Шарлотта Брандиш
Коллекция Энни Мэддокс

Глава первая, в которой Филипп Адамсон следует за белым кроликом и теряет свою лучшую шляпу

Ровно в два часа пополудни, погожим мартовским днём, мистер Филипп Адамсон ступил на мостовую Спиталфилдса – местности, которую сами жители этих лондонских трущоб ласково именуют «преисподней». Худощавый молодой человек в элегантной серой шляпе, небрежно сдвинутой на затылок, и добротном шерстяном пальто внимательно смотрел под ноги и оглядываться тоже не забывал.

Будучи осведомлен о нравах и порядках этой части лондонского Ист-Энда, он тем не менее не ожидал с ходу подвергнуться тем испытаниям, что его ждали. В последующую четверть часа его трижды чуть не облили помоями, пролетевшими в паре дюймов от тщательно отутюженных брюк, дважды обругали «чёртовым чистюлей» и один раз в мгновенно, буквально из ниоткуда возникшей толпе, едва не вытащили бумажник и часы.

В довершение к этому, когда молодой человек завернул за угол Вентворт-стрит, перед ним предстала неприглядная картина.

Пятеро мальчишек лет десяти-двенадцати, встав широким кругом и хрипло подначивая друг друга, толкали из стороны в сторону кого-то тщедушного и босого, чью голову до самых плеч скрывала дырявая кастрюля без одной ручки. Из-под кастрюли доносился гнусавый рёв, но слов было не разобрать.

Долго не размышляя, мистер Адамсон, и так порядком утомлённый яркими впечатлениями, которые дарит Спиталфилдс своим гостям, подошёл вплотную к стайке мальчишек, вошедших в раж, и, улучив момент, выдернул жертву грубой забавы из круга мучителей. Одновременно он завёл тщедушного мальца себе за спину, расправил плечи и залихватски сдвинул шляпу ещё дальше на затылок, чтобы её поля не закрывали обзор.

– Уши надеру, – пообещал он флегматично, обводя взглядом каждого из ребят и безошибочно выделяя главного – мальчишку повыше остальных с рассечённой губой и сбитыми кулаками. – Каждому. Начну с тебя, – теперь мистер Адамсон обращался напрямую к вожаку, игнорируя его растерянных приспешников. – И между прочим, если вам это интересно, джентльмены, на углу у Сэндис-Роу опрокинулся фургон бакалейщика. Лакричные тянучки уже расхватали, но вот кексов ещё…

Не успел он договорить, как уличную шпану унесло ветром даровой наживы в сторону Бишопсгейта. О мостовую вяло, на излёте, ударились пару камней, но на это мистер Адамсон реагировать не стал, понимая, что проигравшему важно сохранить лицо.

Под дырявой кастрюлей обнаружилось чумазое ребячье личико, увешанное соплями. Глаза мальчишки опухли от слёз, он икал и сквернословил на удивление гнусавым голосом и пытался лягаться, точно маленький злобный пони. На вид ему было не больше пяти, однако брань, вылетающая из его уст, внушила бы уважение и старому докеру.

– Ну, хватит, хватит, – попытался успокоить его молодой человек, взяв за руки, но тот вдруг зашипел и принялся извиваться, будто угорь, не прекращая, впрочем, весьма продуктивно лягаться.

– Эй-ка, мистр! А ну-ка, щас же руки прочь от Джонни! И не вздумайте его отлупить! Тётка Джейни шкуру с вас спустит, если вы его отлупите!

Мистеру Адамсону, так некстати попавшему в переплёт, пришлось отбиваться уже от двоих: второй мальчишка, постарше первого, чрезвычайно ловко заехал ему кулаком под ложечку и лягнул бы в колено, не успей тот отпрыгнуть.

– Да хватит уже! – рявкнул молодой человек, чьё терпение подошло к концу. – Смотреть надо лучше за братом! Тут трое его чуть не отлупили, да я, дурак, вмешался на свою голову.

– Дак это, сбёг он опять. Под забором пролез, где собаки лазят. – Мальчишка, мгновенно успокоившись, пожал плечами и отвесил брату ласковый подзатыльник, чтобы тот перестал реветь. Рёв моментально прекратился, как если бы на вихрастом затылке, под слипшимися от грязи волосами, скрывался тумблер. – А это, мистр, ваше? Выронили, небось? – мальчишка указал мыском потрёпанного ботинка на пухлый бумажный свёрток, валяющийся на мостовой.

Дети так жадно уставились на него, что было невозможно просто убрать его в карман. Молодой человек развернул пергамент и достал из него сначала один сэндвич из белого хлеба, вручив его самому младшему, а затем и второй, для старшего брата.

Сэндвич Джонни моментально исчез, словно его и не было. Насытившись, ребёнок довольно облизал грязные пальцы, шлёпнулся на мостовую и принялся весело лупить по перевёрнутой кастрюле ладошками, жмурясь от весеннего солнца и позабыв, казалось, обо всех неприятностях. Недавние слёзы, прочертившие бледные дорожки на чумазых щеках, успели высохнуть, и он тихо смеялся, наслаждаясь немелодичными звуками и поджимая посиневшие босые ступни. Второй же мальчишка, сглотнув слюну, убрал сэндвич в карман, хмуро пояснив:

– Домой заберу. Сестрёнка у нас хворая. Тётка Джейни грит, толку от неё, прорвы ненасытной, не будет, дак ведь есть-то ей всё равно хочется.

– Пироги тут рядом где-нибудь продают? – со вздохом поинтересовался мистер Адамсон, придерживая шляпу и отряхивая брюки. – С мясом, с печёнкой или ещё с чем?

Эти слова заставили Джонни прекратить насилие над слухом окружающих. Кастрюля была тотчас забыта. Он запрокинул голову, широко распахнул глаза, и стало понятно, что они у него такие же, как и у брата – светлые, точно талая вода, обрамленные пушистыми белёсыми ресницами.

– А как же, сэр! – оживился старший, весь подобравшись. – В лавке, что за ломбардом, сэр! И с мясом, и с картошкой, сэр, и по пенсу, и по два! И с яблоками, и с угрями, и со свиными головами…

Ребёнок, сглатывая слюну, мечтательно перечислял ассортимент лавки, неосознанно копируя манеру уличных разносчиков, пока что-то не заставило его взять брата за руку и отступить, подозрительно щурясь.

– А делать-то что надо будет, а, мистр?

– Когда?

– Когда вы пирогов купите. Я тырить никак не могу, мистр. Тётка Джейни у нас шибко строгая, грит, если заметут, то шкуру с меня спустит. А от Джонни толку нету, малахольный он, да и мал ещё.

Покрасневшие веки, бесцветные волосы, остриженные так коротко, что розовые уши просвечивали на солнце, придавая ему отчётливое сходство с кроликом – мальчишка, ловко закинув младшего брата на спину, готов был в любой момент пуститься наутёк, и только надежда раздобыть еду удерживала его на месте.

Мистер Адамсон обвёл взглядом бесконечные ряды прокопчённых дымом и гарью двухэтажных домов, сливающиеся с серой мостовой. Солнце скрылось за облачными тюфяками, и Вентворт-стрит вновь стала тем, чем и являлась – трущобной улочкой Восточного Лондона, куда даже полицейские не рискуют соваться без крайней в том нужды. Вздохнув, он светски предложил:

– Давайте договоримся так, джентльмены. Вы с Джонни покажете мне дорогу до… – он вынул из кармана записку и сверился с адресом: – Олд-Монтегю-стрит, а я на обратном пути куплю вам дюжину пирогов. Идёт?

– Дюжину?! А не врёте?

– Разрази меня гром, – заверил молодой человек и показал блестящий шиллинг, впрочем, тут же предусмотрительно вернув его в карман.

Воодушевлённые предстоящим пиршеством, дети устремились вперёд столь резво, что даже длинноногий мистер Адамсон с трудом за ними поспевал. И маленький Джонни, и его старший брат, чьё имя так и осталось неизвестным, отлично ориентировались на местности, зная все лазейки и короткие пути, ведущие к Олд-Монтегю-стрит. Мистер Адамсон, вполголоса чертыхаясь, вслед за ними протискивался меж домов, жавшихся друг к другу так тесно, что приходилось поворачиваться боком; пробирался задними дворами, стараясь сохранять невозмутимость, когда за спиной раздавалось рычание потревоженной стаи бродячих псов или площадная брань угрюмых хозяек; и петлял в лабиринтах серых простыней, источавших больничный запах карболки и фабричной гари.

Вскоре низкие дома ленточной застройки уступили место многоэтажным, и пейзаж кардинально изменился. Здесь не лаяли собаки, а бельё сушили на длинных балконах, опоясывающих строение по всему периметру. Туда же выходили и окна, отчего издалека дом казался картонной коробкой, густо завешанной носовыми платками. Впечатление этот район производил ещё более гнетущее, и у мистера Адамсона впервые мелькнула мысль, что его попросту заманили в ловушку.

Молодой человек обернулся, но дети так же, как и он, хмуро смотрели на оживлённую Коммершиал-стрит. Маленький Джонни плюхнулся на землю и сжал ладошками озябшие ступни, а старший поковырял мостовую мыском ботинка и сообщил:

– Дальше мы не пойдём, мистр. Нам на ту сторону нельзя, отлупят.

Видно было, что мальчишке до слёз не хочется отпускать в свободное плавание того, кто так щедро обещал расплатиться за услуги проводника, но и на чужую территорию он соваться не осмеливался, справедливо опасаясь неминуемой кары за нарушение неписаных уличных законов.

У мистера Адамсона перспектива самостоятельно искать обратную дорогу тоже энтузиазма не вызвала.

– Вот, держи, – он вынул двухпенсовик. – Остальное получишь пирогами, как условились, но только если дождёшься меня на этом самом месте.

– Ей-богу, мистр, с места не сойду!

Светлые глаза мальчишки довольно заблестели, и двухпенсовик скрылся в лохмотьях, как его и не было. Так же быстро исчез и мистер Адамсон, который вступил в толпу разносчиков с огромными корзинами, газетчиков, рабочих, докеров в ослиных куртках и уличных торговцев, заполняющих в разгар буднего дня главную артерию этой местности – Коммершиал-стрит, ведущую к одноимённой дороге и далее к мокрым докам Собачьего острова. В плотном людском потоке среди пыльных кепок, котелков и круглых маленьких шапочек ласкаров какое-то время плыли его щегольская серая федора и высоко поднятый воротник пальто, но проехал фургон, затем второй, и они пропали из вида.

Однако двухпенсовик мальчишку успокоил. Поглаживая в кармане острый край монетки, он приготовился ждать, не обращая внимания на хныканье уставшего Джонни, зябнувшего босиком на стылой мостовой.

Через час подзатыльники действовать перестали, и ему пришлось снять ботинки и засунуть в них ноги брата. Ещё через два они разделили пополам сэндвич, который так дразняще пах копчёной рыбой, что благие намерения отступили перед урчанием в животе. В пять часов мальчишка занял освободившийся после газетчика закуток и, прислонившись спиной к подвальной двери скобяной лавки, посадил икающего Джонни себе на колени.

От мостовой веяло холодом. Устав наблюдать за мельтешением ног и колёс, дети, прижавшись друг к другу, погрузились в сонное оцепенение. Колокола церкви Святого Дунстана прозвонили вечерню, протяжные звуки растворились в лиловых сумерках, знаменуя окончание дня, и уже не оставалось никаких сомнений, что не видать им ни щедрого мистера, ни шиллинга на пироги.

Хрипло выругавшись, мальчишка принял это стоически. Не первый раз, подумаешь. Двухпенсовик тоже сгодится. Он снял с сонного брата ботинки, обулся, закинул тощее тельце на спину и резво побежал в сторону дома, торопясь успеть до темноты.

Про чистюлю-обманщика мальчишка уже и думать забыл, и очень бы удивился, если б узнал, что первой мыслью Филиппа Адамсона, очнувшегося ничком на тряском полу фургона среди утиного пуха и куриного помёта, было воспоминание о двух голодных детях, так и не дождавшихся обещанных пирогов.

Подскакивая на булыжной мостовой, фургон с мистером Адамсоном удалялся в сторону Бетнал-Грин, а модная серая шляпа так и осталась валяться в грязной луже, в неприметном проулке в двадцати ярдах от Олд-Монтегю-стрит.

Глава вторая, в которой кухарка миссис Мейси задаёт неудобные вопросы, мисс Данбар, откликнувшись на зов весны, мечтает о сервизе на двенадцать персон, а мистер Бодкин демонстрирует находчивость и трезвый расчёт

Что-что, а пироги с патокой у миссис Мейси всегда удавались на славу. С рассыпчатой песочной кромкой, подрумяненные до карамельного цвета и благоухающие имбирём, лимонной цедрой и мускатным орехом – устоять перед таким угощением было трудно. Вот и мисс Данбар, вошедшая в кухню Сент-Леонардса с чёрного хода, не сумела скрыть своего восхищения.

– Ну, надо же, миссис Мейси, вы уже управились! – восхитилась она, и кухарка, вытаскивая из недр духовки последний противень, довольно хмыкнула, расслышав в тоне старшей гувернантки лёгкий намёк на подобострастие. – И когда вы всё успеваете?

Мисс Данбар и сама медлительностью не отличалась, но кухарке, безусловно, была приятна похвала подруги. Пока та снимала перчатки, отцепляла новенькую, довольно кричащую розовую шляпку и с жадным интересом рассматривала ровные ряды пирогов, остывающих на выскобленной до белизны столешнице, миссис Мейси сняла с огня чайник и щелчком раскрыла банку с заваркой.

– Люблю, знаете ли, возиться с тестом, когда никто под ногами не путается. Старшие ещё в классах, за младшими мисс Чуточка присматривает с мистером Бодкиным, что-то там они такое мастерят для мисс Лавендер особенное. Или дверцы опять красят? – миссис Мейси недовольно принюхалась, зажмурилась, как человек, собирающийся со вкусом чихнуть, однако справилась с собой и снова взялась за чайник. – Не хотите ли выпить со мной чашечку, мисс Данбар? И пирога по кусочку, да? Хотя у вас, наверное, столько дел, столько дел… – кухарка вздохнула с притворным сожалением. – И чаю, поди-ка, выпить некогда, не то что по своим секретным делам отлучиться на час-другой, пока мисс Эппл в комитете.

Старшая гувернантка слегка покраснела, но кусок ещё тёплого пирога с тягучей пряной начинкой показался ей достойной платой за дружескую шпильку.

– А мисс Эппл, она… давно вернулась? Спрашивала меня?

– Меня лично – нет, не спрашивала, – заметила кухарка с нарочитым равнодушием, будто бы ей и дела нет, кто, куда и по какой надобности уходит среди дня, и сполоснула пузатый фаянсовый чайник кипятком. Всыпала две ложки заварки, подумала и добавила ещё половинку. – Вот я и говорю: кот из дома, мыши в пляс – это дело известное. Как такси отчалило – так я сразу к окошку. Гляжу – вот она вы, идёте себе, вся взволнованная такая, даже зонтик свой знаменитый не взяли, ну, думаю, значит, дела у неё срочные. Стала бы, думаю, мисс Данбар просто так среди дня всё бросать, если б не срочные дела? Тем более что новенького ждём. А потом гляжу: ещё одна голуба бегом бежит – шарфик по ветру. Ну, эта Лавендер понятно куда – опять там Джимми или Фредди, или, может, вовсе Уильям какой. И только я от окна отойти хотела, а там… – кухарка сделала театральную паузу, приподняла крышечку чайника и с подчёркнутым интересом уставилась на заварку.

– Господи, да кто же там был-то, миссис Мейси? Не иначе король Эдуард со свитой и почётным караулом?

– Бодкин, милочка, мистер Бодкин там был, – кухарка дала понять, что сарказм собеседницы считает неуместным, но выше того, чтобы обижаться. – И такой он странный был… Стоял, стоял, что-то всё прикидывал… А потом как припустит в сторону Стратфорда, туда куда-то, на восток, – и она махнула краешком полотенца, свисавшего с плеча. – Да ещё быстро так, будто черти за ним гонятся. Ну а я дальше уж смотреть не стала, у меня своих дел полно, дай бог управиться. Мне расхаживать некогда, – подытожила миссис Мейси и принялась, не глядя на подругу, разрезать самый маленький пирог, то и дело окуная нож в горячую воду и неодобрительно вздыхая.

Обе женщины погрузились в молчание. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте в пользу кухарки и различия в комплекции (из мисс Данбар могло бы получиться две или три средних гувернантки, а миссис Мейси была так худощава, что в её внешнем облике ничто не намекало на профессиональную принадлежность), имелось в них обеих что-то невероятно схожее. И дело тут не в форменных платьях из практичной тёмно-синей саржи, и не в тускло-каштановом оттенке волос, который встречается у каждой третьей англичанки. Скорее, сходство это достигалось одинаково упрямым выражением лица вследствие многолетней работы бок о бок, которая для обеих стала заменой и семейного очага, и дружеского круга.

– Ну вот, я и говорю, мне-то, в отличие от некоторых… – начала было опять ворчать кухарка, выкладывая куски пирога на блюдо, но мисс Данбар перебила её, наконец, решившись на откровенность.

– Я ездила в Клэпхем! К мадам Жозе́ф!

– Это кто ещё такая?!

Больше не нужно было напускать на себя равнодушный вид, и миссис Мейси от любопытства чуть не расплескала чай.

Мисс Данбар оглянулась убедиться, закрыта ли дверь. В таком месте, как Сент-Леонардс, никогда нельзя быть уверенным, что тебя не подслушивают.

– Мадам Жозеф – потомственная ясновидящая. Из лучших! Не какая-нибудь там шарлатанка, миссис Мейси, не подумайте! – шёпотом сообщила гувернантка, предвосхищая недоверие подруги. – Настоящая! У неё и карты, и шар, и по руке она может, и на кофейной гуще…

– Господи! Это кто ж вас надоумил-то? И не страшно вам, мисс Данбар, с такими делами связываться? – кухарка покачала головой, всем своим видом осуждая подобное безрассудство. Однако любопытство взяло верх. – И что она вам наболтала? Верно, посулила выгодное замужество? – и миссис Мейси зашлась добродушным хохотом.

Гувернантку это веселье покоробило. В самом деле, не такое уж у неё безнадёжное положение, чтобы нельзя было и вообразить без смеха подобное развитие событий.

– Или нежданное богатство?.. А может, повышение по службе? – кухарка, отставив чашку, продолжала беззлобно хихикать. – Нет, а что? Станете тут всем заправлять заместо мисс Эппл. Комитет давно на неё зуб точит. Да и за то, что случилось во флигеле, они её крепко прихватят, вот увидите.

– Ну, раз вы так настроены, миссис Мейси, то я рассказывать не буду. И куда опять подевалась моя чашка? – мисс Данбар, нахмурившись, осматривала шкафчик с посудой для персонала.

