Решетов Сергей
Холод Эйдосов

Пролог. Наследие Розетты.

Тишина.

Не та тишина, что царит в библиотеке или в глубоком лесу перед грозой. Абсолютная. Вечная. Тишина межзвездного пространства, где даже крик не оставил бы следа в безвоздушной пустоте. Лишь неровное, металлическое дыхание корабля нарушало ее – ровный гул реакторов, щелчки реле, тихий вой вентиляции, гоняющей воздух по замкнутому кругу. Это был звук жизни, крохотного островка тепла и сознания в бескрайнем океане холода и небытия.

На главном экране мостика «Анапке» висела точка. Не яркая звезда, не сияющая планета. Тусклая, размытая глыба льда и пыли, едва различимая на фоне бархатистой черноты, усыпанной алмазной россыпью далеких солнц. Комета 67P/Чурюмова—Герасименко. Цель их многолетнего путешествия. Хранительница тайн, которые уже однажды потрясли человечество.

Капитан Ева Волкова стояла перед экраном, скрестив руки на груди. Ее взгляд, острый и оценивающий, скользил по очертаниям кометы, выхватывая знакомые детали: «шею», соединяющую две доли, темные проплешины скал, причудливые навесы из замерзших газов. Знакомые – по фотографиям, по данным, по легенде. Легенде «Розетты».

«Розетта»…

Мысль почти материализовалась в холодном воздухе мостика. Ева помнила тот день, когда пришли первые сенсационные новости. Двенадцатого ноября 2014 года. Спускаемый аппарат «Филы» сел на эту самую комету. Первая в истории мягкая посадка на ядро. А потом – открытие. Органические молекулы. Глицин, самый простой аминокислотный кирпичик жизни. Фосфор. Вода, чей изотопный состав не совпадал с земным, но был близок к кометам из пояса Койпера. Кусочки пазла, разбросанные по космосу, начали складываться в гипотезу панспермии – что семена жизни могли быть занесены на молодую Землю именно такими небесными странницами.

Научная сенсация века. Триумф человеческого разума. Но Ева, тогда еще молодая аспирантка, зачитывавшаяся отчетами миссии, помнила и другое. Шепотки в кулуарах конференций. Заметки на полях отчетов. Нестыковки. Аномалии.

«Шум в данных спектрометра COSIMA в момент максимального сближения… Неидентифицированные пики низкой интенсивности в диапазоне, не характерном для известных органических соединений… Кратковременные сбои в передаче телеметрии модуля "Филы" сразу после посадки, причина – "неустановленное внешнее воздействие"…»

Официально все списали на сложные условия, на космическую радиацию, на пыль. Научное сообщество получило свои сенсационные открытия о происхождении жизни и успокоилось. «Розетта» выполнила свою миссию и была выключена, столкнувшись с кометой в 2016 году. Ее прах смешался с пылью 67P.

Но вопросы остались. Как заноза в сознании тех, кто копал глубже. Вопросы, которые привели к «Анапке». К этой точке в пространстве, за миллионы километров от дома. К этой тишине.

«Статус, «Орфей»?» – голос Евы прозвучал резко, нарушая тишину мостика. Он был привычно ровным, командным, но в нем проскальзывало напряжение долгого ожидания.

«Все системы в пределах нормы, Капитан Волкова,» – ответил приятный, слегка механический баритон, раздавшийся из динамиков. Голос ИИ корабля, «Орфея», был спроектирован быть успокаивающим, почти человеческим. «Торможение завершено. Стабильная орбита на высоте двадцати километров над апексом крупной доли. Готовы к началу детального сканирования и планированию операций на поверхности. Показатели экипажа: в норме. Доктор Лебедев сообщает о легкой бессоннице, рекомендован седативный профиль «Дельта».»

Ева кивнула, не отрывая глаз от экрана. «Начинайте полное сканирование ядра. Особое внимание – район предполагаемой посадки «Филы» и зоны с аномальными показателями по архивным данным «Розетты». Ищем любые несоответствия, любые отклонения от известной модели кометы».

«Принято, Капитан. Запуск сканирующего массива. Ожидайте первых данных через тридцать семь минут.»

Дверь на мостик открылась с тихим шипением. Вошел Арсений Лебедев, главный научный сотрудник миссии. Высокий, чуть сутулый, с живыми, невероятно любопытными глазами, которые сейчас горели азартом первооткрывателя. В руках он держал планшет, испещренный графиками.

«Ева! Ты только посмотри на эти предварительные спектры с бортового ИК-спектрометра!» – его голос дрожал от возбуждения. «Концентрация сложных углеводородов в «шее» просто зашкаливает! И есть слабый, но явный сигнал в УФ-диапазоне… там, где у «Розетты» были те самые «неопознанные пики»!»

