с ним способны не только о чём-то болтать или дружно молчать, когда недоверие уступает место симпатии, но и замечаете, что неуловимо, исподволь, перестаёте носиться со своим одиночеством и собственными невзгодами и начинаете интересоваться чужими. Поначалу хотя бы просто для сравнения со своими потерями и неудачами. И так вот постепенно, день за днём, прогулка за прогулкой по чёрно-серому двору, сигарета за сигаретой, пять десятков лет, скопившихся за плечами Валерия Терниева, сравнялись с тридцатником, прожитым Феликсом Фагиным. И Вальтер тоже привык называть Фефой этот мощный затылок, как это делал в их совместной бедовой юности затылок справа, немного более хилый, неподвижно застывший этим зимним утром прямо перед глазами Терниева на смертельно опасном месте пассажира. Затылок Сани Огнивцева по кличке Огонёк.

Сотрясаясь всем корпусом, грязно-бежевая машина мчалась во весь опор сквозь густой туман и синеватую ночь, а сирена продолжала саднить у них в висках, как назойливое напоминание о беде, хотя её уже почти не было слышно после двух или трёх оставшихся позади кварталов.

* * *

– Знаешь, я бы охотно туда вернулся.

– Куда туда?

– Туда. К морю. К своим пальмам.

– А кто тебе мешает?

– Работа.

Сидящий за рулём патрульной машины пожал плечами и притормозил на красный свет. Ему перевалило за сорок, а внешность точно соответствовала фамилии Дмитрук. По вечерам, когда он снимал форменный костюм, на животе и на бёдрах у него оставались отпечатки уставной портупеи, но момент ещё не настал для того, чтобы садиться на диету без борща с пампушками, которые классно готовила жена Олеся, и дежурного стакана горилки.

– А в отпуске? – спросил он, подавляя третий зевок.

– Во время отпуска я думаю о работе, – важно ответил напарник. – Скажу только тебе по секрету – знаешь, что я твержу всё время, пока я в отпуске?

Красный свет никак не хотел переключаться на зелёный. Светофоры всегда запаздывают, когда клонит в сон и патрульное время идёт к концу. В двадцати метрах вывеска парикмахерской мерцала белым неоновым светом, и освещаемый ею край тротуара делал эту часть бульвара чем-то похожим на Америку из кино.

– Я сто раз себе говорил, что пора сбрасывать форму и сдавать оружие, – продолжал водитель патрульной машины. – Порой кажется, что нет большей пакости, чем служба в полиции. И что если продолжать, мой сын, когда он у меня появится, будет стыдиться меня и что каждый раз кто-то пристально и презрительно смотрит на меня на улице только потому, что я лицо кавказской национальности…

Напарник ничего не ответил. Наверное, уже помышлял о кофе, бутербродах и чистых простынках. И Резо продолжал:

– А в конторе ещё хуже: там на меня пялятся с неприязнью. Ну да, с неприязнью, не смейся. И моментами, ей-богу, мне бывает стыдно, что я родился в Батуми.

– Неужели? – пробормотал напарник.

– Ей-богу.

– Но ты ведь знаешь, кто ты на самом деле, Резо?

– Да, знаю, мент. Мусор.

– Как и я, хохол.

Наконец зажёгся зелёный свет. Машина мягко тронулась с места. Как раз в тот момент, когда она въезжала на перекрёсток, справа, на красный свет, выскочил грязно-бежевый автомобиль, промчавшись на крейсерской скорости мимо бумера с двумя полицейскими на борту. Водитель бумера сразу же врубил сирену и пустился в погоню. В грязно-бежевом авто Вальтер, повернувшись назад, несмотря на весь свой опыт и предчувствие беды, с трудом заставлял себя молчать. Он старался ничего не говорить и не делать, напряжённо вглядываясь в синеватую мигалку, следовавшую за ними в ночи. Ему казалось, будто тюремная сирена догнала своё эхо. Широкую улицу с запасными дорожками по бокам, выставленными для сбора мусорными баками и одинокой телефонной будкой под замёрзшей липой Фефа миновал в мгновение ока, до отказа выжимая газ, и они неожиданно выскочили на какую-то площадь. В центре её возвышалась конная статуя какого-то военачальника или местного героя гражданской войны, а вокруг всё было застроено новенькими особнячками богатеньких, которым модные фонари придавали оранжевый глянец.

Фефа обогнул три четверти площади, как бы собираясь выскочить на улицу, бывшую продолжением той, откуда они приехали, но в последний момент вдруг резко крутанул руль и одновременно сильно потянул ручник. Захваченные врасплох, его товарищи едва успели машинально ухватиться кто за что. При этом центральный подлокотник заднего сиденья упёрся в бок Вальтеру. Сила разворота была предельной, и машина остановилась как вкопанная. Но всего лишь на миг – Фефа сразу же врубил первую скорость. Навстречу ему, с другой стороны памятника, на площадь уже вынеслась патрульная машина с мигалкой. Ни секунды не колеблясь, Фефа бросил свою машину наперерез полицейской.

– Ты что, рехнулся, блин? Стой! – заорал пассажир, сидевший рядом с ним.

– Не ссы, Саня, прорвёмся!

Тот промолчал и только пригнулся.

Сидевший сзади Терниев вцепился обеими руками в сиденье. Если бы в эту секунду он был способен размышлять, то недорого бы дал за дальнейшую жизнь Феликса Фагина по прозвищу Фефа. И себя упрекнул бы за то, что связался с этим дуралеем, но в данное мгновение он ничего не мог сделать другого, кроме как покрепче вцепиться в сиденье и приготовиться половчее самортизировать неизбежный удар. Впереди машина с мигалкой выделывала отчаянные зигзаги, чтобы избежать лобового столкновения. Но Фефа на полной скорости бросился на неё. Полицейский бумер заплясал у него перед глазами, но он целился именно в неё, идя навстречу, как к партнёру в танце, которого надо успеть схватить. Чтобы придать этому безумному порыву ещё больший пафос, он вдруг заорал во всё горло:

– Рюмка водки на столе…

Водитель бумера из последних сил сжал руль.

* * *

Сила удара была такова, что им показалось, будто бы вдруг в розово-голубом небе вспыхнули неразличимые в пламени буквы, составляющие слово «взрыв». Сначала раздался звон разбитого стекла и сразу же затем – скрежет коверкаемого металла и треск пластика, которые сошлись всего на две-три секунды, мгновенно поняв, что созданы лишь для того, чтобы изничтожить друг друга.

Прошив левый бок полицейской машины, грязно-бежевая «Лада» заставила её отпрянуть и врезаться в припаркованный фургончик. С асфальта уже поднимался запах жжёной резины. В одном из домов соломенно-жёлтым светом озарилось окно, но ненадолго: из страха, трусости или просто желания спать свет в окне погасили, и площадь осветилась лишь светом уличных фонарей и плавающей мигалкой бумера среди груды дымящегося металла.

Фефа, выхватив у Сани пистолет, выскочил из машины и стремглав бросился к бумеру со стороны водителя. Тот пытался вылезти из кабины. Ещё оглушённый и шатающийся, он даже не успел увидеть нападавшего, который обрушился на него сверху, повалил на землю и обезоружил. Дмитрук упал, издав сдавленный крик, и при падении его голова глухо стукнулась о крыло одной из машин. Зажатый между вдавленным рулевым панно и спинкой сиденья машины, смуглолицый сержант Резо Цевнадзе всё же сумел вытащить пистолет. В своём неудобном положении он, однако, не мог толком прицелиться и поэтому не попал в Фефу. Тот развернулся и выстрелил, в сущности, в упор, и две пули, вошедшие в грудь между форменными пуговицами, разнесли вдребезги сердце и мечты Резо из Батуми, позволив ему перед смертью мельком увидеть своего улыбающегося сына, которого у него больше не будет. Неумолчный вой полицейской сирены продолжал сотрясать фасады помпезных, точнее сказать – буржуазных зданий, окружавших площадь.

Внезапно в дыхании и поведении Фефы произошла какая-то перемена. То есть вдруг он как бы лишился всякой линии поведения и каких-либо намерений или как если бы его только что обретённая свобода стала ему помехой, в тягость. Было ли у него намерение убивать этого полицейского? Это произошло само собой, рефлекторно. Тот выстрелил, он ответил. Теперь Фефа, разведя руки в стороны и чуть склонив голову, застыл перед разбитой машиной, зачарованно рассматривая только что убитого им человека, золотую цепочку на шее и какой-то значок на портупее. Казалось, что вместе с паром дыхания с уст Фефы сорвались какие-то слова извинения в адрес убитого. И даже какое-то недоверие мелькнуло в его взгляде. Если он и осознавал, что впервые находится перед убитым им человеком, ему тем не менее не столько трудно было в это поверить, сколько представить, что это произошло так быстро. Он уже видел, как умирали люди, но ни один из них до сих пор не умирал от его рук. Он не испытывал никакой гордости от того, что убил, но и никаких угрызений совести. А сирена всё выла и выла, словно это была сама смерть, раскричавшаяся посреди зимней ночи. В сущности, он испытывал только чувство удивления. Удивление тем, что убил и что сам всё ещё жив. Смутное чувство удивления, которое испытывают дети, которые с трудом понимают, что животное, которое они продолжают ласкать, давно уже перестало дышать по их вине.

Вальтер и Огонёк, тоже вылезшие из машины, молча наблюдали за Фефой. Время как будто остановилось, и они тоже были неподвижны. Синеватый свет мигалки урывками освещал их сразу осунувшиеся черты, и если бы их кто-то видел, всех троих, в рассветной мгле посреди пустынной площади, запахшей разлитым маслом и жжёной резиной, то спросил бы себя, не мерещится ли ему всё это или же, наоборот, не слишком ли реальны, даже театральны и нарочиты фигуры трёх человек на площади в промежутке между зданиями, стоящими машинами и конной статуей в центре.

Из оцепенения Фефу вывел тихий звук, едва слышный шелест или скрежет – это в нескольких шагах от него пытался встать на ноги водитель полицейской машины. Затылок его кровоточил. Пока что ему удалось лишь встать на колени, упираясь боком в кузов авто, что и производило шелестящий звук от трения ткани о железо. Фефа резко развернулся к нему лицом. Человек испугался и стал отползать как рак, но наткнулся на вторую машину и замер. Фефа шагнул по направлению к нему, всё так же болтая расставленными руками и держа револьвер в правой руке, заинтригованный этим видением, ещё более новым для него, чем смерть: испуг, паника полицейского. Тот не знал, как истолковать его намерения и, распластавшись по асфальту, тихо отползал. Фефа сделал ещё два шага, и полицейский стал заползать под стоявшую зелёную малолитражку.

– Куда это мы ползём? – удивился вслух Фефа, пиная с силой кузов зелёной малолитражки. Вальтер поймал взгляд Огонька. Тот, похоже, уже пришёл в себя, и всё происходящее им обоим совсем не нравилось.

– Чё ты там под машиной потерял, мент? – продолжал куражиться Фефа. Из-под машины не доносилось ни звука, даже дыхания. Вальтер подошёл поближе.

– Валить надо, Фефа, пробормотал он. – Поехали.

Но тот, казалось, не слышал товарища. Он обвёл безумными глазами фасады, словно призывая их в свидетели, и потом перевёл взгляд на землю. Зелёный цвет машины почему-то злил его.