– Нет уж, сделайте милость, дорогая, – кухарка молниеносно подложила на блюдце подруги ещё один кусочек пирога. – А чашку Энни прихватила, не иначе. Специально вашу синенькую берет, нахалка. Ну же, мисс Данбар, к чему такие тайны? Я же не говорю, что вы недостойны, просто все эти ясновидящие одно и то же всем болтают. Сестре моей, к примеру…

– Уж не знаю, к кому ваша сестра ходила, но вовсе не одно и то же. Мне мадам Жозеф ничего такого не обещала, – из упрямства слукавила мисс Данбар, в памяти которой отчётливо запечатлелись слова ясновидящей о крестовом короле с марьяжным интересом и повышением по службе, и скорой перемене в личной жизни. Рассердившись, она не сдержалась и позволила себе дружескую шпильку: – С корицей вы чуть-чуть перебрали, миссис Мейси. Самую малость бы поменьше, и было бы как раз.

– Ну так могу вчерашних булок из кладовой принести, раз уж вам пирог не по нраву, – мгновенно отреагировала задетая за живое кухарка.

– Нет-нет, это я так… – сразу пошла на попятную мисс Данбар, однако обида была ещё свежа, и она продолжила с холодком, не глядя на подругу: – Если хотите знать, к мадам Жозеф даже из Вест-Энда приезжают, и запись к ней на три месяца вперёд. Пропустишь – никаких поблажек не жди, хоть ты герцогиня, хоть кто. И стоит приём целых два фунта. Думаете, стали бы ей такие деньги платить, если бы она всем одно и то же говорила?

– Ну, раз два фунта… – кухарка заколебалась. – И даже из Вест-энда… Нет, – предпочла она отступить, пока гувернантка вконец не разобиделась, – сестра моя к обычной ходила, за восемь пенсов. И записи к ней никакой не было. Она в парикмахерской работала, на Дилли-стрит, а супружник её помощником у мясника. Так что эта ваша мадам Жозеф-то? Интересное чего сказала? И как там у неё всё? Обстановка, и вообще?

– Обстановка шикарная, миссис Мейси. Квартира у неё с отдельным входом, из прихожей сразу кабинет, а с каким вкусом всё сделано! – мисс Данбар восхищённо прищёлкнула языком. – На стенах китайские обои, зеркала в золочёных рамах, всюду вазы!.. И манеры у неё как у леди, хотя с акцентом говорит. И строгая. Но карты когда раскинула, так всю мою подноготную выложила – я только глазами хлопала. И про то, что в детстве я в лесу заблудилась, и про сестру мою, с которой нас бубновый король из злого умысла разлучил, ну, вы помните, я рассказывала.

Кухарка, заворожённо глядя на подругу, кивнула:

– А про будущее-то сказала что-нибудь?

– Не сразу, миссис Мейси, не сразу. Принимает мадам Жозеф обстоятельно, выставить не торопится. Сначала раскинула она мне карты на прошлое, значит. Глядит на расклад, глядит… – мисс Данбар сощурила тёмно-серые глаза с густыми золотистыми ресницами и уставилась на молочник, – а потом как перемешает их в кучу и молвит: – Сила духа, говорит, в вас необыкновенная, а всё из-за того, что вы в прошлой жизни были бесстрашным джентльменом, да не простым, а из норманнов родовитых. Отсюда и все ваши беды, говорит. Пользуются вашей добротой да стойкостью все кому не лень, а у вас сердце благородное, всепрощающее, вот вы и мучаетесь. Такая, говорит, судьба у вас, опорой и поддержкой быть для тех, кто духом слаб и телом немощен, – и гувернантка тихо вздохнула, довольная, что так хорошо запомнила слова ясновидящей.

– Так норманны эти когда были-то? – резонно удивилась миссис Мейси. – Где же тогда ваша душа столько лет-то пропадала? Где обреталась?

Мисс Данбар кинула недовольный взгляд на коллегу и тоном, каким говорила с самыми непонятливыми воспитанниками, пояснила:

– Души, миссис Мейси, не салфетки – в буфете на полке не лежат. Это всё высшие материи, нам, простым смертным, неведомые. А только ещё сказала мне мадам Жозеф, что ждёт меня подвиг благородный и возможная перемена участи в самом ближайшем будущем. И что остерегаться мне надо девы с чёрной душой и от воды держаться подальше, потому как от неё мне сплошные неприятности.

– Хм… Подвиг… – кухарка задумчиво разлила остатки чая и плеснула в свою чашку молока. – А поточнее об этом мадам Жозеф ничего не сказала?

– Неловко спрашивать было, – призналась мисс Данбар с неохотой. – Строгая она, лишнего не спросишь. Да тут-то как раз всё просто: я этот подвиг каждый день совершаю, а если Присси Безивуд искупать нужно – так дважды, – и она невесело рассмеялась. – А вот кто такая дева с чёрной душой? Верите-нет, миссис Мейси, мадам Жозеф когда про неё сказала, так у меня прямо мурашки по спине побежали, – гувернантка содрогнулась всем своим крупным телом и подтянула воротничок платья повыше.

– Ну а перемена участи? Это-то как понимать? – кухарка, раскрасневшаяся от горячего чая, рассеянно похлопала себя по щекам. – Неужто нас всё-таки отдадут сёстрам Благодати? А, мисс Данбар? Они давно на Сент-Леонардс глаз положили. Из-за новых прачечных, не иначе. Кто-то разболтал о них, и не от большого ума. Так что скоро тут будут жить мэгги¹ да серые сестрички. И что тогда с нами со всеми будет? Нет, мисс Данбар, надо было вам у мадам Жозеф поподробней как-то всё узнать. Тем более за такие деньжищи.

– Для мэгги здесь тесновато, – возразила гувернантка. – Опаснее в этом отношении Общество Патриджа. У них от входа до выхода не больше недели проходит, так что этим как раз места хватит. За мастерские тотчас примутся, вот увидите. Они просторные. Понаставят там кроватей, а материалы продадут по дешёвке.

Подруги с тоской посмотрели в окно. Снова сквозь ароматы выпечки и специй пробился резкий запах краски, и обе синхронно потянули носом.

– Давайте-ка раньше времени не унывать! – мисс Данбар вспомнила, что её предназначение – быть опорой и поддержкой для тех, кого Господь обделил стойкостью и силой духа. – Во-первых, мадам Жозеф особо подчеркнула: перемена эта возможная, но не обязательная. Во-вторых, у мисс Эппл столько связей, ну неужели она не найдёт управу на комитет? В-третьих…

– Флигель, мисс Данбар. Вы всё время почему-то забываете про него, – кухарка мрачно посмотрела на собеседницу, прервав её оптимистичные рассуждения.

– А что флигель? Это был несчастный случай, так и в коронерском заключении написали, – гувернантка вновь подтянула повыше сползающий воротничок, хотя стёкла в кухонных окнах были пригнаны на совесть, да и от медленно остывающей плиты шло ровное уютное тепло. – Не выдумывайте, миссис Мейси, в комитете и слова про флигель не сказали.

– Не сказали тогда, так сейчас скажут.

– Так вот, в-третьих… – гувернантка намеренно проигнорировала последнее замечание, но её опять прервали.

– А мне, мисс Данбар, вот что в голову-то пришло, – произнесла кухарка тихо и вкрадчиво. Она опустила глаза и принялась тереть краешком полотенца, заткнутого за пояс фартука, несуществующее пятнышко на крышке сахарницы. – Подвиг-то, про который вам мадам Жозеф сказала. А что, если вы подвиг этот уже совершили, а? Ну, в прошлом, – кухарка продолжала вертеть в натруженных руках крышку от сахарницы, не поднимая взгляда на подругу, иначе бы увидела, как та распахнула глаза, точно ей в лицо неожиданно плеснули холодной водой.

– Не понимаю, о чём вы, миссис Мейси, – чашка, встретившись с блюдцем, жалобно звякнула. – Нет, в самом деле, не понимаю…Чего тебе, Энни?

В кухню вошла невысокая худенькая девушка в жемчужно-сером шелковом платье с пышными оборками и кружевными вставками на груди. Нарядное одеяние совсем не шло к её блёклому цвету лица и невыразительным чертам, хотя держалась она с подчёркнутым достоинством. В руках девушка небрежно вертела синюю фарфоровую чашку, делая вид, что не замечает неодобрительных взглядов, устремлённых на неё.

– Мистер Бодкин искал вас, мисс Данбар, – сообщила она негромко. – Где-то с час тому назад. Я уж не стала ему говорить, что вы по делам убегали. Вдруг это секрет. – Последнее слово девушка произнесла с лёгкой радостной улыбкой, как другие произносят «праздник» или «поездка к морю». – Секреты на то и секреты, чтобы о них никто не знал, верно?

***

Сорок пятая весна Хильдегарды Данбар не походила ни на одну из тех, что были плотно нанизаны на нить её жизни, полной самоотречения и заботы о других. Впервые мысли старшей гувернантки Сент-Леонардса были обращены к той стороне жизни, которую столь трепетно воспевают поэты и авторы сентиментальных новелл, и к которой она привыкла относиться с опаской, примерно как к ставкам на ипподроме: сплошное жульничество, и надо быть безумцем, чтобы всерьёз надеяться на выигрыш.

И всё-таки смутная надежда исподволь, незаметно, но уже довольно глубоко укоренилась в её сердце. Неясное томление, вспышки беспричинной радости и приступы ранее несвойственного ей смущения – со всем пылом неофита мисс Данбар отдалась на милость старого, как мир, трюка. Сейчас, когда она шла по пустому коридору, ей даже пришлось остановиться и зажмуриться, настолько закружил её водоворот туманных и сладостных видений. Гладкий деревянный пол, выкрашенный в цвет тёмной охры и залитый послеполуденным светом, грезился ей солнечной дорогой к счастью, а слова мадам Жозеф, от которых так сладко ныло в груди, обрели новый смысл. О, визит к ясновидящей стоил двух фунтов, несомненно. Стоил каждого пенни, ведь теперь мисс Данбар была как никогда уверена в том, что жизнь ещё способна преподнести ей весьма приятный сюрприз.

«Миссис Бодкин. Миссис Арчибальд Бодкин. Знакомьтесь, мистер Бодкин с супругой. Не угодно ли фунт ветчины, миссис Бодкин? Вы, должно быть, слышали о беспорядках в Кэмден-парке, миссис Бодкин?» – повторяла она про себя, и мурашки бежали, бежали по коже, совсем как от вечерних ванночек для ног с эпсомской солью, которые ей порекомендовал доктор для улучшения сна. И ещё почему-то перед внутренним взором мисс Данбар возник и никак не хотел исчезать роскошный чайный сервиз на дюжину персон. Он привиделся ей настолько чётко, что она могла бы пересчитать каждую незабудку на хрупком костяном фарфоре, каждый акварельный лепесток.

Объект этих, без преувеличения сказать, романтических грёз тем временем даже не подозревал, какой ураган чувств разбудили в душе всегда такой сдержанной и хладнокровной мисс Данбар его робкие знаки внимания.

Несколько полуувядших букетиков, которые в конце дня отдают по полпенни, коробочка леденцов на Валентинов день, парочка глянцевых открыток к Рождеству. Ах да, ещё мягкие подпяточники на прочной основе из гофрированного картона. (Утончённую леди или даму поэтического склада такое подношение от поклонника могло бы обескуражить, но старшая гувернантка приюта Святого Леонарда была практичной особой. Её натруженные ступни, носящие вес более тринадцати стоунов, нуждались в заботе не менее, чем пылающее запоздалой страстью сердце, а потому подпяточники были приняты весьма благосклонно.)

И тем не менее все эти скромные дары имели своей целью лишь заинтересовать и задобрить, а никак не распалить и внушить напрасные надежды. Поэтому для мистера Бодкина стало бы большой неожиданностью узнать о том, какое место он занимает в мечтах и фантазиях мисс Данбар, впервые откликнувшейся на зов весны.

А вот его воспитанники отличались куда большей прозорливостью.

Как только старшая гувернантка вошла в столярную мастерскую, в просторном помещении с высоким сводчатым потолком сразу же установилась напряжённая тишина. Ещё минуту назад работа кипела – старшие мальчишки, ловко управляясь с механическим резаком, выкраивали из фанеры детали будущих конструкций, ученики помладше кисточками наносили по линиям разметки вассергласс и вбивали миниатюрными молоточками тонкие гвозди – но сейчас все замерли и уставились на гувернантку с непроницаемыми выражениями лиц. В потоках света, льющегося сквозь высокие окна, плясали сияющие пылинки, и к терпким нотам стружки и клея примешивался резкий запах краски. Мисс Данбар вдруг ощутила себя статуей на постаменте, и ей показалось, что все могут догадаться о её недавних мыслях и осмеять их.

Привлечённый редкой в этих стенах тишиной, из-за верстака вынырнул старший гувернёр приюта «Сент-Леонардс» с коробкой латунных крючков в руках.

– Энни… Энни, мистер Бодкин, сказала, что вы искали меня, – смущение вновь настигло мисс Данбар в самый неподходящий момент, и от неё не укрылось, каким неуёмным любопытством разгорелись глаза воспитанников из числа тех, кто был постарше. Никто не спешил вернуться к работе, все так и продолжали молча наблюдать за происходящим.

– Да, да, искал, – подтвердил мистер Бодкин, с трудом находя коробке место на столе с фанерными обрезками и всякой всячиной, остающейся после раскроя материала. – Как любезно, что вы зашли, мисс Данбар. Прошу сюда, – и он толкнул неприметную дверцу за верстаком, ведущую в маленький кабинет. – Меня не будет ровно четверть часа, – сухо сообщил мистер Бодкин остальным, вешая молескиновый фартук на спинку стула и снимая нарукавники. – Я надеюсь, джентльмены, что, невзирая на моё кратковременное отсутствие, вы продолжите наши занятия с прежним тщанием. И попрошу тишины! – для большего внушения он постучал рукояткой стамески по крышке ближайшей парты.

– Так точно, сэр! Как у вас на «Чичестере», сэр? – звонким от сдерживаемого веселья голосом выкрикнул кто-то с места.

Раздались сдержанные смешки. Мистер Бодкин без улыбки осмотрел вверенную его заботам паству, взглядом нашёл зачинщика и сдержанно кивнул:

– Именно так, номер двенадцатый, именно так. Как на «Чичестере». А если я услышу даже один-единственный звук…

– То все отправятся в корабельный карцер! – грянули мальчишки восторженным хором.

Мисс Данбар, стоявшая за тонкой перегородкой, вздрогнула. Она так и не решилась присесть, хотя ноги её в модных и до умопомрачения узких туфлях к середине дня уже молили об отдыхе. Сердце её билось быстрыми, сильными толчками, в ушах шумело. Когда мистер Бодкин вошёл в кабинет, из соображений приличия оставив дверь полуоткрытой, только многолетняя самодисциплина позволила ей принять вид сдержанный и невозмутимый, какой и подобает старшей гувернантке.

Мистер Бодкин же, напротив, заметно волновался. Это было видно по тому, как воинственно он задирает предмет тайных, но неустанных забот – пшеничную шкиперскую бородку, – и поправляет фуражку, без которой его можно было увидеть лишь в столовой и, пожалуй, в часовне. Безупречная выправка, приобретённая на службе торгового флота, стала ещё заметнее, он широко раздувал грудь в вельветовом жилете, отчего казался выше ростом, и весь его бравый вид внушал мисс Данбар такой отчаянный внутренний трепет, что она непременно сочла бы это непристойным, доведись ей отвлечься от собственных чувств и оценить ситуацию со стороны.

Наконец оба они устроились на жёстких скрипучих стульях. «Вот сейчас, сейчас он спросит…» – и ей снова захотелось зажмуриться.

– Что вы думаете по поводу завтрашнего собрания, мисс Данбар?

– Что, простите?.. – от неожиданности она глупо заморгала.

– Я о собрании, которое хочет провести мисс Эппл, – терпеливо пояснил мистер Бодкин. – Перед визитом комитетских и общим голосованием мисс Эппл…

– Да, я помню о собрании и про общее голосование тоже не забыла. Но это же простая формальность.

– Не скажите, мисс Данбар, не скажите! – мистер Бодкин вдруг вскочил и принялся мелкими шажками расхаживать по тесной каморке, потирая руки. Жест этот почему-то был гувернантке неприятен. – Грядут перемены, мисс Данбар, больши-и-ие перемены! – он хитро посмотрел на неё и, понизив голос, признался: – Я тут кое с кем потолковал, и знаете что, мисс Данбар? Мне ясно дали понять, что дни мисс Эппл в Сент-Леонардсе сочтены. Нет, само собой, если она выкажет такое желание, то, учитывая её опыт, ей позволят остаться. Ну, может быть, занять должность одной из гувернанток… Нет-нет, – он замахал руками на свою гостью, неверно истолковав её замешательство: – Вам не о чем волноваться, дорогая мисс Данбар! Общество Патриджа собирается расширять штат, и никто из персонала не будет уволен. Вы можете быть спокойны за своё место. Если, конечно, у вас всё ещё будет в нём необходимость, – тут мистер Бодкин многозначительно посмотрел в сторону и вновь расправил плечи, приобретя не слишком лестное, но отчётливое сходство с голубем.

От таких новостей голова у гувернантки пошла кругом.

– Так всё-таки Общество? Не Сёстры Благодати? Боже мой, и что будет с детьми? Что будет с Мышками? – мисс Данбар тяжело вздохнула.

– Всё с ними будет в порядке, – отмахнулся мистер Бодкин, недовольный, что собеседница пропустила мимо ушей такой изящный, как ему самому казалось, поворот к новому этапу разговора. – В Обществе знают, что делают. А вам, мисс Данбар, не следует забивать себе голову пустыми домыслами. Мышки… То есть Бекки, Дороти и Луиза отправятся туда, где им и надлежало находиться изначально, а остальные дети трудом и прилежанием получат шанс занять достойное место в обществе. Н-да… Я как-то раньше и не замечал, что вы так близко к сердцу всё воспринимаете, – подумав, заметил он с досадой, но быстро сменил тон на прежний, восторженно-елейный: – И к тому же не вся жизнь вертится вокруг Сент-Леонардса, дорогая мисс Данбар. Ох, не вся! Для женщины, я считаю, главным её занятием должен быть дом. Домашние хлопоты, приятные семейные заботы… Может так случиться, что вам и дела никакого не будет до Сент-Леонардса.

– Как это, дела никакого не будет? О чём это вы, мистер Бодкин? – спохватилась гувернантка, отвлекаясь от ужасных картин, подсказанных бурным воображением: мастерские разорены, свежеокрашенные школьные стены покрыты непристойными надписями, Мышки и прочие воспитанники стоят на подъездной аллее с сиротскими картонными чемоданчиками в трясущихся руках, а все комнаты от первого до последнего этажа заставлены рядами ржавых кроватей с тощими матрасами, набитыми конским волосом.