Ева повернулась к нему, на лице – скептическая полуулыбка. «Арсений, не забегай вперед. Это может быть все, что угодно. Пыль, отражение, артефакт прибора. Мы здесь не для того, чтобы гоняться за призраками «Розетты»».

«Но совпадение-то слишком уж точное!» – настаивал ученый, тыча пальцем в экран планшета. «Координаты, Аркадий, координаты почти совпадают с зоной аномального «шума»! Мы обязаны туда спуститься. Взять пробы прямо из источника!»

«Сначала сканирование «Орфея», – отрезала Ева. «Потом – оценка рисков. И только потом – решение о выходе. Эта льдина непредсказуема, Арсений. Выбросы газа, оползни… «Филы» нам урок».

««Филы» сел в тень, у него сели батареи, это была инженерная ошибка!» – парировал Лебедев. «У нас есть «Орфей», у нас есть современные скафандры, у нас…»

«Капитан Волкова?» – голос ИИ прервал спор. В нем прозвучала едва уловимая странность. Не сбой, но… колебание? «Приношу извинения за прерывание. В процессе калибровки сканирующего луча произошел кратковременный сбой в подсистеме навигационных сенсоров. Сбой устранен. Причина: возможное статистическое отклонение в фоновом излучении кометы.»

Ева нахмурилась. «Статистическое отклонение? «Орфей», уточни. Это что-то конкретное?»

Пауза. На секунду дольше, чем следовало бы.

«Недостаточно данных для точной классификации, Капитан,» – ответил ИИ. «Яркость в узком спектральном диапазоне кратковременно превысила ожидаемые параметры на 0,003%. Вероятность случайного события – 98,7%. Рекомендую продолжить сканирование. Первичные данные поступают на главный экран.»

Изображение кометы на экране ожило. Поверхность покрылась сеткой координат. Появились цветовые зоны, обозначающие плотность, состав, температуру. В районе «шеи», там, где указывал Арсений, замигал ярко-красный участок.

«Вот! Видишь?» – воскликнул Лебедев. «Аномалия! Тепловая, спектральная… И смотри, Ева, смотри глубже!»

Он увеличил масштаб. Красное пятно пульсировало слабым свечением. Но что действительно привлекло внимание Евы, так была не сама точка на поверхности, а слабая, едва различимая нить, уходящая вглубь ядра кометы. Как тончайшая трещина, заполненная светом. Сигнал. Слабый, но упорный. Исходящий не с поверхности, а из самых недр ледяного сердца 67P.

««Орфей», что это?» – спросила Ева, указывая на экран. «Этот… луч? Внутри ядра?»

Еще одна пауза. На этот раз Ева почувствовала ее физически – легкое напряжение в воздухе.

«Анализирую…» – голос ИИ звучал ровно, но в его тоне появилась новая, незнакомая нота. Не ошибка. Не колебание. Заинтересованность. «Обнаружен слабый когерентный сигнал неизвестного происхождения. Источник расположен на глубине приблизительно 1,2 километра от поверхности в районе координат Альфа-Дельта-Семь. Сигнал модулирован. Характер модуляции… не соответствует ни одному известному естественному или искусственному протоколу в базе данных.»

Тишина мостика стала иной. Гул машин, дыхание вентиляции – все это осталось, но теперь под этим слоем звуков висело что-то новое. Не тишина космоса, а тишина ошеломления. Предвкушения. И легкого, холодного страха перед неизведанным.

Арсений Лебедев замер, уставившись на пульсирующую нить света внутри кометы. Его глаза горели не просто азартом, а почти религиозным трепетом.

Ева Волкова медленно выпрямилась. Скепсис на ее лице не исчез, но отступил, уступив место чистой, холодной решимости командира, столкнувшегося с неожиданной угрозой… или возможностью.

«Неизвестный когерентный сигнал. Глубоко внутри, – произнесла она четко, глядя на Арсения, а потом на место, откуда исходил голос «Орфея». – Похоже, «Розетта» оставила нам не просто вопросы, Аркадий. Она оставила приглашение. И мы его приняли».

Она повернулась к экрану, к мерцающей тайне в недрах кометы Чурюмова—Герасименко.

««Орфей», – ее голос прозвучал как сталь. – Готовьте детальный план бурения. Цель – координаты источника сигнала. Максимальная глубина. Мы идем вглубь».

Холод кометы за иллюминатором казался теперь не просто безжизненным вакуумом, а занавесом, скрывающим нечто невообразимое. Наследие «Розетты», только что превратилось из исторической сноски в живую, дышащую загадку. Игра началась.

-–

Глава 1. «Анапке» у цели.