– Ты, наверно, масло сливаешь? – пошутил он.

Полицейский забился под задние колёса и затаил дыхание. Вжавшись в землю, он ждал, не сводя глаз с кроссовок Фефы. Его мучала боль в затылке, и он чувствовал, как ледяная сырость наполняет брючину: его правая нога лежала в сточной воде, которую, как назло, не успел сковать мороз. Фефа наклонился, чтобы заглянуть под машину, затем резко выпрямился. Его кроссовки пропали из виду, и для того, чтобы увидеть их снова, полицейскому пришлось выгнуться, опираясь на локоть. При этом он ударился лбом о днище машины, но левое колесо всё равно заслоняло ноги Фефы. От запаха бензина к горлу подкатывала тошнота.

Сначала Вальтер не поверил своим глазам, но затем вынужден был признать очевидное: именно это Фефа намеревался сделать. Огонёк тоже это понял – Фефа отворачивал крышку бензобака малолитражки.

– Фефа, окстись, – неуверенно позвал Саня.

В морозном воздухе словно летали иголки, жалящие в щёки, лоб, губы, подбородок, крылья носа, руки. Декабрьское иглоукалывание. Быстрым движением Фефа отвинтил крышку. Он наконец заметил стоящих сзади товарищей и протянул левую руку:

– Огоньку не найдётся?

«Спятил», – подумал Вальтер.

– Ты просто обалдел, остановись, Фефа, – сказал он, хватая того за руку и прямо в лицо крикнул: – Хватит уже!

Огонёк, хорошо зная буйный нрав Фефы, спрашивал себя, как тот отреагирует. От него можно было ждать всего чего угодно. Со своего места Саня не мог видеть распластанного под машиной полицейского и желал лишь, чтобы Фефа о нём забыл. Только бы вмешательство Вальтера не раззадорило его ещё больше.

– Пойдём, Фефа, уймись, – настаивал Вальтер.

То ли подействовал нарочито спокойный тон, которым это было сказано, – не приказной, а просительный, то ли сказалась привычка Фефы повиноваться в камере голосу старшего товарища с утра до вечера, но он, казалось, вдруг очнулся, и ужасное намерение, зревшее в его душе, внезапно оставило его.

Лежавший под машиной полицейский не смел поверить своим глазам: остроносые стоптанные по бокам ботинки в метре от него приблизились к кроссовкам. Голоса умолкли, и человеку под машиной казалось, что если ожидание затянется, то он не выдержит и непременно описается.

– Уходим, – повелел спокойный голос у него над головой.

На секунду воцарилась тишина, потом три пары ног дружно повернулись и двинулись прочь. Ещё какое-то время на площади был слышен стук твёрдых подошв и хлюпанье мокрых кроссовок, затем осталось только мерцание разбитых фар грязно-бежевой машины, врезавшейся в бумер с мигалкой, да вой сирены, указывающий в порозовевшей ночи то место на площади, где всего несколько минут назад буянил Фефа-чокнутый.

* * *

Усадьба спала, окутанная предрассветным холодом и ватной тишиной ночи, в окружении лип и других разбросанных вокруг деревьев, застывших под хрустальным покровом мороза. Полной луне можно было бы и не выходить, широкое пространство усадьбы и без того светилось во тьме, гордое своей белизной. Группа строений, включающая домик прислуги, большой гараж, мастерскую, спортзал, баню с бассейном и современную конюшню, никак не походила на то, что принято именовать обычной загородной резиденцией. Уровень выше среднего. Целое имение.

Над входной дверью главного здания вспыхнул свет фонаря. В эту пору года не бывает бабочек, которые прилетели бы потереть об него свои крылышки. Человек, появившийся на пороге, машинально поднял голову к свету и прищурился. Он поднял воротник куртки, но остался неподвижным. В свои крепкие пятьдесят Адам Борейко испытывал особое удовольствие вдыхать ночной воздух. Пар дыхания клубами вырывался у него изо рта. Он осторожно прикрыл за собой дверь, движимый неким детским беспокойством о том, что холод может проникнуть в дом, взобраться по ступенькам на верхний этаж и упасть на плечи Веры, которую он оставил спящей в их широкой постели, слишком большой для неё одной. Эта мысль опять вызвала у него едва заметную улыбку.

Он пересёк двор большими шагами, двигаясь сначала вдоль пристроек, тянущихся с правой стороны на добрую сотню метров, затем вдоль закрытых загонов конюшни, внутри которых, чувствуя его приближение, лошади начали шумно дышать и волноваться. Не останавливаясь и словно успокаивая животных, Адам провёл рукой по деревянным дверям стойла. В предпоследнем загоне лошадь задышала громче остальных, и Адам постучал рукой по железной задвижке двери, как бы прося разрешения зайти. В этом простом жесте не было демонстрации воли хозяина и коневода – он хотел лишь успокоить любимое животное.

– Спокойно, Меркур, – пробормотал Адам, удаляясь от здания.

* * *

Она как будто не замечала наступившей ночи, уже почти переходившей в утро. Перед тем как спуститься к Волге, где была запаркована её маленькая, но удаленькая «Мазда», на площади перед Домом правительства, она докурила свою третью сигарету, так и не решив, в нужном ли ключе развивался вечер или же, как выяснилось в последнюю минуту, Валентин, её дорогой Валечка, действительно её бросил. Она так этого и не поняла. Точнее, не хотела понимать. Готовилась ли она к этому? И потом, следовало ли укорять красавца Валентина за то, что он воспользовался тусовкой в ночном клубе, на которую они были оба, хотя и порознь, приглашены для того, чтобы объявить ей, что переходит в другие руки, точнее в объятья. Или же надо себя упрекать за то, что она не отреагировала должным образом на это сволочное объявление так, как ей хотелось бы отреагировать?

В машине она врубила «Дорожное радио». Попсу, хотя к ситуации больше подошла бы классическая музыка. Например, её любимый Моцарт. На той стороне набережной часы над входом в отель Holiday Inn, слишком шикарный для здешних мест, подумала она, показывали 5.20 утра.

Она раздавила окурок в пепельнице справа от руля, взглянула на себя в зеркало заднего вида и своим видом осталась недовольна больше, чем когда-либо, даже если учесть, что овал лица пока ещё неплохо выдерживал наплыв ночной усталости и эмоции, отложившие на нём пару часов назад несколько драматические тени.

Вспомнилось, как она шла в туалет напудриться и вдруг наткнулась на Валентина и Наташку. И как безразличным тоном успокоила их:

– Прошу не обращать на меня внимания, – язвительно так бросила, превосходно владея собой. – Но позвольте дать вам совет – снимите лучше комнату. Заниматься любовью стоя – удел бедных студентов и школьников!

– Мы как раз ждали тебя, Света, – за двоих ответил Валентин, в то время как змея-Наташка потупила взгляд и отступила в темноту.

В ответ Света презрительно осклабилась, и тогда он ей сердито сказал:

– Забирай всё это!

Перед глазами у неё запрыгали ключи зажигания, а Наташка продолжала прятать свои глазёнки, не только лишённые блеска, подумала она тогда, но и будущего, разве что только оказаться в следующей постели. Проехав вдоль набережной и поднявшись в гору, Светлана сбавила скорость, подъезжая к круглой площади. «Кто я? – спрашивала она себя. – Кто я, чтобы бросать в него камень?» И снова увидела, как Валентин улыбается своей бесстыжей и, возможно, торжествующей улыбкой, гордый своей жестокостью, со словами:

– Признаться, это немного накладно в качестве прощального подарка, но от новенькой «Мазды» так просто не отказываются. Но я настаиваю, да-да, забирай машину. Кстати, Наташа ездит на «Тигуане»!

И она, не сгибаясь, приняла удар, взяла ключи от «Мазды» и теперь, сидя за рулём прощального подарка, подъезжала к зданию драмтеатра, повторяя себе, что жизнь её немного похожа на её первые книжки в детстве, которые она никогда не дочитывала до конца, – творения скороспелых писательниц, обладавших какой-то фантазией и умеющих создать атмосферу, но не владеющих стилем. Наверное, для того чтобы показать себя достойной окружающего её мира, она не ответила Валентину что-нибудь вроде «Чувак! А ты запамятовал, что не кто иной, как я, преподнесла нам “Мазду” в качестве подарка!» Возможно, всё обошлось бы тихо-мирно из-за её страха услышать то, что он не преминул бы сказать ей в ответ: «Ну вот и бери её обратно! Теперь тебе не придётся сидеть на месте смертника!» Надо же, а ведь вначале он её как раз соблазнил своим цинизмом.

Она улыбнулась: всё, что ей приходило на ум, казалось ужасно пошлым, если не абсурдным. Правильно говорят, что цинизм – это выигрыш во времени. Доказательство: они запали друг на друга за один вечер и так же быстро пресытились друг другом. Трудно было утверждать обратное – за эти несколько месяцев их связи её вдруг утешила мысль о том, что по крайней мере, каким бы он ни был циником, ему не удастся испытать полного удовольствия от расставания с ней, лишившись клёвой машины. Тогда отчего же по щекам у неё струятся тихие слёзы в то время, как она достаёт очередную сигарету и зажигает её прикуривателем? Делая вторую затяжку, Света резко затормозила, потому что в ветровом стекле увидела их, вынырнувших из ночи в пяти метрах на шоссе, прямо у неё перед носом. Три мужика двигались прямо ей навстречу. Она не успела даже изобразить какой-либо жест протеста, как один из них с силой распахнул дверцу, схватил её за руку, грубо сорвал с сиденья и уселся за руль. Она чуть не грохнулась на землю и смешно замахала руками, чтобы не упасть… Как у них было заведено, Огонёк сел спереди, рядом с Фефой, а Валерий Терниев, он же Вальтер, – на заднее сиденье. Машина сразу же рванула с места. И никто в удалявшейся «Мазде», проскочившей на красный свет возле универмага, никто не обернулся, чтобы посмотреть на исчезающий в ночи силуэт женщины, оторопело застывшей посереди шоссе, уперев руки в бок, в шубе с оторванным рукавом, в вечернем платье и… в полном одиночестве. Никто не видел, как она глупо улыбалась и в то же время по её напудренным щекам катились совсем уже горькие слёзы. Ни один из троих беглецов даже не догадывался, что они лишили её трогательного, отравленного подарка.

«Ну, это, блин, ваще, – подумала Светлана. – Спасибо и на том!»

* * *

Голая лампочка на потолке лучше освещала стены, чем центр конюшни. Но и в полутьме было хорошо видно лежавшую на полу лошадь. Одного взгляда с порога Адаму было достаточно, чтобы успокоиться: когда распахнулась дверь, молодая кобыла радостно встрепенулась. Он подошёл к ней, потрепал круп, погладил рукой брюхо, долго, старательно рассматривал белок в глазу. Видит бог, эта лошадка заставила его поволноваться. При первых симптомах её хвори он сам почувствовал себя нервным и раздражительным. Свою вспыхнувшую любовь к животным, которая в других ему казалось глуповатой, Адам непрестанно выставлял напоказ всем и вся как давнюю привычку и даже больше, чем привычку, – как страсть. Принято считать, что в большинстве случаев те, кто проявляет любовь к животным, стали делать это потому, что разочаровались в людях. К Адаму это не относилось: он любил и людей, и животных. И любые другие объяснения были лишними.

