Алена Харитонова, Екатерина Казакова
Ходящие в ночи
Книга 2: Наследники скорби

Авторы благодарят за помощь в работе над текстом своих друзей и суровых критиков:

Елену (Chelcy),

Ашвину,

Алексея Ильина,

Галину (Qweqwere),

Лису,

а также Валерию Евдокимову (Anarhiya) – редактора, читателя и всё замечателя.

Пролог

Ослепительный свет пролился в землянку. Яркий, палящий он выжег глаза, заставил корчиться, выть и скулить.

Больно!

И тут же молнией пронеслось в голове – охотники!!! Дикий ужас подпрыгнул тугим комком из живота к горлу, а потом упал обратно. Волна жара схлынула, оставив после себя липкий пот. Всё произошло быстро. По-звериному быстро.

Ударил по ушам визг щенков, рык и хрип погибающей стаи. Некогда было решать и думать. Успеть бы ринуться в слепящее марево, прыгнуть на звук, на запах человека. Успел, но в тот же миг захлебнулся яростным рыком и собственной кровью, потому что налетел на железо. Потроха полыхнули огнём. По брюху потекло горячее, липкое.

Отчаяние сменилось злобой, такой же ослепительной, как дневной свет. Лишь одна мысль осталась в голове: «Я поднимусь, ты сам кровью захлебнёшься! Я встану, вот увидишь, скотина, встану!»

Но подняться не удалось. Когти жалко скребли утоптанную землю, лапы скользили по крови. Схлынула злоба, уступив место тоскливой безысходности. Доползти бы на звук слабого поскуливания, отыскать, прикоснуться…

«Где ты, родная? Ничего не вижу».

Пересохший язык скользнул по окровавленной безжизненной морде.

«Я здесь, очнись. Очнись! Я тут, родная моя».

Она не отозвалась.

Из-за этого рассудок затопило такое исступление, что боль в брюхе отодвинулась, а по жилам хлынула звериная ярость, помогла вскочить на слабеющие лапы и прыгнуть, вспахав когтями земляной пол.

«Убью! Разорву, тварь бессердечная! Зачем их? Щенков зачем? Её зачем? До глотки доберусь! Сдохну, но доберусь! Убью, тва…»

Огромный истекающий кровью волк тяжело рванулся. Фебр обрушил меч, перерубая зверю хребет. Туша рухнула. Из раны толчками полилась чёрная кровь.

– Ишь, здоровый какой, – с чувством сказал ратоборец, вытирая клинок о жёсткую шкуру. – Откуда в них тела столько, когда оборачиваются? Мужичонка-то хилый был, а гляди-ка в какого вызверился.

Его спутник, облачённый в серое одеяние колдун, присел на корточки рядом с хищником.

– Да Встрешник их разберёт, – ответил он, положил ладонь на широкий лоб волколака и заговорил слова заклинания.

Ратоборец огляделся. Яркий солнечный свет, льющийся в распахнутую дверь, освещал душное логово и его ныне безжизненных обитателей: нескольких щенков и прибылых, двоих переярков, суку и матёрого. Пока Фебр обходил оборотней, небрежно пиная то одного, то другого и выискивая недобитков, в дальнем углу в груде меховой рухляди кто-то завозился.

Обережник шагнул вперёд, отводя меч для удара, и уже был готов убить, но из-под обтрёпанных заячьих шкурок высунулась девичья голова, кудлатая, взъерошенная.

Девка растерянно моргала, но дневной свет не причинял ей боли, не делал незрячей. Фебр шагнул к ней, убрал оружие в ножны и спросил:

– Ты откуда тут? Как звать?

Она сгребла руками пыльные шкурки, прижала к себе и тихо-тихо ответила:

– Светла… Светла звать. Я тут давно живу. Ой, как давно…

Ратоборец наклонился к ней и, взяв за плечи, осторожно поставил на ноги. Девушка отводила глаза, стараясь на него не смотреть. С виду ей было вёсен двадцать. Пригожая. Волосищи вились крупными кольцами, да только не убраны в косу, а заплетены-переплетены нитками, верёвками и кожаными ремешками, отчего вид у несчастной делался совсем неладный.

– Ты откуда тут? – сызнова спросил её ратоборец.

– Не помню… Ты меня не трогай, родненький. – Найдёна вдруг заплакала. – Не трогай, Хранителей ради. От тебя страданием пахнет, и смерть за спиной стоит: крылья простёрла, в душу смотрит. Страшно мне!

Колдун и вой переглянулись.

– А ну-ка, – сказал наузник, – идём со мной.

И, взяв девку за руку, повёл на поверхность.

В лесу было тихо, тепло и безветренно.

– Полян, она в себе? Может, обращается? – спросил колдуна вышедший следом Фебр.

Полян осматривал девушку, поворачивая её за подбородок то так, то эдак, заглядывал в глаза.

– Нет. Видать, возле веси какой-то скрали. Сожрать, поди, хотели.

Фебра слова колдуна не особо убедили, он подошёл и беззастенчиво раздвинул губы дурочки указательным пальцем, пощупал клыки, внимательно осмотрел зубы, покрутил девчонку, ощупывая спину, плечи, затылок.

– И впрямь не волчица, – задумчиво заключил ратоборец. – Похоже, рассудком тронулась. Ты откуда, горе? Хоть помнишь, из какого рода?

Она покачала головой, не поднимая глаз.

– Чего с ней теперь делать-то? – Фебр оглянулся и крикнул: – Орд!

– Здесь я, – послышался из-за деревьев голос целителя. – Чего орёшь? Подрали, что ли?

– Нет. Гляди, какую пригожую сыскали. – Ратоборец кивнул на застенчиво перебирающую складки рубахи найдёну.

Орд подошёл, положил девушке на голову тёплую ладонь, к чему-то прислушался и вздохнул.

– Скаже́нная. Видать, зачаровали, а она рассудком поплыла. В Цитадель везти надо. Не тут же бросать. Родню вряд ли сыщем.

Полян согласился.

– Верно. В окрестностях бабы не пропадали. А у ней, по всему судя, дети уж должны быть. Вёсен-то тебе сколько, краса ненаглядная, а?

Светла подняла на него глаза, тёмно-карие, но с пролёгшими вдоль зрачка дольками пронзительной синевы и виновато развела руками.

– А не помню я, мил человек. Иной раз и вспомню, а потом сызнова не помню. Да ты не кручинься. И ты тоже!

Старательно не замечая стоящего между Ордом и Поляном Фебра, скаженная повернулась к целителю и протянула ему сосновую шишку.

– Гляди-ка, что у меня есть. Смотри, красивая какая. На вот.

Орд в ответ хмыкнул.

– Полян, девку тебе везти, – меж тем сказал Фебр.

Колдун поморщился, за семь вёрст киселя хлебать[1], и с надеждой спросил:

– А может, лучше ты?

Всё же ратоборец не так давно покинул крепость и, возможно, обрадуется случаю сызнова там побывать. Но Фебр покачал головой и ответил:

– Ага, сам. Мне её в обережной черте без крови не удержать. А как я её кровью мазать буду? Она и так вон трясётся.

Орд кивнул, признавая правоту ратоборца: наузнику не нужно руду лить, чтобы на ночлег остановиться. Не к чему скаженную девку стращать, коли она и так дрожит, будто бельчонок.

– Ну, хватит топтаться. Всех упокоил? – спросил целитель у колдуна.

– Всех, кого без дара пришибли.

– Тогда поехали.

Светла послушно побрела за мужчинами, не пытаясь упрямиться или бежать. Когда Орд подсадил её в седло, конь заволновался, а девушка вдруг вцепилась обережнику в запястье и зашептала:

– Родненький, воин ваш не злой вроде парень, отчего же смерть с ним рядом в седле едет? – И посмотрела дикими глазищами на разбирающего поводья Фебра.

У целителя по спине пробежал холодок. Он даже оглянулся, чтобы увидеть своими глазами то, о чём говорила скаженная, очень уж правдиво у неё это вышло. А потом досадливо плюнул: поддался, мол, на россказни убогой и ответил:

– Никто с ним рядом не едет. Сиди уж.

Светла в ответ лишь покачала головой.

Сторожевики уезжали от разорённого логова, и никто из них не увидел поджарого переярка, залёгшего за старым вы́воротнем[2].

Зверь встал, отряхнулся и устремил пронзительный взгляд зелёных глаз в спины охотникам. Видно их из-за деревьев было уже плохо, но волк всё-таки заметил, как Светла, сидящая позади целителя и держащаяся за его пояс, чтобы не упасть, украдкой обернулась и помахала рукой.

Хищник переступил с лапы на лапу, словно прощаясь с девушкой, и потрусил в лесную чащу.

Глава 1

Тамир въехал в родной Ела́шир погожим утром.

У городского тына было многолюдно: казалось, все окрестные веси съехались на торжище. В распахнутые ворота чинно тянулись телеги с добром, верховые и пешие гости.

Люди везли то, что успели наработать за долгие зимние вечера. Ткани, узо́рочье[3], горшки, ложки, верёвки, меховая рухлядь продавались либо выменивались на соль, птицу, зерно, железные кри́цы[4]. Словом, тут можно было сыскать всё – от ножа до телеги.

Колдун ехал медленно, пробираясь через могучий людской поток, пёстрый, крикливый, беспорядочный. Завидев серое одеяние, народ кланялся и расступался, торопясь дать дорогу обережнику.

Странник словно не замечал любопытных и опасливых взглядов, только усмехнулся про себя, услышав, как неказистая бабёнка, похожая на встрёпанную галку, громко шептала стоящей подле неё товарке, дородной девке с румянцем во всю щёку: «Нешто опять из городу не выехать седмицу? В конце та́яльника приезжали ведь за выучами!»

Молодица всплеснула руками: видимо ли дело при таком-то скоплении людей застрять в городских стенах, покуда посланник Цитадели ищет осенённых!

И ни одна живая душа не признала в прибывшем колдуне сына пекаря Строка, добродушного, сдобного, как его хлебы, паренька.

Пять вёсен прошло. Родной город казался Тамиру родным и чужим одновременно. Будто в душу стучалась, но не могла достучаться память.

Он всё ждал, когда дрогнет сердце. Вот улочки, знакомые до судороги в горле. Вот дома, которые он помнил с детства. Совсем не изменилась старая корчма́[5] с тесовой крышей. И дорога, мощённая деревянными плашками, тянется, как раньше. Вот и дом родительский. Те же ворота, только покосившиеся, то же крыльцо, та же кровля. Старая липа за частоколом по-прежнему обнимает ветвями небо.

Обережник спешился, взял коня под уздцы и вполсилы постучал в просевшие створки. Как бы не рухнули. Со двора дребезжащим лаем отозвался пёс. «Надо же, жив ещё», – подивился Тамир, вспомнив кобеля по кличке Звон, которого ещё слепым щенком выменял на калач у соседа и тем самым избавил от участи быть утопленным.

На стук и собачий брёх из дома выскочил кто-то уж больно резвый на ногу, прошлёпал к воротам, повозился с засовом. Страннику открыл вихрастый парнишка вёсен одиннадцати-двенадцати, следом за которым, опираясь на кривую клюку, вышел отец.

Тамир смотрел и не узнавал в согбенном дряхлом старце того, кого помнил ещё крепким, полным сил. Сердце не дрогнуло, лишь пришло запоздалое понимание, что дома не был очень давно. Строк глядел на наследника растерянно, близоруко щурил слезящиеся глаза, но не понимал, кто перед ним.

Мальчишка, державший хозяина дома под локоть, пялился на колдуна, вовсе позабыв о почтении. Обшаривал взглядом серую одёжу, запылённую накидку, коня с добротной, но не вычурной сбруей.

Гость молчал, давая старому и малому разглядеть себя.

Все безмолвствовали.

Вдруг Строк вытянул вперёд подрагивающую морщинистую руку и с недоверием прошептал:

– Тамир?

Колдун кивнул, понимая, что в высоком поджаром мужчине с коротко остриженными тёмными волосами, бледной кожей и навек исчезнувшими веснушками трудно признать неуклюжего рыхлого дитятю, ушедшего с креффом.

– Тамирушка… Воротился…

И не обращая более внимания на то, что незнакомец, постучавшийся в ворота, мало общего имел с тем, кто некогда за эти ворота вышел, отец притянул к себе родное дитя. Сухие руки слабо цеплялись за широкие плечи, а седая макушка родителя едва доставала отпрыску до подбородка.

– Сыночек…

Неловко обнимая старика, Тамир думал о том, что этот почти ослепший дед давным-давно учил его мудрёному ремеслу хлебопёка. Как же так получилось, что наука, впитанная едва не с материнским молоком, навсегда выветрилась из головы и стала чужой всего-то за пять вёсен, проведённых в Цитадели? Такой же чужой, как этот человек, зовущий его сыном и столь крепко сжимающий в объятиях.

– Будет, будет, – сухо сказал обережник и высвободился. – В избу идём.

Старик часто-часто закивал, заговорил, давясь словами:

– Радость-то какая! Воротился! А мать вот не дождалась тебя. По осени схоронили. Умирала, всё говорила, мол, сы́ночку бы повидать, хоть обнять напоследок, да словом перемолвиться. А я вот дожил, пень трухлявый! Теперь и помирать можно. Сынок, дай хоть нагляжусь на тебя!

Тамир настойчиво повёл отца в дом, переводя беседу с жалостливого лепета на разговор более насущный.

– По осени? – уточнил он.

Строк закивал.

– Застудилась да в три дня сгорела от лихоманки. Я уж и целителя звал, да только он руками развёл, мол, от старости и тоски припарок не придумано.

– Обряд-то по уму провели? Не поднялась? – хмуро спросил колдун, шагнув в тёмную, душно натопленную избу.

– Не поднялась, что ты. – Отец замахал руками. – Из сторожевой тройки колдун отчитывал. Нам же прошлой весной нового чароплёта урядили.

– Наузника, – поправил Тамир.

– Да, да, – торопливо согласился отец.

– Схожу на жальник, проверю, как отчитал, – отозвался колдун, не доверявший никому, кроме себя, и повернулся к застывшему в стороне оробевшему пареньку. – Нечего столбом верстовым стоять. Коня расседлай да сумы перемётные в избу занеси.

Мальчишка мигом ожил, поклонился и убежал, только пятки замелькали. Старый хлебопёк метнул на сына удивлённый взгляд. Не думал Строк, что его Тамир, допрежь такой робкий, сможет когда-либо говорить столь властно. Но слышалось, что привычка приказывать давно и прочно прижилась в его низком негромком голосе.

Отец растерянно глядел на возмужавшего наследника, а видел пред собой чужина. Если бы в облике этого сурового незнакомца не угадывались черты почившей жены, Строк и вовсе усомнился бы в своём с ним родстве.

– Скажи: есть ли у тебя нужда какая? – тем временем спросил сын.

Старик виновато ссутулился, подумав, будто Тамир хочет упрекнуть его, и залопотал:

– Ты уж прости, родной, нет у нас уюта прежнего. Млава как умерла, так и опустела изба без хозяйки. Не серчай…

Он обвёл рукой горницу, словно прося прощения у наследника за столь убогое убранство.

Обережник проследил за движением сухой ладони. Изба как изба. При матери, знамо дело, и тканки на скамьях чище были, и полы выскоблены так, что глаза слепило. Но в остальном ничего не изменилось: знакомые с детства сундуки, ткацкий стан в углу, прялка с куделью. Всё так же, как пять вёсен назад, лишь побледнело, постарело и словно осиротело без хозяйки. Да и пахло нынче в доме не стряпней и чистотой, а дымом и пылью. Тамир покачал головой. Заметив это, отец зачастил:

– Как доехал, сынок? Может, баньку натопить?

Скрипнула дверь. В горницу вошёл с перемётными сумами на плече давешний мальчишка.

– Это кто? – словно не слыша отца, спросил наузник и кивнул в сторону паренька.

– Дак Яська, – испугался Строк. – Ты его помнить должен: то матушки твоей се́стрич[6]. Родня его по зиме сгибла: в печи камень обвалился, дым в избу пошёл, угорели все от мала до велика. Он один уцелел, да и то потому, что накануне у нас загостился да заночевал. Я и приютил горемыку. Ни кола ни двора у него. Хозяйство немудрёное всё на оплату обряда ушло: шутка ли, девять душ разом упокоить! Так что оба мы с ним, выходит, сироты.

– А ну подойди, – приказал Тамир Яське.

Тот испуганно шагнул вперёд и замер, глядя на колдуна округлившимися от почтения и страха глазами.

– Вроде руки есть у тебя. Иль две слишком много? Одну, может, вырвать?

Мальчишка сошёл с лица[7], захлопал глазами, не ведая, за какой проступок ему прочат столь страшную участь.

Тамир пояснил:

– Что ж ты живёшь, будто захребе́тник[8]? Ни чистоты, ни порядка.

От его холодного голоса, от пронзительного взгляда тёмных глаз несчастного Ясеня прошиб пот.

– Тамирушка, Тамирушка, – залопотал отец, пытаясь оправдать мальчишку. – Дитё ж он ещё. Да и не девка по хозяйству-то проворить.

– Спроворит, ежели не хочет без рук остаться, – отрезал наследник.

Старик отшатнулся, не веря, что его любимый сын может эдак напуститься на ни в чём не повинного сироту. А побелевший от страха паренёк бросился торопливо накрывать на стол, меча из печи немудрёную снедь: жидкие зелёные щи, кашу, сваренную, видать, ещё позапрошлым днём, да пареную репу.

Тамир ел и хмурился. Щи были пустые, хлеб глинистый, каша слипшаяся. Наконец он не выдержал, отложил ложку и мрачно спросил:

– Эдак вы каждый день трапезничаете?

Отец сызнова виновато развёл руками. Сын поднялся, подошёл к скамье, на которой лежали перемётные сумы, и, пошарив в одной, извлёк завёрнутый в холстину каравай, шмат сала, несколько головок чеснока и вяленое мясо. Достав из-за пояса нож, он принялся нарезать яства толстыми пластами, но замер, почувствовав пристальный взгляд.

Яська с ужасом смотрел на нож. Видать, промелькнуло в умишке, что этим клинком колдун резал и собственную руку, и покойников, и Хранители ведают что ещё. Тамир с усмешкой протянул мальчишке розовый кусок свинины на кончике ножа.

Яська, будто зачарованный, взял лакомство, но от ужаса и отвращения никак не мог поднести его к губам. А клятый колдун отправил другой кусок себе в рот и начал жевать, глядя пареньку прямо в глаза.

Желудок подпрыгнул пареньку к горлу, и Яська рванул в сени, зажав рот ладонью.

Строк лишь горько вздохнул. Даже когда умерла Млава, он не чувствовал себя таким обездоленным, таким… обокраденным. Кто нынче сидел с ним за одним столом? Разве Тамир? Не было у его сына таких пустых глаз. И холода в голосе тоже не было. Звонким был парень. Сердце его пылало, а глаза светились. Словно подменили его креффы в Цитадели! Перекроили на свой лад. Забрали дитя ласковое, а воротили неведомо кого. Холодного, мёртвого.

Одному лишь радовалось родительское сердце: не сгинул сын. Жаль только, душа его озлобилась. Но душа ведь как птаха: приласкай, обогрей – и затрепещет. Найдётся красна де́вица с очами ясными – оттает его сын, как иные, жизнью битые, оттаивали.

– Сынок, как жить теперь будем? – осторожно спросил старик. – Пора бы уж тебе и жену в дом вводить…

Услышав это, обережник усмехнулся.

– Отец, какая жена? Я колдун. Вне рода мы. Вне обычаев. И семей у нас нет. В Елашире я не останусь. Повидаться приехал, проведать. А завтра обратно в Цитадель отправлюсь. На мой век покойников хватит.

У Строка жалко вытянулось лицо. А возникший в дверях Яська круто развернулся и сызнова кинулся блевать.

– Прости, сынок, не разумею обычаев ваших. – Старик вытер глаза.

– Не по сердцу тебе, что я труповодом стал? – спросил Тамир, сам не понимая: откуда, из каких глубин души лезет эта желчь и изливается на ни в чём неповинного человека.

– Не труповод ты, – вдруг твёрдо ответил отец. – Ты сын мой. Им и останешься.

Он порывисто обнял этого чужого рослого мужчину, в котором даже сквозь долгие вёсны разлуки и пролёгшее отчуждение всё одно чуял родную кровь и которого любил всем сердцем.

– Пойдём на буевище, сынок, – хрипло произнёс Строк. – Матери поклонишься. Она все глаза выплакала, тебя дожидаясь. А уж когда из Цитадели возвращалась, по две седмицы, как мёртвая на лавке лежала.

– Она ездила ко мне? – удивился Тамир.

– Покуда силы были, дважды от весны до весны. Да всё впусте.

«Видать, Донатос не пускал, – догадался колдун. – Знал, что на пользу не пойдёт. Оно и верно».

На жальнике, прятавшемся в рощице за городским тыном, Тамир с отцом пробыли до вечера. Колдун подправил холмик, окропил кровью, словно не доверял тому, кто по осени затворил его матери путь в мир живых. Зарыл в могилу оберег с мудрёным на-узом, чтобы никто не смог Млаву поднять и потревожить. А после они с отцом долго стояли и молчали. Тамиру нечего было сказать, а старик, костлявым плечом прижимавшийся к налитому силой, говорить не осмеливался.

На обратном пути, возле городских ворот Строк стиснул сына за локоть.

– Ты прости, ежели что не так, сынок. Может, обидно тебе, что Яську я пригрел?

– Да пускай живёт, – отмахнулся колдун. – Ему защита, тебе подмога.