– Я о том, дражайшая мисс Данбар, что замужние дамы, как правило, целиком и полностью сосредоточены на желаниях супруга, а не на исполнении должностных обязанностей. Разумеется, в том случае, когда супруг в состоянии обеспечить… обеспечивать… в общем, имеет соответствующий доход, – мистер Бодкин многозначительно откашлялся и принялся с нарочитой непринуждённостью перекатываться с пятки на носок, по-прежнему глядя куда угодно – в окно, мутные стёкла которого опять покрылись кляксами дождя, на старый глобус без одной половинки, химические карандаши в плохо отмытой баночке из-под джема «Типтри», собственные ботинки, матово сияющие от ваксы и пчелиного воска, смешанных в равных пропорциях, – но только на не свою визави. – И вот, если представить… Почему бы, в самом деле, не представить, да? Такую, например, ситуацию… Предположим, есть некий джентльмен, чьи заслуги, обширный опыт и компетенции позволяют ему возглавить некое учреждение… Да, да, именно возглавить! – повторил он понравившееся ему слово. – И заметьте, при этом получать весьма достойное жалованье! – он быстро взглянул на озарившееся блаженной улыбкой лицо мисс Данбар, которая как раз в этот момент незаметно сбросила под столом тесные туфли. Ободрённый её реакцией, он вскинул бородку и распрямил плечи: – Так вот, этот джентльмен предпринимает некоторые… скажем так… мн-мнм… усилия. Не без помощи заинтересованных лиц, конечно, – короткий кивок в сторону гостьи и мистер Бодкин продолжил с прежней бодростью: – И в итоге этот джентльмен, уладивший свои дела наилучшим образом, получает возможность не только трудиться на благо… и всё прочее… но и сочетаться… вступить… вступить в брак с достойной его дамой и составить… составить её счастье.

Мистер Бодкин выдохся, поправил фуражку и присел к шаткому столику, который давным-давно следовало либо починить, либо распилить на дрова для камина, да всё руки никак не доходили.

– О! – только и произнесла мисс Данбар в ответ на эту тираду.

Момент, которого она так ждала и которого так страшилась, всё же наступил, однако в голове её сделалось до странности пусто и гулко, будто в доме, откуда вывезли всю мебель. И ни намёка на блаженные мурашки.

– И всё, что для этого требуется, дражайшая мисс Данбар, – задушевно произнёс мистер Бодкин, – сущая чепуха: про-го-ло-со-вать.

Теперь он смотрел прямо на гостью, и взгляд его был убедителен и твёрд, совсем как в те моменты, когда требовалось приструнить набедокурившего подопечного или дать отпор директрисе.

– Проголосовать? – зачем-то переспросила мисс Данбар, хотя ей всё уже стало ясно.

– Да, проголосовать. Разумеется, против. Меня заверили, – и он многозначительно повёл глазами, – что мнение персонала будет иметь особый вес. Но, так как на каждого приходится всего по половине голоса… В общем, от нас с вами требуется объединить усилия. Вы понимаете, да?

Гувернантка молчала. Её взгляд блуждал по тесной каморке, ни на чём не задерживаясь, пальцы теребили обшитый тесьмой рукав форменного платья.

– Я ведь и сам, мисс Данбар, вырос в приюте, как вы, верно, знаете, – признался мистер Бодкин с усмешкой.

 Гувернантка дипломатично пожала плечами. В Сент-Леонардсе не нашлось бы ни одного человека ни среди персонала, ни среди воспитанников, кто не был бы осведомлен о детстве мистера Бодкина, проведённом на учебном корабле «Чичестер».

– И нельзя сказать, чтобы я пенял на судьбу, распорядившуюся мной таким образом, но в жизни каждого наступает момент, когда хочется погреться у своего очага. Понимаете, о чём я?

Задушевные нотки в голосе мистера Бодкина на мгновение воскресили в сердце мисс Данбар прежние грёзы, только вот чайный сервиз с незабудками, с такой лёгкостью воображаемый прежде, поглотила туманная завеса.

– Открою вам тайну, мисс Данбар. За годы службы в торговом флоте я сумел кое-что скопить. Ничего особенного, сбережений хватило всего-то на небольшой дом на тихой улочке, подальше от доков. Две комнаты и маленькая кухня, зато отличный сухой каменный подвал для припасов. Там и стирку можно, и посуду мыть, а может, и на продажу чего мастерить – да что я вам рассказываю! У хорошей хозяйки всегда работа найдётся, чтобы руки не скучали, вам ли не знать.

Гувернантка, вспомнив своё житьё-бытьё с сестрой, её супругом и тремя племянниками в большом и вечно требующем мелкого ремонта доме, кивнула, правда, без особого энтузиазма. Мистер Бодкин же посчитал этот кивок за добрый знак и усилил напор:

– Там сейчас никто не живёт, требуется кое-какой ремонт, знаете ли, но ведь такой деятельной и здравомыслящей даме, как вы, это труда не составит. Тут подкрасить, там ставни подтянуть… Ну, это я на себя возьму, конечно. Потом потолок побелить… Порядок навести, занавесочки какие пошить, подушечки… Этого у вас, у женщин, не отнять, это вы умеете! – он прищурился с хитрецой и потряс указательным пальцем, будто ласково журил весь женский пол за пристрастие к наведению уюта и прочим житейским мелочам. – Не дом ведь, а игрушечка получится, а? Живи да радуйся! Понимаете, да? Вы только подумайте, мисс Данбар, – мистер Бодкин наклонился поближе, и гувернантку снова окутал не лишённый приятности запах стружки и столярного клея, – судьба даёт нам шанс изменить свою жизнь к лучшему. Глупо этим не воспользоваться. Только представьте, как это чудесно – иметь собственную крышу над головой! Как это приятно после холода казённых стен! А как отрадно выпить вечером чашку чая в маленьком садике, вдвоём!.. – он мечтательно прикрыл глаза и закачался, словно где-то рядом заиграла музыка, однако быстро вернулся к практической стороне вопроса: – Конечно, мы с вами, мисс Данбар, уже немолоды. Но разве возраст – препятствие семейному счастью? Уживёмся как-нибудь, я думаю. Без хозяйки в доме всё равно несподручно, а вам, я так полагаю, до чёртиков надоело вечно быть на побегушках и возиться…

…Больше мисс Данбар выдержать не могла. Перестав слушать то, что продолжал вещать мистер Бодкин, она принялась медленно втискивать отёкшие ступни в ненавистные колодки, лишь по недоразумению или же злому умыслу считающиеся дамской обувью.

– …общем, и сказали: «Вы, мистер Бодкин, единственный кандидат…» Куда же вы, мисс Данбар?

– Пойду я, мистер Бодкин. Дел у меня сегодня много. К чаю мистер Адамсон новенького привезёт, а я ещё ничего не подготовила. И для Мэттью Перкинса вещи уложить надо.

– Но вы подумаете, дорогая мисс Данбар? Обещайте, что подумаете!

– Да-да, конечно, – покивала гувернантка, осторожно поднимаясь и избегая опираться на шаткий стол. – Давайте позже поговорим, ладно, мистер Бодкин?

– Я уж прошу, дорогая мисс Данбар, вы по этому поводу как следует поразмыслите. И прошу вас, не надо никому…

…Покидая мастерскую, мисс Данбар заприметила бумажный самолётик, валяющийся у самых дверей. Не ожидая от себя такой находчивости, она ловко и незаметно для окружающих толкнула его мыском туфли за порог, а потом, когда дверь за ней закрылась, тихо, на цыпочках, морщась от боли в ступнях, вернулась и подобрала его. Доковыляла до окна, развернула на подоконнике, расправила бумагу по сгибам сжатой в кулак ладонью.

Художник, пожелавший сохранить анонимность (хотя подозрение появилось сразу же: Сэнди Фрост, Донкастер, десяти лет от роду, полный пансион за счёт внутреннего фонда, глаза голубые, манеры оставляют желать лучшего), в карикатурной форме изобразил на листе тонкой чертёжной бумаги двоих. Фигурка поменьше была облачена в широкие брюки, а на том месте, где подразумевалось лицо, красовалась подковообразная шкиперская бородка. Вторая фигура возвышалась над первой и размерами превосходила ту вдвое.

Небрежные зигзаги высокого фестончатого воротничка, приплюснутый кругляш узла волос над вытянутой, похожей на кабачок, головой, и тоненький, в одну волнистую линию, пояс ровно посередине прямоугольного силуэта с неправдоподобно широкими плечами. Над рисунком радугой всходила надпись «Чич и Дредноут», а всё свободное пространство было испещрено крестиками, обозначающими поцелуи.

Глаза мисс Данбар вдруг защипало, хотя ничего оскорбительного в рисунке не было. Сэнди Фрост, беззлобный, в сущности, мальчишка, далеко не из худших, какие ей попадались, лишь выразил в доступной ему форме то, что дети всегда ощущают с такой обескураживающей взрослых проницательностью. Однако чем дольше мисс Данбар смотрела на нелепые фигурки, тем сильнее чувствовала себя обманутой. То, что полчаса назад заставило бы её воспарить и над коридорами Сент-Леонардса, и над всем этим бренным миром, теперь вызывало совсем другие чувства.

Ведь что для женщины предложение руки и сердца? Не только возможность иметь собственный дом и пресловутый чайный сервиз, это зримое доказательство свершившегося факта, а также прочное положение в том обществе, в котором нашли тебе место судьба и божий промысел. Прежде всего это свидетельство, что из миллионов женщин на всём земном шаре выбрали именно тебя. С этой минуты ты – Избранная, ты – Единственная. Достойная любви, преданности и покровительства. Особенная.

Мисс Данбар не удержалась и громко шмыгнула носом. Смяла листок сильной ладонью, превратив его в жалкий комочек, и сунула в карман передника. Зашагала, стараясь не морщиться от боли в ногах, по направлению к лестнице, ведущей на третий этаж, а когда оказалась в своей комнате, то достала из-под кровати старые разношенные туфли и долго сидела на краешке постели, уныло глядя в окно, за которым солнце вновь сменилось мелким плачущим дождём.

Глава третья, в которой мисс Гертруда Эппл одновременно являет собой наглядный образчик поразительного трудолюбия, выступает третейским судьёй, напоминает о верности долгу, а также сталкивается с новыми затруднениями, не успев разобраться со старыми

Клак! Клак! Барахлившая лампа всё никак не хотела включаться, и директрисе Сент-Леонардса пришлось ещё ниже склониться над бумагами, веером разложенными на столе, благо, что все накладные были заполнены яркими чернилами и твёрдой рукой. День, на редкость дождливый даже для Лондона, угасал, и кабинет медленно заполняли густые вечерние тени.

Мисс Гертруду Эппл мало заботил собственный комфорт. Дисциплина, дело и долг – вот что имеет истинное значение в этой жизни. Всякая минута бесценна и должна служить на благо избранной цели, ведь мгновение за мгновением мы неотвратимо приближаемся к краю, и что нас там ожидает, ведомо только Господу. Даже камин по правую руку от стола, за которым она проводила внушительную часть своего рабочего дня, чаще всего оставался холодным, и скромная горстка приготовленного для растопки угля успевала покрыться пылью. Здесь, в кабинете, всё свидетельствовало о равнодушии хозяйки к удобствам и внешнему лоску: и ковёр, чей рисунок воды времени истёрли, искрутили в житейских водоворотах; и мебель, выглядевшая так, словно её купили у разорившегося старьёвщика. Каждый предмет обстановки являл собой зримое подтверждение добродетельной максимы о дочерях, сёстрах и свободе², но, как это ни странно, комнату, хотя и похожую на старый обжитой чердак, наполнял своеобразный уют.

Клак! Без толку. Лампа гореть не желала.

В дверь постучали, и, не успела мисс Эппл откликнуться, как в кабинет вошла невысокая, крепкая и деловитая женщина средних лет. С неровным румянцем на широкоскулом добродушном лице, какой бывает у обладательниц очень светлой и тонкой кожи, в форменном синем платье и переднике, в руках она держала жестяной поднос. Сразу остро запахло мясным концентратом и специями.

– Вот, мисс Эппл, дорогуша, принесла вам чуточку того-сего подкрепиться, – сообщила она категоричным тоном, в котором слышался бодрый говорок кокни. – Ведь и ланч, и чай, вы, как обычно, пропустили, да? Ай, как нехорошо-о-о! А ведь вы, милочка, обещали и мне, и доктору… Пустые обещания, выходит, да? – уверенной рукой бумаги были собраны в стопку и отодвинуты, и на их месте тут же оказался поднос с ушастой бульонницей и блюдце с овсяными галетами. – Вы посмотрите на себя: в чём только душа держится? Как вас ветром-то не сносит?! И чего это вы в темноте сидите, а? – нахмурилась она, а затем, после нескольких бесполезных попыток, за которыми мисс Эппл наблюдала с некоторым злорадством, опустилась на колени, нашарила провод и воткнула штепсель в розетку.

Вспыхнул свет, и вечереющее небо за окнами кабинета вмиг стало тёмно-лиловым.

– Ну вот, порядочек, мисс Эппл, дорогуша! Это вы, видать, сапогом своим зацепили. Да вы пейте, пейте, пока горячее! – покивала она, уютно располагаясь в кресле для посетителей. – Я ж доктору пообещала, что буду за вами, душечка, приглядывать, так что вам быстрее будет по-моему сделать, а не упрямиться, как вы это любите. Он мне так и сказал вчера: вы, говорит, должны о мисс Эппл позаботиться, потому как она себя совсем не щадит и никакие мои указания не соблюдает. А я ему в ответ: знаете, говорю, вот за десятком уличных мальчишек проще приглядывать, чем…

…Ни от кого в этом мире мисс Эппл не стерпела бы подобного обхождения, но в случае с младшей гувернанткой вежливые просьбы равно, как и резкие замечания, были совершенно бесполезны. Все эти «дорогуши», «душечки» и «милочки» сыпались из её уст беспрестанно и в отношении директрисы, и прочего персонала и, конечно, подопечных приюта. Саму же Элизабет Гриммет все обитатели Сент-Леонардса – дети, нисколько не смущаясь, прямо в глаза, а коллеги между собой – называли мисс Чуточкой, и только директриса придерживалась на этот счёт собственных правил и следовала им неукоснительно.

– Благодарю, мисс Гриммет, – оборвала она поток упрёков, не отрываясь от листа с таблицей, куда заносила данные из толстой тетради в коленкоровом чехле. – Лучше присядьте и расскажите мне новости. Комитет сегодня забрал у меня полдня жизни, и я совсем не в курсе последних событий.

– И рта не раскрою, пока вы, милочка, не приметесь за еду! – пригрозила гувернантка, но обещание не сдержала. – И что там, в комитете?.. Они к вам прислушались? Есть надежда?

– Пока рано о чём-то говорить, – мисс Эппл, по опыту зная, что лучше покориться, через силу принялась за бульон и галеты. – Не будем паниковать раньше времени, мисс Гриммет. Когда будет что рассказать, я непременно сделаю объявление. Как здоровье Деборы?

– Дебби на поправку пошла, выпила, умничка, две чашки бульона и съела крылышко.

– Доктор осматривал её?

– А, нет нужды. Обычное женское, ну, вы понимаете, – гувернантка по-простецки подмигнула, но, к облегчению мисс Эппл, обошлась без подробностей. – Ещё трое из старшей группы сыпью покрылись, чешутся, да и что-то очень уж бледненькие, прям, как снятое молоко.

– Может, пудрятся? – предположила директриса, доедая последнюю галету. – Скажите доктору Гиллеспи, пусть осмотрит всех троих. В среду девочкам подавать обед для комитета, они очень этого ждут.

– Ещё Марджори разбила любимую куклу Присси, и та обругала её грязной… Нет, не буду повторять, дорогуша, вам это не понравится. В школе недовольны Мэри. Передали со старшими записку, что она делает много ошибок и дерзит в ответ на замечания. Учитель арифметики сомневается, что она сдаст экзамен, – и гувернантка, питавшая искреннюю приязнь к Мэри Хиггинс, жизнелюбивой и обаятельной особе десяти с половиной лет, огорчённо вздохнула.

– Что ж, мисс Гриммет, Присси – лошадка с норовом, но каждому Господь уготовил свой щит и меч. Да и Мэри небезнадёжна, а то, что у неё есть характер, только плюс, а никак не минус. А как там Лиззи? Что-то девочка опять замкнулась в себе.

– Да всё этот школьный хор, будь он неладен, – всплеснула руками гувернантка. – Опять к ним на прослушивание какой-то важный индюк из Совета графства заявился. Выставили её перед всем классом и петь заставили. Ну, она и брык, как обычно, в обморок. То ли притворяется, то ли что, поди, проверь. Счастья своего не понимает, глупышка.

– Счастье счастью рознь, мисс Гриммет. Одна из главных жизненных задач – понять, кто ты и чего ты не хочешь. Чего нам хотеть, с детства за нас решают другие люди, и с течением лет мы либо счастливо следуем выбранному за нас маршруту, либо находим в себе мужество избрать собственный. А вот если мы всю жизнь делаем то, чего не желаем, то в конечном счёте теряем все ориентиры и зря растрачиваем данные нам Богом силы. Это и есть подлинное несчастье. Так что сходите к ним завтра, мисс Гриммет, и скажите, пусть оставят Лиззи в покое. Не хочет петь в хоре – и не надо. Напомните мне чуть позже, я напишу записку для школьного руководства, – директриса отставила поднос с опустевшей посудой на край стола и вновь раскрыла коленкоровую тетрадь. – Как новенький? Не плакал? Его покормили?

Кресло под гувернанткой скрипнуло. Послышался один из фирменных вздохов мисс Чуточки, в арсенале которой были вздохи огорчённые, вздохи раздосадованные, вздохи обиженные и ещё с дюжину разновидностей шумных проявлений чувств самого разного толка.

Мисс Эппл отвлеклась от таблицы доходов и расходов, затребованной комитетом к утру. В резком свете простой конторской лампы её глаза за линзами очков казались сверкающими голубыми стёклышками, и отчётливо были видны покрасневшие веки и сеточка воспалённых сосудов.

– Что с ребёнком, мисс Гриммет? Его что, ещё не привезли? А ведь мистеру Адамсону было строго приказано вернуться с ним к чаю.

Гувернантка суетливо пригладила волосы, похожие на тонкую ржавую проволоку, и жалобно затараторила:

– Ох, мисс Эппл, миленькая, вы ж знаете, как мне ябедничать-то не по душе! Мистер Адамсон такой приятный молодой человек, и к деткам подход имеет, а недавно… В общем, нету их до сих пор. Ни того ни другого.

– Вы должны были первым делом сообщить мне об этом, мисс Гриммет. Время седьмой час, скоро ужин, а ни мистера Адамсона, ни ребёнка до сих пор нет, и я лишь сейчас об этом узнаю?

– Вы думаете, с ними что-то случилось? – округлила глаза гувернантка. – Господи помоги… Вчера в газетах писали: шайка бандитов с Собачьего острова грабит всех кого ни попадя, а одну мисс, она в положении, бедняжечка, была, так её так напугали, что она…

– Достаточно, мисс Гриммет, – директриса потянулась к телефону и по памяти набрала номер школы-интерната в Уайтчепеле. Попутно она распорядилась: – Лучше поспрашивайте остальных, вдруг кому-то что-то известно. Только осторожно, хорошо? Все и так на нервах, а лишние волнения нам ни к чему. Я же пока попытаюсь выяснить, что смогу.

Младшая гувернантка мелко закивала и деловито отправилась исполнять поручение. Мисс Эппл, слушая гудки в телефонной трубке, проводила её взглядом и мрачно сдвинула брови, отгоняя нехорошее предчувствие.

***

Как это часто бывает, серьёзные проблемы притягивают рой мелких неурядиц, набрасывающихся сообща именно в тот самый момент, когда ни времени, ни сил на их решение нет. Однако мисс Эппл, без малого пятнадцать лет стоявшая у руля приюта «Сент-Леонардс», была опытным капитаном и умела держать курс, невзирая на погодные условия. Гай Юлий Цезарь, которому молва приписывает умение исполнять несколько дел одновременно, без сомнения, склонил бы увенчанную лавром голову в благосклонном кивке коллеге, пусть решающей и не такие глобальные задачи, как древнеримский полководец.