– Что, девочка, нравится, когда мы не проводим бессонные ночи? – пробормотал он, ещё раз потрепав круп лошади.

Глядя на выздоравливающее животное, он не услышал, как в конюшню вошла Вера. Она стояла у него за спиной, кутаясь от холода в куртку, тоже довольно поношенную, и смотрела, как Адам исчез в тени, откуда принёс немного сена, дал лошади, и та принялась жадно жевать. Почти бесшумно Вера, походя, сняла с крючка шерстяную попону.

– Ну что? Можно выгуливать? – спросила она.

Чуть вздрогнув, Адам с улыбкой повернулся на голос жены, протягивавшей ему попону в шотландскую красно-жёлтую клетку.

На улице, как в любое другое зимнее утро, рассвет пытался пробиться через туман, и кобыла не заставила себя упрашивать, чтобы вырваться на воздух и насладиться простором, которого она была лишена во время болезни всю последнюю неделю. Замёрзшие трава и земля захрустели у неё под копытами, и звёзд на ещё совсем тёмном небе явно не хватало, чтобы высветить великий покой на лице женщины и мужчины, стоявших прижавшись друг к другу посреди двора и соединённых не только любовью к лошадям.

* * *

Бронзовый всадник на площади не любил зиму. Во-первых, каким бы ни было мнение специалистов на сей счёт, бронза портится от мороза. Во-вторых, все голуби квартала, и так покрывавшие его своим помётом с ног до головы, давали зимой приют своим собратьям со всего света. И, наконец, с ноября по март этот исторический памятник редко посещали гости города и новобрачные и, значит, пропадала возможность и удовольствие немного погреться в свете вспышек любительских фотоаппаратов при съемке в вечернее время. Однако этим утром фотографы и журналисты, скопившиеся у подножия памятника, явились не ради него. Криминальную полицию, честно говоря, вообще мало интересовала эпоха гражданской войны. Хватало нынешних хлопот. Фотографы и журналисты были не единственными, кто сновал по площади между грязно-бежевой «Ладой» и полицейской BMW, уткнувшимися друг в друга, как два больших насекомых, издохших, окончив битву. Здесь находилась также машина скорой помощи, а чуть поодаль, почти перекрывая движение, стояли ещё две полицейские машины. Когда стали поднимать дряхлую железную штору магазина сантехники, её раздражённое брюзжание вряд ли могло кому-то понравиться. Огромные корявые мусоросборные машины медленно пересекали свободное пространство площади, ныряя в утреннюю мглу маленьких соседних улочек. Свисавшие у них с задних платформ мусорщики, дурачась, толкали друг друга, видно, чтобы согреться.

Сержанту Цевнадзе оставалось всего несколько минут лежать в бумере, уставив невидящий взор в потолок машины, в солнцезащитную полосу на переднем стекле и в прилепленную там же наклейку с изображением трефовой десятки, не принёсшей ему удачи. По его левой руке на пол между сиденьями стекала кровь, а скрещенные ноги придавали ему вид беззаботно растянувшегося гуляки. Санитары с носилками колебались вытаскивать тело, потому что через разбитое вдребезги окно дверцы какой-то человек заглядывал внутрь машины. Это был сравнительно молодой высокий мужчина, державшийся несколько скованно. В его светлых глазах, которые, возможно, умели и смеяться, но недолго, сейчас не сквозило ничего, кроме холода, мраморного холода. Глядя на его бледное лицо, правомерно было спросить себя, вызвана ли эта бледность тем, что ему пришлось сегодня встать раньше обычного, чтобы выехать на место перестрелки, или же тем, что он впервые за свою недолгую карьеру имел дело с трупом.

Сначала он посмотрел мёртвому в глаза. Карие глаза с золотистым оттенком. Потом его взгляд скользнул к цепочке на шее и перешёл на полицейский значок. На какую-то долю секунды забыв, что он здесь не один и что в нескольких шагах от него коллеги утешали и одновременно допрашивали второго сержанта, молодой полицейский чин не смог преодолеть искушения и дотронулся до лица убитого. При этом он испытал странное, ранее не изведанное чувство восторга, смешанного с ужасом. Ему даже вдруг показалось, что это чувство отразилось у него на лице, прилепившись как маска, и его охватил стыд, потому что с момента его поступления на службу в полицию он старался в любой ситуации придавать своему лицу невозмутимый вид. Несомненно, холодность в его взгляде имела то же происхождение – никогда не выказывать никаких чувств, кроме отрешённости, даже индифферентности.

– Майор… Мареев…

Несмотря на утренний холод, Мареев сделал вид, что не слышит, как его поторапливают. Сам он игнорировал холодный ветер и даже само расследование, заворожённый видом чёрной запекшейся крови и следов от пуль на лицевой стороне мундира убитого. И ему снова захотелось протянуть руку, чтобы ощутить реальность смерти, погладить ткань мундира, расстегнуть портупею убитого, как поступила его мать с поясом отца, когда тот умер за столом в позапрошлом году. Но едва лишь его захлестнули эмоции, как он тут же отмёл их, вынеся приговор одновременно и убийце полицейского, и само́й смерти, одинаково повинных, на его взгляд, в злосчастной сентиментальной вспышке, нараставшей у него в груди. Не говоря уж о том, что со служебной точки зрения он уже упрекал мёртвого сержанта, независимо от обстоятельств, в том, что тот не сумел остаться в живых.

– Давайте забирайте-ка его, – резким тоном приказал он.

Санитары бросились суетливо выполнять приказ.

Между тем на площади продавец сантехники уже вытаскивал и расставлял свои коробки с унитазами и раковинами, а в кафе по соседству зажгли люстру и, видимо, готовились к приходу клиентов на завтрак. В больших домах ещё кое-где горел свет. В этом спальном районе вставали поздно, и Мареев даже удивился, что здесь кто-то живёт, он всегда считал, что тут расположены только служебные здания и пустые особняки богачей. Даже в ровном неоновом свете тротуар не позволял ему определить, с какого места стреляли. Какой-то человек возник позади одной из полицейских машин и встал как раз там, куда смотрел Мареев, делая ему знаки. Майор сжал губы, и человек закивал головой. Это был парень примерно одного с ним возраста, одетый в такую же куртку из грубой кожи, а фланелевые брюки на нём вполне могли быть той же марки. Похожими были их чёрные ботинки и даже стрижка. Мареев увидел, как парень поднял руку и, изобразив пистолет, дважды выстрелил в него. Наверное, он был прав. Именно с этого места убийца стрелял в полицейского, и оставшийся в живых вскоре подтвердит это, если ещё этого не сделал. Майора Мареева всякий раз невероятно задевало, когда его коллега, капитан Кашин, оказывался прав.

* * *

– Сворачивай сюда!

– Куда сюда?

– Вон сюда, налево…

– Ты уверен, Огонёк?

– Говорю тебе, сюда.

За рулем «Мазды» Фефа напряжённо всматривался в темноту прямо перед собой. Машина уже несколько минут катила по загородному шоссе. Расстояния между домами увеличивались, там и тут из предрассветного сумрака выныривали пустыри, покрытые инеем поля, замёрзшие пруды, фермы, склады и прочие приметы обычного загородного пейзажа. Низкое небо как будто оперлось на деревья без листьев и ангары, в которых ржавела сельхозтехника.

Фефа стал опускать запотевшее стекло, но в зеркале заднего вида заметил пристальный взгляд Вальтера. «Осторожный!» – подумал он и, изобразив улыбку своими мальчишескими губами, вернул стекло назад. Сидевший рядом с ним Огонёк тоже всматривался в дорогу. С момента, когда они отобрали машину у блондинки, из приёмника не переставая звучал Моцарт. И это дополнительно накаляло атмосферу в машине.

– Как выключается эта хрень? – вдруг взорвался Фефа. Он с такой силой ударил по кнопке, что открылся бардачок, но музыка не выключилась. Внутри лежали пачка путеводителей по ресторанам, рекламные брошюры нескольких отелей, скомканный носовой платок. Фефа поднёс его к носу и поморщился – запах экстравагантных духов наполнил кабину. Вальтер в зеркале отметил гримасу Фефы. Тот протянул руку и сунул платок под нос Огоньку, который отвернулся, пожав плечами. Фефа осклабился, но улыбка сразу исчезла с его лица, когда он заметил в зеркале взгляд Вальтера. Тогда он бросил платок на пол, а Огонёк захлопнул бардачок и выключил магнитофон. Но тишину в кабине тут же взорвал шум попсовой музыки с какой-то местной радиоволны. Фефа опять улыбнулся и стал раскачиваться в такт музыки.

– Выключи это! – не удержался Вальтер.

Огонёк нажал кнопку. Фефа вздохнул, и в машине воцарилась тишина. Настоящая, почти невыносимая тишина, впервые за весь пробег. Нервное напряжение и ожидание опасности требуют шума. Тишина угнетает. Фефа снова взглянул на Вальтера. «Мандражирует дядечка», – сказал он себе.

Догадался ли он, что усталость на лице Вальтера вызвана не только напряжением, но и тревогой за развитие ситуации? Но Фефа не был бы чокнутым, если бы не предпочёл паясничать – громко захлопал по рулю ладонью в такт музыке и заорал: «Ах, какая женщина, какая женщина…» И добавил пару слов от себя насчёт того, что бы он сделал с этой женщиной. Он уже собрался продолжить и ещё больше накалить атмосферу, когда Вальтер положил ему руку на плечо:

– Хватит, Феликс, уймись…

Фефа, конечно, догадывался, что старший товарищ скажет ему нечто в этом духе. Но чтобы не выказывать послушания с первого слова, он пропел ещё один куплет и замолк. Вальтер облегчённо откинулся на спинку своего кресла, а Огонёк повернул голову и уставился в окно, как будто там было что-то интересное. Если бы Фефа мог видеть в этот момент его лицо, то не узнал бы своего давнишнего приятеля по пустырям.

Переезжая железнодорожную линию, они чуть было не попали под опускающийся шлагбаум.

* * *

Любителям гадать на кофейной гуще Адам и Вера могли бы ответить, что свою нежность и бодрость они черпают в запахе первого утреннего кофе, доносящемся из их уютной, просторной кухни, похожей скорее на кулинарную лабораторию, чем на место приготовления обычной еды. Этот запах уже заполнял подворье через приоткрытое окно и достигал конюшни. Они провели больше часа возле кобылы, глядя, как она обживается на новом месте. Потом молча обошли хозяйство и поднялись в свою спальню. Адам снова улёгся в постель, а Вера взялась рыться в старом комоде, наследстве тётки и единственном предмете мебели, который нравился Адаму из наследства жены.

– Приляг, потом займёшься этим, – проворчал он с лёгким оттенком упрёка в голосе.

В этом не было никакого эгоизма: заснуть он мог и в присутствии другого человека, копошившегося в двух шагах от него. Просто желание крепко обнять жену никогда не покидало его, и было жаль, что она тратит утреннее время на ерунду. В то же время забавно было смотреть, как она достаёт из комода допотопный утюг, старомодные босоножки, пожелтевшую от времени подушку на гагачьем пуху. Но самое забавное было в том, что он улёгся прямо в куртке, а Вера циркулировала босиком и в халате. Он знал, что недосып всё равно скажется и она приляжет отдохнуть на часок в течение дня, добрать сон. Иначе будет не в духе весь оставшийся день.