– Стар я стал, Тамирушка, – вновь заговорил отец, пытаясь объясниться с сыном. – Пекарню уж хотел совсем закрыть: не осталось силы на труд, а чужих нанимать боязно. Ум надо живой да острый иметь, чтобы за всем следить. Иначе дело захиреет или разворуют. А я… – Он виновато развёл руками, после чего продолжил: – Сам видишь… А Яська вроде родня. К тому же один как перст. Авось сбережёт ремесло родовое. Да и мне не так муторно. Вот закончишь служение, вернёшься, будет что перенять в оборот.

Тамир сперва не понял, о чём толкует отец. А как понял да заглянул в выцветшие слезящиеся глаза, так и проглотил готовые сорваться с губ слова. Столько было в Строковом взоре надежды, что не смог сын разуверить старика, лишь молча кивнул и сжал костлявое плечо. Незачем отцу знать, что служение Цитадели не закончить до самой смерти.

* * *

Вечером Тамир дождался, покуда отец заснёт, сдёрнул посапывающего Яську с сундука и потащил во двор. Паренёк онемел от ужаса и лишь беззвучно разевал рот, цепляясь за дверь. Решил, видать, что хотят его вышвырнуть на улицу на потеху ходящим. Обережник безжалостно выволок трясущегося мальчишку из избы да ещё подзатыльником наградил.

– Не блажи, – шикнул. – Со мной не сожрут. Поговорить надо.

Малец отчаянно затрясся и попятился обратно в дом. Не желая пускаться в долгие объяснения, что защитные резы на подворье обновил и бояться нечего, обережник дёрнул его за ухо и шикнул:

– Да стой ты, дурень.

За шкирку Тамир дотащил трясущегося паренька до старой липы, отвесил ещё пару затрещин, чтобы перестал вырываться, и сказал:

– Слушай и вникай, бестолочь. Я через день уеду. Завтра поутру сбегаешь за посадником, скажешь, что у Строка ждёт его колдун. Пусть придёт, дело есть.

– Господин, – залепетал Яська, у которого горели разом и затылок, и ухо. – Дак он же меня и слушать не станет…

Перед его глазами возникли роскошные хоромы городского головы, к которым даже подступиться было боязно. В вихрастой голове Яськи не укладывалось, что почтенный Хлюд, самый богатый купец Елашира, к кому-то явится по приказу, будто холоп.

– Как же я такое самому посаднику скажу?!

Страшный гость не разделял его робости, лишь усмехнулся и ответил:

– Ртом.

Яська испугано икнул, в душе моля Хранителей, чтобы сын Строка побыстрее отбыл восвояси: хоть в крепость, хоть ещё куда, лишь бы подальше. В умишке шевелилась тревожная мысль: «Такой прирежет – не дрогнет. А потом ещё и поднимет». И блазнилось мальчишке, будто от колдуна въяве расходится волнами страшная сила.

Тамир не заметил, какой жути, сам того не желая, нагнал на паренька и продолжил:

– Как от старосты вернёшься, весь дом – от крыльца до о́хлупня[9] – отмоешь. И не приведи Хранители хоть вершок пропустить. Впредь будешь держать всё в чистоте, а за отцом моим ходить, как за родным. Одряхлел он, но на закате дней жить будет как человек, а не как свинья в хлеву. В баню води каждую седмицу. Стирай. Хлёбово готовь. Да покуда он в разуме, проси, чтобы ремесло передал. Как помрёт, дом и пекарня тебе отойдут. Посаднику скажу завтра. Но заруби на носу: узнаю, что слово худое отцу моему сказал, обворовал или хоть на оборот кончину его приблизил – живьём в землю зарою.

Обмирающий Яська кивал.

– Понял хоть, что я сказал-то? – беззлобно усмехнулся колдун.

Парнишка замер, соображая, а затем округлил глаза. До него лишь теперь дошло, что Тамир уступил ему, сироте, родовое ремес-ло вкупе со всем родительским добром.

– Как же так, господин? Коли мне всё достанется, что ты наследовать будешь? – пролепетал Ясень.

– Я всё, что надо, унаследовал: кровь и плоть их, да дар свой. Лишнего мне не надобно, а необходимое в перемётных сумах уместится. Если ещё вдруг сюда наведаюсь, думаю, отыщешь мне в доме лавку и куском хлеба не обнесёшь. Ну, а коли обнесёшь, так и я забуду, что тебе обещал. И сотоварищи мои не вспомнят. – Он усмехнулся и, больше не говоря ни слова, отправился в избу спать.

Яська, наступая ему на пятки, потрусил следом. Первый раз в жизни оказался он ночью вне стен дома, оттого и поджилки тряс-лись. Не-е-ет, о свалившемся на голову богатстве лучше в тепле под одеялом думать. Правда, поперёд мечтаний ещё вспомнить надобно, как матушка дом прибирала. Труд-то завтра немалый предстоит…

* * *

Утром Тамир сварил похлёбку из ячменя, мяса и чеснока. По избе плыл дивный дух. Даже Строк, обычно со стариковским равнодушием садившийся за стол, и тот оживился и поел в охотку.

Едва Яська облизал ложку, обережник посмотрел на него со значением. Парнишку из избы словно ветром сдуло. Только дверь хлопнула.

– Куда это он? – изумился Строк.

– За Хлюдом. Потолковать мне с ним надо.

Отец приосанился и важно огладил бороду. Родительское сердце исполнилось гордостью за сына. Сам посадник к нему явится! Жаль, Млава не дожила. Украдкой смахнув слезу, Строк со вздохом посмотрел на Тамира. А может и к лучшему, что мать не видит его? Сколько раз блазнилось отцу, как возвращается сын, входит в дом, обнимает его. Ждал сына родного. А приехал мужик чужой. От Яськи нет-нет да услышишь слово ласковое. А этот вон молчит, будто камень. А ежели чего и скажет, словно крапивой стеганёт. Злая наука стесала с приветливого улыбчивого паренька всю радость.

Когда посадник постучался в дом, старый хлебопёк уже начал подрёмывать, убаюканный тишиной и собственными путаными мыслями.

Хлюд стоял в дверях принаряженный: в новых портах, в хрустящей от чистоты рубахе и скрипящих сапогах. Городской голова отыскал глазами сидящего под воронцо́м[10] колдуна, поклонился в пояс и степенно произнёс:

– Мира в дому.

– Мира, – отозвался наузник, поднимаясь.

Хлюд неловко переминался с ноги на ногу, поджимал растёртые тесными сапогами пальцы, а в душе клял жену, заставившую его надеть обнову, но испросить позволения сесть не решался.

– Малец сказал: дело у тебя до меня есть, – начал посадник, но под немигающим взглядом тёмных глаз стушевался.

Если бы не сказал Яська, что к Строку сын приехал, Хлюд сроду не признал бы Тамира. Но всё одно: с прежним Тамиром посадник знал, как говорить, а с новым как – пока не ведал.

– Есть. Идём, потолкуем. – Колдун кивнул гостю на двор.

Хлюд вышел на свежий воздух, глубоко, с наслаждением вздохнул и выжидающе посмотрел на обережника.

– Вот что, Хлюд. Ты в Елашире – всем суд и совесть. Просьба у меня к тебе: после смерти отцовой за Яськой присмотри. Ему всё добро оставляю. Он же и дело родовое продолжит. Упреди, чтоб ни гвоздя со двора не пропало. Ну как обдурят парня ловкачи какие. Об упокоении отца сам условлюсь, а ты проследи, чтоб стол поминальный не бедный был. – В руку Хлюду лёг кошель с монетами. – Коли останется что, парню отдай. Не чини ему обиды, он и так натерпелся. Отцу ни слова не говори. Пусть спокойно век доживает.

Посадник понятливо кивнул, пряча кошель.

– Как скажешь, так и сделаю, Строкович, не держи за душой[11].

Тамир благодарно кивнул.

– Хвала.

– Мира в пути.

– Мира в дому.

На том и разошлись.

Посадник только подумал, что Строк совсем из ума выжил. Уж и скаженному ясно: не будет колдун с опарой возиться, когда от ходящих роздыху нет. Чуть не целые веси пропадают, а Строк всё одно только о караваях печалится!

Забравшись на лошадь, Хлюд отправился домой, гадая, как сын старого пекаря, толстомясый, добродушный и бесхитростный, переродился в Цитадели в этакого мужа, которого со Строком даже в дальнем родстве не заподозришь. Эх, засватать бы этого чернеца-молодца за молодшую дочку! Была б за ним девка, как за каменной стеной: и в сытости, и в довольстве, и под приглядом. А ещё среди этих дум у Хлюда нет-нет да мелькало желание взгреть сварливую жену за то, что заставила напялить новые сапоги.

* * *

Едва не до темноты Тамир просидел у сторожевиков. В городе о ту пору находились двое из тройки: Ель, выученик Дарена, да Стёх, выученик Лашты. Они покинули Цитадель пару вёсен назад и с той поры там не появлялись, лишь передавали с оказиями оброчные деньги. Целителя Тамир не застал: Нияд уехал по окрестным весям договариваться с травниками, чтобы заготовили сушенины.

До самого вечера обережники делились новостями: кто как доучился, кого куда отправили, появились ли новые креффы, не сгиб ли кто из нынешних, нет ли вестей с дальних весей, где особенно неспокойно.

– У нас этой зимой оборотней поналезло без счёта. Чуть не через стены перепрыгивали, клятые! – говорил Ель в сердцах.

– И покойника нынче пока отчитаешь, едва не всю кровь из жил сцедишь, – вторил Стёх. – Иной раз и дважды, и трижды заговор творишь, и резами всё исчертишь, а он, глядь, поднялся через пару суток…

– Мать мою ты отчитывал? – глухо спросил Тамир.

– Я. Нешто не так что?

Обережник покачал головой.

– На совесть всё сделал. И я бы лучше не смог.

– Ты бы… – Собеседник усмехнулся. – Коли ты бы дар видел, так повыше Донатоса сидел бы в креффате.

– Хорошо, что не умею, – ответил Тамир. – Ездить да выучей искать то ещё терпение нужно. У меня таких запасов нет.

– Дай Хранители, чтоб находились они, а то, говорят, по Клесховым сорокам ни одного не сыскали. А ведь он допрежь не ошибался. – Ратоборец помрачнел.

Все трое замолчали. А что скажешь? С каждой весной ходящих всё больше, сила их растёт, а в людях дар словно угасает. И отчего, почему – непонятно. Только Тамир знал, что вина за происходящее лежит на них, на осенённых. Точнее, на одном из них. Только болтать о том обережник не собирался. Да и разве ж поверят ему, ежели он скажет, что самого Встрешника видел?

Перед уходом сын Строка попытался всучить колдуну из сторожевой тройки кошель – плату за отца. Но тот лишь отмах-нулся.

– Хранителей побойся! Нешто ты б с меня денег взял, попроси я мать или сестру упокоить? Иди себе, коли буду я и дальше тут, в сторожевиках, всё в посмертии для отца твоего сделаю. А не буду, так Ель попросит – другой сделает. Мира в пути.

На том и расстались.

Забрав от сторожевиков оброчные деньги, Тамир отправился домой. В сенях его ждал завернувшийся от вечерней прохлады в меховое одеяло Яська.

– Господин, ты в который день уезжаешь?

– Хочешь сказать, загостился? – усмехнулся гость.

– Что ты, что ты! – Паренёк испуганно замахал руками и покраснел, собираясь с духом. – Я… это…

Он замялся, а потом выпалил на одном дыхании:

– Вызнать хотел, что за хлебы ты диковинные пёк? Я у батюшки твоего спрашивал, а он говорит, не знает.

Тамир улыбнулся.

– Нет в том никакой тайны: ежели душу вложишь, всё получится, – сказал, а сам почувствовал, как в горле вдруг запершило.

Лишь в этот миг понял обережник, что ничего от него прежнего не осталось. Только память. Да и та уж поблекла, выцвела. Будто и не с ним всё было. Будто не его то были мечты, не его надежды. Оттого, видимо, следующие слова он произнёс мягко, без прежней отрывистой сухости:

– Ты, Яська, помни главное: хлебы твои – это чья-то радость. Испортишь замес, значит, радости кого-то лишишь. Ну, сам подумай: не поднимется опара, сделаешь калач, а он выйдет сухарь сухарём. Купит его парень какой-нибудь, чтоб зазнобу свою побаловать, а она об этот калач зуб сломает.

Мальчишка прыснул, а Тамир вдруг, сам не зная зачем, потрепал его по вихрастой макушке.

– Дело своё делай так, чтобы тебя за него словом добрым вспоминали.

Почувствовав затылком отеческое касание ладони, Яська осмелел и попросил:

– А пойдём завтра утром попробуем?

Колдун посмотрел на него с горькой улыбкой, будто раскрасившей его жёсткое бледное лицо.

– Дурень ты. Кто ж этот хлеб купит?

Паренёк непонимающе захлопал глазами. Его детский умишко ещё не охватывал всего, что мигом разумеют взрослые.

Тамир пояснил:

– Забыл, как давеча блевал, когда я тебе мяса своим ножом отрезал? Колдунов, Ясень, все сторонятся. Мертвечину мы за руку водим. И нет той воды, которой я отмоюсь.

То ли оттого, что назвал его наузник взрослым именем, то ли оттого, что объяснил хорошо, но мальчишка уразумел: такого, как стоящий рядом мужчина, к покойникам зовут, а не к печи. Боятся люди колдунов. Боятся до одури. Как и сам Яська боится.

Утром Тамир уехал. Обнял отца, оставил на столе тяжёлый кошель с монетами, мол, чтоб горшки в печи пустыми не стояли, и был таков. Строк украдкой смахивал слёзы, глядя вслед сыну. Старик не спрашивал, куда и зачем он едет и какая нужда его гонит. Сердцем понимал, что всё тут нынче чужое Тамиру: и город, и дом, да и сам он. А потому лишь молил Хранителей послать его единственному ребёнку мира на том нелёгком пути, который суждено ему пройти в одиночестве и беспросветной мгле.

Глава 2

Когда из-за деревьев показались заострённые брёвна тына, Ихтор подумал: мерещится. Он прищурился, однако заимка никуда не делась. Над крепкими воротами был прибит волчий череп, который, согласно поверьям, должен отпугивать оборотней. Но здешние обитатели не полагались на одни лишь выбеленные ветром и непогодой кости: столбы частокола покрывали обережные резы. Надёжно поставлено.

Целитель направил лошадь к воротам, постучал. Он пробирался через чащу уже сутки и за это время не встретил ни одного поселения. Три оставленные позади веси не подарили ему встречи с осенёнными, оттого был странник безрадостным, да ещё и уставшим.

На стук из-за ворот донёсся звонкий крик:

– Что ж ты дубасишь-то так, вражина? Калитку со столбов снимешь!

Тяжёлая створка распахнулась, явив чужаку молодую стройную девушку с белым веснушчатым лицом и косой цвета палой листвы. У девушки были широкие прямые брови, глаза удивительного тёмно-янтарного цвета и полные красивые губы. Одета она была просто: длинная рубаха, безыскусно вышитая по подолу суровыми нитками, и ношеная безрукавка.

– Ой… Никак обережник припожаловал в глушь нашу? – удивилась обитательница заимки и отступила, пропуская странника.

– Мира в дому, – сказал он.

– Мира в пути, – эхом отозвалась девушка.

Ихтор въехал во двор и неторопливо спешился. Он знал: его изувеченное лицо пугает женщин, а потому давал хозяйке время привыкнуть, чтобы не дичилась и не отводила смущённо взгляд.

Целитель в который уж раз подумал: а не послать ли всё к Встрешнику и не спрятать ли увечье под повязкой? Останавливало его лишь то, что под тканью кожа нещадно потела, а старые шрамы принимались нестерпимо зудеть.

Ладно, пусть смотрит, чего уж.

Он повернулся.

Девушка улыбнулась, откинула тяжёлую косу за спину и весело сказала:

– Долгонько, господине, ты странствуешь. Вон конь-то тяжело как ступает. Замаял ты его. Ну, идёмте, отдохнёте оба.

Ихтор с удивлением посмотрел в её открытое ясное лицо. Его впервые встречали так, будто давно знали. И не только знали, но и ждали. Видят Хранители, это настораживало.

– Благодарствуй, хозяюшка.

Незнакомка кивнула в ответ и весело сказала:

– Меня Огняной зовут. Проходи, баня как раз натоплена.

Она поманила его за собой. Обережник задумчиво смотрел в прямую спину и на золотистое марево волос. Странная девка. Не испугалась.

– Как же тебя на нашу заимку-то вынесло? – тем временем удивлялась Огняна. – Завсегда все мимо ездили, болот здешних сторонясь. Идём, идём…

Ихтор настороженно озирался. За тыном раскинулся просторный двор с клетями, крепкой избой и сеновалом. На верёвках, натянутых вдоль забора, реяли несколько постиранных мужских рубах. И всё-таки как будто чего-то не хватало. Обережник силился понять и вдруг сообразил: будка собачья стояла пустой, и пёс на появление чужака не отозвался, не принялся брехать.

– А где же дворняга-то твоя, хозяюшка? – спросил удивлённый крефф.

Девушка обернулась и одарила его печальной улыбкой, сделавшись ещё милее.

– Волк нашего Рыка разодрал на охоте. Нового пса братья с отцом из города должны привезти. А может и двоих – кобеля да суку. Пускай себе плодятся. А то сиротливо без лая. Бояться-то нам некого за забором таким, но что за двор без собаки? Кошки мои… – Она махнула рукой куда-то в сторону. – И те затосковали.

Ихтор усмехнулся. Кошек на подворье обитало великое множество: три спали, вытянувшись на солнцепёке, две лениво вылизывались на пороге клети, а ещё несколько катали в пыли берестяной завиток.

– Богато, – признал целитель.

Огняна хмыкнула.

– Меня недаром братья кошачьей мамкой кличут. Иные котят топят, а у меня рука не поднимается. Вот и живут.

Крефф покачал головой.

– А как же они с псом ладили?

Девушка пожала плечами.

– Да никак. Они к нему и не подходили. А коли рыкнет – порскнут в разные стороны и ищи их, свищи. Кошка же в любую щель юркнет, лишь бы голова пролезла. А ему, лобастому, куда за ними гоняться? Полает да отойдёт. Нам смех, ему развлечение. Так ты в баню-то пойдёшь?

Обережник кинул. После суток, проведённых в седле, хотелось отдыха.

– Ну, идём, провожу. А как намоешься, накормлю. Только воды много не лей: может, нынче братья с отцом воротятся, им тоже освежиться захочется.

– А где муж твой, дети? – спросил идущий следом Ихтор.

Хозяйка была молода, но в возрасте далеко не девичьем. Уж за двадцать, небось. Однако покрывала, как мужняя, не носила. От внезапного вопроса обитательница лесной заимки замерла, а потом сказала негромко:

– Сгиб муж. Волколак его задрал. А детей нажить не успели.

Целитель виновато промолчал. Огняна была живая и беззаботная. Не верилось, что за спиной этой яркой, словно солнечный день, женщины стояла тень страшной потери.

Когда Ихтор вышел из бани, хозяйка сидела на лавке возле избы и трепала рыжую кошку, заставляя ту вырываться, сердиться и шипеть. Завидев креффа, девушка кивнула ему.

– Идём, накормлю тебя.

В доме целителю показалось, будто он уже не раз здесь бывал. Что верно, то верно – деревенские избы похожи меж собой. Но и сама Огняна будто источала тепло, а потому рядом с ней всё казалось родным, даже стены незнакомого ранее жилища.

– Садись. – Хозяйка указала на скамью. – Похлёбка у меня пшеничная да лепёшки.

И принялась сноровисто накрывать на стол. Утвердила исходящий паром пузатый горшок, миску, ложку. В деревянный ковш-уточку налила холодного кваса, принесённого из погреба, выложила на плоское блюдо лепёшки.

– Что? – смутилась девушка. – Что ты так смотришь?

Крефф покачал головой и молча принялся есть. Ему не хотелось ничего говорить. А Огняна больше ни о чём не спрашивала. В избе было тихо и уютно.

Ихтору вспомнилось детство: отчий дом, уже почти забытая мать. В их избе тоже было тихо и уютно. А летом в раскрытую дверь се́нцов[12] заглядывало солнце, расстилалось длинной полоской на дощатом полу, и видимые в его лучах пылинки медленно кружились.

– …с тобой?

Обережник очнулся. На несколько мгновений он так глубоко ушёл в свои мысли, что не услышал вопрос Огняны.

– Что?

– Случилось чего с тобой? – повторила хозяйка, кивнув на его обезображенное лицо. – Зверь напал?

– Напал, – сказал Ихтор. – Оборотень.

– Ой… – Девушка покачала рыжей головой. – Страсть-то какая!

Крефф пожал плечами. Он по первости долго привыкал к своему уродству, но вёсны шли, и он смирился. Он уж и забыл, каково это – смотреть на мир двумя очами. Забыл, каково это, когда девки не шарахаются, а бабы и старики не смотрят с жалостью.

– Девки-то, небось, тебя боятся? – Огняна будто прочитала его мысли.

– Ты-то не испугалась. – Лекарь усмехнулся.

Обитательница заимки рассмеялась.

– В нашей глуши люди так редко бывают, что каждый за радость. А стать мужская не в красоте. – Янтарные глаза сверк-нули.

– А в чём же? – спросил Ихтор, дивясь смелости вдовушки.

Огняна и тут его поразила.

– Стать мужская здесь. – Она легонько постучала пальцем по здоровому виску гостя, потом задумалась и добавила: – И здесь. – Тёплая ладонь слегка коснулась широкой груди. – С лица воды не пить. А мужик добрым должен быть и умным. С таким хоть век живи – горя знать не будешь. Ну, наелся ты?

– Да, благодарствуй.

Ихтор отодвинул миску и посмотрел в отволочённое[13] окно. На лес опускались сумерки. Обережник перевёл взгляд на хозяйку.