Младшая гувернантка едва успела удалиться, а в кабинет тут же ворвались два рыжеволосых вихря в одинаковых платьях из шотландки. В этот момент мисс Эппл как раз упрашивала кого-то простуженного и никак не желавшего представиться пригласить к аппарату мисс Вулич, управляющую уайтчепелским интернатом, за которой водился кое-какой должок. В седьмой раз она поясняла, что вопрос срочный и не терпит отлагательства, но разговор шёл по кругу, всякий раз возвращаясь в исходную точку. Наконец, её просьбам вняли и в трубке прогундосили, что попробуют найти мисс Вулич, хотя и ничего не обещают.

Две притихшие лисички всё это время сидели молча, опустив медногривые головки, и даже не болтали ногами. Одна из них держала правую ладошку в кармане передника, и мисс Эппл изо всех сил надеялась, что там не жаба, не жук-плавунец и не кто-нибудь похуже. В доме, где обитали тридцать шесть сорванцов обоего пола, было бы сущим самоубийством обнаружить свою боязнь земноводных или членистоногих.

 Прикрыв трубку рукой, директриса кивнула девочкам, и те, перебивая друг друга, едва не подскакивая на месте от праведного гнева, обрушились на неё с жалобами в адрес Энни Мэддокс, наставницы средней группы.

В конце обвинительной речи одна из них предъявила доказательство: на тыльной стороне ладони, повыше костяшек, багровела узкая полоса, оставленная железной линейкой для раскроя ткани.

– Мы хотим перейти, мисс. Мы обе. Мисс Чуточка нас не прогонит. Если вы позволите. – Подруга пострадавшей была настроена решительно, но всё же самообладание ей изменило, и она сбилась на гневливый речитатив: – Она злая, мисс, злая и всех ненавидит! И Дикки ничего плохого не делала, только засмеялась от щекотки, когда я ей по шее бархатным шнурком провела, а она подумала, что мы смеёмся над ней, и как схватит Дикки за руку, и как хрясь ей по руке, а у самой глаза злющие…

Дикки в это момент очень натурально всхлипнула, ссутулив узкие плечики, и сердце у мисс Эппл сжалось от сострадания ко всем участникам конфликта, и правым, и виноватым.

– Но, дорогие мои, подумайте сами, что будет, если я позволю? Если можно одной, то можно и остальным. И кто останется с мисс Мэддокс? Логичнее поговорить с ней, правда же? Уверена, она и сама сейчас… – тут в телефонной трубке заскрежетало, будто её тянули за шнур по дощатому полу, и директрисе пришлось отвлечься: – Мисс Вулич, вы меня слышите? Добрый вечер, мисс Вулич! Это говорит мисс Эппл из Сент-Леонардса. Мисс Вулич, у меня к вам просьба, не терпящая отлагательства! Мне нужно, чтобы кто-то из ваших старших мальчиков сбегал на Олд-Монтегю-стрит и узнал, во сколько сегодня забрали племянника мисс Роудин. Это совсем рядом с вами, полмили, не больше. Да, да, мисс Вулич, прямо сейчас! Да, вы меня очень обяжете, мисс Вулич! Да, я буду ждать у аппарата, сколько потребуется!

Отлично. Мисс Эппл, еле удержавшаяся от того, чтобы не назвать собеседницу «миленькой» или «дорогушей», с облегчением положила трубку. Хотя бы эта проблема в ближайшее время прояснится. Она посмотрела на девочек, ожидающих решения своей участи, и тяжело вздохнула. Никак нельзя было позволить им перейти от Энни, просто никак. Это стало бы началом неисчислимого количества жалоб и прошений, которые парализуют работу учебных мастерских. Ох, но и оставлять всё как есть тоже не годится… Мисс Эппл прикрыла глаза, помассировала виски и напомнила себе, что Господь дважды даровал ей жизнь вовсе не для того, чтобы она впадала в уныние, а значит, распускаться нельзя. Когда директриса вновь обратила взгляд на просительниц, голос её был бодр и исполнен сочувствия:

– Я очень сожалею, Дикки, малышка, что мисс Мэддокс так с тобой поступила. Уверена, она и сама сейчас ужасно переживает.

– Ага, как же! Она пирог трескает на кухне! – Дикки по-прежнему держала ладошку высоко, почти у самого лица, видимо, чтобы директриса вдосталь налюбовалась боевым ранением.

Мисс Эппл покачала головой:

– Давайте мы поступим следующим образом. Я поговорю с мисс Мэддокс, чтобы она держала себя в руках, а вы, дорогие мои, дадите ей ещё один шанс. Нужно уметь прощать, без этого в жизни никак, согласны? Энни не питает к вам ненависти, наоборот, она сама мне недавно сказала, что вы обе делаете большие успехи, и она вами довольна.

Девочки смотрели на директрису в упор. В их глазах – у искательницы правды тёмно-карих, у Дикки светло-голубых – плескалось недоверие. Приняв молчание за согласие, мисс Эппл поспешила закрепить успех и вынула из ящика стола по шоколадному апельсину³.

– Только после ужина, договорились? И не выдавайте меня мисс Данбар, а то она и так считает, что я вас слишком балую.

– А вы не расскажете Злюке, что мы просились к Чуточке? – Дикки всё ещё хмурилась, но лакомство приняла и сразу упрятала в карман. – Если она узнает, то жуть как обозлится и снова меня треснет.

– Хорошо, Дикки, это будет наш секрет. Мисс Мэддокс о нём не узнает, если только вы сами ей не скажете. А теперь бегите и умойтесь перед ужином! И про сладости – молчок!

Мисс Эппл ласково улыбнулась девочкам и вынула из нижнего ящика пухлую записную книжку. Открыв её с лицевой стороны, на которой большими буквами было выведено «Для срочных дел», она записала крупным и чётким почерком: «Поговорить с Энни. (Дикки, линейка.) Соединить классы Энни и Гриммет? Взять у доктора хлорал?»

***

Несмотря на позднее время, поток посетителей в кабинете мисс Эппл не иссякал. Дважды заглянула младшая гувернантка, чтобы узнать новости о пропавшем секретаре, при этом она с ужасом округляла глаза, что не могло не действовать на нервы. Затем появилась кухарка, сообщившая о пропаже из кладовой двух коробок свечей, после чего мистер Бодкин принёс на подпись список покупок для столярной мастерской и долго и нудно доказывал необходимость приобретения нового насоса для ремонтируемого бассейна. Получив распоряжение как следует проверить старый, прежде чем ввергать приют в непредвиденные расходы, он, недовольный и хмурый, ушёл.

Ударил гонг, призывавший воспитанников в столовую, за окном уже сгустилась вечерняя тьма, отчётная таблица для комитета была почти готова, а телефон всё молчал.

Когда, наконец, раздался звонок, мисс Эппл стремительно схватила трубку, приготовившись к худшему. В этот же момент в кабинет вошла высокая молодая девушка с модной короткой стрижкой. Одета она была в отлично скроенный дорожный костюм из благородного коверкота, и только опытный взгляд заметил бы, с каким искусством он перешит из мужского.

Жестами посетительница показала, что подождёт, и скромно расположилась в кресле, глядя в окно. В ярком свете лампы её гладкие волосы походили на шапочку из блестящего тёмного шёлка.

Мисс Эппл, нахмурившись, слушала собеседницу, а когда та закончила, устало смежила веки.

– Нет-нет, мисс Вулич, дорогуша, – ненавистное слово всё-таки вырвалось на свободу, и она едва не чертыхнулась, – не Олд-Касл-стрит, а Олд-Монтегю-стрит! Да, Олд-Монтегю-стрит, 19! Нет, никак до завтра не ждёт, мисс Вулич, дорогу… Нужно именно сегодня! Да, я буду ждать! Да, спасибо вам огром…

Связь прервалась, и мисс Эппл, будучи по натуре вспыльчивой особой, что обычно тщательно скрывала от окружающих, не выдержала:

– Ну до чего глупая женщина!.. Неужели так сложно записать адрес? Там идти-то пять минут, не больше! – и она в сердцах постучала карандашом по стеклу наручных часиков. – Что вы хотели, мисс Лавендер? – переключилась она на посетительницу. – Вы опять куда-то собрались? Что на этот раз? – тон её был весьма прохладен.

Девушка вздрогнула и резко обернулась. Веки её слегка припухли, но приличный слой пудры скрывал красноту, отчего тёмные глаза казались ещё выразительнее. Пудра покрывала всё лицо – очень красивое, тонкой лепки, с изящной узкой переносицей и широким разлётом тёмных густых бровей, – и всё же не могла скрыть синеватое пятнышко чуть ниже правой мочки уха.

– Мисс Эппл, мне срочно нужно уехать. Моя тётя заболела, и ей становится хуже. Разрешите мне отлучиться до завтра, прошу вас, – наставница старших девочек держалась с достоинством, но сквозь спокойствие прорывались умоляющие нотки.

– Тётя? В прошлый раз тоже была тётя. Кажется, она сломала ногу. Это та же тётя? Или другая? Сколько их у вас, мисс Лавендер?

– Две с материнской стороны и ещё сестра отца. Я понимаю, мисс Эппл, что злоупотребляю вашей добротой, но мне совершенно необходимо уехать! Я вернусь завтра, к ланчу, и проведу занятия, как обычно.

– И в январе тоже была тётя, только с приступом желудочного гриппа, – мисс Эппл тщательно расчерчивала последний лист для таблицы, голос её был тих и задумчив. – А в прошлом году все тёти по очереди переболели ангиной… – она отложила линейку и карандаш, сняла очки и помассировала веки. – Завтра у нас важное собрание, мисс Лавендер, а ещё мы провожаем Мэттью Перкинса в Элмфилд. Надеюсь, вы об этом помните? Я, конечно, не могу запретить вам навещать родных, но Сент-Леонардс нуждается в сотрудниках, которые верны чувству долга. Как вы думаете, почему в нашем уставе номером седьмым идёт запрет к приёму на службу женщин, состоящих в браке, а восьмым – непременное требование постоянного проживания в стенах приюта? – директриса надела очки и внимательно посмотрела на собеседницу.

Эвелин Хелен Лавендер, дочь разорившегося баронета из глубинки, о чём она предпочитала умалчивать, пожала плечами, но дерзости в этом жесте не было, скорее растерянность. Она не понимала, к чему клонит директриса, да и мысли её в эту минуту были далеки от приютского устава.

– Потому, мисс Лавендер, что воспитанники ежечасно и ежеминутно нуждаются в нашей любви и заботе. И днём и ночью. А для визитов к родственникам каждому сотруднику предоставляется ежегодный отпуск и два выходных в месяц. Разве этого недостаточно? Все, кто служит в Сент-Леонардсе, живут и трудятся для того, чтобы наши воспитанники получили всё душевное тепло, на которое мы способны. Мы тут как служители ордена, давшие обеты безбрачия и нестяжательства. Это не просто работа, мисс Лавендер, это служение. Вы понимаете это?

Мисс Лавендер с готовностью кивнула, но понимания в её глазах директриса не увидела. Вздохнув, мисс Эппл более не стала тратить время и подытожила:

– Я в очередной раз отпущу вас, мисс Лавендер, но вы должны обещать, что поразмыслите на досуге о моих словах. Вы женщина молодая и чрезвычайно привлекательная, и я понимаю, жизнь манит вас соблазнами… Нет-нет, только не надо оправданий! – она устало поднесла руку к виску и на секунду прикрыла глаза. – Прошу, услышьте меня, мисс Лавендер, – продолжила она, когда внезапный приступ головной боли утих. – Я не хочу, чтобы пребывание здесь воспринималось вами как повинность. Да, не скрою, приют нуждается в ваших услугах. Вы, несомненно, талантливы, и то, что вы даёте нашим девочкам на своих занятиях – это крайне ценно для их будущего. И дети вас любят. Из-за этого я готова закрывать глаза на кое-какие нарушения распорядка. Но бесконечно такое длиться не может, понимаете? Смею напомнить, оплата вашего труда вчетверо превосходит жалованье остальных, и Сент-Леонардс вправе ожидать от вас безукоризненного выполнения своих обязанностей. Вы так не считаете?

– Да, мисс Эппл, я понимаю. Вы абсолютно правы, и мне очень нужна эта работа, поверьте. Я… я постараюсь уладить свои дела, – мисс Лавендер встала и одёрнула узкий жакет.

– Вот и славно. Хорошо, что мы друг друга поняли, – мисс Эппл вновь вернулась к таблице, хотя цифры и линии уже двоились перед её утомлёнными глазами.

– И ещё, давно хотела сказать… – мисс Лавендер остановилась на полпути и замялась. Решившись, она оглянулась на дверь и понизила голос: – Кто-то из детей таскает зеркала. Уже несколько штук пропало. Иногда их возвращают на место, а иногда нет, и тогда приходится просить мистера Бодкина нарезать новых. Само по себе это не страшно, материала у нас много, но вот золочёная проволока, из которой я плету рамки, идёт по фунту за катушку.

– Вы кому-нибудь говорили об этом? Гувернанткам или мистеру Бодкину?

– Нет. Они непременно решат, что зеркала стащил Энди. А вдруг это не он? О мальчике и так пошла дурная слава воришки, и мне очень не хочется прибавлять к ней голословные обвинения.

Мисс Эппл, поразмыслив, кивнула, а когда мисс Лавендер покинула кабинет, сделала очередную пометку в записной книжке: «Зеркала у Энди? Обыскать комнату младших?»

***

Племянника мисс Роудин, маленького Джима, лишившегося обоих родителей из-за обрушения ветхого дома в трущобах близ Собачьего острова, так и не забрали с Олд-Монтегю-стрит. Ребёнок уже спал, а его тётка продолжала ждать приютского секретаря, сидя у окна и приготовив чемоданчик со скудными пожитками мальчика.

Мисс Эппл сообщили об этом без четверти девять, и звонок прервал её беседу с Энни Мэддокс, наставницей младших девочек.

– Что?! Мисс Вулич, вы уверены, что не перепутали опять адрес? Понимаю, да, понимаю… Что ж, спасибо вам огромное, мисс Вулич, теперь я в долгу перед вами… Нет, о чём вы, никаких неприятностей! У нас всё в порядке, не беспокойтесь. В полном, полном порядке! Да-да, доброй ночи, мисс Вулич! Ещё раз спасибо!

Трубка вернулась на рычаг с таким грохотом, что аппарат чуть не раскололся надвое.

Мисс Эппл лукавила, чтобы не давать повода для слухов. Это были именно неприятности. Хотя… Могло быть и хуже – если бы секретарь исчез вместе с ребёнком, пришлось бы извещать комитет или полицию.

– Нет, ну это безобразие, конечно. Он к ним даже не явился! – лицо мисс Эппл с острым, выдающимся подбородком сохраняло всегдашнюю невозмутимость, но тот, кто хорошо её знал, заметил бы гнев, затаившийся в складках возле тонких губ. Гнев и немного страха. – И кто поедет за мальчиком? – постукивая кончиком карандаша по телефонной трубке, директриса принялась вполголоса рассуждать, позабыв, казалось, о девушке, сидевшей напротив: – Сама мисс Роудин плохо ходит, мальчик ещё слишком мал, чтобы отправить его одного. Завтра?.. Завтра у нас собрание и проводы Мэттью. А что, если он попал под машину?.. В среду? А если его ограбили?.. В среду большой обед для комитета, и ещё нужно съездить в банк, а мы теперь, по всей видимости, остались без секретаря…

– Мистер Адамсон попал в неприятности.

Энни, не моргая, смотрела на директрису, не выказывая ни беспокойства, ни удивления.

– Надеюсь, что нет, милая, – мисс Эппл покрутила шеей, затёкшей от долгой писанины, и ласково попросила: – Будь добра, принеси мне бортовой журнал. Хочешь не хочешь, а записи нужно вести подобающе.

Бортовой журнал, как его привыкли называть в Сент-Леонардсе с лёгкой руки мистера Бодкина, представлял собой летопись всех значимых событий и происшествий, случавшихся в стенах приюта. Вёлся он большей частью по требованию комитета, но со временем записи стали хроникой, способом запечатлеть историю приюта в деталях.

Вот и сейчас мисс Эппл пролистала журнал до матерчатой закладки, покрытой искусной вышивкой (подарок Мышек на прошлое Рождество), и чётким уверенным почерком записала:

«Мистер Адамсон, состоящий в должности секретаря, 9 марта 1936 года отбыл из Сент-Леонардса, предположительно в направлении Олд-Монтегю-стрит, дом 19, Спиталфилдс. Не выполнив поручения, не явился в приют. При личной встрече у мистера Адамсона будет запрошено письменное объяснение, также из его жалованья будет удержана сумма в размере оплаты…»

– …одного… рабочего… дня. – Произнесла вслух директриса, поставила точку и захлопнула журнал.

– Миссис Мейси говорит, что на мистера Адамсона напала банда с Собачьего острова. Они его по голове стукнули, и ему сразу память отшибло начисто, вот он и позабыл новенького забрать.

– Господи, детка, что за ужасы ты говоришь?! – директриса, отложив журнал, вздрогнула. «Ну, миссис Мейси! Ну, балаболка! Попробуйте ещё раз выпросить у меня лишний выходной!» – подумала она, и, пожалуй, лишь усталостью можно было оправдать несвойственную ей мстительность.

– Интересно, приедет ли кто-нибудь за его вещами? – Энни, по-прежнему без каких-либо эмоций, задумчиво склонила голову к плечу и расправила ловкими пальчиками смятую оборку на своём нарядном платье. – Если нет, я хочу забрать его театральный чемоданчик. Можно? Там столько всего интересного – и накладные бороды, и коробка с гримом, и…

– Не годится так говорить, Энни, – мисс Эппл строго посмотрела на девушку. – Во-первых, с мистером Адамсоном всё будет хорошо, вот увидишь, а во-вторых, чужие вещи брать нельзя, мы сто раз это обсуждали.

– Я ему не нравилась! – Энни упрямо дёрнула одним плечом, а затем её правая рука медленно приблизилась к лицу, и указательный палец лёг на застарелый бугристый шрам, стянувший нежную кожу на щеке. – Я ему не нравилась, – повторила она спокойно, легко касаясь безобразного рубца. – Я никому здесь не нравлюсь. Меня любите только вы, мисс Эппл, а больше никто. И я давно решила, что здесь, в Сент-Леонардсе, я буду любить только вас. Когда мои родители вернутся, я расскажу им, как вы обо мне заботились, и они по-королевски вас наградят. – Она с безмятежной улыбкой начала перечислять щедрые дары: – Купят вам сто красивых платьев, сто коробок шоколадных конфет, сто…

– Энни, детка, для меня будет лучшей наградой, если ты научишься быть счастливой и никого не обижать. Зачем ты ударила Дикки линейкой?

– Она дразнила меня – гладила себя по щеке. Вот так, – и Энни принялась быстро-быстро водить пальцем вокруг шрама. – Я их наставница, они не имеют права меня дразнить. Правда же, мисс Эппл? – и лицо её жалобно скривилось. – Я должна была наказать Дикки. Гадкая девчонка получила по заслугам, и урок пойдёт ей на пользу.