– Послушай, Вера, ложись снова, – сказал он без особой надежды, – будешь ведь никакая после обеда…

Вместо ответа она запустила в него древнего плюшевого мишку, прятавшегося в комоде. В живот мишке был зашит нафталин. Нафталином пропахли все вещи, оставшиеся от тётки. Его не перебивал даже сильный запах горячего кофе и пряностей, тянувшийся из кухни. Адам знал наперёд, что сейчас Вера пойдёт на кухню, выключит кофеварку, снимет с плиты маленькую кастрюльку, в которой сварились яйца всмятку, поставит жарить хлеб в гриль, соберёт на стол приборы, потопчется ещё на кухне и потом позовёт его завтракать. Как каждое утро. Но сегодня ему очень хотелось нарушить устоявшийся утренний ритуал. Желание ощутить любимое тело жены было сильнее, и он опять, настоятельнее позвал Веру в спальню. Через минуту она была в его объятьях.

В начале их совместной жизни Вере не нравилось, что он подолгу смотрит, как она двигается по дому, занимаясь повседневными делами. Может быть, потому, что стеснялась, как маленькая девочка, не чувствуя себя уверенной в эффекте, производимом на мужа и не догадываясь, с каким восторгом он смотрит на неё с учетом пятнадцатилетней разницы в возрасте и в жизненном опыте. Но вскоре с облегчением обрела такую уверенность, поняв, что муж восхищённо смотрит на неё не столько и не просто как на красивую женщину, а как на дорогого человека и верного друга с его особенностями характера, недостатками, привычками, и полюбила его взгляд, вселяющий уверенность в завтрашнем дне. Полюбила настолько, что иногда даже нарочно старалась выглядеть неловкой, эдакой растеряшей.

На стенах их элегантной кухни в качестве декора были развешаны связки лука и чеснока, между которыми для пущей красоты разместились различные кухонные приборы и медные кастрюли, а также старинные гравюры с пейзажами России XIX века. Их на распродажах старьёвщиков и антикваров тщательно выискивал и приобретал сам Адам, вообще склонный к коллекционированию. Он же помогал Вере собирать коллекцию миниатюрных чайных и кофейных чашек, имеющих антикварную ценность и заполнявших уже целую витрину в гостиной. Пока Адам разливал горячий фильтрованный кофе, он заметил, как, стоя у плиты, жена колдует над кастрюльками, обдувая себе лицо губами, забавно сложенными в трубочку, отчего вздрагивал локон, свисающий со лба. Ей было жарко, и ей это нравилось. Чтобы согреться, она без конца передвигалась, сновала по дому, пересекая его огромные пространства с неповторимой грацией, обычно отсутствующей у простых кухарок. Он не угадал только с варёными яйцами – сегодня Вера задумала омлет с зелёным луком. Четыре яйца упали в миску, были перемешаны с мукой и молоком, взбиты вместе с искрошенным луком, и всё это было вылито в большую сковороду. Минут через десять омлет проследовал на две тарелки, а те – на стол для завтрака. Окна кухни запотели от разницы температур в доме и снаружи. Вера устало присела на стул, потянулась за кофе и подцепила вилкой кусок омлета.

– А кетчупа сегодня нет? – немного иронично спросил Адам.

– Нет, ты же видишь, что сегодня нет.

– А ты завтра свободна?

Она подняла на него свои глаза прилежной школьницы, зажав вертикально в руке вилку с куском омлета на пути ко рту.

– Да, а что?

– Если свободна – сходи купи кетчуп.

– А если не захочу?

– Заставь себя.

Он вытер губы салфеткой.

– Вот-вот, заставь.

Сказав это, он опустил хитрый взгляд в тарелку и продолжил поглощать омлет, больше не обращая внимания на жену. Заинтригованная таким откровенным мачистским наездом, Вера смотрела на мужа в упор. Но поскольку он продолжал молча жевать, она встала и направилась к кухонному шкафу. Как только она повернулась к Адаму спиной, он бросил короткий взгляд на неё, удовлетворённо улыбнувшись. Он увидел, как она открыла дверь шкафа, выдвинула целую упаковку бутылочек с кетчупом и взяла в руки белый конверт, приклеенный к ней скотчем. Она повернулась к мужу, всё ещё ничего не понимая, легко открыла незаклеенный конверт и вытащила два авиабилета знакомой авиакомпании.

– Может, объяснишь?

– Не узнаёшь билеты на Трансаэро? А я думал, ты была стюардессой.

Она пожала плечами и улыбнулась:

– Ты же знаешь, что нет.

Он не смог удержаться от намёка на игру, в которую они любили играть в первые месяцы после свадьбы. Каждый придумывал себе воображаемую биографию: она – потому что у неё не было прошлого, он – потому что у него прошлого было слишком много.

– Минводы. Вот куда ты хочешь, – наконец поняла она, заглянув в билет, – но всего на сутки, туда-обратно…

Он отхлебнул кофе.

– Больше, чем на сутки, мы не можем. Не забывай, что послезавтра, например, у нас здесь ужин, мы принимаем гостей, – пояснил он.

Она ничего не забыла. И именно поэтому так удивилась. Послезавтра они принимают друзей Адама. С их жёнами. Вечер обещает быть приятным, непринуждённым и даже весёлым. Она предвкушала его с удовольствием.

– Ну и что?

Вера выжидала, охваченная неким нетерпением забавной игры, счастливая, что купилась на этот розыгрыш, и довольная тем, что поступила, как он хотел, и не испортила ему впечатления от сюрприза. Адам залез двумя пальцами в нагрудный карман своей рубашки и, как фокусник в дешёвом цирке, с искусственной улыбкой вытащил листок бумаги, похожий на письмо, которое он развернул театральным жестом и стал читать:

– Уважаемый господин Борейко, в прошлом году вы посетили наше хозяйство вместе с вашей очаровательной супругой. Вспоминаю энтузиазм вас обоих. Особенно то удовольствие, с которым ваша супруга осматривала окрестные горы, луга и леса. Природа у нас очень красивая. Тогда я вам сказал, что в мои намерения не входит продавать ферму. Но сейчас мои семейные обстоятельства изменились, и я вынужден…

Надо ли читать дальше? Наступившая в кухне тишина нарушалась только гудением генератора за стеной. Вера застыла на несколько секунд, как бы не решаясь поверить услышанному. Действительно, путешествуя в прошлом году по Северному Кавказу, она напали на совершенно потрясающее место, оба влюбились в окрестности и в ферму, настоящий конезавод, в котором прожили пять дней и подружились с хозяином, бывшим лётчиком международных авиалиний. Во всяком случае он так представился. Вернувшись домой, они об этом больше не говорили. И теперь Вера начинала понимать, что, когда мимоходом Адам спросил хозяина, не продаётся ли ферма, он сделал это не только из праздного любопытства. Что-то, видимо, у него щёлкнуло в голове уже тогда. Перед отъездом из урочища, уже сидя в арендованной на время машине, Вера видела, как Адам протянул хозяину визитную карточку со своим адресом.

Прикосновение мужа вывело её из задумчивости. Адам взял её руку двумя ладонями и сильно сжал. Вера улыбнулась и получила улыбку в ответ. Запотевшие окна кухни постепенно оттаивали, рассеивался и утренний туман за окном. Вдруг она выдернула руку, поднялась так резко, что стул отлетел к мойке, и выскочила из кухни. Удивлённый Адам поставил стул на место и невольно последовал за женой. А когда настиг её в гостиной, она бросилась к нему, как бы ища защиты, и Адам крепко обнял её. Из глаз женщины катились крупные слёзы, и она старалась запрятать лицо в плечо мужа. Он немного отступил, чтобы посмотреть ей в глаза. Слова казались бесполезными. Их взгляды встретились, и стало понято, что это были слёзы смущения и радости. А может, благодарности. И тогда оба прыснули от смеха. В этом детском смехе сквозило настоящее счастье любви и доверия друг к другу.

* * *

Из тумана постепенно выплыли строения на краю леса – низкая каменная ограда, за ней большой жилой дом, без претензии на виллу нуворишей, два больших сарая, крытых черепицей, посыпанная гравием дорожка, ведущая к крыльцу и к сараям. И всё это на фоне осенней хляби и грязи. В целом мрачновато, но ничего общего с картинкой дома с привидениями из голливудского ужастика с его традиционными кошмарами. Наверное, потому, что из трубы дома валил уютный дымок.

По мере приближения машины очертания дома становились всё более чёткими, развенчивая фантазию авторов детективных романов.

– Это здесь, – сказал Огонёк.

– Слишком на отшибе, – отозвался Вальтер.

– Что? Не подходит для схрона? – спросил Фефа.

– Нет, Фефа, не очень, чужие сразу бросятся в глаза.

Взгляд Фефы снова вопросительно скрестился со взглядом Вальтера в зеркале заднего вида.

– Здесь нас сразу засекут, – заключил тот.

И это было именно так, потому что вокруг дома, к которому они уже приблизились, просматривались только унылые поля и возвышались два рядка хилых тополей. Чуть дальше угадывалась обмелевшая речка, а за рядом тополей – овраги, снова поля и заросли кустарника, в общем – скупая природа.

– У тебя правда ничего получше нет? – спросил Фефа приятеля.

– Ну в данный момент ничего…

Кроме их машины других машин на дороге не было видно за километр. Их приближение к зданию можно было бы заметить отовсюду. Фефа притормозил, осторожно сдал машину вправо, чтобы она пересекла шоссе. И когда она уже въезжала во двор дома, Огонёк резко распахнул дверь, выскочил из машины, которая продолжала двигаться, поскользнулся на замёрзшей земле, неловко упал, но быстро поднялся и рванул в сторону дома.

– Чё это с ним? – почти закричал Фефа. – Ты чё творишь, Огонёк?

– Тебе объяснить или нарисовать? – скороговоркой ответил Вальтер. – Пригнись-ка лучше…

Когда они начали тормозить и до дома оставалось каких-то десять-пятнадцать метров, именно в этот момент со стороны здания раздались выстрелы. Три или четыре. Окошко возле Вальтера разлетелось на мелкие куски. Фефа вжался в кресло и пригнулся. Руль впился в бок, и боль напомнила ему детство, когда он задыхался от сильного бега.

Окрестность снова погрузилась в тишину. Как будто природа заснула.

– Это ещё что за лажа? – выдохнул Фефа.

– Замолкни, молчи и не двигайся, – вполголоса отозвался Вальтер.

Посреди пустынного двора неподвижная машина выглядела просто железной коробкой, а в нагретом воздухе над капотом как будто плясали сараи, отдалённые деревья и замурованные окна дома.

– Они подойдут ближе, чтобы посмотреть, – снова тихо сказал, почти прошептал Вальтер.

– Кто они?

– Они не знают, что мы вооружены…

– Кто придёт что посмотреть? – повторил вопрос Фе-фа. – Что это вообще за херня?

Вальтер вздохнул. От сиденья шёл запах, от которого его воротило. Запах женщины. Снаружи не доносилось никаких звуков. В проёме между сиденьями он видел светлые волосы Фефы, кусок приборной доски и выключенное радио. В машину стал проникать холод.

– А Огонёк знает, что мы вооружены? – просипел Фефа.

Ясно, что он им скажет. Надо было привыкнуть к мысли, что его приятель Огонёк переметнулся в стан врага, и сейчас только это имело значение, больше, чем лицо этого врага, больше, чем побег, пули и смерть полицейского.