– Сегодня родичи твои вряд ли воротятся. Темнеет уже.

Огняна грустно кивнула.

– Небось, на торгу задержались иль свататься поехали. Отец хотел парням невест сыскать. Они уж взрослые у нас. По восемнадцать вёсен.

– Двойняшки? – спросил Ихтор с улыбкой.

Собеседница с усмешкой махнула рукой и ответила:

– Тройняшки. Всю душу мне в молодчестве вымотали. Мать-то через четыре весны умерла. Отец нас один тянул. Я помогала. Хотя чего я там напомогать могла, в двенадцать-то вёсен. Эх…

Огняна горько покачала головой. А целитель залюбовался её живым лицом, выражение которого так часто менялось с весёлого на грустное и наоборот. Следующий вопрос, неловкий, неуместный, сорвался с губ сам собой:

– А тебя повторно что ж не сговорили?

Сказал и осёкся. Но хозяйка не обиделась, посмотрела на него серьёзно и ответила:

– А ты бы сыну своему бабу вдовую да бездетную, стал сватать? – И тут же улыбнулась, заговорила о другом. – Ты мне лучше скажи: почто в глушь нашу забрался? Ищешь кого аль заплутал?

Крефф улыбнулся.

– Детей с даром ищу.

– Обережников, что ли? – удивилась Огняна. – Ишь ты. Вот ведь доля у вас… – Она покачала головой. – Тяжко, поди, ярмо это нести?

Целитель сперва не понял, о каком ярме она толкует, но через миг сообразил.

– Дар, что ли?

– Ну да. – Собеседница кивнула. – Поди, иной раз хочется просто дома у печи посидеть. Кота вон погладить. Хоть какой, да уют. Не всё ж в седле с утра до ночи трястись.

Ихтор сызнова улыбнулся. Говорить с ней было легко и приятно. А ещё в Огняне необъяснимо соединялась детская прямота, девичья прелесть и женская мудрость. Ответить лекарь не успел, потому что в сенях яростно завыли коты.

– Ах вы проклятущие! – Огняна всплеснула руками и выбежала из избы.

Ихтор с усмешкой слушал, как она распекает хвостатых крикунов:

– Ишь, бесстыжие! А ну кшыть! Гостя не тревожьте!

Она ещё и ещё честила своих подопечных, но беззлобно, больше для отвода души. А воротившись в избу, принялась стелить Ихтору на лавке у печи, за занавеской. Там, где, видать, спала сама.

– Да ты ложись, ложись. Они и до утра орать могут. Но если совсем разбуянятся, я выйду и спугну их, чтоб не мешали. Отдыхай.

Кошачьи вопли его не смущали, но крефф кивнул, улёгся и с наслаждением вытянулся на широкой лавке. Мягкий сенник пах сухой травой и домом. На печи, будто убаюкивая уставшего путника, раскатисто урчала кошка. За занавеской слабо тлела лучина, и слышался тихий шелест веретена – Огняна села прясть.

Ихтор закрыл глаза. Сквозь дрёму он слышал, как хозяйка сызнова шикнула на завывавших котов, как те обиженно взвизгнули, когда она кинула в них ветошью. Потом разобрал шуршание одёжи, то Огняна забралась на печь и укрылась одеялом. В избе стало тихо и темно. От осознания, что где-то рядом спит девушка с рыжими пушистыми волосами, креффу сделалось теплее на душе.

Утром Огняна накормила его кашей и блинами, завернула этих же лакомств в холстину, напутствовала:

– На вот, поешь в дороге. Встрешник с этими горшками, выкинешь. Уж чего-чего, а горшков мы налепим. Бери, бери!

Она столь ласково и настойчиво уговаривала, что Ихтор не смог отказаться от вкусной домашней стряпни. А ещё ему вновь поблазнилось, будто Огняна – родной человек. А от заботы родни как отнекаешься?

Целитель убрал снедь в перемётную суму и ощутил, как в душе шевельнулась грусть. Захотелось однажды сюда воротиться, а паче чаяния вовсе не уезжать. Задержаться. На день. Два.

Поэтому обережник сухо поблагодарил хозяйку и направил коня со двора. А она стояла в распахнутых воротах и смотрела вслед.

– Эх, горе ты горькое, – пробормотала вполголоса и закрыла тяжёлую створку.

* * *

Ихтор решил остановиться на привал, чтобы дать роздых жеребцу. Спешился, погладил животинку по дёргающейся шее. Конь беспокойно прядал ушами. Видать, в чаще рыскал зверь. Обережник прислушался. Тихо. Только ветер шелестит в кронах.

– Ну что ты? Что ты, – ласково уговаривал крефф жеребца.

Мало-помалу спокойный голос хозяина подействовала на животное.

Вскоре целитель снял поклажу и отпустил коня пастись. Однако тот нет-нет да вскидывал беспокойно голову и фыркал. Потому, устраиваясь поесть, обережник всё-таки положил под руку оружие. Ну как, правда, вынырнет из чащи хищник?

Неторопливо доедая остывшую кашу, Ихтор заметил возню возле лежащей в траве перемётной сумы. Прислушался. Отрывистое, негодующее мяуканье. Ещё одно. И ещё. Крефф удивлённо отставил в сторону Огнянин горшок, подошёл к поклаже и наклонился. Рядом с мешком извивался запутавшийся лапой в завязках рыжий кот.

– Ты откуда? – спросил обережник, поднимая находку за холку и поворачивая то так, то эдак.

Кот безропотно висел, не пытаясь вывернуться. Был он рыжий-рыжий, но не полосатый, а будто в тёмно-ржавых разводах. Подпушек оказался жёлтым, как и глаза, с надеждой заглядывающие человеку в душу.

Целитель хмыкнул, перевернул находку, подул между задних лапок. Кошка. Нежданная попутчица возмутилась таким обхождением, вырвалась, стукнула креффа лапой и неторопливо двинулась к горшку с кашей. Опустила туда морду и принялась чавкать. Ихтор рассмеялся. Одна из Огняниных подопечных. Видать, юркнула утром в суму, а выбраться не смогла.

– Как же назвать тебя? – задумчиво спросил крефф. – Огняной?

И сам усмехнулся неловкой шутке.

Знатную памятку оставила о себе вдовушка. Куда там горшкам.

Тяжёлой ладонью Ихтор погладил тонкую спинку с выступающими позвонками и сказал:

– Будешь Рыжкой.

Кошка вынула морду из горшка, посмотрела на человека янтарными глазами и тут же воротилась к прерванной трапезе. Впрочем, вскоре она отошла в сторонку и принялась умываться. Ихтор, посмеиваясь, доел остатки каши и, подхватив неожиданную спутницу на руки, вытянулся с ней на траве.

Некоторое время все трое нежились: конь пощипывал молодую траву, кошка мурлыкала под руками, а человек дремал. Потом отправились в путь. Рыжка сызнова юркнула в суму, высунула морду и посматривала на проплывающие мимо деревья.

В последующие седмицы Ихтор не раз ловил себя на мысли, что, вероятно, стареет. А как ещё объяснить невесть откуда взявшиеся в наставнике Цитадели мягкость и заботливость? На него и в весях глядели с недоумением – обережник с кошкой… Однако Рыжка была полна достоинства: с котами не зналась, шипела на собак, играла с детьми, держалась ближе к своему человеку, царапала его, ежели надоедал, обижалась, ежели не надоедал, и уходила спать в его сапоги. Словом, вела себя как всякая кошка, а в день отъезда важно восседала на перемётных сумах, ожидая, когда её устроят с удобствами.

К окончанию странствия Ихтор и Рыжка так сроднились, что и спали, и ели только вместе, несмотря на удивлённые взгляды людей. Стоило целителю улечься, рыжая спутница тут же взбиралась ему на грудь и принималась громко, старательно урчать. За столом она сидела на коленях у хозяина, норовя засунуть в тарелку морду вместе с усами. А когда получала за это щелчок по носу, обижалась, гордо разворачивалась, провозила хвостом по содержимому миски и уходила.

В последний раз Ихтор не выдержал и щёлкнул по розовому носу особенно сильно. Рыжка выказала человеку всю глубину своего негодования, напакостив на сапоги, а затем злорадно слушала из-за печи ругань. После этого обережник выудил кошку, засунул в перемётную суму и плотно завязал горловину. Рыжка обиженно завывала всю дорогу, потом устала и уснула под мерное покачивание. А проснулась лишь тогда, когда человек извлёк её из мрака седельной сумы на залитый солнцем огромный двор.

Кошка стремительно вскарабкалась по рукаву рубахи на плечо креффа и испуганно зашипела, глядя на каменную громаду невиданной высоты.

– Вот и приехали, – сказал Ихтор, осторожно снимая спутницу с плеча.

Рыжка мявкнула, огляделась, после чего виновато потёрлась об изуродованную щёку целителя, призывая помириться.

– Ишь, плутовка. – Он усмехнулся и погладил мягкую спинку. – Ну, идём, покажу, где жить теперь будешь.

Глава 3

В топоте лошадиных копыт Лесане изо дня в день слышалось одно и то же: «Домой. Домой. Домой!» А тянувшийся от Цитадели больша́к[14] расходился, словно река ручейками, на просёлочные дороги, вился среди полей и лесов. Всё ближе и ближе родная весь. Вот и места знакомые.

Сердце обережницы затрепетало. Ещё несколько оборотов – и покажутся памятные до последней доски ворота Невежи и окружённый старыми липами родной тын! Как её там встретят? Живы ли все? Здоровы ли? Хотелось пришпорить лошадь, отправить в галоп, да нельзя на лесной тропе.

Наконец чаща расступилась, явив частокол из заострённых брёвен с потемневшими защитными резами. Лесана натянула повод и замерла в седле. Ничего здесь не изменилось: те же липы, та же пыльная дорога, та же неровная царапина на створке ворот. То бык дядьки Гляда провёз рогом ещё вёсен восемь назад. Мужики тогда на него всей весью вышли, еле свалили клятого, так лютовал. Оказалось, шершень ужалил.

Лесана стискивала в руках узду, не решалась направить лошадь вперёд. Воспоминания навалились, замелькали перед глазами. Словно и не было пяти вёсен на чужбине.

Когда обережница въехала в весь, на улице было тихо. Лишь ребятишки, игравшие в пыли, с удивлением отрыли рты, глядя на незнакомого вершника в чёрном облачении. Малышня порскнула в стороны, а Лесана едва заметно улыбнулась. Будет теперь у них разговоров!

Вот и знакомый куст калины. Надо же, не срубил его отец, как грозился. Девушка спешилась и, ведя кобылу в поводу, вошла во двор. На скрип ворот обернулась стоящая возле хлева женщина в поско́нной[15] рубахе. Обережница сразу узнала мать, постаревшую, поседевшую, но по-прежнему родную. Лесана уже собралась броситься к ней, но хозяйка сама пошла навстречу, поспешно оправляя на голове покрывало. Девушка хотела раскинуть руки, но мать поклонилась и сказала:

– Мира в пути, обережник.

Земля под ногами Лесаны закачалась.

– Мама… мамочка, – хрипло выдавила она. – Не признала? Это же я, Лесана.

Старшую Острикову будто хватил столбняк. Она застыла, близоруко и недоверчиво щурясь, вгляделась в лицо гостя.

– Дочка?

Обережница смотрела с такой тревогой, что стало ясно: эта высокая, худая, чёрная, как ворон, девка и есть уведённое креффом в Цитадель дитя Остриковых. От родной кровиночки на том лице только глаза и остались.

Млада бросилась обнимать нежданную, но такую дорогую – гостью.

– Лесана!!!

На этот крик, надрывный, хриплый, из избы выскочила красивая девушка. Да так и застыла в растерянности, глядя, как мать лихорадочно целует облачённого в чёрную одёжу незнакомца.

– Стёша, Стёша, радость-то какая! Сестрица твоя воротилась! – обернулась, наконец, Млада к молодшей.

Стояна ещё миг смотрела с недоумением, потом всплеснула руками, взвизгнула: «Батюшки!» – и кинулась к обнимающимся.

Лесана прижимала к себе их обеих, плачущих, смеющихся, и чувствовала, как оттаивает душа. От матери пахло хлебом и домом. А Стёшку не узнать: в волосах вышитая лента, на наливном белом теле – женская рубаха, схваченная плетёной опояской.

Вот так-то. Уезжала от дитя неразумного, а воротилась и увидела в сестре себя. Но не нынешнюю, а прежнюю. Ту, которую пять вёсен назад увёл из отчего дома крефф. Ту, которой Лесане уже не быть никогда.

* * *

– Ты, дочка, прости, что щи пустые. Мы ж не знали, что радость такая нынче случится. Да ты ешь, ешь. – Мать суетилась, отчаянно стыдясь, что встречает дорогое дитя жидким хлёбовом с крапивой. – Сметанкой забели.

Она подвинула ближе плошку с густой сметаной.

– Мама, вкусно. – Лесана кивала, жуя и с жадным любопытством оглядываясь.

За пять вёсен в доме ничего не изменилось. Та же вышитая занавеска отгораживает родительский кут. Те же полки с безыскусной утварью вдоль стен. Подвешенный над лоханью глиняный рукомо́йник[16]. Старенький ухват у печи да бадья с водой.

Хлопнула дверь. В избу вошёл взволнованный отец. Из-за его спины с любопытством выглядывал вихрастый белобрысый мальчишка.

– Мира, дочка. – Отец нерешительно шагнул к столу, не узнавая в высоком жилистом парне родное дитя, и порывисто, но неловко обнял гостью за плечи.

– Садись, садись, Юрдон, – тут же зачастила мать, спешно меча на стол щербатые глиняные миски. – И ты, Руська, садись. Нечего впусте на сестру пялиться.

Обедали, как заведено, в молчании. И всем при этом было одинаково неловко. Лесану раздирали десятки вопросов. Стояна отчаянно робела, глядя на девку-парня. Мать с отцом пытались делать вид, будто не испытывают замешательства. И только Руська не отводил восхищённого взгляда от висящего на стене меча.

Ух, как ему хотелось вытащить его из ножен и подержать в руках! Да разве ж позволят…

Наконец отец отложил ложку, поймал обеспокоенный взгляд жены, кашлянул, что-то попытался сказать, да так и замолчал, не найдя нужных слов. Тогда Млада Острикова, отринув обычай, воспрещавший жене раскрывать рот поперёд мужа, не выдержала:

– Дочка, как ты доехала-то? Нешто одна?

Лесана в ответ беззаботно кивнула.

– А с кем же? Одна, конечно. Хорошо в лесу! Луна такая ночами… – Она осеклась, увидев, как испуганно переглянулись родители. – Мама, да ты не пугайся. Я ж ратоборец. Мне с потёмками в дому не нужно хорониться. Вот только… – Девушка помрачнела. – Гостинцев я не привезла. Побоялась не угадать. Давно вас не видела. Подумала, уж лучше вы сами.

На стол лёг тяжёлый кожаный кошель.

Отец с удивлением посмотрел на дочь и ослабил шнурок. По скоблёным доскам рассыпались тусклые монеты. Столько денег в Остриковом роду допрежь не держали в руках.

– Откуда ж… – Юрдон сглотнул.

– То плата моя, как выученицы. За обозы. – Лесана улыб-нулась.

Всё заработанное Клесх делил пополам. Две трети звонких монет шли на оброчные Цитадели, а остальные ждали своей участи. Лесане тратить их было не на что. Не нужны ей были ни ленты, ни бусы, ни рубахи вышитые. Всё немудрёное добро в двух перемётных сумах умещалось.

– А ты обозы уже водишь? – не утерпел Руська.

– Уж три весны как.

– И ходящих убивала? – Брат подался вперёд.

– Доводилось. – Лесана кивнула.

Мать и Стояна вздрогнули, отец только крякнул. Повисла гнетущая тишина. Лесана поторопилась её развеять, пошарила в лежащем на лавке заплечнике и достала свиток с восковой печатью.

– Надо бы за дядькой Ерсеем послать, грамоту на весь отдать, – сказала она, обращаясь к отцу.

– Дочка, дак Ерсей ещё по осени помер, – растерялся тот. – Яблоню старую рубил, а топор с топорища-то возьми да соскочи. Прямёхонько в переносицу. Нерун нынче староста.

Млада нарочито громко захлопотала у стола. Она боялась, что имя отца Мируты расстроит дочь. Однако та лишь пожала плечами.

– Ну, значит, ему передам. Да и сороку проверить надобно, а то мало ли.

Не услышав в её голосе ни боли, ни досады мать успокоилась. А Стояна, всё это время сидевшая молча, осмелела и влезла в разговор.

– Поди, узнает староста, кем Лесана стала, локти себе сгрызёт – такую сноху проворонил… – Она хотела добавить что-то ещё, но под грозным взглядом отца осеклась.

– Да ну их. – Обережница отмахнулась и повернулась к матери. – Я бы в баню сходила.

– Иди, иди, отец затопил.

Млада вновь засуетилась, полезла в сундук за чистыми холстинами.

Юрдон тоже встал из-за стола, поправил пояс, после чего с привычной властностью в голосе заговорил:

– Намоешься как, переодевайся. В порты, гляди, не рядись. Чай не парень! На голову покрывало накинь. Оно, конечно, не мужняя ты, да только без косы и вовсе срам. За полдень к Неруну пойдём. Только недолго плескайся – негоже заставлять старосту ждать.

Лесана будто окаменела. Медленно поднялась и прожгла отца взглядом, в котором не было ни девичьей робости, ни дочерней покорности. Тяжёлым был тот взгляд. Мужским. Юрдон аж оторопел.

– Это тебе он староста. Мне никто. Надо мной только глава Цитадели власть имеет. Вот к нему я на поклон хожу, когда надобно. А к Неруну твоему шага не сделаю. Чтоб, когда из бани ворочусь, он вот тут сидел и ждал. Да передай: коли сорока сгибла, а новой он не озаботился, за бороду на сосне подвешу. – Сказав так, Лесана развернулась и направилась прочь из избы. Однако замерла в дверях и, не поворачивая головы, добавила: – А одёжу я ношу ту, какая мне укладом Цитадели означена. Но ежели ты стыдишься, что дочь в портах да без косы, к вечеру меня здесь не будет.

И вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

– Пойди, отнеси сестре, – прошептала мать Стояне, кивнув на позабытые Лесаной холстины.

Дочь испуганно посмотрела на отца, на затаившегося в углу бледного брата и кинулась вон.

После её ухода Млада, совершенно оторопелая, опустилась на лавку рядом с мужем.

– Ты уж поласковее, Юрдон… Не девка она более. Обережница. Кабы не осерчала на нас.

Глава 4

Нерун корчевал с сыновьями лес, освобождая землю под пашню, а заодно готовя брёвна для нового дома. Младший из его парней должен был жениться по осени и ввести в род молодую жену. Следовало справить новую избу. Топоры звенели, щепа разлеталась во все стороны, пахло смолой и деревом. И тут на делянку примчался меньшой внучок, вспотевший, запыхавшийся.

Сверкая щербинкой между зубами, мальчишка выпалил:

– Деда, обережник приехал!

– Поблазнилось, поди, – воткнув топор в поваленную сосну, сказал Хвалеб, средний из Неруновых сыновей. – Какой ещё обережник! Крефф по весне наведывался, сороку ни в Цитадель, ни в сторожевую тройку не посылали. Откуда тут кому взяться? Одёжа-то хоть какая на нём?

– Чёрная. К Остриковым на двор зашёл.

Нерун озадачено пригладил всклокоченную бороду. С чего это к Остриковым ратоборцу пожаловать? Непонятно.

– Батя, – подал голос взопревший Мирута. – У них же Лесану в учение забирали.

– Воротилась никак девка, – озадачился старый кузнец. – Да разве ж может баба ратоборцем стать? Ладно целителем, но воем? Не углядел, поди, малец-то.

– Слышь, Стрел. – Хвалеб повернулся к мальчишке. – Чужин-то девка или парень?

– Парень, дядька! В портах! Острижен коротко. И с мечом!

– Видать, весть привёз, что сгибла девка. – Нерун покачал головой. – Жалко Остриковых, вторую дочь теряют.

С этими словами староста вытер потный лоб рукавом, махнул старшому сыну, мол, собирайтесь, а сам поспешил обратно в весь.

Эх, не вовремя Встрешник принёс вестника. Только вон хлысты заготовили, работа в разгаре. А теперь бросай всё и беги. Но дело старосты насельнику Цитадели почёт и уважение оказать, обогреть, накормить, дать роздых, да лошадь переменить, ежели потребуется. Всё это промелькнуло в голове у Неруна, покуда он отряжал внучка бежать до дому с наказом топить баню и накрывать на стол.

* * *

После просторных мылен Цитадели баня казалась тесной, душной и тёмной. Париться Лесане не хотелось, поэтому она распахнула дверь, плеснула в ушат воды, пошарила по осклизлым лавкам, ища мыльный корень. А молодшая всё возилась в предбаннике, раздевалась да расплетала косу. Вот скрипнули мокрые половицы под лёгкими шагами, и сзади раздалось громкое: «Ой!»

Стояна вошла в баню и теперь с неприкрытым ужасом смотрела на сестру.

– Чего ты? – Лесана обернулась.

Стёшка подошла, кончиками дрожащих пальцев нерешительно коснулась уродливого шрама на спине старшей.

– Да не бойся, – мягко сказала обережница. – Зажило уж. Давно не болит. Это мне упырь на память оставил, чтоб навек запомнила: нежити спину казать нельзя.

– Как же вытерпела ты… – В синих глазах, обрамлённых длинными ресницами, заблестели слёзы.

– От такого не умирают. – Лесана пожала плечами и начала намыливать стриженую голову.

– Давай помогу, – сунулась Стояна.

– Не надо. – Старшая отстранилась. – Я уж сама. Привыкла.