– Ох, Энни, милая…

Бессилие – самое ненавидимое Гертрудой Эппл в этом мире чувство – будто придавило её к земле. Заныли плечи, и пульсирующая боль в голове вернулась. Какая же тяжкая обуза – прошлое, как сложно уберечь будущее от его тлетворного влияния, подумалось ей. Прервать порочный круг обид и возмездий, разрубить эту цепь, выкованную руками людей – не обстоятельств, нет! Мозаика обстоятельств – лишь фоновый рисунок, на котором прорастают узоры людских судеб. И как в этом полотне отыскать нить каждой заблудшей души, как вытянуть её на свет и вышить ею новую судьбу? Как вернуть в замёрзшие на стылом ветру сердца покой и свет?

Мисс Эппл не знала этого. И потому сделала единственное, что могла: вышла из-за стола, неловко подволакивая одну ногу в высоком кожаном сапоге и, приблизившись к Энни, обняла её так, как обнимают любимое дитя, когда нет другого способа развеять боль. Она сжимала в объятьях тщедушное тельце в нелепом шелковом платье, гладила шрам, держа маленькое упрямое личико в ладонях, и шептала, шептала – пыталась словами и лаской растопить кусок льда, что искорёжил душу юной Энни подобно раскалённой каминной решётке, соприкосновение с которой обезобразило её кожу.

– Я разбила зеркальце. Из домика испанской королевы. – Энни, всё ещё прижимаясь к директрисе и вслушиваясь в успокаивающий стук её сердца, сообщила это слегка виновато. – Даже два, – она чуть заметно отстранилась, готовая отпрянуть, но мисс Эппл продолжала ласково перебирать пряди её тонких светлых волос.

– Ай-яй-яй! Так вот куда они деваются. А мисс Лавендер подумала на Энди.

– Вы не сердитесь? – Энни всмотрелась в любимое лицо, стараясь уловить в его чертах малейшую перемену.

– Нет, милая, не сержусь. А вот мисс Лавендер это расстроило. Давай ты не будешь больше их брать, хорошо?

– Вы ведь ей не скажете?

– Ты боишься, что она будет ругаться? И зря, мисс Лавендер добрая.

– Это к другим она добрая, а ко мне никто не добрый, кроме вас, – буркнула Энни и тут же просияла счастливой улыбкой: – Я так боялась, что и вы на меня разозлитесь! Но вы не злитесь, мисс Эппл, правда?

– Не злюсь. И мисс Лавендер, если ты так хочешь, ничего не скажу. Это будет наш секрет.

– Да, это будет наш секрет, – Энни с очень серьёзным видом кивнула, а потом улыбнулась счастливо, радостно, словно получила подарок. – Я ничего никому не скажу, честно, мисс Эппл! Не выдам наш секрет! А как вы думаете… – Энни опустила взгляд и прошептала так тихо, что директрисе пришлось наклонить голову, и её шею снова пронзило болью: – Неприятностей из-за этого не будет?

– Ну что ты, детка, – мисс Эппл, казалось, была искренне тронута. – У нас в Сент-Леонардсе всё будет хорошо. Очень-очень хорошо, вот увидишь. Мы со всем справимся, и никто не сможет нам навредить, – и она пропела несколько строк из старой песенки:

…Семь зеркал разбей – к удаче!

Счастье ждёт нас, не иначе…

– Сколько бы ни разбилось зеркал, Сент-Леонардсу ничего не грозит, – в голосе мисс Эппл слышалась уверенность, которой на самом деле она не чувствовала. – Но ты, Энни, должна пообещать, что больше не будешь никого бить линейкой. Ты поняла меня? Иначе я очень-очень расстроюсь.

– Да, мисс Эппл, обещаю! Вот чтоб мне провалиться… или… или чтоб меня бешеные собаки сгрызли! Или чтоб сто гадюк искусали! Я ради вас на всё готова, честно! – стоя на цыпочках, взъерошенная и разгорячённая, точно щенок, которого вдоволь потрепали за ушами, Энни совсем не походила на девушку двадцати лет от роду. Скорее, на ребёнка лет двенадцати, не старше, как будто в какой-то момент её тело и разум отказались расти и развиваться, навсегда сковав её узами полудетства.

– Вот и славно, Энни, вот и умничка. А теперь иди к мисс Чу… Гриммет и спроси, не нужна ли ей помощь с младшими. Сегодня день купания, и ей наверняка не помешает ещё одна пара рук. Иди, детка, иди, у меня ещё так много работы… – и мисс Эппл легонько подтолкнула девушку к выходу.

Когда та унеслась выполнять поручение, в записной книжке появились новые записи: «Зеркала у Энни, два разбиты. Всё-таки взять у доктора хлорал? На всякий случай?»

Глава четвёртая, в которой Оливия Адамсон и мисс Эппл получают письма, мистер Бодкин выволочку, Энни Мэддокс новые украшения и заклятого врага, а Сент-Леонардс прощается с Мэттью Перкинсом

Торжественные звуки гонга донеслись с первого этажа и поплыли вверх, будто дым, заполняя собой утреннюю тишину Сент-Леонардса и возвещая начало нового дня. Три девушки, сидевшие за круглым столом, замерли, прислушиваясь к невидимым вибрациям.

– Сегодня Мэттью Перкинс, – заметила Дороти. – В последний раз… – девушка вздохнула и уверенно нашарила в ящике, стоящем по левую руку, коробочку с бисером, отмеченную крупной шершавой бусиной.

– Как думаете, девочки, в Элмфилде его вылечат? Мисс Чуточка говорит, что там можно целыми днями прохлаждаться на террасе, гулять по саду и грызть леденцы, – Луиза Мартин, не отвлекаясь от шитья, мечтательно подняла светлые брови, живо представляя эту заманчивую картину.

– А ещё там все едят лимонное мороженое и запивают кларетом! – неосторожно вмешалась третья девушка, и подруги тут же принялись беззлобно её высмеивать:

– Само собой, Бекки, и взбитые сливки на обед!

– И меренги на ужин!

– А по воскресеньям – фруктовое желе! И никому не разрешают встать из-за стола, пока не съешь четыре порции!

– Про мороженое и кларет мисс Чуточка сказала, – обиженно протянула Бекки. – Я же не сама это придумала?

– Ну, уж если мисс Чуточка сказала, тогда конечно. Каждому известно, что лимонное мороженое – верное средство от белой чумы. А от сыпухи – заварной крем. От скарлатины ириски, от коклюша ячменный сахар, от горячки малиновый мусс!

– От проказы – яблоки в карамели! – почувствовав, что подруга выдохлась, в игру вступила Дороти. – От кори имбирные коржики! От водянки мармеладные пиявки! От холеры плам-пудинг! От попугайной болезни миндальные вафли!

…Дурачась и поддразнивая легковерную Бекки, подруги не прекращали трудиться. Тонкие девичьи пальцы двигались ловко и быстро, хотя в комнате не зажигали света, и утренние сумерки ещё окутывали и высокий шкаф в укромной нише, и три аккуратно заправленных кровати, стоявшие в ряд у окна, и стол, на котором тесно соседствовали коробки с бисером, нитками и разноцветными лоскутками мягкого бархата, нежного шёлка и шершавой ломкой парчи.

Луизе, как менее опытной мастерице, доставалась пока что самая простая работа – плести из тончайшей атласной тесьмы коврики и драпировки. Дороти и Бекки сообща трудились над заданием посложнее, и острые иглы с продетыми в них золочёными нитями так и сновали над бархатом, превращая его в произведение искусства. Неукоснительно соблюдая заданные параметры, они украшали миниатюрные балдахины искусной вышивкой, то и дело проверяя чуткими подушечками пальцев выпуклый рисунок и замирая, если возникало подозрение, что ткань сморщилась из-за чересчур туго стянутой нити.

Нарочитое веселье быстро сошло на нет. Мэттью Перкинс был уже третьим воспитанником, с кем приходилось расставаться по причинам весьма прозаическим, но от этого ничуть не менее печальным, и девушкам, несмотря на всю их смешливость, расхотелось поддразнивать Бекки.

Все три работали молча до второго гонга, призывавшего на завтрак старших обитателей Сент-Леонардса, и, когда их острый слух вновь уловил тягучие маслянистые звуки, медленно плывущие сквозь этажи и перекрытия особняка, они одновременно встали, и каждая уверенным жестом сняла со спинки стула закреплённую там специальным образом трость с каучуковым набалдашником. Выйдя из комнаты, девушки гуськом направились к лестнице, а затем начали спускаться, высоко держа головы и не глядя под ноги. Лица их приняли сосредоточенное выражение, губы слабо шевелились, отсчитывая ступеньки, а в открытых глазах застыл сумрак, из которого ни одной из них не было выхода.

***

Неоспоримое преимущество жизни в одиночестве заключается в том, что завтракать совсем не обязательно за столом. Для этих целей вполне сгодится любое уютное местечко c ровной поверхностью. А уж если в доме имеется окно с низким и широким подоконником, выходящее в сад, то выбор очевиден.

В тот час, когда младшие воспитанники Сент-Леонардса уже расправились с сытным завтраком миссис Мейси, а старшая группа ещё только приступила к овсянке, сдобренной свежим сливочным маслом с дружественной приюту фермы, Оливия Адамсон, высокая и стройная девушка в полосатой пижаме, неторопливо хрустела тостами с апельсиновым джемом и лениво просматривала газеты. Рядом, на подносике для корреспонденции, лежала стопка счетов и тонкий конверт со штемпелем Восточного Лондона.

Никто в здравом уме не начинает такое утро со счетов, а письмо Оливия приберегла на сладкое. Весеннее солнце сквозь стекло ощутимо грело ей бок, ласково касалось щеки, распущенных длинных волос и, воспламенив позолоченный ободок на фарфоровой чашке, забавлялось тем, что разбрасывало по клетчатому пледу и стенам оконной ниши дрожащую россыпь искр. Девушка взглянула наверх – в просвете меж ветвей старого платана голубело небо с обрывками облаков, и её накрыла истома. Захотелось продлить эти мгновения бездумного довольства жизнью, которые та порой дарит просто так, позабыв вести скрупулёзный отсчёт и милосердно замедлив ход времени.

Риджентс-парк? В самом деле, почему нет? Взять этюдник, найти тихое местечко у воды и попробовать смешать берлинскую лазурь и сепию, чтобы передать на холсте прозрачность утреннего света, его сквозистые мозаичные тени и густоту там, где к небесным оттенкам примешивается сочность вновь победившей зелени. О, это сложная задача для новичка, но какая заманчивая!.. Решено. Преступно упускать такую натуру, и Оливия, торопливо допивая остывший чай, взялась за письмо, мысленно уже прикидывая, какие кисти она уложит в рабочий ящик и стоит ли брать с собой зонт.

Однако этим идиллическим планам осуществиться было не суждено. Дочитав письмо, она резко спрыгнула с подоконника и босиком, позабыв про домашние туфли, пробежала через узкую гостиную на крошечную кухню. Схватив блокнот и огрызок карандаша, предназначавшиеся для хозяйственных списков, девушка, сверяясь с текстом письма, принялась торопливо делать короткие записи. Затем прочла их несколько раз, задумчиво покусывая кончик каштановой прядки, и в следующий момент уже расстёгивала костяные пуговки пижамной куртки, чтобы переодеться в дорожный костюм.

Письмо от брата-близнеца Оливия вскрыла ровно без четверти восемь, а в начале девятого уже выходила из телефонной будки на пересечении Аберкорн-Плейс и Гамильтон-Террас, после чего направилась быстрыми шагами к подземке.

К этому часу второе письмо Филиппа Адамсона, адресатом которого являлась мисс Эппл из приюта «Сент-Леонардс», тоже было прочитано.

Эффект от этих писем был абсолютно противоположен друг другу. Единственное, что их объединяло – отправлены они были с одного почтамта, одной и той же рукой и в одно и то же время.

***

Мисс Гертруда Эппл весьма неизящно фыркнула и небрежно сунула письмо от беглого секретаря в ящик стола.

– Безобразие какое-то, – флегматично произнесла она, обращаясь к бюсту адмирала Нельсона. – Полнейшая недобросовестность и отсутствие каких-либо моральных…

В дверь постучали.

– Мы готовы, мисс Эппл, – торжественно объявила старшая гувернантка, заглянув в приёмную. – Все уже в сборе. И прибыл мистер Даус. Вы должны его помнить, в прошлом году мисс Бакстер присылала его за Айви Дин.

– Как Мэттью? Плакал? – понизив голос, спросила директриса, выходя в вестибюль.

– Совсем нет! – гордо возразила мисс Данбар. – Мэттью молодчина. Стойкий и мужественный, как и подобает будущему английскому моряку. Уверена, в Элмфилде с ним проблем не будет.

– Вот что-что, мисс Данбар, а проблемы Элмфилда интересуют меня в самую последнюю очередь… Мэттью! – тон директрисы изменился, как менялся всегда, когда она обращалась к кому-то из воспитанников. – Ну, ты меня удивил! Ты же говорил, нипочём не наденешь эту куртку, потому что она кусачая, как сто голодных блох!

Мэттью Перкинс, глазастый юный джентльмен семи лет от роду, стоявший посреди вестибюля, где собрался весь персонал приюта, обернулся.

– Мисс Эппл! – позабыв о клятве старому Чичу не реветь, не сиропиться и вообще вести себя по-мужски, Мэттью бросился к директрисе. Обхватив её руками, он уткнулся ей куда-то в бок, будто хотел спрятаться от своей участи, которая уже не казалась ему чем-то, что выгодно выделяет его среди прочих детей и гарантирует всеобщее сочувствие. Сейчас он с радостью поменялся бы местами даже с Энди Купером, этим гадким воришкой и сквернословом, которого Злюка Энни втайне от всех обзывала вонючкой и доводила этим до слёзной икоты. Поменялся бы даже с кем-нибудь из девчоночьей братии, лишь бы никогда не покидать мисс Эппл. Вот бы найти волшебника, который превратит его в фарфорового мальчика с такими же синими глазами, как у леди Аннабель, и тогда он навечно останется в гостиной Сент-Леонардса. Будет сидеть на каминной полке в бархатном костюмчике или нет, лучше в комнате самой мисс Эппл, на маленьком комодике, где стоят шипастые засушенные цветы и портрет усатого полковника в серебряной рамке.

Клятвы были окончательно позабыты. Вестибюль огласили хриплые рыдания, смягчённые плотным твидом костюма директрисы.

– Ну что ты, миленький. Тебе же там будет хорошо, вот увидишь. Знаешь, какая мисс Бакстер добрая? А сколько там интересного! И настоящий пони, и ослик, на котором возят уголь, и кролики, и мсье Жако… – перечисляя, мисс Эппл пыталась взглянуть мальчику в глаза, но ребёнок только сильнее стискивал её руками, пряча лицо. – Мсье Жако повторяет всё-всё, что ему скажут, представляешь? А ещё у него на макушке…

– Как Энди? – рыдания утихли, и хватка слегка ослабла.

– Ну, почти, – стремясь закрепить успех, мисс Эппл не стала возражать против нелестного для Энди Купера сравнения с попугаем.

– И мне разрешат покататься на пони? – Мэттью Перкинс, всхлипывая, всё ещё не поднимал головы, теперь уже от стыда за свою несдержанность.

– Обязательно, Мэттью, дружочек. И ты сможешь кормить ослика морковкой, и гладить кроликов, когда захочешь, и мы будем писать тебе письма, а летом…

– Ну, хватит, – вмешался мистер Бодкин, не выдержав такого позора перед работником Элмфилдского пансиона для туберкулёзников. – Это что ещё за настроения, номер одиннадцатый? Ты знаешь, как у нас на «Чичестере» называли тех, кто разводит сырость? – Достав белоснежный носовой платок, он вытер мальчику лицо и заставил хорошенько высморкаться. Потом убрал платок в задний карман брюк и вложил в руку Мэттью Перкинса круглый жетон с выбитыми на нём единицами. – Вот, передаю тебе на хранение. Отдашь, когда вернёшься. А до тех пор этот номер будет только твоим.

– А новенький? – как ни странно, но, получив от воспитателя свой жетон, Мэттью почти совсем успокоился, и в нём вспыхнула ревность. – Он же будет спать на моей кровати! И… и получит мою корзину для вещей! И моё место в мастерской!..

– Новенькому не видать твоего жетона как своих ушей. Он станет номером девятнадцатым, – пообещал мистер Бодкин и спросил, обращаясь к директрисе поверх головы мальчика: – Кстати, мисс Эппл, кто за ним поедет? Адамсон, я так понимаю, сошёл на берег, и на него мы можем больше не рассчитывать?

– Вы и поедете, мистер Бодкин, – сухо распорядилась директриса, проигнорировав вопрос о секретаре. – Сразу после сегодняшнего собрания. Там не могут больше ждать, а кроме вас ехать некому. Ну, вот, Мэттью, вот и умничка! – обрадовалась мисс Эппл, увидев, что ребёнка удалось отвлечь, и худшее миновало. – Давай-ка поторопимся, дружочек, чтобы ты не пропустил ланч и успел со всеми познакомиться. Путь неблизкий, да и не годится заставлять себя ждать в первый же день, верно?

Время объятий и утешений истекло. Пришла пора прощаться, и на Мэттью поспешно одёрнули куртку, пригладили ему волосы и подвели к представителю Элмфилда.

Мистер Даус был сотрудником опытным и всё понял без слов. Попрощавшись учтивым кивком, он одной рукой подхватил чемоданчик Мэттью, другой сгрёб ладошку мальчика, и уже через минуту две фигуры – высокая, угловатая, и низенькая, быстро-быстро перебиравшая ногами – скрылись за поворотом подъездной аллеи. Двери захлопнулись, и дрогнули пушистые макушки сухого ковыля и морской лаванды в напольных вазах по сторонам от входа. Двухгодичное пребывание в стенах Сент-Леонардса Мэттью Перкинса, непримиримого борца с дневным сном, любителя имбирных цукатов и большого умельца по части шалостей, подошло к концу. Приютская кошка, вопреки собственной воле неизменно участвовавшая в этих проделках, могла, наконец, вздохнуть спокойно.

Мэттью был уже третьим, чей результат туберкулиновой пробы дал доктору Гиллеспи основания отправить мальчика в Элмфилд. У всех троих заболевание проявилось пока в неактивной форме, но ни один ребёнок всё ещё не вернулся. Очередные проводы изранили мисс Эппл душу, поэтому, когда все, помолчав, стали расходиться, она сказала несколько резче, чем намеревалась изначально:

– Зайдите ко мне, мистер Бодкин. Прямо сейчас. Есть разговор, и я не намерена его больше откладывать.

***

Если бы мисс Эппл догадывалась, какие настроения бродят в умах и душах подчинённых, то поводов для огорчений у неё было бы больше, чем она полагала. Однако разгорающаяся с силой лесного пожара борьба с комитетом, а также слепая уверенность, что все сотрудники приюта разделяют её позицию в этой схватке, изрядно притупили бдительность директрисы. Впоследствии она не раз упрекала себя за резкость, проявленную к старшему гувернёру в то злополучное утро, но, как сказала бы миссис Мейси, у которой на каждое событие всегда находилась грубоватая поговорка: «Поздно стойло запирать, если лошадь увели».