– Слинял твой Огонёк.

В голосе Вальтера прозвучало презрение, которое Фефа принял на свой счёт и уже собрался ответить, громко, матерно, забыв об осторожности, когда Вальтер приказал:

– Погоди.

Он увидел, как Фефа нервно поигрывает пистолетом в правой руке. Секунды как будто застыли на месте. Вальтер сидел, опустив взгляд. Фефа вперил свой в бардачок, который снова открылся. Казалось, тишину можно было услышать. Оба затаили дыхание. На рукоятке пистолета пальцы Фефы леденели.

Неожиданно послышались чьи-то шаги. Совершенно отчётливо шаги приближались, похрустывая на мёрзлой земле. В проёме между сиденьями рука Вальтера схватила запястье Фефы. Рука была ненормально горячей, и Фефа даже про себя удивился.

– Я скажу когда, – пробормотал Вальтер.

Ровные шаги продолжали приближаться. Шаги были разными – одни размеренные, другие, сзади, торопливые. Вдруг звук шагов прекратился.

– Вальтер!

Этот голос ему что-то напомнил…

– Вальтер!

Низкий, довольно неприятный, но знакомый мужской голос. Неприятный, но знакомый, очень даже знакомый.

– Вальтер! – снова позвал голос с едва уловимым кавказским акцентом.

– Вот сука! – прохрипел Вальтер сквозь зубы.

Он увидел, что Фефа по своей привычке вопрошающе сверлит его взглядом. Он отвёл взгляд и протиснулся на несколько сантиметров ближе к дверце, обитой кожей и тоже пахнущей духами.

Один за другим раздались три новых выстрела, и Фефа кончиком языка облизал пересохшие губы. Он не сразу догадался, что Вальтера задело. Пуля, пронзившая дверцу машины и массивное тело товарища, приступила к своему чёрному делу. Она была всего лишь орудием, посланцем какой-то более мощной, потусторонней силы. Всего лишь слепым посланцем, но при этом плотоядным и кровожадным, как пиранья.

Шаги снова стали приближаться.

– Давай, сейчас, – хрипло выдохнул Вальтер.

Фефа приподнялся. Человек, которого он никогда раньше не видел, стоял у носа машины. Оставалось только выстрелить, и Фефа выстрелил. Дождик из стеклянных осколков усеял капот машины, часть их попала и в салон. Фефа мотнул головой, чтобы стряхнуть осколки, глядя, как человек падает. Вальтер молчал. С позиции полулежа на сиденье было видно, как другой человек стремглав помчался в сторону шоссе. Импульсивно Фефа выскочил из машины, забыв о Вальтере и ни секунды не подумав о том, что и другие стрелки могли спрятаться во дворе, в кустах или за домом. Он прицелился в бегущего и выстрелил, но вместо выстрела раздался щелчок. Осечка. Пистолет заклинило. Фефа снова нажал на курок. Снова осечка. Несколько секунд он обескураженно смотрел на оружие. Потом стал дёргать спусковой крючок, как капризный ребёнок, пытающийся овладеть непослушной новой игрушкой. Раздался выстрел, и пуля ушла в землю прямо у него между ног. Он невольно подпрыгнул, скривился, бросил пистолет на землю и поднял глаза. Человек бежал уже по шоссе, и Фефа бросился за ним вслед.

Когда Вальтер сумел выбраться из машины, то заметил в отдалении двух мужчин, бегущих друг за другом, но не смог определить ни расстояние до них, ни дистанцию между ними. Он вдруг перестал слышать что-либо вокруг, даже топот их ног по шоссе во внезапно наступившей тишине. Ему показалось, что его замуровали в стеклянный сосуд, в котором медленно поднимаются одновременно раскалённое масло и ледяная вода, не мешая друг другу. Когда он прислонился к кузову автомобиля, то уже не слышал даже каркающих над ним ворон.

Усилием воли бегущий человек пересёк шоссе и углубился по тропе в заросли. Едва не подвернув ногу, он тихо выругался сквозь зубы. Инстинкт побуждал его выругаться матом и громко, но приличия не позволяли, потому что молодой человек по имени Андрей Благо считал себя культурным и хорошо воспитанным для уголовника. К своей машине, «Ладе»-девятке, он дошёл, не думая о своём преследователе, вернее – смутная мысль о нём молнией несколько раз пронзала его мозг, вызывая противное нутряное чувство, похожее на страх. Но отнюдь не это чувство заставляло его думать о деталях, имеющих более важное значение для культурного и хорошо одетого уголовника, к которым он себя не хотел причислять: о густой, жёлтой грязи, прилипшей к обшлагам брюк и о крови подстреленного им человека. Усевшись за руль «Лады», он открыл бардачок и весь сжался, не увидев ключа зажигания, хотя точно его туда клал. И он опять не стал материться вслух.

Выскочив из машины, он бросился наутёк, думая только об испачканных брюках, и скрылся в зарослях как раз, когда тяжёлый силуэт Фефы возник со стороны шоссе. Когда тот достиг брошенной «Лады», где уже никого не было, он тяжело дышал и был скорее похож не на человека, а на большого червяка, выползшего из-под земли по весне после долгой зимы в надежде ожить.

Ругательство иногда может звучать мягко. То, которое произнёс Вальтер при виде трупа у своих ног, мягким не было.

– Жирный козёл, хер с тобой, – процедил он с полузакрытыми от боли глазами.

Переполнявшее его чувство отвращения было сильнее боли, но тело к боли уже приготовилось. Рана на шее убитого напоминала причудливый цветок на шее светской дамы, а кровь, стекавшая по ней, – бархатную ленточку. Взглянув на труп ещё раз, Вальтер прикрыл глаза и потерял сознание.

Только тогда Фефа, шедший ни с чем со стороны шоссе, заметил товарища и припустил бегом. Нечленораздельный крик, который он издал, подбегая, разнёсся над деревьями как призыв о помощи. Подбежав, он буквально рухнул на Вальтера, лежащего на земле, всей массой своего грузного тела и стал его трясти, повторяя:

– Вальтер… Вальтер… ну же, ну же…

Постепенно повторяемое имя стало звучать всё глуше, бессвязно, вопросительно, скорбно. Но его слова уже не возымели действия, и здесь, перед домом с тёмными стеклами, в этом дворе, объятом ледяным холодом, в двух шагах от незнакомого трупа, он понял, что немолодой Валерий Терниев был, в сущности, его единственным другом и даже родным дядькой, с которым ходят на охоту или рыбалку, иногда переругиваются или весело проводят время в домах отдыха, как показывают по телевизору.

– Вальтер…

С застывшим выражением ужаса на лице, стоя на коленях на промёрзшей земле, Фефа созерцал чёрную кровь, медленно растекавшуюся по спине своего друга. Он снова приподнял его за плечи, снова произнёс его имя и снова крепко обнял, как никогда, наверное, в жизни, ощущая свою беспомощность. Даже когда его арестовывали на окраине города. Тогда он хорохорился и даже почти расположил к себе ментов своими солёным шутками. Сейчас было не до шуток. Случилось невероятное. Он оказался в новой ситуации, которую не мог ни контролировать, ни смотреть правде в глаза, он просто отказывался её понимать, впервые оставшись один на один с раненым другом. И ему так не хватало взгляда друга для поддержки.

– Вальтер, мать-перемать… – вырвалось у него из пересохшего рта.

В тюрьме они держались вдвоём против всех. Чтобы уцелеть и обороняться, они всегда действовали единым фронтом. И вот вдруг после бешеной гонки, объединившей их ещё за тюремными стенами, Фефа почувствовал, как его грубо погрузили в загадочный и жестокий мир Вальтера, совершенно ему неизвестный и непонятный. Понять и переварить это вот так сразу было для него слишком трудно, почти невозможно. Долгим взглядом он обвёл сумрачный дом, который должен был им служить надёжным тайным укрытием, череду неказистых, потемневших сараев, весь этот враждебный двор вокруг, каменную ограду и сорную траву. Потом поднял глаза к небу, как будто нарисованному углём, пробежал взглядом по тёмным деревьям и, ничего не поняв, почувствовал себя раздавленным, совсем-совсем маленьким, не больше песчинки.

Но всё равно надо было действовать. Он осторожно положил Вальтера на землю, встал, развернулся и быстрым шагом направился к человеку, которого он убил. Без церемоний вывернул ему карманы и нашёл то, что искал, – ключ зажигания. Оставалось только подобрать с земли свой пистолет. Когда он почти бегом двинулся в сторону шоссе, зажав в левой руке ключ зажигания, единственными свидетелями его ухода были всё те же тёмные деревья. И только когда он добрёл к чужой брошенной «Ладе»-девятке, глаза его от усталости или чего-то ещё, в чём он не хотел бы признаваться, наполнились слезами.

* * *

Если ты носишь слишком тесные туфли городского типа, шагать в них по рыхлой деревенской земле означает спотыкаться на каждом шагу. Андрей Благо в этом убеждался уже некоторое время. Пару раз он даже чуть не упал в лужицы, встречавшиеся по пути. Но в конечном счете он мог считать себя везунчиком, потому что легко отделался. А его приятель Марат там так и остался лежать. Разве можно было предвидеть, что у тех людей окажется оружие. Интересно, как они раздобыли его? На этот вопрос мог бы ответить Саня Огонёк, который их сдал, но ловкий Саня исчез, слинял, словно испарился, с самого начала стрельбы. И правильно поступил – Марат не стал бы сортировать пассажиров «Мазды». Остановившись возле подёрнутой льдом лужи, Андрей наклонился и посмотрел, как в зеркало, на своё лицо. «Рыцарь печального образа, господин Благо».

Он захотел причесаться, но не обнаружил расчёски в кармане. Решил было намочить ладони в луже, чтобы ополоснуть лицо, но передумал и стал оттирать от грязи края брюк. Минут через двадцать он, пошатываясь, вышел на просёлочную дорогу, а ещё через полчаса водитель какого-то грузовика высадил его на площади автобусной станции на окраине города. Денег не взял. Молодого человека в мятом костюме, грязных туфлях и с растрёпанными волосами он, возможно, принял за алкаша или наркомана.

Эта дорога была ему совсем незнакома – извилистая, узкая, с выбоинами и трещинами. Обычная российская просёлочная дорога. В другое время Фефа полюбовался бы окружающим пейзажем, подышал бы вольным воздухом. Но этим утром ему было не до того, и он мчал по неизвестной дороге неизвестно куда, потому что так было надо и это был единственный выход. Дорога пересекала посёлки, бывшие когда-то совхозами, но не ставшие прекрасней в капиталистические времена. Попадались и элитные посёлки, огороженные высокой противошумовой оградой, за которую не заглянешь. И наоборот – почти каждый простой, не элитный поселок или деревушка начинались с оград кладбища. А ещё вдоль дороги были понатыканы многочисленные щиты с рекламой, почему-то часто на английском языке. «Вроде не в Америке живём», – машинально думал Фефа. Некоторую рекламу он прежде, до тюрьмы, не встречал. «Прогресс!» – думал он. То и дело его взгляд в утренней полутьме выхватывал церквушки, и тогда он снижал скорость и крестился. А если попадались стайки ребятишек, идущих в школу, душу заволакивала острая, нестерпимая печаль. В общем, обычная российская дорога. Но самое главное – она куда-то вела. Подальше от стрельбы и трупов. Сжимая руками руль «Лады»-девятки, которая подчинялась ему не хуже «Мазды», Фефа с отяжелевшими веками и заиндевелым сознанием отсчитывал километры пепельно-серого пейзажа, посеребрённого туманом, и если на секунду забывал о гололёде, то руль ему сразу же об этом напоминал, как и стоны Вальтера на заднем сиденье. Пришлось остановиться.