Стёшка покорно отступила, прижав руки к высокой полной груди. У Лесаны сжалось сердце. Какая же она красивая! Стройная, юная, нежная. И волосы тяжёлой волной до самых колен… Старшая Юрдоновна опустила голову в ушат с водой, силясь заглушить внезапно нахлынувшую тоску.

А Стояна неуверенно натирала мыльным корнем лыковое мочало и старалась не глядеть на сестру. Смущалась. Лесана была поджарая, словно переярок, а её похожие на ремни мышцы при малейшем движении двигались, отчего казалась она похожей на мужика. И вроде была она девкой с грудью, бёдрами, да только… Ничего от девки, кроме естества, и не имела будто. От такой, пожалуй, стрела, как от камня отскочит. И нож соскользнёт, не поранив. Подумала так Стояна, да тут же краем глаза заметила рубцы старых ран и усовестилась.

Ещё размышляла молодшая о том, что вот намоются они, и сестрица вновь облачится в порты и рубаху. Как за ворота-то с ней показаться? Сраму-то… И сызнова стыд затопил её душу.

* * *

Нерун шикнул на детвору, толпившуюся возле забора Остриковых, зашёл во двор и тут же увидел, как из бани выходят парень и девка. Да не просто парень – вой Цитадели, и не просто девка – Стояна.

У старого кузнеца потемнело в глазах. Не бывало допрежь, чтобы осенённые портили девок. Да ещё средь бела дня. На глазах почитай всей веси! Он уже набрал было в грудь воздуху, чтобы усовестить бесстыдника, но чужин метнул в него пронзительный предостерегающий взгляд, и староста подавился собственным гневом.

– Здрав будь, дядька Нерун. – Молодшая Острикова поклонилась.

Обережник поясницу гнуть, само собой, не стал. А деревенский голова отчего-то растерялся и застыл, разглядывая незнакомца. Высокий, прямой. Не богатырь. Кость тонкая, плечи – узкие, но сразу видно – вдарит, зубов не соберёшь. Цену себе явно знает. Взгляд синих глаз тяжёлый. Что-то промелькнуло в памяти… Вроде девчонка у Остриковых тоже синеглазая была. Нешто вправду она?

– Лесана? – спросил Нерун, по сей миг сомневаясь, что этот парень – старшая дочь Юрдона.

– Она самая, – последовал спокойный ответ. – Не признал, что ли?

Староста пропустил мимо ушей, что Лесана не назвал его дядькой. Сердце сжала тревога. Чего Хранителей обманывать – радовался кузнец, когда крефф увёз девку Острикову из Невежи. Не пара она Мируте была. Семья – голь перекатная, приданого никакого, всего добра – коса русая. За пять вёсен Нерун и думать про Лесану забыл, а она вот воротилась. Ну как прознает, что нарочно он медлил со сватовством? Ну как мстить надумает? Не гляди, что в порты обрядилась да волосы состригла, умишко-то бабий остался… А у Мируты жена на сносях, дочь подра-стает. Спаси Хранители от гнева невесты обиженной да к тому же осенённой. Весь род под корень изведёт! И управы не сыщешь. Ежели только напомнить ей, что не чужие они люди, соотчичи всё ж. Да и прабабки их с Юрдоном вроде по родству кровные были…

Лесана понаблюдала за хмурившимся старостой и внезапно поняла, какие думы его тяготят. Ей сделалось смешно. Нешто он и впрямь решил, что она по Мируте по сей день убивается? Ну не дурак ли?

– Идём в дом. Грамоту отдам.

Ей захотелось, чтоб Нерун побыстрее ушёл. Не нравился его взгляд. Опасливый и одновременно неприязненный. Эдак на увечных глядят. Противно-то как.

Видать, их заметили. Иначе с чего бы родители встречали на пороге? Мать с отцом по обычаю поклонились старосте и неодоб-рительно покосились на старшую дочь. Одёжу она надела свежую, но всё одно мужицкую. Хорошо хоть меч за спину не приладила, только нож у пояса оставила. А про почтение и вовсе позабыла будто.

Мать утвердила на столе кринку с квасом и утянула Стояну, чтоб она не слышала и не видела, как сестрица родная деревенского голову почётом обносит.

Отец завёл разговор о Неруновом житье-бытье: как валят лес, как дела в кузне, не болеют ли внуки, здорова ли сноха непраздная? А Лесане пуще неволи не хотелось сидеть в душной избе да разводить трёп по чину. В конец устав от порожней болтовни, она спросила:

– Ты, отец, не забыл, зачем староста пожаловал?

Юрдон дёрнулся. Он-то не забыл, но не по порядку это. Вперёд о насущном расспросить надо, о ближних справиться, а уж потом к делу переходить. Да и зазорно, что дочь, немужняя даже, может его, отца, главу семьи, перебить, а он и слова поперёк не скажи. Но, видать, в Цитадели всё иначе. Обережнице не возразишь.

Лесана тем временем протянула старосте грамоту. Нерун чинно развернул её и уставился в ровные письмена. Читать он не умел, но знак Цитадели – оттиснутая на деревянной привеске сорока – был известен каждому. Для пущей важности пошевелив губами, староста бережно свернул грамотку и убрал за пазуху.

– Всё понял, что написано. Иль прочесть?

Лесана знала – в Невежи грамотеев не было.

– Ты письмена разумеешь? – ахнули мужики.

– Выучили, – сухо ответила девушка.

Юрдон хотел было спросить, зачем девке этакие знания, но вспомнил, что по приезде всякий насельник Цитадели внимательно изучал хранящиеся в веси свитки. А иной раз и пометки в них делал. Вот и прежде чем увезти Лесану, крефф тоже что-то нацарапал в старой грамоте. Пёс его знает что. Спрашивать побоялись. Раз пишет, знамо дело, надо зачем-то. А уж зачем – не ихнего ума дело.

– Там говорится, что отныне обережники за надоби будут взимать с Невежи лишь половину платы, – сказала девушка.

Нерун смутился и заторопился уйти. Он уже направлялся к двери, когда в спину донеслось:

– Староста, ничего не позабыл?

Кузнец оглянулся и застыл под ледяным взглядом. Не девки, которую знал семнадцать вёсен, а незнакомого ратоборца. Не было в том взгляде ни гнева, ни обиды, только сила. Да такая, что волей-неволей сломаешься. Вот и он сломался, поклонился до земли, от всей веси благодаря Лесану за выслуженную по́том и кровью поблажку в уплате.

– Ступай, Нерун, да помни: нынче ты меня, Лесану Острикову, благодарил за то, что не сдохла в крепости, науку постигая. А завтра ты по обычаю на всю весь гульбище устроишь, чтоб Хранителей возблагодарить за то, что осенённого дали поселению.

Отец только сглотнул, а стоявшая в сенях мать выронила кринку с молоком.

Глава 5

Незнамо какой оборот Лесана ворочалась с боку на бок, но сон всё не шёл. Сколько раз она, устраиваясь на ночь в лесу или в своём покойчике в Цитадели, мечтала, как отдохнёт в родном доме на мягком сеннике, в тепле и неге, а теперь вот мается, словно бесприютная. Блазнилось, только долетит голова до подушки – и будет такова. Но на дворе уже глухая ночь, а веки не тяжелеют, и мысли текут своим чередом. Почему так? Почему Лесана мгновенно засыпала и под дождём, и в лютый мороз, и трясясь в седле, и в шалаше из лапника, а в отчем доме замучилась вертеться? Закоптелый потолок, что ли, давит? Или мешает въевшийся в брёвна запах щей? А может, дело в сверчке, который трещит за печкой? Или это мать, тихонько вздыхая, гонит от дочери дрёму?

Лесане было жарко, душно, тошно. Рядом, прижавшись горячим телом, спала Стояна. Допрежь они всегда ложились вместе, но за пять вёсен старшая привыкла спать одна, и нынешнее соседство мешало. Да что там Стояна! Мешало всё!

На соседних лавках сопели Руська и Елька. Меньшой сестрице сравнялось тринадцать вёсен, её теперь отпускали с под-ругами в лес. Там она и пропадала, собирая поздние сморчки, когда приехала старшая. Воротилась лишь к обеду. Выросла тихоня, вытянулась. Лесану дичилась. А ведь, казалось бы, помнить должна…

Через заволочённые окна доносился убаюкивающий шум леса. А в избе на разные лады шелестело дыхание спящих, навевало тоскливые мысли. Лесане вдруг нестерпимо захотелось услышать не это сопение, а шорох ветра в кронах деревьев, увидеть не чёрный потолок, а звёздное небо, лежать не на лавке, а на земле, как бывало во времена странствий с Клесхом, вдохнуть полной грудью свежий ночной воздух.

Проворочавшись ещё с оборот, девушка сняла с плеча тяжёлую горячую руку сестры, неслышно выбралась из-под одеяла и, прихватив меч, который привыкла везде носить с собой, шагнула в сени. Там сняла с гвоздя отцовский тулуп, достала из перемётной сумы войлок и вышла из дома.

В лицо ударили запахи леса, росы, трав и земли. На мгновенье стало жалко спавших за крепкими дверьми людей. Ведь они не знали, какой опьяняющей бывает ночь. Лесана хотела было воротиться и разбудить хоть Стояну, позвать её с собой. Но что-то подсказывало: не поймёт, лишь перепугается до смерти.

Подойдя к старой яблоне, Лесана очертила её обережным кругом, расстелила войлок, положила под руку нож, рядом устроила меч, улеглась и тут же заснула.

* * *

Нынешней ночью маялась без сна не только старшая Юрдоновна. Руська ворочался на своей лавке, отчаянно грезя о мече сестры. Мальчишка почти не помнил Лесану – слишком мал был, когда крефф её забрал. В памяти нет-нет да всплывали смутные воспоминания, но ни лица, ни голоса сестры в них не сохранилось. Помнил, как спать укладывала и укутывала одеялом. Помнил, как умывала и чесала частым гребнем, несмотря на вопли и слёзы. Помнил, как гладила по пухлым коленкам, когда под утро забирался к ней на лавку досыпать.

Мать поперву часто старшую вспоминала. Всё убивалась по ней. А уж какие слёзы горючие лила, когда съездила проведать дочь в Цитадели… И поныне блазнились те рыдания. Руська тогда всё понять не мог: отчего плачут по живой, как по умершей? Не понял и по сей день. Напротив, увидев нынче Лесану, ощутил восторг и… зависть. Ему бы вот так войти в избу: в чёрной одёже, опоясанной ремнём, с мечом за спиной! Чтобы каждая собака видела: вой воротился! Защитник! Гроза ходящих!

Пуще прочего хотелось хоть одним глазком поглазеть на меч сестры. Ребятня окрестная завидовала мальчонке: с настоящим ратоборцем, пусть и девкой, под одной крышей живёт! А ещё стращали, будто оружие обережников зачаровано и чужаку, ежели без спросу сунется, может даже руку отрубить. Но Руська россказням этаким не верил. Потому лежал на лавке и старательно боролся со сном, который как назло мешал дожидаться. Да ещё сестра никак не засыпала, словно медведь в берлоге ворочалась. Чего ей неймётся? Он вон еле-еле глаза открытыми держит. А Елька рядом так сладко сопит…

И что в исходе? Зря пыжился! За бока себя щипал, сон прогоняя… Лесана встала да из избы вышла. С мечом вместе! Вот куда её Встрешник понёс?

Мальчишка тихонько поднялся следом. Половицы тут же предательски заскрипели. Руська тихо выругался. Как же она так бесшумно прошмыгнула? По воздуху, что ль, перелетела? Он в родной избе одиннадцать вёсен живёт, а шуму наделал, будто на телеге проехал.

– Далече ты? – сонно спросила из-за занавески мать.

– До ветру, – буркнул Руська.

– Бадью не забудь обратно под лавку потом задвинуть, – напутствовала родительница, повернувшись на другой бок.

А Руська, уже не таясь, шмыгнул в сени.

Взявшись за ручку двери, он всё-таки засомневался. Страшно… Вдруг отворишь, а там волколак глазами горящими из кустов зыркает? Сестра хоть и говорила, что резы на воротах и тыне надёжные, но всё равно боязно. Мать не раз стращала рассказами, как Зорянку кровососы скрали. А ведь всего до соседнего двора бежала в потёмках. И ночь-то ещё не настала тогда.

Однако любопытство пересилило-таки страх. Руська утешил себя тем, что в веси как-никак настоящий вой из Цитадели, а значит, бояться нечего. Утешил, затем высунулся из избы, огляделся и прислушался. Острые зубы не клацают, голодного рычания не слыхать. Только соловьи заливаются да деревья шумят.

– Куда ж ты подевалась-то? – приплясывая от ночной прохлады, прошептал мальчишка и пошлёпал босыми ногами по росе. – Упыри, что ль, утащили во Встрешниковы Хляби?

Сестру он нашёл спящей под дедовой яблоней. Яблоня та давно не плодоносила, но в память об отце батя её не рубил. Очень уж дед Врон любил под ней сидеть. Под ней и помер.

Лесана сладко спала на войлоке, накинув сверху отцовский тулуп.

«Вот же вынесло клятую!» – рассердился Руська.

Дрыхнет и хоть бы что. А он трясись.

«Ежели бы не голова стриженая, сроду за воя не примешь, – думал мальчишка, разглядывая старшую сестру. – Девка как девка, только тощая».

Кинув вороватый взгляд на крепко спящую обережницу, он потянулся к заветному мечу. Ладные ножны, перехваченные крест-накрест толстыми ремнями, так и манили. Руська нерешительно коснулся широкой, оплетённой кожей рукояти и… Вш-ш-ших! В горло вжалось что-то холодное. Острое. Русай шумно сглотнул, боясь шевельнуться.

Миг, и сестра сидит напротив, а на кончиках пальцев отведённой в сторону левой руки мерцает и переливается синий огонёк. Горит, но она не морщится. И в глазах ни отголоска сна. Будто притворялась. А другой рукой вжимает закалённое лезвие ножа в шею брата.

– Ты почто подкрался, как тать, а? – Ровный голос Лесаны продрал до костей.

– Ме-е-еч посмотреть хотел, – заскулил Руська, чувствуя себя глупым и жалким.

– А спросить не мог? – рассердилась сестра. – Иль гордый такой?

– Не-е-ет. Боялся.

– Кого? Меня? – удивилась она.

– Что прогонишь, боялся. – Руська готов был разреветься от страха и стыда.

– Что ж я, злыдня лютая, что ли, брату родному не дать на меч поглазеть?

После этих слов так совестно сделалось, что Русай не выдержал и бесславно разревелся, ёрзая коленками по холодной земле.

– Ну… будет… будет… – Обережница ласково обняла его острые плечи. – Вдругорядь не станешь руки тянуть, куда не просят. Скажи спасибо, что только усовестила. В следующий раз выпорю, чтобы по ночам не шлялся. Иди ложись, покуда мать не хватилась.

Руська замотал головой и вцепился в жёсткие сестрины бока.

– Можно с тобой останусь?

Лесана улыбнулась.

– Оставайся, только тулуп весь на себя не стаскивай. Прохладно.

Позже, прижимая к себе затихшего и сладко сопящего храбреца, обережница осторожно положила ладонь на узкую мальчишечью грудь. Там теплился пока ещё слабый, невидимый глазу огонёк, но в будущем грозил он переродиться в истинное пламя. Лесана горько вздохнула, прошептала:

– Хватит и одного осенённого в доме. – И затворила едва начавший теплиться дар.

* * *

На следующий день Остриковы собирались в дом к старосте. Елька отчаянно стеснялась забытой и уже чужой сестры, а потому старалась на глаза ей не попадаться. Пряталась за мать или Стояну да смущённо теребила кончик косы. Руська в новой рубахе и портах, с выдранными за ночёвку в саду ушами, вид всё одно имел важный. Уши – ерунда! Зато окрестные мальчата, как узнают, что он меч сестрин в руках держал да спал ночью в саду, так от зависти удавятся!

Мать же, глядя как старшая дочь натягивает через голову чёрную кожаную верхницу, вздохнула украдкой и полезла в сундук.

– Дитятко, на вот, надень. Тебе вышивала. Думала, приедешь, порадуешься.

Она неловко протянула Лесане расшитую по вороту и рукавам праздничную рубаху.

– Спасибо, – прошептала обережница, разглядывая нежданный подарок.

Рубаха была хороша. Лесане… Прежней Лесане она пришлась бы в пору и к лицу. Но то прежней. А нынешней и примерять не надо: и так ясно, что в груди окажется велика, на плечах натянется, а вдоль тела обвиснет.

Поэтому девушка только вздохнула и мягко сказала:

– Мама, отдай лучше Стояне. Она в ней пригожая будет, не то что я.

Мать недовольно поджала губы, но спорить не стала.

Дом Неруна, как всякого кузнеца, стоял на окраине. Богатый, добротный. Столы хозяева накрыли во дворе. Остриковы пришли последние. Отец всю дорогу костерил Стояну, что долго косу плела да бусы перебирала. Лесана знала: Стояниной вины в задержке не было. Родитель попросту вымещался на ней за то, что старшая дочь нарочно медлила, а теперь шла в неподобающем девке наряде, да ещё и чёрная, как ворона.

Ступив на двор, Лесана внезапно растерялась. Куда ей идти? Отец отправился за стол к мужикам. Мать поспешила к собравшимся у крыльца хозяйкам, чтобы помочь разносить снедь. Сестра убежала к подругам, сбившимся в стороне яркой нарядной стайкой. Чуть поодаль сгрудились парни, стояли, будто сами по себе, но то и дело бросали вороватые взгляды на румяных девок.

Появление осенённой заставило всех смолкнуть. Соотчичи с любопытством рассматривали старшую дочь Юрдона и Млады.

Чувствуя осуждающие взгляды женщин, неодобрительные – мужчин, стыдливые – девок и любопытные – парней, Лесана сызнова ощутила себя чужой.

– Млада, чего это она у тебя к мужам-то села? – тихо охнула старая Тёса.

– Ей можно. Ратоборец она, – услышала Лесана виноватый голос матери.

Только опустившись на лавку рядом с Неруном, девушка поняла, что нарушила все заветы дедов. Не по обычаям это, чтоб мужики с бабами рядом сидели. Вот только Лесана была обережницей и давно привыкла и есть за одним столом с мужиками, и спать с ними же бок о бок.

Единственный раз порадовалась девушка за родителей, когда староста поднял в её здравие чарку. Отец тогда горделиво приосанился, а мать украдкой вытерла глаза. Сама обережница от чарки отказалась.

– Спасибо, Нерун, за честь, но осенённые хмельного не пьют.

– Что так? – подивился староста.

– Пьяный ни себе, ни дару не хозяин, – ответила Лесана.

Где-то рядом раздался знакомый голос:

– Нам надысь чароплёт обережный круг обновлял. Так что пей смело! Дар твой вовсе не надобен нынче. Ходящие нашу весь за версту обходят.

Обережница отыскала взглядом того, кто нарочито громко, с кичливой поддёвкой сказал эти слова, и с трудом узнала Мируту. Где тот статный парень, с которым она целовалась за кустом калины? Видать, там и остался. Напротив сидел некрасивый оплывший детина с красным лицом. Пока столы накрывали, видать, успел приложиться к бражке. И что она тогда, дурища, нашла в нём? Рожа глупая, глаза мутные, губы мокрые. Да и сам весь…

– Видела я круг. – Лесана кивнула, уводя разговор в другую сторону. – На совесть сделан. Велеш, поди, у вас был?

Она повернулась к хозяину подворья.

– А кто ж его знает? Мы имя-то не спрашивали, – растерялся Нерун. – Молодой какой-то поутру приехал. Ещё это… глаза у него как бельма. На буевище заглянул, резы подновил, монеты взял да к вечеру отбыл. Даже на ночь не остался.

– Видать, торопился…

Лесана почувствовала, как горло сжалось от тоски. Смертельно захотелось увидеть хоть Велеша, хоть кого другого из былых соучеников. Только бы не эти рожи! Кого угодно из Цитадели, кто примет в ней равную, а не девку, ряженую к собственному бесчестью парнем.

Сельчане неторопливо ели. Разговоры тянулись своим чередом. Вот только Лесане беседовать было не с кем и не о чем. Мужики чурались с ней говорить, опасались глупость перед девкой явить. Мать неловко краснела и, по всему судя, боялась, что дочь встрянет в беседу старших. Подружки все мужние уже: кто на сносях, кто ребятёнка на руках тетёшкает. О чём с ними говорить? Они ей про болячки детские, про труды домашние, а она им про что? И почему она, глупая, думала, будто вернётся в весь и всё будет – по-прежнему? Не будет.

Заставила Неруна застолье собрать. Думала оказать тем честь отцу да матери: пусть Невежь глядит с уважением, почётом окружит. А оно вон как вышло. Вроде и в чести родителям не отказывают, да только на этакую дочь глядя, глаза стыдливо отводят.

От острой досады захотелось сей же миг встать и уйти. Но как уйдёшь с пира, в твою же честь и по твоему же требованию справленного? Сиди, дурища, и на ус мотай: прежде чем делать, думать надо.

Из тоскливых дум девушку вырвал пьяный голос осмелевшего Мируты:

– А скажи-ка, Лесанка, с чего вы, чароплёты, такие деньжищи с нас дерёте?

– Я не чароплёт, я вой, – сухо ответила она. – Но соберись ты обозом – втридорога возьму.

– Это за что же? – Собеседник подался вперёд, устремив на неё взгляд помутневших глаз.

– За жизнь, – просто ответила обережница и так посмотрела на несостоявшегося жениха, что тот осел обратно на лавку.

От выходки Мируты на душе стало ещё паскуднее. Лесана вспомнила, как накануне собственными руками обескровила Цитадель. Затворила брату дар. Пожалела. Не столько его, сколько отца с матерью. Пусть им в старости подмогой и опорой будет. Девки-то из дома упорхнут, как птицы, – и поминай как звали. А парень жену приведёт, детей народят. Не прервётся род Остриковых.