– Так о чём вы хотели поговорить? У меня не так много времени на разговоры, тем более сегодня, – старший гувернёр даже не пытался быть любезным, и это задало тон последующей беседе.

– Вы, верно, думаете, мистер Бодкин, что я тут прохлаждаюсь с утра до вечера? – Напряжение последних дней окончательно взяло верх над обычной сдержанностью мисс Эппл. – Как вам, должно быть, известно, для приюта настали непростые времена. Тем не менее нашу с вами работу никто не отменял. Скажите, мистер Бодкин, вы помните первый пункт устава?

Не поднимая головы от бортового журнала, в котором она фиксировала отъезд Мэттью Перкинса, мисс Эппл ждала ответа, но его не последовало. Тогда директриса ответила сама, не прекращая делать записи:

– Забота об интересах детей, вверенных нашему попечению – первоочередная задача каждого сотрудника независимо от занимаемой должности и получаемого жалованья. Вспомнили, мистер Бодкин?

– Не пойму, к чему вы клоните, – взгляд гувернёра был откровенно насмешливым, и мисс Эппл вернулась к записям, чтобы не вспылить.

– К тому, мистер Бодкин, что я неоднократно просила вас обращаться к мальчикам по именам. Даже не по фамилиям и уж точно не по порядковым номерам. Вам бы понравилось, если бы я обращалась к вам… ну, например, Номер Пятый?

– Шестьдесят восьмой, если хотите знать. У нас на «Чичестере», мисс Эппл, всех мальчишек…

– Но сейчас вы не на «Чичестере», мистер Бодкин! – мисс Эппл в сердцах захлопнула толстый журнал, и в тишине приёмной отчётливо послышался свист хлыста, рассекающего воздух. – Да и «Чичестера» никакого уже нет, и вам об этом прекрасно известно! Вы – в Сент-Леонардсе. И дети заслуживают того, чтобы вы помнили их имена. Имя – это порой единственное, что у них остаётся. Многие не помнят своих матерей, но их память хранит звуки её голоса, и, отнимая у ребёнка имя, вы отнимаете у него прошлое, а, следовательно, и будущее. И эти жетоны с номерами… – её передёрнуло. – Дети не собаки, мистер Бодкин, и у нас тут не собачий питомник. И почему я ничего об этом не знала? Почему вы не согласовали это со мной? – мисс Эппл чувствовала, что не на шутку закипает, но ничего не могла с собой поделать.

Старший гувернёр с его непроходимым упрямством напоминал ей необъезженного мерина, а смолистый запах стружки, повсюду его сопровождающий, пробудил воспоминания, и мышцы напряглись, как перед прыжком, а пальцы сами собой сжали карандаш, будто лёгкий стек.

– Не посчитал нужным вас известить, – мистер Бодкин довольно-таки по-хамски пожал плечами и откинулся на спинку кресла, скрестив руки. Казалось, он принял некое решение и теперь считал себя свободным от соблюдения внешних приличий. – В январе вы запретили моим воспитанникам петь гимн собственного сочинения, – принялся перечислять он, загибая короткие мясистые пальцы, все в пятнах от вассергласса и камеди. – В феврале упразднили систему наказаний и поощрений. Прошлой осенью добились отмены…

– Этот, с вашего позволения, гимн, если его вообще можно так назвать, заканчивался словами «и моряком или солдатом свой путь земной пройду», – перебила его мисс Эппл. – И сочинили его вы сами, мистер Бодкин, так что не надо прикрываться тут детьми.

Заметно побагровев, старший гувернёр с достоинством выпрямился. Рана, нанесённая его самолюбию, была ещё свежа.

– И даже если гимн сочинил я… До сих пор не понимаю, что вам не понравилось? Вы прекрасно знаете, какое будущее ждёт этих детей. Или вы хотите, чтобы они повторили судьбы своих порочных родителей? А может, вы прочите кого-то из них в парламент?

– А вот и нет, мистер Бодкин! – мисс Эппл сцепила ладони в замок, чтобы перестать сжимать карандаш до боли в пальцах, и от досады голос её стал звучать глуше: – Ни вы, ни я не знаем, что Господь уготовил для этих детей. Они заслуживают шанса, и они его получат, вот увидите. И не нам с вами рассуждать о пороке. Порочна система, из-за которой эти дети оказались на улице, и люди, которые видят в них лишь дешёвую рабочую силу. Отец Энди Купера работал в доках, а когда после травмы колена потерял место, его семья начала голодать и оказалась в трущобах. Вы считаете, он был порочен? А мать Присси Безивуд, попавшая под сокращение на текстильной фабрике – она что, тоже была порочна? Ну же, ответьте мне, мистер Бодкин, прошу! – мисс Эппл так крепко сжимала ладони, что костяшки побелели.

– Знаете, а ведь я давно подозревал, что в душе вы социалистка, – тихо произнёс старший гувернёр, глядя куда-то в сторону.

Он выглядел до странности довольным, совсем как человек, получивший нежданный подарок, и мисс Эппл поняла, что совершила большую ошибку. Нет, не большую. Огромную. Страшно представить, что будет, если подобные намёки дойдут до ушей попечителей, и это сейчас-то, когда на кон поставлено то, ради чего она трудилась долгие годы.

– Ну, мы так с вами бог знает до чего договоримся, – с неловким смешком мисс Эппл открыла журнал расходов и сделала вид, что ищет нужную запись. – Пошумели, мистер Бодкин, и ладно. Вы знаете, я иногда бываю резковата, но кто из нас без греха, верно? Давайте сосредоточимся на деле. Племянника мисс Роудин нужно будет привезти сразу после собрания. Мальчики смогут обойтись без вас пару часов? Если хотите, я и сама могу присмотреть за ними.

– В этом нет необходимости, – с достоинством отказался мистер Бодкин, поднимаясь из кресла. Мысленно он уже прикидывал, какую перестановку сделает в кабинете директрисы, и в первую очередь решил продать старьёвщику обшарпанный стол и заменить его на добротный, с дубовой столешницей и медной инкрустацией. – Уверяю вас, мальчики приучены к дисциплине и продолжат занятия так, как если бы я находился в мастерской.

– Рада это слышать, мистер Бодкин, – мисс Эппл тяжело далась одобрительная улыбка, хотя ради Сент-Леонардса она и не на такое была готова. – И вот ещё что… Мне сказали, будто бы вы не пустили к себе Сьюзи Берч, когда она просилась к вам на урок. Отчего так? Девочка всего лишь хотела поучиться столярничать. Или в мастерской не хватает инструментов?

– Инструментов у нас и правда ровно по числу воспитанников.

– А вот у мисс Лавендер, я уверена, найдутся иголка и ножницы, если кто-то из ваших мальчиков захочет выучиться шитью.

– Уж вы поверьте, мисс Эппл, все мои подопечные сумеют пришить пуговицу и поставить заплатку. Однако никому из них и в голову не придёт усесться в швейной среди юных леди. А что касается Сьюзен… Не думаю, мисс Эппл, что идея совместного обучения найдёт положительный отклик в комитете. В самом деле, не думаю, – и он, глубокомысленно покачав головой, с достоинством покинул кабинет, весьма довольный, что дал директрисе достойный отпор.

Однако это приятное чувство улетучилось, как только старший гувернёр вернулся к себе в мастерскую и взглянул на доску с номерками воспитанников. Под номером одиннадцать теперь торчал пустой гвоздь, а ведь мистер Бодкин помнил Мэттью ещё малышом, когда того только привезли в Сент-Леонардс. Рёбра у мальчишки тогда торчали, точно корабельные шпангоуты, и от каждого громкого звука тот втягивал голову в плечи, будто в ожидании удара. Сколько терпения и строгой отеческой ласки, пирогов миссис Мейси и чашек крепкого бульона понадобилось, чтобы Мэттью за звонкий голос и вечные проделки прозвали Щеглом, а из глаз мальчика исчезло затравленное выражение.

Что ж, жизнь несправедлива, и чем раньше это поймёшь, тем меньше шансов угодить в капкан лживых иллюзий. Мистер Бодкин вздохнул, поправил фуражку и принялся выбивать на круглой жестяной пластинке единицу и девятку.

***

Больше всего прочего в шкатулке мисс Лавендер Энни понравилась серебряная брошь в виде сердца и хрустальные серёжки-капельки. Стоя у шкафа с узкой зеркальной дверцей, она примерила и то и другое, и осталась довольна своим отражением. Наклоняя голову в разные стороны, девушка следила, как блики от серёжек вспыхивают на её шее крошечными гроздьями, и пропустила момент, когда дверь комнаты распахнулась и на пороге застыла изумлённая хозяйка шкатулки.

– Ты?! Что… что ты тут делаешь?.. – Эвелин Лавендер, казалось, не находила слов от такой наглости. – Как ты сюда проникла? И как посмела рыться в моих вещах?

Вместо ответа Энни похлопала по карману передника, в котором что-то звякнуло, а потом, не отводя взгляда от зеркала, задумчиво протянула: – У тебя, Нелл, так много украшений… А у меня совсем ничего нет. Это несправедливо, правда? Я, пожалуй, возьму твою брошку. И эти серёжки тоже. На время, только пока не вернутся родители и не привезут мне мою собственную шкатулку с драгоценностями.

– Ты окончательно сошла с ума. Снимай сейчас же и положи туда, где взяла!

Внутренне полыхая от ярости, Эвелин Лавендер скинула поношенное, но всё ещё элегантное пальто и бросила его на кровать. Следом полетели сумочка-конверт, шляпка, перчатки и дешёвый газовый шарфик, единственным достоинством которого был нежный оттенок абрикосовой воды.

– Ну же! Энни, я жду. Не испытывай моё терпение.

Энни Мэддокс, явно наслаждаясь происходящим, вновь принялась демонстративно вертеться у зеркала.

– И что ты мне сделаешь? – с искренним любопытством поинтересовалась она. – Отнимешь их у меня силой? Ну, давай, попробуй, – милостиво разрешила она и предупредила: – Если у меня появится хотя бы крошечный синяк, тебя, моя милая, упекут за решётку. А хотя нет, постой… – Энни отвернулась от зеркала и с нарочитым ужасом прикрыла рот ладошкой, после чего прошептала: – Не за решётку, нет… Ты же угодишь в больничку, к психам, и тебя будут поливать холодной водой и заматывать в простыни. Как на рисунках в той книжке, которую ты прячешь под сорочками и чулками. Ц-ц-ц… Как это, должно быть, ужасно – знать, что рано или поздно душевный недуг превратит тебя в животное, и ты начнёшь выть и бросаться на стены.

– Замолчи! Сейчас же замолчи! Закрой свой грязный рот! – Эвелин Лавендер зажмурилась и зажала уши.

В этот момент она ощущала такую всепоглощающую ненависть к стоявшей напротив девушке, что испугалась, вдруг и правда повредилась в рассудке. Месяцы напролёт терзавшая её Энни представилась ей бездыханной – и от этой картины Эвелин Лавендер вздрогнула, но не от ужаса, а от облегчения. Мысль, что может наступить такой день, когда Энни не будет иметь над ней власти, вдруг показалась заманчивой, и возникло ощущение бездны под ногами. Бездны, из которой полыхнуло адским огнём.

– Что тебе от меня нужно? – Эвелин прошла вперёд и опустилась на кровать грузно, будто измученная непосильной работой старуха, а не молоденькая девушка с гладкой кожей, чуть тронутой весенним солнцем. – Скажи, Энни, за что ты меня терзаешь?! – она уже почти кричала, не отводя взгляда со своей мучительницы, но всё же как-то взяла себя в руки и перешла на обычный тон: – Я предлагала тебе деньги, Энни. Ведь предлагала, правда? Ты отказалась. Ты сказала, что не возьмёшь ни пенни. Так что тебе нужно? Зачем ты преследуешь меня? Что я тебе сделала?

Всё это время, пока Эвелин Лавендер пыталась добиться ответа, Энни Мэддокс продолжала крутиться у зеркала, то поглаживая брошку, то прикасаясь кончиками пальцев к серёжкам. Налюбовавшись на своё отражение, она повернулась:

– Ты правда не понимаешь? Нелли, дорогуша, даже такая тупица, как ты, должна бы получше соображать. Помнишь, ты нажаловалась на меня мисс Эппл? Наговорила ей гадостей, потом сплетничала обо мне на кухне… Да, да, я всё знаю! – она покивала, чувствуя, как чужие серёжки ласкают кожу гладкими гранями, и ощущение это было очень приятным. – Привыкла всех за дураков держать, но со мной такое не пройдёт. Не надейся! – заверила она. – Я не то что другие, я-то всё про тебя знаю. И не только про эту книгу, – и она многозначительно улыбнулась.

Исполнившись худших предчувствий, Эвелин бросилась к шкафу и проверила стопку белья на верхней полке. Тайник был пуст.

– Для чего она тебе?! Зачем ты её украла? Ты… Ты… – в охватившей её ярости девушка не находила слов и лишь сжимала и разжимала кулаки, стараясь окончательно не сорваться.

– Украла?! – в притворном возмущении Энни вытаращила глаза, блестящие азартом преследования, да и лицо её, и надменная осанка выражали неприкрытое злорадство. – Но это ведь ты у нас воровка, разве нет? Это ведь ты регулярно обчищаешь кладовую, или я что-то путаю? Вчера, например, ты унесла неплохую добычу. Вот только не говори, что ты подкармливаешь бездомных! В жизни в это не поверю! Как думаешь, что сделает мисс Эппл, если узнает о кражах? Позволь, я тебе скажу – вызовет полицию! – Энни снова закивала, и серёжки, вспыхивая на солнце, затряслись в неистовом танце. – Да, да, сдаст тебя в полицию! И уж полицейские с тобой не будут церемониться, поверь. Запрут тебя в камере, и там ты быстренько сойдёшь с ума, превратишься в развалину и перестанешь делать вид, что ты лучше других.

Энни наслаждалась триумфом. Щёки её горели от возбуждения, глаза сияли, и Эвелин Лавендер вдруг захотелось тотчас же пойти к мисс Эппл и признаться во всём, хотя бы ради того, чтобы стереть с лица Энни Мэддокс это жуткое выражение охотника, поставившего ногу на грудь поверженной жертве.

Двигаясь медленно, будто каждое движение причиняло ей боль, Эвелин Лавендер повесила пальто на плечики и убрала его в шкаф. Потом села на кровать и застыла в позе мнимой покорности:

– Ты даже не представляешь, как ты мне надоела, – тихо проговорила она, разрешая себе, наконец, высказать то, что чувствовала. – Я прямо видеть тебя не могу, понимаешь? И не будет никакой полиции, Энни. Так ведь? Ты никому не скажешь о том, что знаешь. Скорей уж я сама признаюсь во всём, чем ты лишишь себя удовольствия. Тебе же просто нравится меня мучить, правда? Тебе нравится мучить всех, до кого ты можешь дотянуться, но однажды это прекратится. – Эвелин мечтательно улыбнулась и пообещала: – О, как только в Сент-Леонардсе сменится руководство, тебя быстро вышвырнут! Никто не будет с тобой возиться так, как мисс Эппл. Ведь все, кроме неё, знают, какое ты на самом деле гадкое и ничтожное существо. Каково это, Энни: знать, что все тебя ненавидят, а? Каково понимать, что ни одна живая душа, кроме мисс Эппл, не заплачет, если тебя вдруг не станет?

…Целиком отдавшись жгучему желанию сполна отплатить кровопийце, Эвелин Лавендер отыскала её уязвимое место и умолкла лишь тогда, когда Энни, задыхаясь и ничего не видя от слёз, выбежала из комнаты.

Она неслась по коридору, испещрённому полосами света и тени, и со стороны была похожа на косулю в лесной чаще, спасающуюся бегством, а когда отчаянное стаккато её каблуков и жалобные всхлипывания утихли, из закутка под лестницей бесшумно вынырнул тот, кто слышал всю ссору от начала до конца. Спустя пару минут ещё один человек в соседней комнате отодвинулся от стены и неслышно убрал стакан в ящик комода.

Будучи большой любительницей подслушивать, Энни весьма удивилась бы, узнав, что её стычка с мисс Лавендер не обошлась без заинтересованных ушей. А вот сержанту Добсону из Скотланд-Ярда, который тоже любил шпионить, этим утром повезло значительно меньше.

Глава пятая, в которой старший инспектор Тревишем предаётся ностальгии и встречается с человеком из недавнего прошлого, а Оливия Адамсон получает первый категоричный отказ

А потом вновь налетел шквальный ветер, принялся гнуть деревья, хлопать ставнями и жалобно завывать в каминных трубах. Время зимних вьюг давно истекло, но и весеннее тепло приходило в уставший от холода город медленно, на цыпочках, предпринимая робкие кратковременные атаки и то и дело возвращаясь на прежние позиции.

Мартовское солнце – бледное, цвета молодого невызревшего сыра, – показывалось на пару часов, не более, а после небо снова затягивало облачной пеленой, и возвращался колючий ветер, с февральской обстоятельностью обшаривавший прохожих и запускающий ледяные пальцы в оконные щели.

Лондонская весна одна тысяча девятьсот тридцать шестого года выдалась затяжной, но не погодные коллизии занимали ум старшего инспектора Тревишема, а гораздо более серьёзные вопросы, требующие немедленных и, что особенно важно, изобретательных решений.

Новое назначение, которое инспектору мнилось закономерным итогом его карьерных устремлений, на поверку оказалось сущим кошмаром. Все дела, нераскрытые его предшественником за последние пять лет, подверглись пересмотру и громоздились теперь на столе унылым картонным сугробом, а не в меру ретивый сержант Добсон продолжал таскать из архива разбухшие от сырости папки, синеватые от печатей и резолюций вышестоящего начальства. На Тревишема он поглядывал с мстительным злорадством и без всякого сочувствия.

Канцелярщина в Департаменте уголовных расследований при центральном управлении Столичной полиции царила страшная. Казалось, что не присяга закону и не верность королю, не стремление к справедливости и искоренению преступлений руководили теми, кто трудился здесь на благо империи. Нет, основной движущей силой этого гигантского механизма в составе Министерства внутренних дел была Её Величество Бюрократия – в пышном одеянии из шершавой писчей бумаги, с синей квадратной печатью вместо сердца и в короне из алюминиевых капсул пневмопочты.

Ей поклонялись все обитатели здания на набережной Виктории, от мальчишки рассыльного до обладателя неприметного кабинета на последнем этаже, куда внутреннюю корреспонденцию привозили дважды в день на тележке, используя грузовой лифт.

Нельзя было просто зайти в соседний кабинет, чтобы обменяться парой слов или получить некую информацию, которая могла оказаться полезной, непременно требовалось подать рапорт о созыве группы для командной работы по делу такому-то и в сроки, оговорённые приказом таким-то. Не рекомендовалось вести с коллегами беседы без приглашения стенографиста с цокольного этажа, который потом уносил все протоколы, любовно подшивал в одну из папок и хоронил в недрах архива. То, что попадало в архив, исчезало безвозвратно. Чтобы получить из этого подземного мира хотя бы лист, нужны были нечеловеческие усилия, сравнимые разве что с легендарными подвигами Геракла. Именно поэтому, когда из разверстых врат Аида стали появляться папки со старыми безнадёжными делами, Тревишем сразу понял, что эта парфянская стрела пущена в него. Но самым страшным проступком являлся отчёт или рапорт, написанный менее чем на двух страницах без указания всех действующих приказов со времён основания столичной полиции сэром Робертом Пилем. Такая ошибка могла дорого обойтись, и тот, кто совершил её лишь однажды, приобретал репутацию неблагонадёжного сотрудника.