Минуты, потраченные на то, чтобы приподнять раненого и повернуть его в удобное положение, показались Фефе длиннее дня в камере заключения. Ворочая Вальтера, он повторял растерянно его имя, но в ответ слышал только постанывание или вообще молчание. Потом он вышел на воздух, прикрыл за собой дверь и, устало опершись о машину, стал нащупывать в кармане куртки воображаемые сигареты. Может быть, выместить досаду на машине и нанести по корпусу серию боксёрских ударов?

– Фефа, – раздалось в открытое окно машины.

Он нагнулся и улыбнулся Вальтеру. Обоим было нестерпимо холодно.

– Надо ехать, Фефа… Не тяни…

Перед тем как включить зажигание, немного успокоенный тем, что услышал голос Вальтера, Фефа спросил:

– А чё это за клоуны были-то?

Они миновали мост через реку. Заляпанная грязью дощечка чёрными буквами на белом фоне указывала путь к озеру. На секунду Фефа всмотрелся в тёмную гладь воды. Что она для него значила? Просто что-то холодное, чёрное и мокрое. Совсем не успокоительное, скорее тревожное. По крайней мере в данный момент. Он вспомнил вдруг, что, отвечая на его вопрос, Вальтер пустился в пространные объяснения, которые ничего не объяснили, такими путаными и еле слышными были его слова, практически сошедшие на шёпот. Он даже перестал слушать. Они пересекли какой-то посёлок, обогнули в центре мраморный памятник павшим в каких-то боях. У дверей булочной разговаривали две женщины.

Вальтер отчётливо ответил только на один вопрос.

– Куда мы теперь? – спросил Фефа.

Вальтер назвал место.

Фефу охватило беспокойство.

– Ты уверен, что нам туда надо?

* * *

– Борис звонил, – сказал конюх. – У них в «Золотом седле» тоже есть больные лошади. Боюсь, что это опять эпидемия.

Адам поблагодарил служащего и продолжил обход хозяйства. Оживление в конюшне было в самом разгаре. Лошади фыркали, перебирали ногами, тёрлись о барьеры, люди сновали туда-сюда. Один лопатой разбрасывал овёс в кормушке, другой тянул шланг от крана, собираясь включить воду. Адам подошёл к животным.

– Адам Фёдорыч, я хотел вас спросить…

Адам обернулся. Из проёма дверей на него смотрели тёмные глаза ещё совсем не старого человека, выделяясь на круглом добродушном лице, уже подёрнутом краснотой от привычных возлияний.

– Один день на следующей неделе? Согласен, бери, Паша, – ответил хозяин, не отрывая взгляда от лошадей. – Но с одним условием – принеси мне кусок торта с вашей свадьбы, угощу жену. Она любит сладкое.

Он с улыбкой минуту смотрел, как служащий, попросивший один день отгула, тяжело шагает между стойлами в полумраке конюшни. Паша был первым и лучшим из конюхов, кого Адам нанял на работу в своём питомнике. Незадолго до продажи хозяйства её предыдущий владелец уволил Пашу по причине, о которой Адам не хотел знать.

– Меня все устраивают, кроме него, – добавил продавец конюшни, когда они заключали контракт.

Из всех прежних работников Адам оставил одного Пашу. В посёлке хорошо отзывались об этом добродушном, общительном мужике, который ему сразу понравился, когда они встретились в поселковом кафе, выпили по рюмашке и потолковали. И с того момента Адам никогда не пожалел о своём выборе. Поговаривали, правда, о странной «манере» Паши обручаться по нескольку раз в году, а потом не жениться, что неодобрительно воспринималось народом как «дурацкая забава». Зато в уходе за лошадьми ему не было равных.

– Ты, небось, хочешь взять пятницу, под выходные, Паша? – с улыбкой спросил Адам.

Оба засмеялись, и лицо конюха залила краска.

– Да, если можно, на этот раз всё, решил окончательно, женюсь. Свадьбу сыграем через месяц.

Вот так, из месяца в месяц, приливы энтузиазма у Паши сменялись разочарованиями. Когда Адам рассказывал об этом Вере, та принимала сообщения близко к сердцу и начинала переживать, ставя себя на место несчастных, которых бравый конюх соблазнял, а потом бросал. Так и жди, что одна из них однажды явится в питомник «с пузом» и устроит скандал. Сидя на кухне за завтраком, Вера гадала: «Ну и кто это будет на сей раз? Какая-нибудь приезжая? Официантка из нашего кафе? Учительница детских классов из поселковой школы?» Ей хотелось бы ограничить круг возможных Пашиных «жертв». Так она про себя называла избранниц конюха. Но сегодня утром, глядя через кухонное окно на двор питомника, на Адама, отдававшего распоряжения, она чувствовала какое-то напряжение, и ей не хотелось думать о Пашиных «обручениях». И вместо того, чтобы, как всегда, допить свой овощной сок из маленькой бутылочки, она вылила остатки в раковину и включила радио.

– …подробности слушайте в нашем вечернем выпуске новостей, – закончил приятный женский голос в приёмнике.

Подробности Вере были ни к чему. Того, что она услышала, было достаточного, чтобы её охватило беспокойство. Зимний пейзаж вдруг навеял смутную тревогу. В дымке утреннего тумана Адам за окном показался ей недосягаемым. Но это не должно было помешать ей быстро дойти до него. По радио заговорили о лечении радикулита. Когда Вера торопливо пересекла двор, чтобы подойти к Адаму, работники деликатно отошли на некоторое расстояние.

– А может, лучше не надо…

– Не надо что?

– Не надо туда…

– Давай посмотрим!

– Чего там смотреть, Фефа. Я не хочу его в это впутывать…

– В нашем-то положении?

– Не хочу его в дерьмо макать…

– А мы сами не в дерьме, что ли?

Инстинктивно он резко дал руль вправо, и ёжик, перебегавший дорогу, остался жив.

* * *

Седой мужчина в пальто цвета кэмел, дыша себе на замёрзшие руки, чуть склонился над трупом, уносимым на потрёпанных носилках. Его уже давно перестали волновать картины насильственной смерти. Независимо от того, заставал ли он их на тротуаре перед баром в злачном квартале города или, вот как здесь, в промёрзшем дворе заброшенного дома в унылом предместье, ему было безразлично. Он уже повидал столько трупов, столько обезображенных, синюшных тел, что для него глубокая рана от бритвы была ненамного «живописней» дырки от выстрела в упор из пистолета с глушителем. Все трупы были похожи один на другой. Для него они были просто номерами лотереи, и вытянутый номер всегда оказывался проигрышным.

В чём можно было упрекать этого человека в пальто цвета кэмел? Жёлтая пресса, например, любила сравнивать полковника полиции Никифорова с одним действующим министром, говоря, что оба получили должность благодаря свирепому выражению лица. Запах мёртвой плоти гораздо больше говорил его разуму, а не его чувствам. А имя трупа всегда пробуждало в нём некое загадочное движение памяти, каждый раз, когда его вызывали на место преступления – убийства или перестрелки, его первой мыслью всегда было: «Знаю ли я его? Узнаю ли?»

В очередной раз он как будто с облегчением вздохнул и заключил:

– Марат… Марат Джаниев.

И когда он повернулся к стоявшему рядом сотруднику в кожаной куртке, то заметил, что тот, похоже, уделяет больше внимания следам крови на капоте «Мазды», чем имени, которое было произнесено.

– Хотите знать моё мнение, голубчик? – спросил он майора Мареева, повышая тон. – Так вот, они сделали это нарочно, назло мне!

А поскольку майор ничего не ответил, полковник добавил:

– Точно. Специально! Это провокация! Свинью мне хотят подложить!

Мареев размышлял, должен ли он ответить улыбкой на подобие улыбки, адресованной ему старшим по званию. И, как всегда, выбрал невозмутимость.

– Вот я и вернулся на двадцать лет назад, – продолжал Никифоров. – За два месяца до пенсии, это просто везуха!

Глядя на удаляющегося полковника, Мареев испытал неловкость, смущение, почти неприязнь. У них был побег из тюрьмы, убийство полицейского, а теперь ещё и труп известного бандита, и всё, что начальник счёл нужным сказать, был обрывок фразы о его предстоящей пенсии. Майора это просто возмутило. И хуже всего то, что полковник так говорил совсем не из цинизма и не для того, чтобы скрыть свои чувства или заботы, а потому, что считал это естественной, нормальной реакцией.

Мареев потёр переносицу, у него это, похоже, уже стало дурной привычкой. Он обогнул «Мазду» и прошёл мимо чёрной машины полковника. Сотрудники обрабатывали двор, двое делали замеры, третий, встав коленями на землю, рассматривал жёсткую траву и замёрзшую грязь. Надеясь, что его не заметят, Мареев ускорил шаг. Через сотню пройденных метров он получил то, что хотел: последний раз взглянуть на свой второй труп за утро. Пока через несколько секунд тело того, кто был Маратом Джаниевым, не исчезнет внутри санитарной машины, майор мог окинуть взглядом ершистые волосы мёртвого бандита, его глаза, широко открытые в небо, и чёрную дырку под глазом.

* * *

На лбу у лошади было светлое пятно, а над ушами у неё свисала кокетливая, лихая грива. Ей явно не нравилось, когда за ней наблюдают и когда её рассматривают. Над лужком, покрытым стриженой, хрусткой травой, плыли, обещая снег, белые облака, похожие на пятно на лбу у лошади. Чуть дальше, у здания, сновали люди, работал трактор. На землю вывалили кучу навоза. В одном глазу у лощади вспыхнул сердитый огонёк. Она точно не любила, когда на неё смотрят чужие. Если бы она знала, что тот, кто сейчас смотрел на неё уже некоторое время, испытывал какое-то новое чувство, как будто открыл для себя что-то диковинное, она, конечно, вытерпела бы этот взгляд. Но ей не нравилось, и лошадь сделал пару шагов навстречу незнакомцу, фыркнула и тряхнула своей красивой головой. И Фефа испуганно отпрянул. В сущности, он пока ещё не понял, на что надо смотреть повнимательнее. На строения, на главный дом, на двор, на лошадей или на лужайку, на которой он стоял. Всё это он видел впервые. Он провёл рукой по лицу, пальцы коснулись колючей щетины, в глазах щипало. Они, наверное, покраснели. От усталости по его телу то и дело пробегала дрожь. А ведь утро ещё только начиналось…

Когда он проник на территорию усадьбы, никто у него ничего не спросил, никто не подошёл узнать, ни что это за люди сидят в «Ладе»-девятке, ни что им надо. Кто только не приходил в этот двор, столько людей, друзей или поставщиков. А сейчас здесь, посреди лужайки, на шикарной, зелёной, несмотря на зимнее время, траве стоял он, Феликс Фагин, опьянённый запахами деревни, которые ему не так часто доводилось вдыхать. Запах травы и крупных животных. Какие же запахи до этого сопровождали его жизнь? У пустырей, у подвалов зданий, у зачуханных улиц совсем другие запахи. Это запахи запустения, гниения, сырого цемента и пыли. Выбросы пивных паров из кафе, прокуренных до зари, запах мотоциклетного масла и бензина, а в платных туалетах – ядовитый запах антисептика и дешёвого мыла. Короче, запахи бедности, не говоря уже об испарениях тюрьмы, гадостного супа, запахе хлорки в кране с холодной водой и всего такого прочего… Вот что он, Фефа, привык вдыхать с детства в своей недолгой жизни. Поэтому вдыхать сейчас запах природы и лошадей его ноздри отказывались, а виски больно сдавило. И восхищение, с которым он вошёл во двор усадьбы, сменилось чувством отрешённости, отвращения и досады на самого себя. Он заметил двух мужчин, стоявших примерно в полусотне метров от него, застегнул куртку и решился подойти.