– Да ты хоть силу нам свою явить можешь? – Мирута никак не желал уняться. – За кою деньги дерёте? А?

Захмелевший Нерунович и сам не понимал, кто его за язык дёрнул. Как прознал надысь, что не сосватанная невеста воротилась в весь, так и не находил себе места. Маетно сделалось. Вроде и не виноват перед ней ни в чём, а отчего-то совестно. Вечером до темноты хотел сходить на двор к Юрдону, да жена не пустила. Завыла глупая баба, упала в ноги. Всех переполошила, дура. Так и не сходил. Сегодня же, едва увидел Лесанку, обмер. Хвала Хранителям, что не сговорил в своё время. Как с такой жить-то? Срамота.

С пьяных глаз забыл он, что сговорённых креффы в Цитадель не забирают. Да и точила сердце глухая злоба, что забылась Лесана свет Юрдоновна. Зазналась. Раньше-то её род в веси чуть не самый захудалый был, а ныне так себя поставила, будто все ей в пояс кланяться должны да поперёд старосты почтение оказывать. А на – бывшего жениха не посмотрела даже, словно не миловались допрежь. Нешто забыла всё? Так ничего, он напомнит! Хоть с косой, хоть без, хоть в портах, хоть в рубахе – всё одно: бабой родилась – бабой помрёт!

– Ну что? – Он постучал чаркой по столу. – Явишь силу? Аль нет?

– Я тебе не скоморох ярмарочный, – отрубила Лесана.

– Ты иди, сынок, охолонись. Давай Ольху позову, проводит тебя. – Мать засуетилась, до смерти перепугавшаяся, как бы обережница не разозлилась и не наложила на пьяного дурня виру.

– Нет уж, пусть докажет, что она вой знатный, – набычился Мирута. – За что ей платить-то?

Во хмелю он запамятовал, что Лесана платы ни за что не требовала, силой не хвасталась, и защищать его не напрашивалась.

– Не позорься, иди проспись! – С места поднялся Нерун. – Я грамоту видел.

«Пьяный проспится, дурак – никогда», – подумала про себя обережница, но промолчала.

Зря.

– И что в грамоте той сказано? – продолжил выплёскивать желчь бывший жених. – Парень она аль девка? А то не разобрать. Забирали вроде девку с косой, а воротили парня стриженого.

Мирута закусил удила, и теперь его несло во все стороны разом.

Сельчане ахнули, начали испуганно переглядываться. Лесана же молча встала, подошла к кузнецову сыну, поглядела в его красные от выпитого глаза и громко, с расстановкой сказала:

– Я тебе не парень и не девка. Я обережница. Ежели проверить хочешь, возьми да выйди против меня. Тогда, может, и поймёшь, за что нам платят.

Затем повернулась к замершему старосте.

– Мира в дому, Нерун. За хлеб-соль спасибо, – сказала и пошла прочь со двора.

У ворот наперерез обережнице бросилась брюхатая баба, запричитала:

– Родненькая, не губи! Прости его, дурака! Он не со зла! Это брага, брага в нём говорит!

В располневшей молодухе Лесана с трудом признала подругу.

– Уймись, Ольха. Не трону я его. Но как проспится, скажи: узнаю, что продолжает меня хаять, – язык вырву.

Сказала, как ударила. И больше ни на кого не глядя, вышла за ворота.

Впрочем, далеко уйти Лесана не успела, услышала позади топот, обернулась. К ней тут же подбежал Русай, уткнулся лицом ей в живот, крепко-крепко обнял, вскинув голову, выпалил:

– Вырасту – ноги переломаю гаду!

Обережница усмехнулась.

– Коль нужда будет, я сама переломаю. А ты что не остался?

– Да ну их! – Руська шмыгнул носом. – Чего я там не видал? Мать плачет, отец сердится, а Елька со Стёшкой на посиделки улизнуть хотят.

Лесана с тоской вспомнила посиделки, на которые её уже никогда не позовут. Кому нужна там девка, в парня ряженая, да ещё и иного парня ловчее? При такой удаль молодецкую являть – только позориться, мигом за пояс заткнёт. Да и ей что делать там? Прясть в уголке, надеясь, что заметит красавец какой да выманит в сени целоваться? Нужны они ей – целоваться с ними.

А сёстрам – стыда не оберёшься. Поди, все глаза им потом выколют, вспоминая старшую. Ещё и сватов засылать побоятся в этакий-то дом, где девка-парень уродилась. Мать вон не знала, куда глаза прятать. Отец чуть под землю не провалился. А у них Стояна на выданье. Не приведи Хранители, старшая сестра молодшей судьбу сломает.

Эх, не ко двору пришлась в отчем доме Лесана. Прав был Клесх, когда говорил, что нет у осенённых иного дома, кроме Цитадели, и иной родни, кроме других осенённых. Обережник – ломоть отрезанный. Везде чужой.

Лесана шла, а по щекам её катились слёзы. В родной веси родные же люди чурались её, бескосую, тощую, одетую в чёрное мужицкое платье, с грозным оружием у пояса. Чурались и боялись, что навредит. Хотелось в голос кричать от этакой несправедливости, но приходилось молчать. Знамо дело: правы отец с матерью. По-своему правы. Лесана уедет, а им тут жить весну за весной… Внуков растить. А как жить, ежели за спиной шептаться будут постоянно?

Шагающий рядом Руська, словно чувствовал боль сестры. Сжимал её жёсткую ладонь тёплой ручонкой и хмуро молчал. Девка же, что с неё взять? Пусть поплачет.

– Ты не реви, – наконец назидательно сказал он. – Чего реветь-то? А хочешь, я тебя в лес сведу? Там в овраге берлога старая. Знаешь, здоровая какая? Ты там круг очертишь, мы и переночуем. Идём? Я пирогов вот взял.

Он важно кивнул на берестяной туесок, который собрала ему Нерунова жена.

– А не забоишься в лесу-то ночевать? – удивилась сестра, спешно вытирая лицо рукавом.

– С тобой? Нет.

Лесана хмыкнула и отправилась домой за войлоком и овчинным тулупом.

Идя с братом по лесу, девушка не могла понять, кого он ей напоминает? То ли щенка любопытного, то ли впервые вышедшего на охоту волчонка. Руська носился кругами, всюду без опаски совал нос, щеголял перед старшей сестрой ловкостью и силой. Лесана видела – нет в нём страха. И в который раз думала, правильно ли поступила, затворив его дар и лишив брата ниспосланного Хранителями естества?

А Русай ни о чём не печалился. Ему было радостно, что сестра рядом. А ещё хотелось стать таким как она: ничего не бояться, ходить, где хочется и когда хочется, спать под открытым небом, смо-треть на звёзды. Стыдно сказать, но в первую ночь он долго лежал без сна и глядел на мерцающие высоко в небе огоньки.

– Лесана, возьми меня с собой в Цитадель! – попросил Руська.

– Нет. В крепость берут только тех, в ком дар горит, а у тебя его нет, – соврала обережница. И так на душе муторно стало!

Видела, как горят глаза мальчишки, как тянется он ко всему новому.

– Может, ты его видеть не умеешь? – Брат не терял надежды.

– Прости. – Лесана потрепала его по светлым вихрам. – Не осенённый ты.

– Я всё одно ратоборцем стану! – упрямо сказал Руська и шмыгнул носом.

– Подрасти сперва. – Лесана засмеялась. – А пока пошли в лог. Проверить хочу, не ходят ли волколаки тамошней тропой.

Весь день они гуляли по лесу. А потом всю ночь разговаривали. Впервые после возвращения в Невежь Лесане было хорошо и спокойно. Рядом находился тот, кто её принял. По-детски безоглядно, всем сердцем. Не сторонился и не боялся.

– Лесан, а ты по дому сильно скучаешь? – уже на рассвете спросил зевающий Руська.

– Сильно, – прошептала девушка и зарылась носом в макушку брата.

* * *

Уезжала она на следующий день. Мать собрала в заплечник еды: пареного цыплёнка, дикого лука, тёплых масленых лепёшек, квашенных грибов.

Прощались во дворе. Провожать себя до околицы Лесана не позволила.

Мать беззвучно плакала. Отец неловко переступал с ноги на ногу, не зная, что сказать. Стояна виновато отводила глаза. Теперь, за несколько мгновений до разлуки, ей было стыдно, что стеснялась сестры. Елька шмыгала носом и тёрла глаза, жалея всех: Лесану, которая всё одно казалась незнакомой и чужой, мать, отца, Стояну и даже Руську, изо всех сил старающегося не зареветь.

– Ну, не поминайте лихом. Глядишь, приеду через пару вёсен. – попрощалась Лесана, вскочила в седло и стронула лошадь.

За спиной заскрипели ворота. На душе было светло. Ни сожаления, ни грусти.

Она уехала, так и не обернувшись.

Через несколько дней обережница добралась до росстаней, где пять вёсен назад повстречала Тамира и Донатоса. В тени старой ивы, привалившись спиной к могучему стволу, дремал мужчина. Рядом пасся рассёдланный стреноженный конь. На костре бурлила в котелке ушица.

– Эй! – Девушка спешилась и подошла.

Клесх лениво открыл глаза.

– Чего орёшь? Уху помешай.

Лесана наклонилась и порывисто обняла наставника.

– Повидалась? – спросил он, похлопав её по спине.

– Угу.

– Ну что? Больше к родному печищу не тянет? – Крефф понимающе улыбнулся.

– Нет, – ответила девушка, а потом гневно спросила: – Знал ведь? Отчего не сказал?

– А поверила бы? – удивился собеседник.

Обережница в ответ покачала головой.

– То-то и оно. Давай сюда уху. Поедим да поехали. Я тебя вчера ещё ждал.

– Куда поехали-то? – спросила Лесана, помешивая ароматное хлёбово.

– Домой.

Домой…

Она улыбнулась. На сердце сделалось легко.

Глава 6

Когда ворота Цитадели распахнулись, стояло раннее утро. Солнце только-только поднималось над кромкой леса, но в низинах кое-где ещё висел туман.

Двое всадников верхом на гнедых лошадях выехали из крепости. Вершники были облачены один в коричневое, другой в серое одеяния и, судя по тяжёлым перемётным сумам, снарядились в долгую дорогу.

– Мира в пути, – пожелал уезжающим выуч, стоящий у ворот.

– Мира в дому, – ответили ему в один голос.

Юноша смотрел на креффов и дивился тому, что эти двое даже в невзрачных мужских одёжах умудрялись оставаться женщинами. Красивыми женщинами.

Бьерга и Майрико ничего не подозревали о мыслях послушника, думали каждая о своём. Солнце поднималось в зенит, его лучи окунали тела в сладкую негу, размягчая души. Говорить не хотелось. Хотелось наслаждаться тишиной и теплом…

– Ты нынче сызнова не жаждешь в родные края ехать? – наконец со вздохом спросила колдунья спутницу.

Та в ответ усмехнулась.

– Верно.

– Значит, опять мне туда копытить. – Наузница досадливо скривилась.

В памяти сразу всплыл далёкий день, когда она везла новую послушницу в крепость… Случилось то почти двадцать вёсен назад. Обережнице тогда выпала нелёгкая доля ехать в Почепки. Похлеще Встрешниковых Хлябей не любили креффы те края, оттого всякий раз тянули жребий, кому эта «сласть» достанется.

Три веси, не большие и не малые, стояли средь лесов в полуобороте друг от друга. И вроде люди там жили, как прочие: хлеб сеяли, ремесло ведали, да только всем приходились они чужинами, и им всяк чужаком был.

Говорили почепские, что живут по правде древней, Хранителями завещанной. Хранителей своих звал тутошний люд Благиями. Эти-то Благии и заказали почепским родниться с чужинами, урядили жить наособицу. Даже на торг здешние мужики выезжали без баб и детей. Не покупали ни посуды расписной, ни лакомств, ни бус, ни лент девкам. Всё им казалось опоганенным.

Случись же кому стороннему через весь их ехать да воды попросить испить, не отказывали, но ковш, к которому странник приложился, выкидывали. А девок, едва те рубашонки детские пачкать переставали, почепские мужики прятали под покровы. Да такие, что за ними ни лица, ни стана было не разглядеть. В чужие веси невест не отдавали, только в две соседние, что тем же обычаем жили. Оттого никто их девок и баб в глаза не видел. Болтали-де, почепские их и за людей не держат, так, чуть выше скотины.

Словом, чудное житьё у них было. Неуютное. Вроде и улыбается тебе староста, и поклоны кладёт, а по глазам колючим ясно: обороты считает, когда уберёшься.

Потому не любили креффы туда наведываться, тянули на щепках жребий. В тот раз Хранители отвернулись от Бьерги.

Она приехала в последнюю почепскую весь после полудня, злая как упырь. Почти седмицу потратила впусте. По её приезде всех не сговорённых девок прятали, словно и в помине их не было. Приходилось колдунье идти на угрозы. Лишь после этого выводили из клетей да погребов дочерей, укутанных в глухие покровы. А отцы и братья с такой лютой злобой смотрели на посланницу Цитадели, что тянулись руки упокоить каждого. Ведь от души почепские не понимали – на что девок глупых смотреть? Какой ещё дар в бабах! Эдак и скотину крефф попросит показать: ну как в ней тоже колдовская искра теплится.

Эти «смотрины» вымотали Бьерге всю душу, а потому в последнюю почепскую весь она приехала раздосадованная и сердитая.

Спешившись у дома старосты, наузница привязала коня и вошла во двор.

– Мира в дому, Одиней.

– Мира, – отозвался худощавый, желчного вида мужик, что вышел на звук открываемых ворот. – Чай опять детей наших в срам вводить приехала?

– Приехала я выучей искать, – обрубила колдунья. – Потому собирай всех. Глядеть буду.

Староста дёрнул уголком рта. Хотел было возразить, но в этот миг хлопнула дверь хлева. Во двор вышла тоненькая невысокая девушка, упрятанная едва не до пят под плотное покрывало. Только глаза и видны, да и те опущены долу, а голова склонена так низко, словно её обладательница живёт под гнётом жестокой вины. Ещё бы не вина – девкой уродилась!

Кто там скрывался под покровом, Бьерга не знала. Диво, что дурёха на улицу при чужинке сунулась. Видать, убирала за скотиной и не слышала, как странница приехала. А ещё дивнее, что горел в вышедшей дар. Чистый и яркий, как солнечный луч.

– Кто это? – Колдунья кивнула на замершую в растерянности девку.

– Дочь моя средняя. – Староста сощурился. – Аль понравилась?

Бьерга кивнула.

– Скажи жене, чтоб кузов ей собрала да еды в дорогу. Через оборот тронемся. Я её забираю. Осенённая она. А пока других созывай, погляжу.

Мужик опешил.

– Ты… – яростно выдохнул он, но опамятовался, взял себя в руки и продолжил спокойнее: – Майрико не отдам. Выучей ищешь, так парней гляди. Девку не пущу.

– Она сговорённая? Или мужняя? – Колдунья буравила собеседника взглядом тёмных глаз.

Староста сызнова дёрнул уголком рта. Явно собрался обмануть, но сам себя осадил, понимал: креффа не проведёшь.

– Нет, – только и ответил, а потом прибавил: – Но всё одно из дома отчего за порог не пущу. Нет на то моей воли.

– Ты не забылся ли, Одиней? – вкрадчиво спросила стоящая напротив беззаконная баба. – Воля тут одна. Моя! Собирай девке заплечник. Не гневи Благиев своих. Не то ведь донесу в Цитадель, что почепские отказали крепости. К вам тогда ни колдун, ни целитель, ни ратоборец не приедут. Не будет тебе ни круга обережного, ни буевища спокойного.

– Не стращай! – возвысил голос собеседник.

Виданное ли дело, чтобы его – мужика! – баба срамила при родной дочери.

– А ты в избу пшла! – шикнул он на замершую, окаменевшую от ужаса девушку, и та метнулась в дом.

Одиней повернулся к наузнице.

– Среди парней ищи. А она девка. Её дело – детей рожать, щи варить да мужа почитать! А ты хочешь над ней непотребство учинить? Покров сдёрнуть, косы отмахнуть да порты вздеть? – Он сплюнул под ноги. – К мужикам увезти хочешь? Чтоб всякая собака лик её видела? Не бывать такому! Дочь на позорище не отдам! У меня их ещё две да сыновей трое. Какой дом их примет опосля срама этакого? И думать забудь! Парня любого бери, а про Майрико не вспоминай даже. Я её лучше удавлю собственными руками, чем позволю род опоганить.

Бьерга потемнела лицом, шагнула к собеседнику, прошипела:

– Да вы тут совсем ополоумели? Нам любой осенённый дороже самоцвета! А ты дитя родное извести собрался?

– У нас своя правда, – отрезал староста, – а тебя, коли в Почепках не любо, не держу.

– Ах, правда у вас… – протянула наузница. – Правда так правда… Гляди, как бы завтра на рассвете не пришлось тебе у меня в ногах валяться. Ежели что, у Горюч-ключа ищи. До полудня пожду. Не явишься – уеду.

– Не явлюсь. Не жди, – сказал Одиней и ушёл в дом.

– На то мы посмотрим поутру. – Бьерга взяла лошадь под уздцы и направилась прочь из веси. Потому не увидела, как Одиней вынес из конюшни вожжи и отходил дочь так, что мать с сёстрами на руках у него висли, лишь бы не засёк до смерти.

А ночью разом встал весь почепский жальник. И обережный круг не спас от упырей. Люди тряслись по домам, слыша рык и глухое топанье мёртвых ног. Упыри не смогли войти в избы и выманить зовом людей: спасли заговорённые обереги. Но зато перегрызли да распугали всю скотину: испуганно ржали лошади, мычали коровы, визжали псы. Люди в избах плакали и молились, но Благии не слышали причитаний. А мертвецы скреблись под окнами, стучались в двери, шептали, рычали, звали живых глухими скрежещущими голосами, перебирая каждого поимённо.

Лишь когда звёзды стали бледнеть, одуревшая от крови нежить подалась прочь, перерыкиваясь да огрызаясь друг на друга.

С восходом солнца люди, оглохшие от ужаса и навалившейся беды, вышли на разорённые дворы… Плакали хозяйки, скорбно и зло молчали мужчины, испуганно жались к взрослым дети. На залитых кровью улицах валялись разодранные, обглоданные туши. Женщины причитали, узнавая в бесформенных горах падали вчерашних кормилиц, Пеструшек и Нарядок. Как теперь жить?

Ни одной коровы не осталось, ни одной лошади! Кур и тех не сыскать! А ворота стоят распахнутые… Ежели не затворить черту, ночью сызнова подымутся упыри, сызнова придут бродить под окнами, пугать людей, громыхать на подворьях, в бессильной голодной злобе грызть пороги домов, бить мёртвыми руками в двери…

Одиней растерянно озирался, не зная, как совладать с бедой. Бабы тихонько выли. Мужики ходили бледные, как навьи, всё надеялись сыскать кто лошадь, кто пса, кто хоть козу заблудшую. И каждый понимал: они сегодня хоть и живы, но почитай что мертвы. Чем кормить семьи? Всё сгибло. А туши надо закопать, пока не начали смердеть. Есть опоганенное, тронутое ходящими мясо охотников не найдётся. И страшно билась в головах единственная мысль: «Голод…»

Как от него спастись? Уйти к единоверцам в соседние веси? Бросить дома? Да кто ж приютит столько лишних ртов? Ну день-другой, ну седмицу-вторую, а рано или поздно придётся воротиться. Да и кому захочется из своего дома хозяином уйти, а в чужой войти приживалой? А куда ещё податься?

Черта обережная нарушена. Креффу Одиней отказал. Теперь сторожевика звать – дело зряшное. Не пойдут обережники спасать тех, кто презрел правду и волю Цитадели.

Пока ещё люди не сгибли. Да и то вон у Гремяча двое молодших чуть из кожи не выпрыгнули, к дверям рвались. Оберегов у детей не было. Насилу мать с отцом и старшими в дому удержали, в погребе заперли. Да и вечные они, что ли, обереги-то? К весне и их сила растратится. Что тогда?

К горестно замершему старосте подковылял дед Амдор и, виновато отводя глаза, прошамкал:

– Отдай свою девку в Цитадель, Одиней. Глядишь, колдунья оттает да черту подновит.

– Побойся Благиев, Амдор. – Староста сжал кулаки. – Срам такой!

– А упырём по лесам шататься – не срам? – Старик зло ударил клюкой об землю. – Я помереть в своей избе хочу, чтоб колдун науз мне на шею вздел, отшептал и душу с миром отпустил. И сыновья мои с внуками не должны в за́куп[17] идти от дурости твоей. Коли Благии Майрико даром осенили, так на то ихняя воля. Её исполнить надобно. Отдай дуру свою. У тебя ещё вон две таких же.

– Да ты ведь первый мне глаза этим колоть будешь! – Одиней задохнулся. – Станешь соотчичей отговаривать девок моих в род принимать, а чужих в наш отдавать!

– А ты отрекись от Майрико. – Хитрый старик не желал уступать. – Будет она и тебе, и нам чужая. А чужую что ж не отпустить? Ступай к обережнице, в ноги падай, что хошь делай, но чтоб к вечеру весь кругом обнесена была. Иначе ваш род первым за тын вышвырнем. Глядишь, ходящие вами нажрутся и нас не тронут.

Одиней нашёл Бьергу в полуверсте от веси у Горюч-ключа, как и говорила. Наузница пекла на углях обмазанную глиной рыбу и курила трубку.

– Никак пришёл? – Колдунья усмехнулась.

– Забирай девку мою, – глухо сказал Одиней, – только черту обережную верни. Не по совести это.