От этих мыслей у инспектора Тревишема разыгралась застарелая изжога, и с меланхоличной тоской ему вспомнился низенький и тесный кабинет камберуэллского участка. О, этот запах старого дерева, изъеденного жучком! Мутные окна в свинцовых переплётах, боксёрский мешок в заплатках. Латунная опрокидывающаяся пепельница с инвентарным номерком, выученным наизусть. Простой сосновый стол ниже на пару дюймов, чем нужно – отчего сейчас, сидя за массивным столом стандартной высоты, инспектор ощущал себя до странности мелким и незначительным. Даже стул здесь был не на его, Тревишема, стороне – слишком прямая и высокая спинка, слишком мягкое и скрипучее сиденье.

В дверь постучали, и на пороге, не дожидаясь приглашения войти, появился сержант Добсон. С ясным взглядом, в великолепно отутюженном штатском костюме и безупречно начищенных ботинках, темноволосый молодой человек мог бы служить образцом похвальной деловитости, если бы не его откровенно насмешливый вид.

Сержант приблизился, пристроил на край стола новый сугроб архивных папок, бережно поправил их и сообщил с лакейским вкрадчивым нахальством:

– В приёмной вас дожидается молодая леди, сэр. С частным визитом, как я полагаю, – и сержант еле заметно повёл бровями. – И если я правильно понимаю, то вы, сэр, не запрашивали ей пропуск. Я, конечно, сделаю запрос на оформление кратковременного разрешения…

– Какая ещё молодая леди? – Тревишем вдруг испытал то чувство, что французы называют deja entendu⁴. – Я не назначал никаких визитов, тем более частных.

– Ну как же, сэр. – Добсон позволил себе лёгкую улыбку. – Некая мисс Адамсон утверждает, что у вас с ней назначена встреча. Вы просто запамятовали, сэр, это неудивительно при вашей загруженности, но в следующий раз пропуск лучше оформлять заранее. Вот здесь подпишите, будьте любезны, и я постараюсь всё уладить.

 В тоне сержанта слышались покровительственные нотки, но Тревишем даже не обратил на это внимания. Чувствуя, как начинает гореть кожа на лице, там, где ещё несколько месяцев назад красовались пышные бакенбарды, принесённые в жертву стремлению выглядеть моложе и современнее, он подписал формуляр и отрывисто приказал провести визитёршу к нему в кабинет.

Неожиданно для себя инспектор почти обрадовался. Вся душевная смута последних недель – и досада на новые порядки, к которым пришлось привыкать, и на сержанта Добсона, не дающего ни одной стоящей зацепки, чтобы устроить тому выволочку за вечное зазнайство и слежку – слились в единый порыв. Холерический темперамент инспектора и тщательно подавляемые долгое время эмоции требовали выхода – и вот же он, законный повод выпустить пар. Тревишем вскочил, расправил плечи и приготовился к бодрящей словесной баталии.

Однако, когда сержант Добсон открыл дверь в приёмную и сухо кивнул без всякой почтительности, в кабинет торопливо вошла совсем не та мисс Адамсон, какой Тревишем её запомнил. Девушка, одетая в строгий твидовый костюм с расклёшенной ниже колен юбкой, ничем не напоминала ту самоуверенную особу, устроившую из прошлогоднего расследования форменный балаган. (О том, что действия мисс Адамсон помогли изловить преступника и предотвратить международный скандал⁵, инспектор предпочёл забыть. И, разумеется, в отчёте для вышестоящего начальства этому факту также места не нашлось.)

С выражением растерянности на бледном лице, с застывшим в серо-голубых глазах испугом, девушка выглядела непритворно обеспокоенной. За годы службы в полиции Тревишем научился отличать излишнюю эмоциональность, свойственную, как он считал, всем представительницам женского пола без исключения, от истинной тревоги, а потому готовые сорваться с языка саркастичные колкости тотчас забылись.

Вне всяких сомнений, гостью терзало сильное беспокойство, а значит, визит её вряд ли можно было назвать светским. Тревишем молниеносно прикинул в уме причины, побудившие мисс Адамсон искать встречи с ним после весьма холодного прощания, и ни одна из них не пришлась ему по душе.

Собирается просить за кого-то, кто угодил в неприятности с полицией? Отказать со всей категоричностью, ещё чего не хватало. Особенно сейчас, когда ему нельзя допустить ни единого промаха.

Сама угодила в полицейские сводки и хочет попросить помощи? Отказать категорически, но вежливо, и по возможности дать полезный совет.

Сунула нос не в своё дело, и теперь ей грозит опасность? Последнее инспектору показалось наиболее вероятным, хотя вердикт по-прежнему был один: отказать без всяких сантиментов и побыстрее выпроводить из кабинета, пока проныра Добсон не вернулся из отдела регистрации пропусков и не взялся за своё излюбленное занятие – подслушивать.

Тем не менее Тревишем почти радушно поприветствовал гостью, довольно, впрочем, бездарно изобразив удовольствие от неожиданной встречи:

– Какой приятный сюрприз, мисс Адамсон, ну надо же! Что привело вас ко мне на этот раз? Присаживайтесь, прошу… Не сюда, нет… Осторожно, лучше обойти вот здесь… Нет-нет, вот сюда…

Тревишем провёл гостью между шкафчиков с картотекой к уютной маленькой нише, в которой уместились два стула, обитые плюшем, и ломберный столик с выбитым по самому краю уродливым инвентарным номером. Инспектор знал, что разговор из этой части кабинета невозможно было подслушать, даже приоткрыв дверь в приёмную, как знал и то, что Добсон уже не раз пытался заручиться согласием интенданта по хозяйственной части и осуществить в кабинете шефа полную перестановку мебели, но заявление на трёх листах то ли сгинуло в архиве, куда у сержанта был ограниченный доступ, то ли всё ещё путешествовало по этажам Департамента, обрастая резолюциями и синими печатями. (На самом деле этот вздорный документ давно уже сыграл роль растопки для камина, и то, с каким рвением сержант продолжал его искать, наполняло душу инспектора согревающим злорадством.)

Усадив гостью поудобнее, Тревишем изобразил живейший интерес. Сам он, однако, устроился на краешке стула и демонстративно взглянул на часы.

– Ну, мисс Адамсон, так что же привело вас ко мне? Признаться, не ожидал увидеть вас вновь.

– Понимаете, сэр, обстоятельства вынуждают меня…

– Простите, мисс Адамсон, я перебью… Как вы меня отыскали?

– О, инспектор, это констебль Гатри был рад оказаться полезным и с готовностью проинформировал меня о вашем новом назначении. А привела меня необходимость просить…

– Да-да, мисс Адамсон, вы, конечно, сейчас мне все расскажете, но учтите, что через четверть часа я должен быть на крайне важном совещании, – Тревишем с извиняющейся улыбкой постучал пальцем по циферблату наручных часов. – И теперь я старший инспектор, если позволите. Так что у вас стряслось? Превысили скорость или получили парочку штрафов от домовладельца за шумные вечеринки? Боюсь, тут я вам ничем помочь не смогу.

– Сэр! – девушка казалась искренне возмущённой. – Неужели же вы могли подумать, что я обращусь к вам из-за подобной чепухи?! Мне нужна ваша помощь, старший инспектор, и по очень серьёзной причине! Дело в том, что мой брат, Филипп Адамсон, исчез, и я думаю… Нет, я уверена: брата похитили, сэр, и где-то удерживают. В том случае, если он всё ещё… – Она умолкла, не в силах облечь в слова свои худшие опасения, но, взяв себя в руки, продолжила: – Если он всё ещё жив, конечно.

***

– Так, подождите-ка, – Тревишем встал, рывком передвинул стул и уселся так, что сейчас Оливия видела его обеспокоенное лицо прямо перед собой. – Что заставило вас думать, будто речь идёт о похищении мистера Адамсона? Ему что, угрожали? За него просят выкуп? Где он находился до исчезновения?

– Об угрозах, сэр, мне ничего не известно. – Теперь, когда инспектор был настроен серьёзно, Оливия почувствовала себя увереннее. – И никаких требований о выкупе, насколько я знаю, тоже нет. До вчерашнего дня Филипп находился в приюте «Сент-Леонардс», куда устроился на должность секретаря. Это в Бромли, сэр, в Ист-Энде.

– Когда вы узнали о похищении?

– С час тому назад, когда прочла письмо, пришедшее с утренней почтой.

– Письмо? Из Сент-Леонардса?

– Нет, сэр, от Филиппа.

– Но почему тогда…

Видя недоумение инспектора, Оливия поспешила достать из сумочки письмо. Щёлкнул тугой замок, и она неловким движением протянула конверт, чуть не уронив его. Ладони так сильно дрожали, что ей пришлось спрятать их под столом и плотно прижать к коленям.

Пока Тревишем читал письмо, девушка внимательно вглядывалась в его лицо. За те несколько месяцев, что они с инспектором не виделись, Оливии показалось, что он стал выглядеть старше. Странно, но в просторном и светлом кабинете с окнами, выходившими на Темзу, он будто бы ссутулился и стал меньше ростом, тогда как в камберуэллском дивизионе его атлетичная фигура внушала уважение и трепет. Веером расходившиеся на висках морщинки стали глубже, седина в тёмных густых волосах теперь бросалась в глаза.

– Не понимаю, мисс Адамсон, – инспектор недовольно тряхнул письмом и уставился на Оливию с выражением крайнего неодобрения. – Вы же вроде разумная девушка. Ну, по большей части, – довольно обидно уточнил он. – О каком похищении вы мне тут толкуете? Вот же, мистер Адамсон пишет:

– «…Боюсь, дорогая Оливия, что я вновь разочаровал и себя самого, и – нет, прошу, не надо спорить, – уверен, ты тоже разочарована. Я и не ожидал, что обязанности приютского секретаря при всём их многообразии настолько тоскливы. Не знаю, как меня угораздило со всем этим связаться. Как по мне, так это смертельная скука. Вечные шиллинги и пенсы, письма в попечительский Совет, счета от мясника и молочника, книги приходов и расходов…

Но главная опасность – это чёртова печатная машинка, с которой я никак не могу справиться. Умоляю, Олив, попытайся меня понять и не вмешиваться самой. Неудобно, конечно, получилось, что тут ещё скажешь, но мне просто необходимо развеяться. Знаю, что если бы я обратился к тебе, то ты пришла бы мне на помощь, но, пока я путешествую, ты могла бы провести время с нашим общим другом, с которым мы познакомились в театре прошлой зимой…»

Тревишем скривился и бросил листки на стол. На Оливию он теперь смотрел совсем иначе, чем в начале их разговора.

– Прошу, инспектор, прочтите дальше, – взмолилась она, подталкивая к нему письмо. – Я всё объясню, когда вы прочтёте его целиком.

После заметного колебания Тревишем вновь взял лист, уже гораздо более неохотно. Читал он быстро, вполголоса, выхватывая из текста лишь некоторые фрагменты и ничуть не скрывая, что исключительно из вежливости выполняет просьбу незваной гостьи, злоупотребляющей его добротой:

– «…Надо признать, Сент-Леонардс – неплохое местечко для детишек всех мастей. Дела у них идут хорошо, можно только позавидовать сироткам, которым повезло попасть к мисс Эппл. Игрушек здесь тоже полно…»

– Вот, инспектор, вот оно, – Оливия подалась вперёд, – читайте же, умоляю!

Уже не просто раздосадованный, а откровенно недовольный, Тревишем, с досадой встряхнув письмо, прочёл:

– «…В игровой есть даже Ноев ковчег, точь-в-точь как тот, что был у нас в детстве. Помнишь, Олив, как мы любили с ним играть? А какое удовольствие выпить чаю с леди Аннабель!»

– Нет, это уже чересчур, – терпение инспектора себя исчерпало, и он, небрежно сложив письмо, щелчком подтолкнул его к Оливии и поднялся со стула. – Вы, мисс Адамсон, простите, но я скажу прямо: ни о каком похищении мистера Адамсона и речи не идёт. Ума не приложу, почему вам вообще это в голову пришло. Ваш брат самовольно покинул должность в Сент-Леонардсе и даже написал для вас покаянное письмо. Признаюсь, я не удивлён. Мистер Адамсон не произвёл на меня впечатления молодого человека, склонного к усердному труду. Попросту говоря, ваш брат, мисс Адамсон, первостатейный…

– Вы же не знаете главного, сэр! – Оливия тоже вскочила на ноги, а так как ростом она не уступала инспектору, то в битве взглядов победа осталась за ней. – И Филипп вовсе не бездельник. Он ни за что не подвёл бы тех, кто рассчитывает на него, и не написал бы это письмо по собственной воле.

– Получается, мисс Адамсон, что письмо написано не вашим братом, а кем-то другим?

– Нет, сэр, письмо написал Филипп, тут сомнений быть не может. Но его совершенно точно заставили это сделать. Во-первых, брат использовал тайный ключ, понятный только нам двоим. Вот, смотрите, сэр, – Оливия указала инспектору на фрагмент, в котором Филипп элегически предавался сладостной ностальгии по весёлым играм детства. – Ноев ковчег, видите? Он пишет, как мы любили…

– Я прекрасно вижу, что здесь написано, мисс Адамсон, – сварливо заверил её Тревишем. – Вот только на шифр это мало похоже.

– Сэр, клянусь вам, у нас никогда не было Ноева ковчега!

– У всех, мисс Адамсон, в детстве был Ноев ковчег, – инспектор вдруг заупрямился, будто ему сказали, что Рождества не существует. – Иначе во что же ещё играть по воскресеньям? У нас с сёстрами было даже два набора, потому что мы вечно спорили, кто будет за главного.

– А у нас, сэр, Ноева ковчега не было, – продолжала настаивать Оливия. – Наша мать не была религиозна, поэтому по воскресеньям мы могли вволю читать и затевать любые игры, какие нам заблагорассудится, хоть на голове стоять. Упоминание Ноева ковчега означает, что Филипп несвободен. Этот шифр мы стали использовать, когда меня увезли в пансион Святой Урсулы, а Филиппа отправили в школу для мальчиков без права покидать её весь учебный год. В те времена мы виделись очень редко, и в основном при содействии нашего дяди Себастьяна. Он также помогал нам вести переписку. Нелегально, само собой, – Оливия грустно улыбнулась. – Тогда-то и появился в наших письмах друг другу этот тайный ключ. Он говорил о том, что Филиппа наказали и на несколько воскресений запретили покидать школу даже в сопровождении родственника. С тех пор выражение «играть в Ноев ковчег» означает для нас обоих лишь одно: сидеть взаперти не по своей воле.

Оливия видела, что инспектор колеблется, но неверно истолковала его замешательство и быстро продолжила:

– И, во-вторых, сэр, Филипп использовал в письме ещё один шифр.

– Как, ещё один? Ну, кто бы сомневался, – Тревишем язвительно усмехнулся, но Оливия, склонившая голову над сумочкой, этого не заметила. Перед взглядом инспектора предстала её шляпка, к тулье которой прилипло серое птичье пёрышко, и он, не терпевший даже малейшей неопрятности, бессознательно потянулся к нему кончиками пальцев, но тут девушка резко выпрямилась и передала ему бумажный листок, сложенный вчетверо.

– Вот, сэр, взгляните. Я выделила слова, зашифрованные в тексте письма.

Уже всё для себя решив, Тревишем развернул лист из чистого любопытства и нарочито таинственным тоном прочёл те слова, что были отчёркнуты двойными красными линиями:

– смертельная опасность – на помощь – не могу справиться – умоляю, Олив, не вмешиваться самой – и не надо спорить – необходимо связаться с нашим общим другом – выпить чаю с леди Аннабель

Оливия поспешно пояснила:

– Шифр нелинейный, сэр, с виду слова хаотично разбросаны по тексту, но на самом деле…

Часы на стене пробили одиннадцать, и это стало для инспектора сигналом. Более предаваться бесполезным занятиям в разгар рабочего дня Тревишем не собирался. Отечески усмехнувшись, он посетовал:

– Я и забыл, мисс Адамсон, как вы ещё молоды. Сколько лет назад вы покинули пансион? Тайные шифры… Загадочные исчезновения… Помню, мы с сёстрами в детстве тоже увлекались подобными играми и как-то раз даже похитили у нянюшки её любимую канарейку и потребовали за неё выкуп – дюжину пирожных! Несносными мы были детьми, верно? Хотя, если взглянуть сейчас на моих племянников…

– Но это не игра, сэр! – Оливия пришла в ужас от того, что Тревишем посчитал мольбу Филиппа о помощи глупой забавой. – Там, в Сент-Леонардсе, что-то произошло! Письмо Филиппа – не шутка и не очередная авантюра, как вы ошибочно…

– Ошибаюсь как раз не я, мисс Адамсон, – Тревишем уже не старался быть любезным, и Оливия с опустошающей ясностью поняла, что проиграла. – В любом другом случае я бы даже слушать не стал подобные «доказательства», но так как вижу, что вы всерьёз расстроены поступком брата, то задам вам ещё несколько вопросов. Давайте вместе на них ответим и убедимся, что оснований для тревоги нет, и вы стали жертвой весьма скверного розыгрыша. Первое и самое главное: кому и для чего могло понадобиться похищать мистера Адамсона?

– Я не знаю этого, сэр, – Оливия покачала головой, стараясь с достоинством принять поражение.

– Мог ли мистер Адамсон задолжать кому-то крупную сумму? В последнее время он сорил деньгами или, наоборот, был крайне ограничен в своих тратах? Не замечали ли вы пропажи ценных вещей, принадлежавших мистеру Адамсону? Запонки, часы, портсигар? – Тревишем продолжал со скучающим видом зачитывать по памяти стандартный полицейский опросник.

– Нет, сэр, ничего такого я не заметила.

– Возможно, карточные долги?

– Нет, сэр, это совершенно исключено. После одного давнего случая Филипп обещал мне…

– Просил ли мистер Адамсон денежной помощи у вас или у кого-либо другого? У Адамсона-старшего, например?

– Прошлой зимой брат потерял крупную сумму, но Филипп никогда бы не обратился за помощью к отцу, я знаю это наверняка! За тем он и устроился в Сент-Леонардс, чтобы поправить свои дела.

– Сомнительные знакомства?

– А какие знакомства считаются сомнительными, сэр? – Оливии уже нечего было терять, и привычная сдержанность покинула её.

– Чужие супруги, обманутые мужья. Отвечайте, мисс Адамсон.

– Нет и нет, сэр, в обоих случаях.