* * *

– Мы быстро смотаемся туда и обратно, – говорил Адам. – Будем там завтра вечером и вернёмся через день.

Человек, к которому он обратился, был примерно его возраста, лет пятидесяти. Не будучи деревенским жителем, это был мужчина крепкого, крестьянского сложения, с квадратной приземистой фигурой на коротких и мощных ногах. Он мотнул головой как бы в знак благодарности Адаму за полученные указания и взобрался на свой трактор. На минуту он подумал, что хозяин забыл справиться о его здоровье, как делал каждое утро. Но и не подумал упрекать его за это, потому что заметил озабоченный с утра вид хозяина, а когда шумно заводил мотор, то увидел, как тот делает ему знак подойти:

– Ну как сегодня твоя язва, Михалыч?

– Так себе, не очень, Адам Фёдорович…

– Ты знаешь, сегодня утром слышал по телику, что в Таиланде для лечения язвы продают новорождённых крыс, их надо есть варёными… Так что не стесняйся… здесь у нас крыс навалом… Моя жена будет только благодарна…

Михалыч улыбнулся: хозяин не забыл о нём. Хотя шутка показалась ему несколько сомнительной, потому что во взгляде Адама не было улыбки. Когда он отъезжал на тракторе, тот уже шагал в сторону стойла с жеребцами, как вдруг незнакомый голос заставил его остановиться:

– Это вы Борейко?

– Я, а что? – сухо ответил Адам.

– Пойдёмте со мной!

Голос звучал настоятельно и не вязался с видом крепкого парня, переминавшегося с ноги на ногу. Изображая лицом нетерпение, Адам посмотрел на часы.

– Пойдёмте, – повторил Фефа.

– А вы кто?

– Сейчас не время для базара. Я сказал, пойдёмте со мной! Значит, надо идти, и побыстрее!

Адам смерил незнакомца взглядом.

Тому явно было не по себе, и не только потому, что он, видимо, разучился вежливо разговаривать с людьми. С такими, как Адам Борейко, у Фефы вообще не было случая общаться. И мест таких он никогда не посещал. Но было ещё кое-что: такой агрессивный тон он взял, скорее всего, от смущения, потому что незнакомый господин спокойно стоял перед ним на фоне шикарного пейзажа, и всё это его завораживало и подавляло.

Неподалёку от них молодой человек закрывал заднюю дверь фургона, в котором колготился жеребёнок. Адам проводил его взглядом и повернулся к Фефе:

– Вы что себе вообразили и за кого здесь себя принимаете? – сказал он весьма твёрдым тоном. – И что это вообще всё означает, а? Я здесь у себя дома! Извольте немедленно покинуть моё частное владение!

Фефа напрягся и отвёл взгляд, не зная, куда его направить. Наконец уставился в землю и пробормотал, глотая слова:

– Ладно… ладно… Всё путем… Нет проблем…

И снова стал переминаться с ноги на ногу. Выжидая, Адам молча смотрел на него.

– Там… Вальтер… – выдавил Фефа.

Адаму пришлось собрать все силы, чтобы не выдать своих чувств. Вальтер. Только что Вера приходила сообщить ему, что осуждённый Валерий Терниев с сообщником совершил побег из тюрьмы и они убили полицейского. Никаких других подробностей по радио больше не передавали. И вот теперь сообщник стоял перед ним, и Вальтер тоже был неподалёку.

– Где? – тихо спросил Адам.

Кивком головы Фефа указал за пределы двора. Они одновременно, друг за дружкой, быстрым шагом двинулись к воротам. Адам, казалось, перестал замечать своих работников вокруг, не смотрел и на животных. Вальтер. Он думал только о Вальтере и о том, что уже раньше не раз испытывал желание его увидеть, спустя столько лет. Фефа же спрашивал себя, почему этот человек, идущий за ним, не обращается к нему на «ты».

Владение окаймляла просёлочная дорога. По ту сторону тянулись бесконечные поля, запорошенные жидким первым снегом. Дальше, к югу, жгли кустарник, и чёрный дым рваными клочьями поднимался в серое небо. C запотевшими стёклами «Лада»-девятка стояла в сотне метров от входа на ферму. Вальтер не чувствовал движения пули в теле, но ему это было уже безразлично. Было бы даже хуже, если бы он определил её место, потому что ему доставляло болезненное удовольствие представлять в уме, где именно застрял этот округлый заострённый кусок металла. До невозможности упрямый, ужасно настырный и злой.

Вдруг сквозь запотевшее окно он разглядел две синеватые фигуры, после чего передние дверцы машины распахнулась. Внезапно к нему вернулась боль. Внутри что-то порвалось. Тихий такой, глухой щелчок. Как подземный взрыв. Но он держал глаза раскрытыми, не хотелось пропустить момент.

Адам присел на переднее сиденье, захлопнул дверь и несколько секунд медлил, прежде чем повернуться.

– Привет, Вальтер.

Фефа включил мотор. У Вальтера хватило сил вместе с улыбкой адресовать Адаму слабый, непонятный жест, как бы означавший: «Ну да! Это я! Вот явился, не запылился» или «Ты думал, что мне крышка, а вот и нет, меня никогда не ухлопают!»

Машина тронулась с места, и Адам, глядя перед собой на дорогу и низкое небо, может быть, слишком сухо велел: «Давай сделаем круг позадками».

* * *

Комната, обитая вагонкой, выглядела по-деревенски добротно. Уют ей придавали и старые семейные фото в рамках, развешанные на гвоздиках, вколоченных прямо в стену, и неказистые пейзажи, похоже, выполненные художником-любителем, и причудливая люстра из разноцветного стекла с зелёным абажуром, и особенно старинный комод, заставленный фигурками лошадей.

– Врач скоро будет, – сказал Адам, входя в комнату. – Отдыхай пока.

– Спасибо, Адам.

Голос Вальтера был едва различим, звучал глухо через чуть приоткрытые губы, и всё его лицо выражало беспомощность, к которой он не привык. Прислонившись носом к окну, Фефа наблюдал за движением во дворе фермы, время от времени зябко и резко поводя плечами, как будто хотел сбросить змей, заползших под его куртку.

– А как Вера? – спросил Вальтер.

Рубашку с него сняли, и рядом с ним на тумбочке горкой лежали чистые белоснежные салфетки, а в пластиковой корзинке на полу уже валялись другие, скомканные и пропитанные кровью.

– Нормально. Ты её скоро увидишь. Она поехала в магазин купить кой-чего.

Фефа зашёлся кашлем, и Адам перевёл озабоченный взгляд на него. Вальтер заметил это.

– Прости, я не знал, куда ещё податься, – начал он. – Вот мы и подумали, что… В общем, я себе сказал, что…

Адам смотрел теперь, как Фефа нетерпеливо стучит носком своей кроссовки по стене, под окном.

– Извини меня, что я сюда приперся… к тебе…

Движением головы Адам успокоил Вальтера, а тот в ответ подбородком указал на Фефу.

– Его дружок нас сдал…

И он сразу замолк, так как с каждой секундой слабел всё больше и больше, надеясь вызывать у Адама целую гамму воспоминаний о стольких вещах и стольких годах. Но Адам не спешил с вопросами. И Вальтер решил добавить:

– А Марат Джаниев…

– Меня это не интересует, Вальтер, – мягко прервал его Адам.

Вальтер не понял, что этим хотел сказать его бывший напарник.

– Я знаю, – сказал он, – но Марат убит… Если его брат узнает, что я здесь, с тобой… всё может начаться снова…

Теперь Фефа уже тёр низ стены носком другой кроссовки и тихо шлёпал лбом по оконному стеклу.

Адам подъехал ближе к кровати на треугольной табуретке с колёсиками.

– Послушай, Вальтер, – сказал он, – ты ведь знаешь, чем занимается Арслан Джаниев вот уже десть лет? Недвижимостью. Не станет же он снова заваривать кашу из-за того, что его брата убили…

Вальтер смотрел на него, не отвечая.

– Я помогу тебе встать на ноги, – продолжил Адам. – Ты останешься здесь столько, сколько захочешь, только не перебивай меня. Если захочешь перебраться за границу со своим приятелем, я вам это тоже организую. Всё остальное меня не касается…

Вальтер по-прежнему молча смотрел на Адама. Взгляд его стал жёстче. Он медленно повернул голову в сторону Фефы, который застыл, прислонившись лбом к окну и, наверное, сгорал от нетерпения. Вальтер его хорошо знал. Три года дышать одним воздухом в камере, видеть одинаковые сны и делиться куревом или мужскими откровениями вместо воспоминаний, ведь общих у них не было. Он его слишком хорошо знал, чтобы представить, что сейчас думал Фефа, услышав слова Адама.

Вальтер отвернулся, чтобы Адам не увидел на его лице гримасу разочарования. И не заметил, как тот понимающе трясёт головой и как в его сузившихся глазах мелькнуло что-то озорное, ребяческое. Может, он пытался так выразить своё сочувствие Вальтеру, какое-то понимание. Но вряд ли. Уже поздно, слишком поздно, и всё уже далеко, в прошлом. Да и Вальтера уже вряд ли наставить на путь истинный. С этой мыслью Адам поднялся во весь рост:

– Пойду поищу тебе одеяло.

Когда он вышел, Фефа скользнул к шкафу, куда Адам повесил одежду Вальтера, и порылся там, пока не нашёл мятую пачку сигарет с подтёками крови.

– Будешь? – спросил он раненого.

Вальтер отказался, слабо мотнув головой.

– А я буду. Даже парочку выкурю.

Глаза Вальтера как будто говорили: «Уймись», и Фефа уловил этот взгляд.

– Меня здесь колбасит, муторно как-то, – сказал он. – Я тебе вот что скажу… Дрейфит твой кореш, мнётся, очкует, того и гляди обделается, ей-богу.

Он обвёл взглядом уютную комнату и добавил:

– На его месте… со всей этой лепотой, у меня бы тоже очко играло.

Вальтер попытался приподняться на одном локте и упал.