– Ишь, решил-таки дочерью откупиться, – не удивилась собеседница. – Отчего ж не по совести? Вы со мной как с собакой, и я с вами так же. Иль ты думал, воздаяния не будет?

– Не по совести, – упрямо повторил староста. – Черта обережная оплачена была, а ты её беззаконно разорвала, весь нашу оставила на истребление.

Крефф хмыкнула.

– Так уж и на истребление? Обереги на вас надёжные. Я видела. А ты помни: я могла не только скотину на убой отдать, но и вас всех до единого.

Староста вздрогнул и бросил на собеседницу испуганный взгляд.

– Да за что ж…

– За то, что поперёк воли Цитадели идёте. За то, что с нас берёте кровью, жизнью, а сами готовы лишь деньгами платить. Не всё в нашем мире за серебро да злато покупается, Одиней. Не всё. Иной раз и самое дорогое отдавать приходится, чтоб другие жили. Ты об этом позабыл, а я вот напомнила.

Тут-то и всплыли в памяти почепского старосты давешние слова колдуньи.

– Не губи. – Мужчина опустился на колени. – Забирай девку. Вовек препоны чинить не стану. За труд твой заплатим щедро.

– А мне не надо щедро, – равнодушно ответила наузница. – Мне надо столько, сколько положено.

Староста испуганно заёрзал, а Бьерга продолжила:

– Гляди-ка, Одиней, нынче ты не думаешь, что моё бабье дело – детей рожать, щи варить да мужа почитать. Небось, рад меня между собой и смертью поставить, а? Никак поменялась правда твоя?

– Правда моя никогда не изменится, – упрямо ответил староста.

– Поди, соотчичи навостри́ли[18] тебя ко мне на поклон идти да девкой своей задобрить? – Бьерга выбила трубку о камень. – От рода, небось, дозволили её отринуть…

Одиней опустил глаза и кивнул.

Наузница разозлилась.

– Майрико я забираю. Знай: креффы людей в закуп не берут. Поэтому круг я замкну, а на тебя налагаю виру: выучится твоя дочь или сгибнет, но не получишь ни ты, ни Почепки послабления в оплате. То наказанье моё. И будущей весной чтоб всех девок без разговоров креффам показали. Хоть одну утаите – обережники к вам больше ни ногой. Я всё сказала. Чтоб через пол-оборота девка твоя была готова ехать. Да детей мне вдоль улицы выстави, погляжу, может, ещё кого найду.

Увы, более осенённых в веси не сыскалось. Потому Бьерга подновила обережную черту и вместе со своей подопечной уехала ещё до того, как солнце вошло в зенит. Ехали молча. Девчонка, лица которой колдунья так и не видела, сидела на лошади столь прямо, словно аршин проглотила. И по тому, как скупо она двигалась, как стискивала побелевшими пальцами узду, крефф поняла: почепинка из дому уехала с отцовой лаской. Видать, выдрал дочь напоследок. Отвёл душу.

Лишь остановившись на привал, Бьерга заметила, что глаза у девушки мутные от боли. И всё-таки она молчала. Не жаловалась. Не плакала. Не просила помощи. Ведь помрёт, а не взмолится! Проклятое семя! Наузница не стала нежничать, развернула к себе впавшую в болезненное оцепенение спутницу, уложила животом на войлок, заголила спину и ахнула. Ну, Одиней, пёс смердящий, оставил девке памятку о родном печище!

Колдунья промывала раны, наносила на подрагивающую спину притирки и молила Хранителей, чтоб девка не залихорадила. Впусте. Под утро Майрико начала метаться. Отвары и притирки не помогли. Рубцы исходили сукровицей и не торопились заживать. Пришлось отправлять в ближайшую сторожевую тройку сороку да ждать целителя. На счастье наузницы, тот быстро обернулся.

Сколько молодой лекарь вливал в девчонку дар, отбивая у смерти, вспомнить тошно. А когда несчастная, наконец, утихла на своём войлоке, обережник вздохнул и сказал, глядя на почепинку:

– Теперь понятно, отчего их мужики девок да баб под покровы прячут. За такую вся Цитадель передерётся, красота-то нездешняя.

В груди Бьерги кольнуло, поглядела она на Майрико и согласилась:

– Нездешняя. Наши девки круглолицые, в кости шире, волосом темнее. А у этой и кость тонкая, и кожа будто светится, да и кос таких льняных не сыщешь. Прав ты, драться будут за неё. Только зряшно. Никого она к себе не подпустит.

С этими словами наузница вновь закрыла тканью лицо спящей, а на немой вопрос в глазах лекаря хмыкнула:

– Так и вези с рожей замотанной. Нэд сам разберётся, как тряпку эту с неё снять. Пока пусть так ходит. Кто её, малахольную, знает: ещё руки на себя наложит…

Целитель кивнул. Про придурь почепинских знали все.

Утром колдунья уехала искать других выучей и проверять буевища, а лекарь повёз девку в крепость.

Много седмиц спустя, по возвращении Бьерги в Цитадель, Койра, наставник Майрико, рассказал наузнице, как полудикий мальчонок сорвал с девки покрывало. Как она блажила, что навек опозорена, что замуж никто не возьмёт и жить ей с этаким срамом незачем. Как на эти крики из подземелья вылезла Нурлиса, надавала зарёванной дурёхе оплеух и прошамкала:

– Чего орёшь, как скаженная? Сопли подотри, глядишь, он на тебе и женится, как в возраст войдёт. Вам, может, так Благии упредили?! У-у-у, дура глупая.

Лишь после этого девчонка затихла.

А Клесх громко на весь двор сказал:

– Я сопливую в жёны не возьму, надо больно!

С той поры никто более не видел Майрико плачущей.

* * *

В Цитадели страдали молчаливо, тосковали не напоказ. Учились пуще владения даром, владению собой. Девушке из Почепков, отринутой собственными родичами, послушание давалось нелегко. Вырванная из привычного уклада, остриженная, одетая в мужское, она так и оставалась для всех чужинкой.

Да, не носила более дочь Одинея покрывала, но взгляда светлых глаз по-прежнему не отрывала от земли, говорила едва слышно. Как зверёк дикий, от всех пряталась и не хотела постигать науку.

Слушалась одного только Клесха. Им её и выманивали. Подступит, брови сдвинет, скажет:

– А ну, сюда иди…

Она голову повесит и бредёт. Ступает через силу, но покоряется. У мальца, который «невесте» едва до плеча доставал, властности в голосе на двоих взрослых парней хватало. Только ведь зверёныша этого тоже поди уговори делать, что потребно…

Раз он на поводу у Нэда пошёл, когда девку в мыльню к Нурлисе привёл, где ей косы отмахнули. И второй, когда в порты её надобно было переодеть. А потом поглядел, как она опосля учинённого белеет и трясётся, обозвал наставника её старым пердуном, кулаком в бок пихнул и был таков. Чуть не сутки по всем кутам искали, чтоб выдрать…

Но того Бьерга не видела. Прознала об этих битвах, только когда воротилась в Цитадель и выслушала жалобы Койры на – послушницу, которая науке вразумляться не хочет и прячется от выучки.

– Зря ты её привезла, – говорил обережник. – Не выйдет из неё целителя. Никого не выйдет. Не верит она в себя. Не верит, что дар в ней, девке, есть. Думает, отец расплатился ею за защиту. Пустой себя считает. Вот что толку с такой вожжаться? В иных наука, как вода в песок уходит, а с неё скатывается. Я уж извёлся. Да и боится всего. Чуть голос возвысишь – дрожит, аж заикается.

– Я поговорю с ней. – Колдунья почернела лицом. – Но за прок от разговора не поручусь. Кто знает, что в голове у дуры. Тут одно из двух: либо у тебя будет толковая выученица, либо у моих послушников свежий мертвяк.

Бьерга нашла Майрико в кладовой в башне целителей. Девка сидела на деревянном ларе и бездумно теребила холщовый мешочек с травами.

– Ты чего в клети, как мышь под веником хоронишься? – с порога рявкнула колдунья. – Дар свой гробишь?

– Нет у меня дара. – Выученица вскинула на неё голубые, как незабудки, глаза. – Бесполезная я.

– Ах, бесполе-е-езная… – протянула обережница и усмехнулась. – Так давай на поварню сведу. Стряпухи быстро тебя делом займут. Бесполезным в Цитадели места нет.

Майрико равнодушно смотрела на свою мучительницу.

– Что? Не по правде твоей нам, поганинам, кашу варить? – Наузница сдвинула брови. – Так домой возвращайся.

Девушка едва слышно прошептала:

– Нельзя мне домой. Меня от рода отринули. Ежели ворочусь, встретят, как чужинку. В избу не пустят.

– Зря, видать, я жальник ваш подняла. – Бьерга покачала головой. – Только скотину впусте сгубила. Проку нет от тебя.

Послушница вздрогнула, словно от удара. В широко раскрытых глазах отразился ужас, когда несчастная поняла, что сказала колдунья.

– Жальник подняла? – помертвевшими губами прошептала Майрико.

– И круг обережный разорвала. – Наузница говорила спокойно, будто не чуяла за собой вины.

– Зачем? – едва слышно выдохнула почепинка.

Сразу всплыли в памяти причитания матери и завалившаяся на бок Звёздочка с выгрызенным брюхом и разорванным выменем. Вспомнился стук в дверь и скрипучий голос дядьки Гдана, помершего ещё по зиме. Вспомнилось, как плакал меньшой братишка, уткнувшись матери в коленки, и как звал дядька из-за двери со свистящим причмокиванием: «Холодно, Ильмеря, холодно мне. Впусти погреться…»

Мороз пробежал по коже, поднимая дыбом волосы. А колдунья, стоявшая напротив, сказала равнодушно:

– Я-то думала, прок от тебя будет. Думала, людей станешь спасать. А отец твой поперёк воли Цитадели пошёл. Этакое никому не прощается. Осенённые стоят выше правды и выше Благиев, которые не помешали ходящим пугать вас, дураков, и скотину вашу жрать.

– Что ж за люди вы тут… – глухо сказала Майрико.

– Нет тут людей. Только обережники. И чтоб ты завтра сотни жизней спасла, я в ту ночь, не глядя, покоем вашим пожертвовала. А вина за то только на отце твоём, на дурости его да на упрямстве. – Колдунья гвоздила словами, а девушка вздрагивала, словно от оплеух.

– Ты же голод в веси учинила…

Бьерга поджала губы.

– Ничего, по сусекам поскребут, насобирают серебра на новых коров. А ты мне леностью и упрямством лучше не досаждай, не то ворочусь в Почепки, и уж тогда упыри одной скотиной не успокоятся. И ежели, краса ненаглядная, вздумаешь руки на себя наложить, так помни: мёртвая тоже сгодишься. Койра будет на тебе подлеткам показывать, как человек изнутри устроен, а потом учить их раны зашивать. А как зашивать нечего станет, перекочуешь к колдунам. Покуда на куски не развалишься, будут поднимать и упокоевать. Почепки же я навсегда черты обережной лишу. Вот тебе моя правда.

С этими словами колдунья вышла из кладовой.

Чего тогда стоило Майрико пережить ночь, никто не знал. Одно дело уйти от правды, спрятавшись среди мёртвых, а совсем другое – принять и научиться с ней жить. Но с того дня девушка из Почепков вошла в ум, и ни разу более Койра не жаловался на неё Бьерге. А к пятой весне выучки стало ясно: сильнее Майрико целителя в крепости нет.

* * *

На ночлег путницы остановились неподалёку от дороги, в берёзовой рощице, выросшей на месте старой га́ри[19]. Бьерга распрягла и стреножила лошадей. Её спутница занялась костром и нехитрой трапезой.

Глядя, как наузница обносит место ночёвки обережным кругом, лекарка вспоминала их совместное странствие почти двадцать вёсен назад. Только тогда путь их лежал в Цитадель, а не от неё. Майрико смутно помнила ту дорогу: в груди тогда всё дрожало от ужаса и непоправимости случившегося, а спина полыхала болью.

Теперь же почепинская девушка – крефф. Как время летит… Как всё изменилось… Она изменилась. Где та дурёха, которая чувствовала себя голой, лишившись своего покрывала? Видать, осталась во дворе Цитадели, посреди которого грязный тощий мальчишка сорвал с неё покров. А может, умерла той ночью, когда раненой птицей металась по кладовой в башне целителей, изнемогая от тоски, вины, стыда и боли? Или когда отмахнули ей под самый затылок толстые косы?

Кто бы знал, как тяжко давалась ей не то что наука – сама жизнь… Каждый день Майрико просыпалась с одной лишь мыслью: скорей бы эта мука закончилась. Всё ей в Цитадели было чужое, поганое, неродное. Как ножами острыми перекраивала послушница себя под новую правду. Училась подчиняться чужим мужикам, ходить в портах, от которых зудели ноги, есть пищу, приготовленную без молитвы. Привыкала не выблёвывать нутро, когда плоть живую или мёртвую рассекала.

Глядя на её закушенные едва не до крови губы, Койра любил повторять:

– Человек – это такая тварь, которая ко всему привыкает. И ты привыкнешь.

Прав он оказался. Привыкла. Мучительно. Долго. Но переломила себя. По новой выковала. Вот только в глубине души всё одно осталась робкой девочкой из глухой лесной веси, для которой слово старшего в роду – закон.

Тяжелее всего Майрико приходилось, когда подступали к ней парни, пленившиеся её диковинной красой. Ежели б не Клесх, связываться с которым дураков не было, проходу б не давали. Но будущий ратоборец умудрился из тощего мальчонки превратиться в рослого парня, которому было всё одно, с кем драться: хоть со старшими выучами, хоть с самим креффом, хоть до крови, хоть до смерти.

Клесх…

Целительница подкинула веток в костёр, посмотрела на Бьергу. Та молча поела похлёбки и уж давно спала на своём войлоке. Убедившись, что наузница дышит ровно и глубоко, Майрико принялась бесшумно копаться в перемётной суме. Расстелила чистую тканку, расставила на ней крохотные берестяные туески́[20] и глиняные горшочки. Достала отрез холстины, открыла одну из посудин, намочила тканину и начала осторожно протирать лицо, шею, грудь. Затем настал черёд туесков.

Пальцы привычно зачерпывали пахучие снадобья, втирали в белоснежное тело. Над поляной поплыл сладкий травяной дух. И вдруг лекарка отшвырнула от себя туесок, подтянула к груди колени и бессильно уткнулась в них лбом. Зачем, зачем она всё это делает? Разве тот, для кого она старается, заметит? Да и когда они теперь свидятся? И свидятся ли?

Седмицу назад Клесх уехал. Как в привычке у него было: ушёл ранним утром неслышной тенью. Только в этот раз Майрико не спала, видела сквозь ресницы, как он неспешно и беззвучно одевается, затягивает на груди пе́ревязь[21].

Как она любила его в этот миг! Каким родным и каким чужим он ей казался… Единственный её мужчина. Которому она была нужна не больше, чем рукавица в жару.

Он подошёл, коснулся губами её лба и тихо вышел. А она осталась лежать в темноте покойчика, сдерживая рвущиеся из груди рыдания. Даже за столько вёсен не отвыкла она плакать. О нём не отвыкла.

Куда он всегда так торопится? От кого бежит? От себя? От неё?

Майрико достала зеркальце и при свете костра начала придирчиво рассматривать своё отражение. Да, уже не девица, но и не старуха ведь! Кожа по-прежнему нежная, и морщинки в уголках глаз почти незаметны. В светлых волосах нет седины, а тело, которое так жадно подчинял себе Клесх той ночью, ещё нельзя назвать увядающим. Так чего ж ему, клятому, не хватает? Да и какой он клятый… Любимый он. Муж перед Благиями, коим она и поныне украдкой молилась.

Ему достались и её первый поцелуй, и её девичество. Доныне помнила, как он – шестнадцати вёсен всего от роду! – зажал её на всходе в башне целителей, стиснул запястья железным хватом, чтоб вырываться не вздумала, и сказал:

– Моей будешь.

А она, хоть и была аж на три весны его старше, кивнула. Потому что и впрямь была его. Только его. Только рядом с ним оживала. Да что оживала – жила! А всякий раз, когда он покидал Цитадель, застывала, как дерево зимой, и ждала. Ждала, покуда вернётся. Чтобы хоть издали посмотреть, не смея подойти, коснуться.

Как терзалась Майрико, что засомневалась тогда перед креффами! А пуще прочего ненавидела себя за брошенные в сердцах слова, когда Клесх, злой и надменный, уезжал в изгнание: «Да какой толк от любви твоей? От неё одна боль да слёзы. А в Цитадели этого и так вдоволь!»

Сказала, и лишь когда слова упали в волглый воздух пасмурного утра, осознала, что произнесла, в чём обвинила. Единственного. Лучшего.

Но больнее слов жёг Майрико стыд. За то, что, злясь на Клесха, однажды впустила в свой покойчик другого, чужого, нелюбимого.

Чего душой кривить: многие после изгнания молодого обережника из Цитадели стучались в комнатушку целительницы. И ни разу девушка не открыла дверь. Но однажды по весне тоска вдруг сменилась злостью. Злостью, что его нет рядом, что он, вероятно, забыл её, что живёт и не знает, как она скулит по ночам, уткнувшись лицом в сенник.

Вот тогда решила Майрико: хватит! Хватит рвать себе душу. Как калёным железом нужно выжечь эту глупую любовь. Выжечь объятьями другого. И когда ночью к ней постучался Руста, она отворила… Да только под жадными ласками лежала как неживая. Стылая. Словно окоченевшая. И кровь в жилах не закипала, как закипала, стоило только Клесху прикоснуться. Молодой целитель почувствовал это. Выругался и зло выдохнул:

– Покойницу любить и то, поди, приятнее!

Скатившись с лавки, Руста вздел порты, подхватил рубаху и вышел.

А Майрико лишь под утро вышла из оцепенения. И много вёсен корила себя за то, что позволила злости взять верх над сердцем.

Горькой была её доля. Клесх, как гниль, отрубил от себя бывшую любовь. Не замечал. Не тосковал. Не сожалел. Когда он, спустя столько вёсен, вдруг обнял её, показалось: сердце от счастья остановится! Но ушатом ледяной воды обрушилось: «Я больше не могу тебе доверять».

Ответить было нечего. Вина её велика. Но ведь сказал однажды, что любит! Своей назвал!

Одним махом целительница сгребла туески и глиняные горшочки обратно в перемётную суму. А может, стоило швырнуть прямо в огонь? Для кого ей прихорашиваться? Нет у неё другого и не будет. А тот, что рядом… Любить его – мука великая. Только ведь без муки этой и жизни нет. Обережница судорожно вздохнула и прикрыла глаза.

И всё одно жила в её душе глупая надежда, что однажды Клесх простит. Совсем простит. Не сможет не простить. Она вымолит прощение! Пусть хоть всю жизнь виноватиться придётся… Нет и никогда не было гордости у девушек из Почепков. А мужчина у каждой из них один и до смерти. Всегда так было. И не потому, что Благии эдак завещали, а потому, что коли любишь кого-то всем сердцем, то для иных места в нём нет и не будет.

Глава 7

Это случилось три весны назад.

Стояла промозглая осень. Серые тучи словно зацепились за макушки сосен, да так и остались висеть, исходя нудным дождём. Клесх и Лесана были в пути уже несколько дней. За это время они безнадёжно вымокли, устали и извелись от гадкой погоды. Послушница тряслась в седле и мечтала только об одном – оказаться не среди чащи, а под крышей жилища. Пускай ненадолго, пускай без бани, только бы в четырёх стенах, где не сыплются на голову и за шиворот дождевые капли, а под ногами нет этой раскисшей скользкой земли с бесцветной поникшей травой.

Холодно. Да ещё ветер поднялся. С конской гривы скатывалась вода, крутые лошадиные бока подрагивали, будто от озноба. Ух, как ненавидела в этот миг выученица свою злую долю! А пуще прочего – наставника, который был словно из камня вытесанный. Не зябнет он, что ли?

Лесана ехала и злилась. Хоть бы на привал остановился: у костра покоптиться да горячего поесть. Нет же: едет, будто Встрешник гонит клятого!

Пока она молчаливо негодовала, Клесх уверенно правил вперёд. Они ехали и ехали, и казалось, будто дороге через чащу не будет конца. Но вот глухой лес сменился прозрачным березняком, за белыми стволами которого показался высокий частокол из ладных брёвен. Весь!

Девушка нетерпеливо поёрзала в седле. Нешто сбудется её мечта и нынешнюю ночь повезёт провести в тепле: напариться в бане, обсушиться, постирать одёжу, выспаться?

Ворота крохотной веси, которая и насчитывала-то не более дюжины дворов, ещё были открыты, и странники беспрепятственно двинулись вдоль пустынной улицы.

У пятой от окраины избы крефф спешился. Лесана удивилась: дом был хоть и добротный, но не самый богатый. Знать, не старостин. Отчего же они тут остановились? За забором разразилась истошным лаем сидящая на цепи псица. Клесх наклонился, пошарил под воротами, сдвинул щеколду. Широкая створка поползла в сторону.

Собака, до того мига рвавшаяся с привязи, увидела чужака и вдруг заплясала на задних лапах, подметая хвостом сырую землю, заскулила жалобно, умоляюще.

На лай и повизгивание сторожа распахнулась дверь избы. На пороге появилась женщина в наспех накинутой на плечи свитке. Хозяйка была всего вёсен на семь постарше Лесаны, но какая пригожая… Косы тёмные, глаза жгучие, сама стройная, словно берёзка.

Женщина всплеснула руками и со всех ног бросилась к приезжим, повисла на шее Клесха.

– Приехал! Приехал! – повторяла красавица, осыпая лицо креффа лихорадочными поцелуями. – Приехал! То-то мне уж которую ночь снится, будто сорока к нам в избу залетает… Что ж так долго-то ныне?