– Ну вот видите, – подведя беседу к закономерному итогу, Тревишем довольно рассмеялся. – Вам не о чем волноваться. Человека с такой кристальной репутацией просто-напросто не за что похищать! Ну, разве что какой-нибудь полоумный викарий решил переманить его на должность органиста. И вообще, мисс Адамсон… Вот сюда, прошу… Нет, сейчас направо, пожалуйста… – инспектор настойчиво подталкивал Оливию к выходу из картотечного лабиринта, продолжая меж тем рассуждать: – У нас крайне редко похищают людей. Это что-то из разряда бульварных романов об американских гангстерах или тех историй, которыми пожилые наставницы пугают юных пансионерок. Но мистер Адамсон – отнюдь не робкая неопытная леди. Письмо, что он вам прислал, доказывает лишь одно: должность школьного секретаря не пришлась ему по душе, и мистер Адамсон решил… как он это назвал?.. А, ну да, конечно – развеяться.

Последнее Тревишем произнёс, без утайки демонстрируя презрение к тем, кто предпочитает праздность честному труду, но вдруг его тон изменился, стал едва ли не заискивающим: – Всегда хотел спросить, мисс Адамсон… Неужели ни вам, ни брату не передался талант вашего выдающегося отца? Должно быть, его это безмерно расстроило.

– Талант к музыке – не фамильное серебро, старший инспектор, – холодно ответила Оливия, натягивая оливково-серые, в тон костюму, перчатки. – И если начистоту, сэр, то мы с Филиппом никогда не страдали, что Господь нас им обделил. Музыка, даже самая прекрасная, – это ещё не всё в жизни. Однако если вы собираетесь служить ей, то она станет для вас всем. Заполнит ваше сердце, не оставив места ничему и никому другому. И никогда не позволит потеснить её на этом пьедестале. Но так, конечно, происходит только с лучшими, – девушка пожала плечами и мимолётно улыбнулась, будто извиняясь за эту патетическую тираду. – Всего хорошего, инспектор. Благодарю, что нашли для меня время. И примите мои искренние поздравления с повышением.

Ковёр заглушил её решительные шаги, и Тревишем, распахнувший перед Оливией дверь в приёмную, вдруг заговорил торопливо, но любезнее, чем можно было того ожидать: – Послушайте, мисс Адамсон. Мой вам совет: навестите мистера Адамсона-старшего. Связь между отцом и сыном часто сильнее, чем кажется со стороны. Возможно, ваш брат всё-таки к нему обращался, просто не хотел, чтобы вы знали об этом. Или он может быть в курсе его местонахождения. К сожалению, этот совет – единственное, чем я способен вам помочь.

Оливия на секунду задержалась на пороге, обернулась и прямо и резко взглянула на инспектора.

– Пожалуй, сэр, именно так я и поступлю. Ещё раз благодарю за уделённое мне время.

Глава шестая, в которой Оливия Адамсон, впервые последовав совету старшего инспектора Тревишема, забывает о гордости и получает второй отказ, уже не такой категоричный, но при этом весьма болезненный

Булавка оказалась слишком короткой, и шляпку приходилось то и дело придерживать, чтобы её не сорвал ветер, когда Оливия Адамсон шла по тихой чистенькой улице Мейда-Вейл к дому под номером 17 на Кларендон-Гарденс.

Этот приятный глазу респектабельный район Лондона с плавучими домами, покачивающимися в водах Риджентс-канала, и строениями из красного кирпича всегда ей нравился. Особенно коттедж на пересечении Сазерленд-авеню и Кастеллейн-роуд, издали похожий на пухлый кекс, облитый сахарной глазурью.

Однако сейчас она не смотрела по сторонам. Её внимания не сумели привлечь ни дети, катающие в кукольной коляске двух взъерошенных котят с недовольными мордочками, ни пожилая леди в старомодном чепце, строго отчитывавшая довольного терьера с дохлой галкой, свисающей из пасти. Презрев нотации не разбиравшейся в жизненных тонкостях хозяйки, пёс кинулся к ногам девушки, хвастливо заплясал вокруг неё, приглашая разделить с ним его триумф охотника, но та даже не взглянула на добычу и лишь ускорила шаг.

Ум Оливии Адамсон занимали вопросы, на которые пока не находилось ответа, а меж тем семнадцатый номер по Кларендон-Гарденс был всё ближе.

Что принято говорить при встрече человеку, с которым ты не виделась почти пятнадцать лет? Особенно если этот человек – твой отец? Особенно если твой отец женился на женщине, ставшей причиной развода с твоей матерью, и сейчас ты впервые увидишь её воочию?

 В справочнике светского этикета, который неизменно получала каждая выпускница школы-пансиона Святой Урсулы, ничего о подобном не говорилось. Подумать только, – у погруженной в свои мысли Оливии вырвался короткий негодующий смешок, и проходивший мимо седой джентльмен с хорошенькой, но вульгарно накрашенной спутницей покрылся стыдливым румянцем, – целая глава, посвящённая беседам с маркизами, виконтами и баронетами, и ни одного словечка о таком насущном деле! Кому, спрашивается, в наше время нужны маркизы? Тем более виконты. И кто в здравом уме будет носиться по округе в поисках баронета, чтобы поупражняться в светской болтовне? А вот отцы есть у всех, и с ними иногда приходится беседовать, хочешь ты того или нет.

Так, отвлекая себя от предстоящего испытания пустопорожними рассуждениями, она приблизилась к аккуратному двухэтажному особняку, поднялась по безупречно выбеленным ступенькам, суетливо поправила шляпку и взялась за дверной молоток. Постучала трижды и сделала глубокий вдох. Затем ещё раз поправила шляпку и тут же разозлилась на себя за этот беспомощный и нервный жест.

– Прошу, входите, – дверь открыла опрятная миловидная горничная. – Придётся немного подождать, если не возражаете. Вы насчёт себя или по поводу ребёнка?

– Я… Пожалуй, что насчёт себя.

– Мистер Адамсон примет вас, как только освободится. А пока прошу за мной.

Горничная не сразу отвернулась. Был момент, когда в её глазах вспыхнул жгучий интерес, и она задержалась взглядом на лице гостьи, но маска вышколенной прислуги быстро скрыла живое человеческое любопытство.

По широкому светлому коридору Оливию проводили в гостиную – просторную и прекрасно обставленную, предложили присесть и оставили одну.

На низком столике у дивана чеканное блюдо с гранатами, настолько живописными, что их можно принять за муляж. Мебель, обтянутая кретоном оттенка «шампань», портьеры в тон, на каминной полке несколько фотографий в серебряных рамках и великолепная антикварная ваза с пышными хризантемами. Аромат то ли свежести, то ли цветов. Лёгкий, умиротворяющий. Так обычно пахнет в зимнем саду или за городом, рядом с открытой оранжереей или в беседке возле розария. Светлая, уютная комната, убранство которой говорило либо о тонком вкусе хозяйке, либо об её умении выбирать помощников.

Оливия провела пальцами по бугристой шкурке граната и, чуть надавив, ощутила скрытые в его глубине зёрна, полные терпкого сока. Несмотря на то, что в комнате было прохладно, плод был тёплым, будто солнце всё ещё питало его своей силой, и он бережно хранил её в сердцевине.

Где-то рядом открылась дверь, и музыка, до сих пор звучавшая еле слышно, приблизилась, победно взмыла фортепианными нотами, обрушилась сверкающим водопадом, разлетелась сотнями кристальных брызг. Музыкальная фраза резко оборвалась, потом продолжилась с того же такта.

Оливия замерла. О ней доложили. Ещё немного, и Джон Адамсон войдёт сюда, в эту комнату, и…

…Но в гостиную вошла невысокая полноватая женщина, одетая с той обманчивой простотой, которая обычно требует немалой изобретательности и ещё больших материальных затрат. Незамысловатый на первый взгляд покрой костюма из тёмно-розовой шерсти не скрывал ни искусства портнихи, ни умения владелицы носить дорогие наряды. Изысканная камея скрепляла пышный воротник блузы, выглядывающей из выреза жакета, и нежное облачко белоснежного шёлка лишь подчёркивало превосходный цвет лица отцовской супруги. Её волнистые светлые волосы, уложенные на затылке в свободный пучок, матово сияли, и причёска оттеняла мягкость черт – округлые линии щёк, подбородка, чуть вздёрнутый нос и пухлые губы, тронутые неяркой помадой. Она улыбалась, и улыбка её была открытой, искренней и самую малость извиняющейся, и те же извиняющиеся нотки зазвучали в её хорошо поставленном нежном голосе, когда она сверилась с записями в пухлом ежедневнике:

– Надеюсь, вас не затруднит немного подождать? Вы ведь мисс Беррит? Боюсь, я что-то напутала с расписанием. Прошу прощения, я думала, что вам назначено на два часа, но в дни прослушивания всегда так много хлопот…

Оливия поднялась и сделала несколько шагов вперёд. Волнение её улеглось. В детстве они с Филиппом нередко представляли себе эту встречу с женой отца, всякий раз выдумывая новые способы вызвать её досаду или привести в растерянность – отомстить за всю ту боль, что испытала по её вине их мать и они сами. Однако та, которая в воображении близнецов представала вульгарной крючконосой мегерой, не имела ничего общего с этой улыбающейся дамой, и давнее наваждение вмиг рассыпалось в прах, как рассыпается в сказках домик злой колдуньи, когда спадают чары. Чувство облегчения оказалось таким глубоким, что Оливия спросила себя, почему же ей раньше не приходило в голову появиться на Кларендон-гарденс, хотя бы даже из любопытства. Разве наш жизненный путь настолько долог, чтобы годами нести в своём сердце бремя горечи и гнева? И стоит ли мостить дорогу в будущее булыжниками старых обид?

– Скорее, это мне следует извиняться, миссис Адамсон. Я не предупреждала о своём визите. И я не мисс Беррит, меня зовут Оливия. Я пришла повидать отца. Конечно, если расписание позволит ему сделать небольшой перерыв, – и она доброжелательно улыбнулась, стремясь избавить их обеих от неловкости.

Но одного намерения оказалось мало.

Лицо миссис Адамсон вдруг исказилось, будто в поясе юбки обнаружилась забытая портнихой игла, и она так разволновалась, что ежедневник выскользнул из её рук и с глухим стуком рухнул на ковёр.

– О, боже, это так неожиданно! – щёки её под тончайшим слоем пудры порозовели. – Да-да, я понимаю… Конечно же, Джон будет очень рад… – растерянно заверила она гостью, пока та помогала ей собирать разлетевшиеся листки, исписанные мелкими округлыми буковками. – Разумеется, я тоже… – спохватилась миссис Адамсон, когда они обе выпрямились и перевели дух. – Я тоже рада. И прошу, мисс Адамсон… Оливия… Называйте меня Фелисити. Так ведь всем будет удобнее, правда? И вы непременно должны остаться на ланч!

Такое стремительное сближение не входило в первоначальные планы, но Оливия не смогла оттолкнуть протянутую ей масличную ветвь. Впрочем, уместных к случаю выражений она отыскать тоже не сумела, поэтому лишь кивнула, и тут за её спиной послышались тяжёлые шаги.

Сдержав порыв поправить волосы и одёрнуть жакет, Оливия обернулась.

– Здравствуй, отец. Надеюсь, мой внезапный визит не нарушил твои планы?

Судя по выражению лица Джона Адамсона, ошеломлённого неожиданной встречей со взрослой дочерью, он тоже мысленно посетовал на отсутствие под рукой справочника по светскому этикету, и Оливии пришло в голову, что в таких жизненных моментах, как этот, всегда присутствует что-то от водевиля. Миссис Адамсон, то есть Фелисити, обеими руками прижимающая к груди ежедневник, будто щит, она сама, стоящая очень прямо, почти не дыша; и отец, оглядывавший их двоих так внимательно, словно подозревал в сговоре против него. Не хватало лишь смышлёной горничной в роли субретки, отпускающей в зал забавные реплики, и, как только Оливия об этом подумала, та сейчас же появилась на пороге:

– Мадам, я могу подавать ланч? Кухарка страшно переживает, что суфле опадёт, и вы откажете ей от места. Внизу такая нервная обстановка, что Джинни уже разбила две подставки для яиц и соусник от синего сервиза. А кухарка…

Джону Адамсону потребовалось лишь чуть поморщиться, но его супруге хватило и этого. Миссис Адамсон мгновенно опомнилась и принялась за свои обязанности:

– Достаточно, Мейбл, – строго оборвала она горничную. – Можешь подавать ланч, только добавь ещё один прибор, у нас гостья. И передай Джинни, что стоимость разбитой посуды вычтут из её жалованья. А с кухаркой я поговорю после чая. И в следующий раз, будь добра, дождись, когда я буду одна. Мы не должны отвлекать мистера Адамсона от его важных размышлений подобной чепухой. Всё, иди! – отчитав горничную, она сразу почувствовала себя увереннее и уже другим тоном, повернувшись к Оливии, посетовала: – Представить не могу, почему прислуга так любит жаловаться друг на друга. Или дерзят, или жалуются – одно из двух. А как трудно стало найти хорошую повариху, вы и не представляете! Джону необходимо полноценно питаться, и я уже готовилась переманить кухарку Гамильтонов, посулив ей жалованье вдвое…

– Довольно, Флитци. Остынет ланч, а я голоден. К тому же вряд ли нашей гостье интересны твои неудачи в домашнем хозяйстве, – и Джон Адамсон, любезно пропустив Оливию вперёд, направился в столовую, а на лице его супруги появилось точно такое же обиженное выражение, как и у горничной Мейбл.

***

Столовая в доме Адамсонов представляла собой самую красивую комнату из тех, где доводилось бывать Оливии. Всю её заполнял свет, лившийся из французских окон, а серебряные вазы и зеркало над каминной полкой множили голубоватые блики, дрожавшие павлиньими глазками на лазурных портьерах и белоснежной скатерти, на тонкостенном фарфоре и безупречно начищенных приборах.

В широком простенке, меж бронзовых светильников, висел портрет отца, изображающий того в полный рост. Как ни странно, именно на портрете Джон Адамсон обнаруживал сильнейшее сходство с Филиппом, что стало для Оливии напоминанием, зачем она здесь, в этом красивом, но абсолютно холодном доме, в котором она ощущала себя словно чужестранец, не ведающий ни языка, ни обычаев этого края.

Её сбивало с толку и то, что в действительности отец выглядел совсем не таким, каким она помнила его все эти годы. Он казался ниже ростом, хотя всё равно его можно было назвать довольно высоким человеком, но черты его лица расплылись, потеряли ту выразительность и чёткость, что запечатлел когда-то художник. Поредевшие на висках тёмно-каштановые волосы с тем же рыжеватым отливом, что и у Филиппа, и у неё самой, потускнели, и в беспощадном дневном свете виднелись серебристые нити. Складки на лбу и поплывшие вниз уголки глаз придавали его лицу уставшее и немного сварливое выражение.

Принесли супницу, и, когда горничная подняла крышку, из-под неё выпорхнуло облачко горячего пара с ароматом кореньев и пряных трав. Пока чета Адамсон обсуждала утреннее прослушивание, Оливия, вежливо поддерживая разговор, незаметно вглядывалась то в портрет, то в его живой прототип, сидевший напротив неё. Вглядывалась и пыталась понять, отчего её сердце так болезненно застыло в одной тональности, тоскливой, как си-бемоль минор, предваряющей начало «Альпийской симфонии» Штрауса.

Просто отец постарел, поняла вдруг она. Что же здесь удивительного? Время течёт лишь в одну сторону и никогда – вспять. Отец постарел, а мы выросли. И также будет выглядеть Филипп, когда разменяет шестой десяток, и, возможно, и я. С годами мы вглядываемся в лица родителей как в зеркало, привыкая к тому, что ожидает в будущем нас самих, и удивляет это, пожалуй, лишь того, кто столкнулся с подобным впервые.

Унесли пустую супницу и сразу же подали суфле из креветок. Розовато-жёлтое, того же оттенка, что и хризантемы в низкой обеденной вазе, с подрагивающей от нежности серединой, оно подверглось самому тщательному осмотру миссис Адамсон. Очевидно, это был решающий момент в судьбе новой кухарки.

Пока суфле раскладывали по тарелкам, Джон Адамсон продолжал увлечённо делиться результатами утреннего прослушивания:

– Первая совершенно ни к чему неспособна. Она убила Скарлатти, просто убила! У второй – зажатая кисть и martellato⁶, точно вороны дерутся на крыше. Абсолютно бездарна, тут никаких вариантов. Сжимает пальцы, как бедняк последний пенни. Юного Брэдли придётся взять, пометь это себе, Флитци, – распорядился он, не глядя на супругу, и та отставила тарелку и добросовестно внесла в ежедневник короткую запись. – Он небезнадёжен, по крайней мере, не как остальные. И сразу после ланча свяжись по поводу перевозки рояля, я не хочу опять столкнуться с теми же накладками.

– Дорогой, я и сама не знаю, почему в тот раз так вышло! Я и писала им тогда, и звонила, но этот ужасный человек, распорядитель, такой, знаешь, надменный, не стал даже…

Джон Адамсон, не отвлекаясь от суфле, еле заметно нахмурился, и преданная супруга тотчас умолкла, оставив, впрочем, ежедневник лежать рядом, на краешке стола.

– Фелисити, вы тоже концертируете, насколько я помню? – поинтересовалась Оливия, стремясь заполнить паузу в беседе.

– Нет-нет, что вы, это было так давно! – миссис Адамсон смущённо улыбнулась и покачала головой. – К тому же мои способности всегда были средними. А плохих музыкантов и так хватает с избытком, как говорит Джон. Я оставила музыку более десяти лет назад, и знаете… Я совсем не испытываю сожалений, – сообщила она радостно. – Ни малейших!

– Тебе никогда не давалось glissando⁷, Флитци. Сплошной треск и никакой плавности, – Джон Адамсон промокнул губы салфеткой и пожал плечами. – Помимо всего прочего. Так бывает, и стыдиться тут нечего. Главное, вовремя понять, что тебе дано, а что нет. К счастью, я оказался рядом и сумел предостеречь тебя от ошибок, – на лице его появилась лёгкая улыбка без тени самодовольства, и он вновь нахмурился: – А вот как быть с тобой, Оливия… Я не ожидал, что ты решишь ко мне обратиться. Безусловно, мне приятно, но я даже не знал, что ты занимаешься музыкой. У кого ты училась? Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что я отнесусь к тебе с той же объективностью, что и к остальным соискателям?

– Я никогда не училась музыке, отец. Я пришла вовсе не за этим. Мне… Нам с Филиппом понадобилась твоя помощь, – Оливия замолчала в ожидании, пока вошедшая горничная подаст кофе с бисквитами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так называли раскаявшихся падших женщин и незамужних матерей из приютов Магдалины.

Вернуться

2

Мисс Эппл близко к сердцу восприняла высказывание шотландского писателя и реформатора Сэмюэла Смайлса: «Бережливость может считаться дочерью благоразумия, сестрою умеренности и матерью свободы».

Вернуться

3

Лакомство в виде апельсина с порционными дольками из шоколада с цитрусовым вкусом.

Вернуться

4

Вид феномена дежавю, при котором человеку кажется, что он уже слышал какую-то мелодию или фразу.

Вернуться

5

Об этих событиях рассказывается в третьей книге серии «Мюзик-холл на Гроув-Лейн».

Вернуться

6

В фортепианной технике отрывистая игра с извлечением звуков резко и сильно.

Вернуться

7

Музыкальный термин, означающий плавное скольжение от одного звука к другому.

Вернуться