– Заткнись, придурок…

И уже совсем другим голосом добавил:

– Ты бы знал, кем был Адам…

* * *

Обшлага его брюк, заляпанные коричневатыми пятнами засохшей грязи, невыгодно контрастировали с бежевой расцветкой ковра. Не говоря уже о покрытых вязкой торфяной массой подошвах туфель. Не в силах усидеть на месте, Андрей Благо поднялся. Он вообще был непоседой, не мог долго оставаться в одном положении, даже в таком элегантном салоне, хотя уже почувствовал усталость от гонки – сначала была засада, потом стрельба. И потом изнурительный бег по полям и лесам, какого он не припоминал в своей жизни уголовника – считал, что денди не должны бегать, – пока не вскочил в случайный автобус. Но и там дух не удалось перевести: развалюху так трясло по выбоинам грунтовки, что Андрей с трудом сдерживал подкатившую рвоту. Его продолжало мутить всю дорогу, хотя рвать было всё равно нечем – с утра во рту у него не было маковой росинки.

И вот в уютном салоне, где он начинал терять терпение, его снова начало мутить. Неясно почему, но оливковый цвет обоев салона усиливал желание вырвать. Оливковыми была и обивка кресел и скатерти на овальном столе, и даже обложки книг, выставленных в ряд в стенном шкафу явно напоказ. Для встречи запыхавшегося уголовника люстру в салоне не зажгли, обошлись настольной лампой с абажуром оливкового цвета. На секунду ему показалось, что его самого тоже покрасили в оливковый цвет распылителем. Он здесь задыхался. Тошнота не проходила. В своей жёлтой с зелёными огурцами рубашке, голубом пуловере и тёмно-зелёных вельветовых штанах он ощущал, что ему явно не место среди развешанных по стенам копий картин старых мастеров в помпезных застеклённых рамах, которые так и подмывало разбить.

Кроме того, у Андрея Благо ужасно пересохло в горле. Заметив в углу позолоченный сервировочный столик на колёсиках, он подошёл к нему и поразился разнообразию выставленных напитков – водка «Премиум», джин, скотч, порто и даже ром «Бакарди». Не хватало только «Мартини» и «Кампари». Не особо стесняясь, он плеснул себе приличную порцию джина и выпил залпом. Сухость в горле как рукой сняло. Он уже пригубил вторую порцию и чуть не поперхнулся, когда услышал:

– А ты не теряешься, Андрюха, как я посмотрю…

Говоривший прикрыл за собой дверь в салон, и Андрей, повернувшись к нему лицом, чуть не зажмурился от ярко-оранжевого цвета шлафрока с золотыми разводами, наброшенного на рубашку вошедшего. Он растерянно протянул бутылку джина мужчине в шлафроке, но взгляд, брошенный на него хозяином дома, заставил его вернуть бутылку на столик.

– Так это… я насчёт вашего брата, – промямлил он смущённо.

– Ты мне уже это сказал по телефону. А в чём проблема?

В своём ярком одеянии и с шарфом вокруг шеи мужчина выглядел опереточным персонажем.

– Ну? – нетерпеливо произнёс он. – Проблема в чём?

– С ним случилась… неприятность, – глупо сказал Андрей.

Мужчина воздел глаза к люстре.

– Ну и чё? Опять? Что на этот раз?

– Завалили его, – наконец выдохнул Благо.

Арслан Джаниев не выказал никаких эмоций, не стал зажигать сигарету, поднесённую ко рту, и совершенно безразличным голосом спросил:

– Марат родился под созвездием Му…ка. Каждый божий день праздновал свой день рождения, и надо же, окончил как м…к. Я ошибся?

Андрей замешкался, не зная, как реагировать. Через окно он разглядывал острые позолоченные набалдашники на чёрной металлической ограде новёхонькой виллы Джаниева. За оградой то и дело мелькали бесшумно проплывавшие мимо крутые тачки непростых жителей элитного квартала. Точнее, небожителей.

– И ты весь этот путь прошлёпал, чтобы притащить мне эту благую весть? – продолжил Джаниев. – Давай-ка развивай информацию…

– Прослышали мы, что Вальтер… э-э Валерий Терниев откинулся с кичи, сделал ноги… – неуверенно начал Андрей.

Джаниев недовольно свёл брови.

– Кореш один шумнул… – добавил Благо.

– Ну и? – без вариаций произнёс Джаниев.

В долю секунды Андрей снова увидел, как во двор схрона въезжает серебристая «Мазда», открывается дверь машины, и Саня Огонёк выскакивает наружу, катится по земле, встаёт на ноги и исчезает за домом.

– Вот так… – снова глупо закончил Благо, пожимая плечами.

– Чё вот так? – уже не скрывая раздражения, вопрошает Джаниев, замолкает и, откашлявшись, продолжает: – Ладно, я усёк, Вальтер соскочил… в бега подался… и ты ничего умней не придумал, чем заявиться ко мне с россказнями о смерти моего м…ка-брата?

– Он мне все мозги проел про этого Терниева…

Джаниев резким жестом не дал ему продолжить. Он присел, но не в оливковое кресло, а на чёрную тумбочку рядом, скрестив ноги так, что его домашние брюки оголили бледные лодыжки с фиолетовыми прожилками вен. Андрею Благо окончательно стало не по себе от того, что сверлящий взгляд слишком тёмных глаз этого грёбаного магната недвижимости буквально впился в подтёки грязи на бежевом ковре, оставленные брюками и обувью пришельца.

– Надо же, – наконец задумчиво произнёс Джаниев, – столько лет тянется эта му…цкая история… и никак не закончится.

«А мне до этого какое дело? Я здесь ни при чём», – чуть было не сказал Благо, но вовремя сдержался.

Джаниев поднялся так же резко, как и присел.

– Надеюсь, крыша больше ни у кого не поедет… дров пацаны больше не наломают… – сказал он, ни к кому не обращаясь, но, судя по его тяжёлому вздоху, был в этом совсем не уверен.

По квартире разнёсся звон колокольчика на входной двери. Джаниев подошёл к окну и, внезапно сбросив шлафрок, просипел:

– А теперь линяй отсюда… быстро.

Андрей воспринял приказ с облегчением и направился было к входной двери, но хозяин квартиры остановил его:

– Не туда, давай сюда! – и показал на другую дверь, задёрнутую шторой. – Сюда, говорю! И чтоб я больше тебя здесь не видел!

Андрей уже приготовился исчезнуть в узком тёмном коридорчике, ведущем к запасному выходу, но Джаниев бросил вслед:

– Как тебя найти, если понадобишься?

Благо медленно назвал несложный номер своего мобильного.

– Доброго дня тебе, Арслан. Ты, наверное, уже в курсе…

– В курсе чего, начальник?

Открыв дверь, он не стал приглашать двух полицейских в салон, откуда только что смылся Андрей Благо. Втроём, почти касаясь друг друга, они стояли в прихожей, не очень просторной по сравнению со всей квартирой. Если бы он мог, майор Мареев поправил бы положение огромного, почти настоящего шерстяного жирафа, расположившегося немым декором возле вешалки.

Полковник Никифоров проинформировал хозяина квартиры Арслана Джаниева о прискорбном происшествии с его братом Маратом. Его сладкий, почти заискивающий тон покоробил щепетильного Мареева. Когда они вернулись к служебной машине, под раскидистые липы за оградой виллы, не прошло и десяти минут. Им не было нужды обмениваться впечатлениями о разговоре с Джаниевым, чтобы ещё раз понять, что они совершенно не готовы и не способны понять друг друга.

* * *

Капельница прямо-таки завораживала Фефу. Все эти гибкие прозрачные трубочки и жидкость, струящаяся по ним. Хотя он не впервые видел этот прибор. Первый раз, когда он был ещё слишком молод, чтобы понять, как это устройство работает и зачем оно нужно. Это было в районной больнице. Человек, у которого из носа торчали такие же трубочки, был его отцом, и, поскольку через два дня он умер, Фефа сохранил печальные воспоминания о приборе. С тех пор это устройство навсегда связалось у него со смертью. Но потом его товарищи из спортивной команды, попавшие в аварию на мотоцикле, говорили, что обязаны капельнице жизнью. Тем не менее его мнение о приборе не изменилось, и он всё равно считал его про́клятым.

Казалось, что Вальтер спокойно спит и нормально дышит. В прихожей Адам помог доктору Зелину надеть пальто, и Фефа, переведя взгляд с постели раненого на двух мужчин, стоящих перед дверью, смущённо почувствовал, что здесь, как и повсюду, всё идет своим чередом. Все, кто мог, двигались у него на глазах, но он был исключён из этого движения. Он не мог это как-то грамотно сформулировать, просто чувствовал. Лошади, спокойно гулявшие во дворе, например, не знали, что могли бы быть ещё более свободными. Как только за Адамом и доктором закрылась дверь, кулаки у Фефы сжались сами собой.

– Позвоню тебе через пару-тройку часов, – сказал доктор Зелин, садясь за руль своей машины.

– А если он проснётся?

– Он не проснётся раньше времени. Могу я тебе задать один вопрос?

– Не можешь, Женя, – отрезал Адам.

– Погоди, Адам, я ведь слышал сообщение по радио. И приехал к тебе сюда…

– У меня нет ответа на этот вопрос, прости…

Зелин не стал настаивать. Он давно научился не пытаться узнать слишком много. Но на сей раз он позволил себе спросить, потому что знал, кто такой Валерий Терниев. В своё время он лечил многих друзей Адама, очень многих. С тех пор многие уже оказались в могиле, редко из-за старости. Другие сидели в тюрьме, третьи убыли за границу и растворились в пространстве. Когда-то считалось, с Кипра или Мальты не выдают. Зелину хотелось бы, чтобы к нему не было никаких претензий со стороны власть предержащих. Ну вытащил он несколько пуль из нескольких тел, это ведь не преступление. Долгое время он мечтал, чтобы кто-нибудь из этих беглецов захватил его с собой и увёз на своей яхте далеко-далеко, например, в Полинезию или на остров Пасхи. Нет, ни один из них об этом не подумал. Когда затягивается рана, повязку снимают и выбрасывают, а не хранят, как сувенир на память.

Все вытащенные пули Евгений Зелин сохранил. Все. Все. Бережно. Жаль, что к каждой он не прикрепил бирочку с именем человека, в теле которого пуля побывала. Но это было не обязательно: доктор Зелин помнил все имена.

Уже включая мотор, он перехватил взгляд Адама и на секунду увидел совершенно другого человека, абсолютно из другого времени.

– Только без упрёков, Женя, – попросил Адам.

А тот его и не упрекал. Только ему было трудно согласиться с тем, что Адам ни словом не намекнул на прошлое, тогда как раненый Вальтер лежал в комнате на втором этаже. Ему на минуту захотелось, чтобы прошлое вернулось и всё было бы как тогда. В уже далёкие и лихие 90-е, когда они ещё были относительно молоды. Уже лет двадцать, как к нему никто такой не обращался за помощью. Как вот теперь Адам. Без всякого риска и забот вот уже лет пятнадцать, как доктор Зелин тихо лечил обычных больных. А сегодня ему позвонил Адам Борейко, он примчался, а ему ничего толком не объяснили. Это несправедливо, нехорошо. Он назвал себя дураком и нажал на газ. И не обратил никакого внимания на машину, въезжавшую во двор. За рулём этой машины Вера сильно просигналила, чтобы задержать Адама, входившего в дом. Затормозив рядом с ним, она с тревогой спросила:

– Это что? Женя приезжал?

Они с ним были знакомы. Он приходил пару-тройку раз с большими перерывами, но Вера не забыла худощавого врача, о котором Адам много не рассказывал, но которому уделял повышенное внимание, достаточное для того, что она поняла: этот врач с забавной бородкой, чёрной справа и белой слева, занимает важное место в жизни её мужа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.