Она уткнулась лбом в плечо обережника, продолжая крепко обнимать.

А Лесана стояла в двух шагах от них, держа в поводу лошадей, и силилась протолкнуть в грудь внезапно застрявший в глотке воздух. Девушку охватило глухое оцепенение. Она смотрела и не верила тому, что видит.

Следом за женщиной во двор вышла девочка, очень похожая на хозяйку дома, с недетски строгим лицом. А потом, на бегу подтягивая холщовые порты, на крыльцо выскочил мальчонок. И лишь полный слепец не заметил бы сходства между отцом и сыном. Лесана слепой не была. Она смотрела на то, как женщина и мальчонок виснут на её наставнике, а земля под ногами раскачивалась. Девочка тоже приблизилась к приезжему, но обняла скупо, больше по обычаю, чем от души. И стала в стороне.

– Идём, идём в дом. – Женщина ласково потянула Клесха за локоть. – Совсем вымок. А я ведь пирогов утром напекла, как знала.

Он улыбался. Ему явно нравилось подчиняться её заботливому напору. Послушно следуя за хозяйкой, крефф повернулся к выученице.

– Идём. Что встала? Эльхит, коней расседлай. – Он потрепал жмущегося к нему мальчишку по пепельной макушке.

Послушница шла следом, чувствуя себя оглушённой, растерянной. Обманутой.

Изба внутри оказалась небольшой, но уютной. Вымокшее, закоченевшее тело с порога обняло ласковое тепло. В горнице пахло пирогами и наваристыми щами. Здесь было чисто и красиво: пёстрые половики на полу, вышитые умелыми руками тканки на лавках, расписная утварь на полках вдоль стен, стол, накрытый бра́ной[22] скатертью, с большим блюдом румяных сдобных пирогов.

Крефф привычным движением отстегнул перевязь и повесил меч на стену, где нарочно для этого был вбит гвоздь. Разуваясь, Лесана чувствовала себя чужой и ненужной. В душе всколыхнулась злая горечь на наставника, который всё это время учил её никого не любить и ни к кому не привязываться, а сам жил иначе.

Ложь. Всё ложь. От первого до последнего слова. А она-то, дура, начала считать Цитадель домом и почти приняла её жестокую правду!

– Проходи, проходи, милая! – Вдруг спохватилась и повернулась к гостье хлопочущая у стола хозяйка. – Вот ведь я на радостях-то последнее ве́жество растеряла. Снимай одёжу, я тебе чистое дам. А эту брось вон в сени, нынче постираю. Бросай, бросай…

Она говорила весело, оживлённо, и послушница против воли залюбовалась её пригожим и безмятежно счастливым лицом. Лесана давно, очень давно не видела таких радостных, будто источающих свет лиц. Внезапно девушке стало стыдно за свои злые мысли, за досаду. Эта красивая женщина была такой ласковой, такой приветливой, что стало возможным понять Клесха, который, как всякий бездомо́вый мужик, искал теплоты и заботы.

– Как тебя звать-величать? – расспрашивала хозяйка, расставляя на столе пузатые миски.

– Лесаной, – ответила гостья, испытывая жгучую неловкость за свою грязную одёжу и прелые обмотки.

Клесх незаметно вышел, оставив женщин одних.

– Ну, а меня Дариной, – сказала хозяйка. – Сына Эльхитом, а дочку Клёной. Клёна, что ж ты сробела? Иди баню проверь, уж протопилась, поди. Да холстины туда снеси. Иди, иди.

Девочка со стопкой утирочных тканей послушно скользнула прочь, накинув на плечи материну свитку.

Лесана, пользуясь тем, что на неё не смотрят, быстро сняла обмотки, сунула в сапоги и спрятала грязные ноги под лавку.

– Много ли девушек на выучке в Цитадели? – спрашивала тем временем Дарина, хлопоча вокруг стола.

– Нет. Из одногодок я одна осталась.

Хозяйка обернулась. На её красивом лице промелькнула тень.

– Доля у вас… – сказала она и покачала головой. – Ну, хоть несколько денёчков отдохнёте. Ты не робей только. Я завтра блинов вам напеку со сметаной.

При мысли о таком роскошном лакомстве у Лесаны набрался полный рот слюны.

Хлопнула дверь. Вошёл Клесх.

– Ступай, мойся. Я после пойду.

Дарина повернулась к обережнику и спросила:

– Ты надолго ли нынче?

Он подхватил с огромного блюда пирог, откусил и ответил жуя:

– Дней на пять. Говори, что сделать надо, где чего поправить.

Хозяйка улыбнулась, ласково провела ладонью по его изуродованной щеке и сказала:

– Ничего не надо. Отдыхай.

Лесана допрежь не видела, чтобы женщина смотрела на мужчину так, как смотрит на Клесха Дарина. В её взгляде было столько спокойной и незыблемой любви, словно она не знала и не видела в избраннике даже малейших изъянов. Она была счастлива. Счастлива его приезду. Не всего на пять, а на целых пять дней. Она спешила сделать всё так, как он любит, чтобы за тот короткий срок, который он проведёт дома, обласкать его на несколько месяцев вперёд. Лесана была уверена: сдобные лакомства здесь в последние седмицы пекли часто, чтобы хозяина, коли приедет, встретить щедрым столом.

Тем временем крефф подхватил второй пирог и бросил его Лесане. Та поймала на лету.

– Что затихла, как мышь под метёлкой? – спросил наставник.

Выученица покачала головой и откусила кусочек. Она сроду не ела таких вкусных пирогов. С клюквой на меду…

Клесх закашлялся. Девушка удивлённо взглянула на наставника, лицо которого болезненно скривилось. Обернулась и хлопочущая у печи Дарина, спросила:

– Что?

Клесх с трудом сглотнул и огляделся, видимо, в поисках воды.

– Не вкусно? – Хозяйка подошла, мягко тронула мужа за плечо.

– Слизни… – выдохнул крефф, указав на начинку.

Дарина засмеялась.

– Эльхит же любит… Что ты хватаешь всё подряд? Я ж нарочно их круглыми делаю!

В ответ на эти слова Клесх притянул к себе хозяйку и поцеловал.

Лесана покраснела и уронила взгляд в пол.

* * *

Когда девушка воротилась из бани, распаренная, румяная, в длинной рубахе с хозяйкиного плеча, потянулся мыться и Клесх. Следом за ним незаметно выскользнула Дарина, кивнув дочери, чтобы накормила гостью.

Лесана хлебала наваристые щи вприкуску с мягким ноздрястым хлебом, а супротив неё на лавке елозил Эльхит. Наконец мальчишка не выдержал:

– А ты что же, ратоборец?

Гостья кивнула. Говорить не хотелось. Пережитое потрясение, усталость и баня сделали своё дело: мысли в голове ворочались вяло, клонило в сон.

Клёна шикнула на брата:

– Твоё какое дело? Не приставай к человеку. Вишь, устала с дороги.

Она старалась казаться взрослой, строгой, чем напомнила Лесане Стёшку, которая тоже силилась держаться сурово и значительно, наставляя братца и молодшую сестрёнку. Выученица Цитадели улыбнулась.

– У тебя и меч есть? – Мальчонок подался вперёд.

– Э-э-эльха… – протянула Клёна.

Парнишка сразу скуксился.

– Есть. Только я тебе завтра покажу. Спать шибко хочу.

Эльхит кивнул.

– Батя тоже, когда приезжает, первый день спит и спит. Как в вас только лезет дрыхнуть так? Даже Клёнку вон и то на столько не свалишь, а уж она спать – та ещё мастерица.

Сестра свела брови на переносице, и брат осёкся. Лесана спрятала улыбку.

– Идём, я постелила. – Клёна поднялась.

Возле этой серьёзной девочки с взыскательным взглядом тёмных глаз Лесана чувствовала себя ребёнком.

– А что же, отец часто у вас бывает? – осмелилась на дерзкий вопрос гостья.

Клёна посмотрела на неё угрюмо и ответила:

– Он мне отчим. Мой отец умер. Я его не помню. Мама говорит, он был хороший. Клесх приезжает нечасто.

Она так и говорила: коротко, скупо. То ли дичилась переодетой парнем чужинки, то ли не шибко радовалась приезду отчима.

Эльхит вскинул голову от миски щей и ответил:

– Мама батю постоянно ждёт. Ночами всё плачет…

– Э-э-эльха… – сызнова осадила девочка болтливого братца.

Лесана задумчиво смотрела на этих двоих, а потом спросила у Клёны:

– Пойдём завтра за клюквой?

Девочка поглядела удивлённо, но кивнула. Она не понимала, отчего странница, едва оказавшись в тепле, тут же возжелала тащиться в мокрый лес по ягоды, но была рада поводу уйти из дома. Ей было невдомёк, что в точности такое же желание снедало и Лесану, в душе которой поселилась горькая обида на наставника. Не потому, что у него была семья, нет! А потому, что говорил, будто можно прожить без этого, будто вовсе и неважно оно.

И вот теперь жгли глаза слёзы негодования из-за лжи креффа и досады на себя, что поверила, поддалась обману. Горло свело судорогой. Лесана стиснула зубы.

– По ягоды? Я с вами! – тут же встрял Эльхит.

Клёна посмотрела на него и твёрдо сказала:

– Нет. Ты останешься дома. Отец тебя давно не видел. И ты его тоже.

– Он всё одно спать будет, – заканючил мальчонок.

– Значит, маме по хозяйству поможешь, – отрезала девочка.

На этом спор завершился, и Лесана легла спать, не дожидаясь возвращения Клесха и Дарины. На широкой лавке под меховым одеялом было уютно и тепло. В избе пахло пирогами. Через заволочённое оконце доносился шелест дождя. Дом… Как могла она поверить, будто можно прожить жизнь, в которой нет места человеку, что тебя полюбит. И не просто полюбит, а будет ждать. Изо дня в день. Как Дарина ждёт Клесха.

* * *

Лесана проснулась чуть свет. Будто Встрешник в бок толкнул, не дав понежиться да насладиться покоем. Едва слышно потрескивая, горела лучина. Дарина хлопотала у печи. Оставалось лишь гадать, как изловчалась она отодвигать печную заслонку, подкладывать дрова да переставлять с места на место горшки так беззвучно, что ни единый громкий звук не нарушал тишину.

На лавке сопел Эльха, натянув одеяло на самые уши. Мерно дышала Клёна, намаявшаяся накануне. Спал, уткнувшись лицом в сенник, Клесх.

Дарина подошла к его лавке, осторожно опустилась на краешек и, едва касаясь, погладила пепельную макушку креффа. В этой ласке было столько затаённой нежности, столько любви, что у Лесаны дрогнуло сердце. Ей стало жаль эту красивую, но одинокую женщину.

Вчера, досадуя на лукавство наставника, послушница совсем не подумала о хозяйке дома, которая выбрала нелёгкую долю, впустила в свою жизнь воя Цитадели и родила ему сына. Дарине же приходится одной его растить, вести хозяйство, ночами ложиться в пустую холодную постель, а в помощь по дому зазывать соседей или дальнюю родню, которые за спиной у неё всяко перешёптываются, мол, стала полюбовницей заезжему мужику. А он захочет – явится, захочет – уедет. И нет ему дела ни до детей, ни до тяжкой бабьей доли. Завянет вдовушка, так другую сыщет. Мало ли у него их по другим весям?

Не знавшая мыслей гостьи хозяйка дома всё сидела рядом со спящим обережником и гладила его по волосам. Она была счастлива, что тот, кого выбрало сердце, лежит рядом, что можно прикасаться к нему, слушать его дыхание и знать: он цел и невредим, а не сгинул где-то в ночи.

Горькая доля у Дарины. Потому что она знает: однажды Клесх не приедет. И ей приснится мёртвая сорока с переломанными крылья-ми. А может, ничего не приснится. И она будет ждать. Месяц, другой, третий… Будет надеяться, что он где-то в пути. Может быть, станет украдкой плакать, подозревая, что нашёл другую. А может, поймёт: ожидание напрасно. И будет тихо увядать под косыми, неодобрительными или жалостливыми взглядами соседей.

От этих тоскливых мыслей Лесане захотелось бегом убежать в чащу. Лучше уж прыгать с кочки на кочку под дождём, чем о таком думать. Тошно… Девушка села, нарочито громко шурша одеялом. Думала, Дарина не захочет, чтобы гостья видела, как она перебирает волосы креффа. Но женщина обернулась, не отнимая руки от пепельного затылка, и улыбнулась.

– Ты что так рано поднялась? Я только-только кашу поставила.

– Я подожду, – негромко ответила Лесана, всё ещё не понимая простой мудрости Дарины, не догадываясь, что она из тех редких женщин, которые не стыдятся сделанного однажды выбора.

Она любила Клесха, ни от кого не скрываясь. Да, они не были у молельщика, но он был ей мужем, данным Хранителями. Эту правоту не смогли бы поколебать и самые злоязыкие сплетники.

Впрочем, Лесана о том ещё не ведала. Оттого покуда и казалась ей Дарина заслуживающей сострадания.

Короткий негромкий разговор нарушил тишину и разбудил Клёну. Девочка вскинулась на лавке.

– Мы по ягоды-то пойдём? – спросила она, убирая со лба выбившиеся из косы прядки.

– Пойдём.

* * *

Они собирали спелую крупную клюкву в берестяные туески. Молчали долго. Клёна заговорила первой.

– Ты любишь Клесха? – Она спросила это так внезапно, что Лесана опешила.

– Люблю?..

– Да. Ты его любишь?

Выученица прислушалась к себе. Нет, не любит и никогда не любила. По первости восхищалась, благоговела. И впрямь будто бы хотела назваться его. Но с той поры столько воды утекло… Она его не любила, но и чужим не считала. Крефф себе на уме. Такого любить – всё сердце надорвёшь.

– Он мой наставник, – только и ответила Лесана.

Клёна не унялась, отставила в сторону туесок, с жаром продолжила:

– Нет, скажи, вот хоть как-то любишь? Как брата, как отца?

Собеседница помолчала. Как брата? Как отца?

– Не знаю. Я его давно не видала. С осени. И когда уехал, не шибко тосковала… Другого лиха хватало. Не было у меня времени его полюбить. Да и случая тоже.

Девочка сверкнула чёрными глазищами и быстро-быстро заговорила:

– Скажи мне, вот за что такого можно любить? Мама говорит, мол, подрастёшь – поймёшь. А я и нынче знаю, что не пойму! Он приезжает, когда хочет, несколько дней проспит – и был таков! А она ждёт! Когда долго нет, все глаза на дорогу проглядит. Вот зачем он нужен? Жили без него и ещё бы прожили! – в голосе Клёны звенел гнев.

Видать, допрежь побеседовать о Клесхе ей было не с кем: матери не скажешь, Эльхе – тем более, а уж с подружками о таком говорить вовсе совестно. Посему выходило, Лесана стала первой.

Послушница попыталась-таки обелить наставника, хотя, по чести говоря, после его лукавства делать этого вовсе не хотелось.

– Так у него ж сын здесь. И маму твою он любит.

– Сын! – Девочка всплеснула руками, как это делают взрослые. – Да он об нём три весны знать не знал. Сын-то уж подрос, когда этот Встрешник сызнова в нашу весь заявился! Эльхит даже слова «тятя» не говорил! А этот приехал, увидел его во дворе, поднял, как щенка, и глядел долго-долго. Я испугалась, думала, тать какой! Побежала мать из бани кликать, она там рубашонки стирала.

Лесана слушала жадно. Её снедало любопытство: как получилось, что крефф, который говорил ей о невозможности осенённым иметь семью и дом, сам обзавёлся тем и другим?

– Так он не знал?

Клёна сердито бросила в туесок горсть собранных ягод.

– Не знал. И не узнал бы, ежели б Встрешник его сызнова к нам не вынес. После этого чуть не каждый месяц ездить стал. Только толку от него? Сперва спит, потом ест, а там и след простыл.

В голосе девочки звенела обида на мать, на отчима, на жизнь, которая так с ней обошлась.

– Так уж и спит? – усомнилась Лесана, которая не замечала за Клесхом столь вопиющей лености. – Всеми днями?

– Ну… – Клёна замялась. – Не прям уж всеми. Но первые сутки как подстреленный!

Лесана не выдержала и рассмеялась. Клёна сперва посмотрела на неё сердито, а потом неуверенно улыбнулась и через миг тоже звонко захохотала. Они смеялись долго, и это словно бы на короткий срок сняло с душ обеих гложущую обиду.

– У мамы доля горькая, – потом сказала девочка серьёзно. – Её дядька в закуп отдал, когда родители померли. Семья у них большая была, да и у дяди немалая. Вот он старших-то се́стринниц[23] взял и свёз в город. Маму к гончару в подмастерья, а сестёр её полотёркой да судомойкой на постоялые дворы. Они в первую же весну сгинули, лихоманка задушила. Мама одна осталась. До пятнадцати вёсен работала, старалась, все жилы из себя тянула, научилась даже горшки раскрашивать. А как в шестнадцать выкупилась, в весь воротилась. Дядя, чтобы лишний рот не кормить, замуж её отдал. Батя хороший, добрый был. Но умер, ещё когда мама меня носила. Утоп. Без него она мыкалась. А потом в нашу весь Клесх приехал. Говорила: увидал её у ворот во вдовьем покрывале с кринкой в руках, остановился, спросил, мол, молоком угостишь, хозяюшка? У нас одна коза тощая и была. Ею только кормились. А вот ему почто молоко? Ехал бы к старосте да упился тем молоком клятый. Нет, к нам потащился!

Девочка простодушно досадовала, рассуждая о непонятном ей, но столь очевидном для Лесаны.

– Я мала была, того не помню. А может, у дядьёв гостила. А потом он уехал, а мама в сне́жник Эльхита родила. Нарочно его так назвала… Именем этаким, чтоб на отцово похоже было. – Клёна поджала губы и закончила: – Нам и без Клесха твоего живётся ладом… Вот зачем он ездит? Всю душу вымотал…

Она запросто говорила взрослые речи и взрослые слова, не понимая, впрочем, их смысла. А её собеседнице как раз всё было ясно. Остановился как-то крефф у пригожей вдовушки на несколько ночей. Эка невидаль! А вдовушка прижила младенчика. Дело тоже, по чести сказать, не диковинное. Другое чудно́, что крефф, когда сызнова в весь попал, опять к вдовушке наведался и, увидев мальчонку, не сгинул вместе с утренним туманом прочь, а остался.

Теперь Лесане многое стало ясно. Как сделалась ясна и обида Клёны, жалевшей мать и не сумевшей принять отчима. Девочка любила брата, хотела ему и себе настоящего отца, опору и защитника, а не такого, который дома бывает наездами.

Домой воротились к полудню, как раз к пробуждению креффа и обещанным блинам. Дарина слишком долго и старательно восхищалась всего-то двум принесённым туескам клюквы. Лесана поняла: мать делает всё, чтобы дочь не чувствовала себя лишней или обделённой лаской. Потому-то Клёне досталось немало похвал и ни одного попрёка. Но, справедливости ради, попрёков она и не заслуживала, уж очень серьёзной и основательной была.

Эльхит при отце вёл себя смирно, а Клёна со степенным достоинством старалась быть приветливой и покладистой, но всё одно казалась суровой. Нет, ревности в сердце девочки не было. Но досада на Клесха, хоть и тщательно скрываемая, жила у неё в душе. И Лесана знала: крефф прекрасно всё понимает.

Они пробыли в веси седмицу. Отоспались, отъелись. Наставник всякий свободный оборот проводил с сыном. Им было интересно друг с другом. Клесх вовсе не тяготился непоседливым мальчуганом, которого видел довольно редко и который мог бы сильно его утомлять.

Лесане крефф дал полную свободу, ни в чём её не стеснял и ничего не требовал. Словно не было в их жизни Цитадели. Словно оба были обычными людьми, волею обстоятельств вынужденными путешествовать и отдыхать вместе.

Уезжали они ранним утром. Клёна была весела и разговорчива. Вот только, глядя на Лесану, грустнела. Они подружились. Настолько, насколько могли подружиться простодушная девочка с угрюмой девкой-воем.

Лесана боялась проводов, думала, что Дарина начнёт плакать, а в воздухе будет витать горькое предвестие разлуки. Нет. Хозяйка собрала обережникам снеди в дорогу, наставляя Клесха, что, как и в какой черёд следует есть, чтобы не испортилось. Она хлопотала, суетилась, забывая то одно, то другое, смеялась над собой и награждала лёгкими подзатыльниками лезущего со всех сторон разом Эльху.

Когда поклажа была собрана, а кони осёдланы и взнузданы, пришёл черёд прощаться. Эльхит вдруг бесславно разревелся, размазывая по щекам слёзы. Мигом посуровевшая Клёна увела его в избу, на прощание помахав Лесане и отчиму рукой.

Дарина не проронила ни слезинки, не висла на шее, не причитала, не уговаривала, только обняла мужа перед воротами и сказала:

– Ты девочку береги, не обижай.

– Её обидишь… – Клесх отмахнулся, рывком забросил себя в седло. Потом свесился, крепко поцеловал жену и произнёс: – Теперь к концу ве́треня жди. Не раньше.

Она с улыбкой кивнула.

– Хоть к концу ве́треня, хоть к началу студенника́. Езжай уж, а то смеркается…

Обережник усмехнулся и направил коня со двора.

– Лесана, ты сердца не держи на него[24], – обернувшись к девушке, сказала вовсе неожиданное Дарина.

– За что? – опешила послушница.

– Он никому ничего сроду не объясняет. Всё молчком. Всё исподволь. Недоверчивый. Но тому причин много. А зла он никогда не сделает. Ни зла, ни подлости. Мира в пути.

– Мира в дому, – отозвалась Лесана, потрясённо глядя на собеседницу.

Как угадала хозяйка маленького уютного дома, какие мысли и обиды снедали девушку все эти дни? Сие осталось тайной. Однако Лесана ехала из веси, упрямо кусая губы и собираясь высказать Клесху всё, что накопилось в ней за эти дни.

Глава 8

– Ты говорил: осенённым не положено иметь семью и дом, – пересушенным хриплым голосом начала девушка, глядя на дорогу и не решаясь смотреть на креффа. – А сам, сам…

– Я говорил?

От прохладного удивления в его голосе послушница встрепенулась.

– Говорил!

Клесх задумался, словно перебирая в памяти все их разговоры.

– Не припомню такого…

– Тогда, в северной башне…

– Я говорил о тебе и твоих друзьях. Растолковывал, почему вою, колдуну и целительнице лучше не водить близкой дружбы. Я ни слова не сказал про семью.

Лесана смешалась, силясь вспомнить его тогдашние слова.

– Но ты… ты говорил потом, в другой уже раз, что ратоборцу не положено…

– Цитадель запрещает обережникам обрастать семьями, – спокойно сказал крефф. – Это вдалбливают выучам с первых дней послушания. Я никогда не говорил, будто с этим согласен. Лишь предупреждал, что семья и дети для нас – тяжкое бремя.

Лесана открыла было рот, чтобы уличить его в лукавстве, но тут же и закрыла, потому что поняла – уличать не в чем. Клесх и правда никогда не настаивал на том, что обережник не должен иметь привязанностей, семьи и дома. Лишь известил об этом, как заведено, но наставлениями не донимал.

– Всё равно нечестно! – Послушница рассердилась.

– Честно, – ответил крефф. – Я предупреждал тебя о том, как это тяжело. Думаешь, мне легко оставлять их? Думаешь, нравится бывать в доме гостем – ни мужем, ни отцом, а перехожим молодцом? И всякий раз видеть, как вырос за дни разлуки сын, а падчерица стала ещё угрюмее и враждебнее? Думаешь, я хочу себе, им и Дарине такой участи? Думаешь, живу только своими желаниями?

Выученица нахохлилась, пристыженная. Она пожалела, что вовсе завела этот разговор. Но вдруг будто Встрешник за язык дёрнул:

– А как же Майрико?

Клесх натянул поводья, и лошадь под ним стала как вкопанная.

– Что?

Девушка покраснела и отвела взгляд.

– Мне Нурлиса рассказывала… – пробормотала она едва слышно.

– Ты забываешься, – сказал наставник.

Лесана, готовая провалиться сквозь землю, опустила голову ещё ниже и пробормотала:

– Прости.

Он молча смотрел на неё, словно решая, как быть, но потом всё же тронул поводья, заставляя лошадь идти дальше.

Некоторое время ехали молча. Потом крефф заговорил:

– Ты должна понимать: семья для ратоборца – это постоянный страх потери. Мы защищаем чужих, но не окажемся рядом с близкими, если беда постучится в их дверь. Что, если однажды ты приедешь, а твой дом разорён и все домочадцы сгибли? Или воротишься, а твой дом уже не твой, потому как в нём обосновался новый хозяин – отец твоим детям, муж твоей жене. И ты не сможешь её упрекнуть. Ты молча уедешь, так как теперь ты лишний. И сам поймёшь, что такой поступок – единственное благо. Не всякая женщина станет из весны в весну ждать мужчину, наведывающегося лишь раз в несколько месяцев, да и то на пару дней. А в твоём случае… – Он обжёг выученицу взглядом. – Уж тем более не всякий мужчина. Семья делает жизнь ратоборца сложнее, Лесана. И боли приносит больше, чем радости.

Его спутница молчала, потрясённая такой длинной речью.

– Но если бы было можно… она жила бы при Цитадели… – неуверенно заговорила девушка.

– Да. Если бы было можно, – согласился он. – Если бы не было ходящих. Если бы ночь принадлежала людям. Если бы мы, словно дикие звери, не проводили бо́льшую часть жизни, скитаясь по лесу от веси к веси. Если бы осенённые жили, как простой люд. Тогда да, было бы можно. Но, увы… Поэтому не повторяй чужой глупости.

Лесана кусала губы.

– Ты за этим меня привёз? За этим показал их? – спросила она.

– И за этим тоже. Да и деть тебя некуда. А Клёне не помешает подружка. Жалко девочку. Она знает цену моей глупости. И прощать не собирается.

Выученица открыла было рот, чтобы сказать ему, мол, семья – не глупость, глупость – прожить жизнь, никого не сделав счастливым. Однако вовремя прикусила язык, понимая, как глупо прозвучат эти слова. Она помнила слёзы Эльхи и глаза Дарины, стоящей в воротах и смотрящей вслед уезжающим. Как бы она ни улыбалась, как бы ни пыталась казаться спокойной, но скрыть боль, отражающуюся в её глазах, было невозможно. Всякий раз, провожая мужа, она прощалась с ним навсегда. Вряд ли это было похоже на счастье.

* * *

Три весны – долгий срок. Сколькое за это время пришлось переосмыслить, сколькое понять. Теперь Лесана была уже не выученицей. Она стала равной Клесху. Многое между ними переменилось. Сегодня девушка уже и на миг не задумалась бы, спроси её Клёна, любит ли она своего наставника?

Любит.

Понимает ли его? Пожалуй.

Он был ей всем: отцом, матерью, братом, другом. Его дом стал её домом. Его семья сделалась её семьёй. А после того, как Лесана побывала в родной веси, она поняла окончательно: нигде её не примут, кроме как здесь.

Дом… Обережница лежала, прикрыв глаза, наслаждалась тишиной и покоем. Впервые за последние седмицы ей было хорошо. Уютно. Тепло. Беззаботно.

Дом…

Рядом, в ароматном сене, нетерпеливо завозилось, зашептало:

– Да не спит же, не спит!

– А ну цыц! Брысь отсюда, раз неймётся! – зашипели в ответ.

– Не спит она, гляди, как дышит. Когда спят, грудь ровнее взды-мается!

– Эльха! Ах ты, сопля зелёная! На грудь он ещё смотрит!

– А на чего ж мне смотреть? – обиделся мальчонок. – На пятки ваши, которые с сушила торчат? Я им, дурындам, молока принёс, а меня ещё и лают?

Клёна сызнова на него шикнула, но паренёк прошептал:

– Будешь нос задирать, скажу отцу, что ты с Делей целовалась. Он тебя мигом выпорет. – После этого Эльхит задумался на миг и добавил: – И его тоже.

Лесана не выдержала, рассмеялась, а потом открыла глаза и посмотрела на сидящую рядом красную, словно брусничка, девушку шестнадцати вёсен.

– Правда, что ли, целовалась? – спросила обережница.

Эльха, до сей поры стоявший на приставной лестнице и не решавшийся из-за сестриной строгости забраться внутрь, мигом вскарабкался на сушило.

– Говорил же, проснулась… – пробубнил он, доставая из-за пазухи завёрнутую в холстину горячую ржаную лепёшку, обсыпанную крупной солью. – Я им поесть принёс, а они…

Паренёк ловко расстелил на сене холстину, утвердил на ней кринку с молоком, деревянный ковшичек и принесённый хлеб. Лесана, зажмурив глаза, принюхалась. Хлеб благоухал домом, печью…

– Да не целовались мы! Нужен он мне больно, – тем временем проговорила Клёна, досадливо хмурясь. – Еле вырвалась от него, дурака. Пристал как репей. «Сватать тебя придём», – передразнила она, по всему видать, Делю. – Я ему сразу сказала: как придёте, так и уйдёте. Чтоб и мысли не держал.

Лесана смотрела на негодующую девушку с улыбкой, а про себя думала, что ещё весна-другая, и очередь из сватов выстроится, пожалуй, от Дарининых ворот до самого тына. Хороша стала Клёна! Вылитая мать. Очи огневые, брови соболиные вразлёт, кожа белая. О такой только песни слагать. А юная красавица, не зная, какие мысли одолевают гостью, ела лепёшку и запивала её парным молоком.

Эльхит же с соломинкой в зубах развалился рядом и смотрел в потолок. Вёсен ему было столько же, сколько и Русаю. Но от юного порывистого Острикова мальчонок отличался редкостной рассудительностью и спокойным, ровным нравом.

– Ну, допивай, чего тут осталось-то? – кивнула Клёна.

Лесана махом осушила кринку и сызнова откинулась на мягкое сено. Блаженствовать оставалось недолго. Они с Клесхом отдыхали в веси Дарины уже четвёртый день, и завтра должны были тронуться в Цитадель. Оттого хотелось нынешнее утро провести в безделье и неге. Прикрыть глаза и лежать, впитывая покой.

Увы. Не получалось. На душе будто кошки скреблись. То беспокойная совесть точила Лесану. А виной всему был… Руська. Белобрысый братец, всеми силами своей детской души мечтавший стать обережником. И дар, горевший в нём, который по дурости затворила сестра. Правильно наставник говорил ей, мол, девки тем страшны, что сперва сделают, а потом уж думают. А то и просто только сделают, подумать же вовсе не удосужатся.

И она, Лесана, явила себя глупой девкой, поддалась жалости, стыду и неизбывной вине. Жалости к родителям, которым выпадало на долю потерять единственного сына, да к тому же поскрёбыша. Стыдом перед сельчанами и отцом-матерью, что воротилась такая чужая им, непонятная. И виной, глубокой дочерней виной перед семьёй, кою опозорила на всю весь. Сделалась бельмом на глазу, которое и видеть противно, и скрыть нельзя. Ни девка, ни парень; ни дочь, ни сын; ни сестра, ни брат; ни близкая, ни чужая.

Лесана попусти́лась умом[25], поддалась глупому порыву, заглушила голос совести, а едва из родной веси выехала, тут же и осознала, что натворила. Она – обережница, крефф будущий! – преступила заповеди Цитадели, поставила себя превыше тех, кого клялась защищать.

Что жи́ла? Жилу отворить несложно. Сложно себе признаться, что способна на подлость, глупость и ложь. Сама вот спорила с наставником, доказывала, будто любовь и дружба – сила великая. И не слышала, что Клесх говорил про страх и слабость. Не переупрямить её тогда было. Не понимала, бестолочь, какую силу душевную надо иметь обережнику, коли речь идёт о семье. И вон как всё обернулось. Едва дело коснулось родной крови, ужом извернулась, чтобы себя уважить. Про долг и не вспомнила. Какой уж там долг! По правде пусть другие живут, а ей отца с матерью да сестёр жалко. До иных дела нет. Сколько жизней Русай спасёт, выучившись, – плевать. Пусть лучше на родной печке сидит. А сколько людей от того сидения без помощи сгибнут – не Лесанина беда. Главное: у её сродников всё ладом.

Бесстыжая.

Да, расплата за содеянное досталась Лесане горькая. Злая совесть терзала больнее кнута. И тем страшнее становилось девушке, что понимала она: совершённую глупость исправить не вдруг получится. Когда теперь сызнова окажешься у родного печища? Через весну, ежели повезёт… Стало быть, до той поры мучиться ей от стыда. Хоть нынче же прыгай в седло и скачи во весь дух обратно!

Дура! Что ж за дура такая! И ведь наставнику душу не изольёшь, совесть не облегчишь. Клесх, ежели о таком прознает, прибьёт. И прав будет. Потому приходилось Лесане нести бремя своей глупости в одиночку. Утешалась лишь тем, что всякая боль – наука.

Покуда гостья терзалась муками совести, Клёна и Эльха беспечно валялись рядом на сене. Невдомёк им были её страдания. Обережница даже мимолётно позавидовала обоим. Их беззаботной жизни, лишённой надобности совершать страшный выбор. Всё просто в их мирке. Просто и ожидаемо.

Клёну сосватает какой-нибудь хороший парень, сыграют свадь-бу, дом поставят, родят ребятишек… Эльху через весну-другую отец наверняка отправит в город вразумляться какому-нибудь ремеслу. И станет он вёсен семь-восемь спустя – завидный жених. Приведёт в дом красивую девку, и будут жить.

А Лесана так и продолжит скитаться. Может, станет тем самым креффом, который выпестует из Русая ратоборца. А может, сгибнет однажды в ночи. Девушка прислушалась к себе: тоскливо ли ей от этих мыслей?

Нет.

Всё в жизни должно идти своим чередом. Для каждого. Для Клёны. Для Эльхита. Для Русая. Для неё. А если уж и вдуматься, так ли желает она иной доли? Вряд ли.

Обережница перекатилась на живот, уткнулась лицом в духмя́ное[26] сено. Завтра в путь. Цитадель ждёт.

А по весне, когда сызнова можно будет наведаться в Невежь, Лесана отворит брату жилу и заберёт его в крепость. Умиротворённая этими мыслями девушка опять задремала. Она ещё не знала: ничего из того, что она загадала нынче, не сбудется. Поэтому сон её был сладок.

* * *

Тускло горел очаг. Зелёное пламя облизывало поленья, и те уютно потрескивали. Ребятишки играли на полу, вертели в руках соломенных кукол, говорили на разные голоса. В доме пахло кашей.

Слада ткала, поглядывая на Радоша, который мастерил из деревянных чурочек башенку. Уже четвёртая весна шла сыну. Рос мальчишка любопытным, жизнерадостным и крепким. Дети все наконец-то откормились. Исчезли тени вокруг глаз, скулы больше не выпирали на истощённых личиках, руки и ноги не казались тонкими и прозрачными. В жилу пошли.

– Ива? – Приглушённый голос, раздавшийся от входа, заставил женщину вскинуть глаза.

Сдевой стоял в дверном проёме, тяжело опёршись рукой о косяк.

– Ива?

Что-то в его голосе заставило женщину медленно отложить челнок с вздетой в него нитью.

– Она во дворе, – мягко, едва слышно ответила Слада. – Во дворе.

Медленно, очень медленно она наклонилась и подняла с пола Радоша. Потом так же медленно разогнулась, держа ребёнка на руках и закрывая ему рот ладонью.

Дети, игравшие у очага, отчего-то застыли, глядя на стоящего в дверях мужчину, которого давно и хорошо знали. Сдевой смотрел в стену. Лицо его было застывшее, словно мёртвое.

– Дяденька, – негромко окликнула мужчину девочка вёсен пяти, – ты заболел?

– Заболел… – неживым голосом ответил мужчина, по-прежнему глядя в пустоту. Высокий, широкоплечий, он загородил собой весь проём – не обойти.

Слада теснее прижала к себе Радоша, но тот взялся вырываться из материнских рук. Мальчик не понимал, отчего все так сробели при виде дядьки, который часто захаживал в гости, приносил гостинцы и всегда с охотой катал молодших на плечах.

– Тс-с-с… – по-прежнему негромко сказала мать.

Непонятно было, к кому она обращается – к Радошу или ко всем ребятишкам сразу.

В избе стало тихо-тихо. Дети медленно отползали за спину Слады. Сдевой стоял, не шевелясь.

Лихо страшное. Нешто и тут настигло? Ребятишки только-только во сне кричать перестали. За что же им это? Едва обжились. Едва вздохнули свободно. Да когда же это всё закончится! Сладу начала бить едва заметная дрожь. Ужас матери передался ребёнку. Радош перестал-таки ёрзать и затих, прижавшись к мягкой груди.

– Ива во дворе, Сдевой, – опять заговорила женщина. Негромко. Певуче. – Хочешь, Юна позовёт её?

Он не выпустит их всех. Но, возможно, выпустит ребёнка. Надо попытаться. Иначе всё одно сгибнут.

– Хочешь? – мягко спросила женщина, отыскивая глазами старшую дочь.

Девочка закусила побелевшие от страха губы.

– Пусть позовёт… – эхом отозвался Сдевой.

Он стоял обманчиво расслабленный, отрешённый, страшный.

– Юна, кликни Иву, доченька, – попросила мать. – Не бойся, иди. Иди, не торопись.

Сердце билось у самого горла, сознание затапливал ужас. Юна… доченька…

Остальные ребятишки затаились, не решались даже плакать. Только бы молчали… Только бы никто не закричал…

Юна медленно-медленно, не поднимая головы, пошла к двери.

– Доченька, иди, не бойся, иди…

Девочка тенью проскользнула между косяком и опёршимся об него ладонью мужчиной. Лишь бы не побежала, не заголосила… Нет. Медленно прошла через сени, осторожно открыла дверь… Хранители пресветлые, пожалуйста… Пожалуйста!..

Хлопок!

Дверь с громким стуком закрылась.

Сдевой вздрогнул, словно проснулся, и перевёл взгляд безумных глаз на женщину, стоящую у ткацкого стана, и сгрудившихся за её спиной ребятишек.

Он ринулся на них со звериным рыком. Слада закричала во всё горло, швырнула под ноги смазанной тени ткацкий стан и метнулась к печи. Рывок и Радош заброшен на полати, а женщина схватила и выставила перед собой ухват.

– Не подходи… – прорычала она, загораживая собой детей. – Убью…

Увы, Сдевой более не понимал человеческую речь. Шалый, словно взъярившийся бык, он незряче водил глазами.

Лишь бы Юна успела…

А потом всё понеслось кувырком. Супротивник рванулся впе-рёд. Слада закричала и изо всех сил ударила его в широкую грудь ухватом.

Дети бросились врассыпную. На полатях истошно заголосил Радош. Мать подумала: «Не упал бы!» В этот миг Сдевой выхватил из её рук и отшвырнул в сторону жалкое оружие. Слада не успела увернуться. Сдевой навалился всем телом, погребая под собой жертву, и вонзил острые зубы ей в шею.

Мир закрутился. Слада вцепилась руками супротивнику в волосы, силясь оторвать от себя, вывернуться. Почувствовала, как кровь заливает грудь.

В этот миг громко ударилась о бревенчатую стену дверь, и обезумевшего Сдевоя поволокло прочь с задыхающейся хозяйки дома.

Зажимая рукой рану, Слада попыталась подняться, но перед глазами всё плыло. Чьи-то прохладные ладони легли на грудь. С трудом женщина узнала мужа и запоздало расплакалась. По его пальцам сбегали зелёные искры. Боль отступала, но Слада всё никак не могла успокоиться, тряслась и захлёбывалась рыданиями. На полатях голосил во всё горло перепуганный Радош. Орал самозабвенно, пока отец не снял его и не прижал к себе. С примолкшим сыном на руках Дивен обернулся к стоящему в дверях Звану.

– Ты говорил: здесь ни охотников, ни Каженника…

Тот вышел из оцепенения и ответил:

– Скаженных допрежь не было. Этот первый… Дела…

И тут вожака отпихнули в сторону. Это влетела в избу Ива, белая от ужаса. Она рухнула на колени возле убитого и дрожащей ладонью коснулась бородатой щеки.

– Сдевой…

Женщина заплакала.

– Дети целы… – хрипло сказал ей Дивен. – Успели выбежать.

Ива закрыла лицо руками и скорчилась на полу рядом с мужем. Тяжкое горе мешало дышать. А ведь думала, спаслись. Думала, заживут спокойно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

За семь вёрст киселя хлебать – отправиться в дальнюю дорогу ради неважного дела.

Вернуться

2

Вы́воротень – дерево, вывороченное с корнем.

Вернуться

3

Узо́рочье – наряды, украшения или уборы.

Вернуться

4

Железная кри́ца – железный слиток. Характеризуется ковкостью и высокой вязкостью. Являлся основным рабочим металлом для изготовления орудий труда, инструментов, соединительных и крепёжных деталей.

Вернуться

5

Корчма́ – постоялый двор, трактир.

Вернуться

6

Се́стрич – (устар.) сын сестры, племянник.

Вернуться

7

Сойти с лица – осунуться, изменить выражение лица под воздействием страха, беспокойства и т. п.

Вернуться

8

Захребе́тник – тот, кто живёт чужим трудом, за чужой счёт; тунеядец.

Вернуться

9

О́хлупень – «конёк», бревно, прикрывающее стык двух скатов кровли.

Вернуться

10

Вороне́ц – поддерживающая балка в системе крепления крыши, брус от печи до стены, или полка для посуды на верхнем уровне избы.

Вернуться

11

Держать за душой – таить злобу на кого-либо, не показывая этого, иметь скрытые намерения навредить, отомстить.

Вернуться

12

Се́нцы – помещение между жилой частью дома и крыльцом.

Вернуться

13

Волоково́е окно – окно в срубе, которое располагалось между двумя брёвнами, находящимися друг над другом. Изнутри такое оконце закрывалось деревянной задвижкой, которая называлась «волоком».

Вернуться

14

Больша́к – большая дорога в сельской местности.

Вернуться

15

По́сконь – грубый домотканый холст из конопляного волокна.

Вернуться

16

Рукомо́йник – подвесной сосуд округлой формы с одним, двумя или четырьмя носиками (рыльцами).

Вернуться

17

За́куп – человек, взявший купу – деньги, скот, зерно и т. п. – в долг у землевладельца и попавший к нему в зависимость до той поры, пока не отработает, не вернёт долг. По возвращении долга закуп становился свободным.

Вернуться

18

Навостри́ть – направить.

Вернуться

19

Гарь – лесная территория с древостоем, погибшим от пожара.

Вернуться

20

Ту́ес – сосуд из бересты цилиндрической формы. Используется в быту для хранения различных пищевых продуктов и жидкостей.

Вернуться

21

Пе́ревязь – наплечные ремни, предназначенные для переноски оружия.

Вернуться

22

Бра́ная – вытканная с узорами.

Вернуться

23

Се́стринница – (устар.) дочь сестры, племянница.

Вернуться

24

Не держать сердца – не сердиться, не таить обиду.

Вернуться

25

Попусти́ться умом – сделать глупую ошибку, повредиться умом.

Вернуться

26

Духмя́ное – пахучее, ароматное, с сильным и обычно приятным запахом.

Вернуться