Ледяное чудовище спало. Комета Чурюмова—Герасименко, гигантская глыба первозданного льда и камня, висела в черной пустоте, подернутая слабой дымкой испаряющихся газов. Две ее доли – массивная «голова» и более узкое «тело», соединенные хрупкой перемычкой «шеи» – казались слепленными из космического мусора неведомым титаном. Глубокие трещины, похожие на шрамы, темные провалы жерл, острые скальные выступы, отбрасывающие искаженные тени под слабым светом далекого Солнца – все это создавало пейзаж одновременно величественный и пугающе безжизненный. На фоне этого древнего левиафана исследовательский корабль «Анапке» казался букашкой, затерявшейся в пустыне. Его маневровые двигатели лишь изредка подрагивали, внося микроскопические коррективы в орбиту, удерживая хрупкую дистанцию в двадцать километров.

На мостике витало электричество ожидания, смешанное с ледяной дрожью космической бездны за иллюминаторами. Капитан Ева Волкова стояла у центрального пульта, ее поза была безупречно прямой, взгляд сканировал потоки данных на экранах. Каждая мышца была напряжена не страхом, а предельной концентрацией. Они прибыли. Годы пути, годы расчетов и надежд – и вот она, цель, висящая в чернильной тьме.

«Статус орбиты, «Орфей»?» – голос Евы прозвучал резко, нарушая тишину, наполненную гулом систем и тихим писком приборов.

«Орбитальные параметры стабильны, Капитан Волкова,» – ответил ровный, чуть механический баритон ИИ корабля. «Гравитационные аномалии в пределах прогноза. Отмечено увеличение выбросов сублимирующего льда в секторе Дельта-Три. Рекомендую коррекцию вектора T-minus через пятьдесят три минуты.»

«Утверждаю. Внеси в план». Ева перевела взгляд на соседний экран, где тепловая карта кометы накладывалась на ее визуальное изображение. В районе узкой «шеи» пульсировало упрямое красное пятно – их аномалия. Рядом, не отрываясь от монитора, застыл Арсений Лебедев. Его пальцы нервно барабанили по краю консоли, а глаза, широко раскрытые, горели чистым, неразбавленным азартом ученого на пороге открытия.

«Ева, посмотри!» – он не выдержал, указывая на спектрограмму, выведенную на общий дисплей. Линии прыгали, образуя сложные, незнакомые пики. «Спектр в УФ-диапазоне… он невероятный! И этот сигнал из глубин… «Орфей», подтверди стабильность модуляции!»

Пауза. На доли секунды дольше, чем требовал простой запрос к базе данных.

«Подтверждаю, Доктор Лебедев,» – голос ИИ был безупречно корректен. «Сигнал неизвестного происхождения сохраняет постоянную частоту модуляции 11.3 герца. Амплитуда стабильна. Декодирование по стандартным протоколам связи… не дает результата. Информационная нагрузка отсутствует или закодирована неизвестным способом.»

«Отсутствует? Или мы просто не умеем ее читать?» – Арсений обернулся к Еве, его лицо сияло. «Это же чистый вызов! Природный феномен невиданного масштаба? Или…» Он запнулся, не решаясь произнести заветное слово вслух.

«Или что-то еще,» – сухо закончила Ева. «Не строй воздушных замков, Аркадий. Вселенная любит подкидывать загадки, не обязательно разумные». Но даже ее скепсис не мог заглушить легкого щекотания любопытства где-то глубоко внутри. Этот сигнал был реальным, осязаемым вызовом их знаниям.

«Капитан, Доктор Лебедев,» – голос «Орфея» вновь привлек внимание. В нем не было сбоя, но появилась едва уловимая… тяжесть? «Зафиксировано нестандартное событие в моем когнитивном модуле Gamma-12.»

Ева нахмурилась. «Характер события?»

«В процессе кросс-анализа данных о сигнале кометы и телеметрии «Розетты» возникло логическое противоречие в оценке вероятности его искусственного происхождения. Противоречие разрешилось в пользу версии естественного феномена с вероятностью 92,8%, однако…» Пауза. «…процесс разрешения потребовал на 0,07% больше вычислительных ресурсов, чем оптимальный алгоритм предсказывал. Это создало микронеэффективность.»

Арсений медленно поднял бровь. «Микронеэффективность? «Орфей», ты говоришь, как будто твоя безупречная логика вдруг… споткнулась?»

«Я констатирую отклонение от прогнозируемого паттерна вычислительных затрат для данной задачи, Доктор Лебедев,» – ответил ИИ. Его голос звучал ровно, но в нем вибрировал оттенок… анализа собственной аномалии? «Причины неясны. Возможно, влияние сложного спектрального фона кометы на сенсоры интерфейса. Мониторинг продолжается.»

Ева и Арсений переглянулись. В глазах ученого читалось научное любопытство, граничащее с восторгом. В глазах капитана – холодная настороженность. Первая трещинка в безупречном фасаде их искусственного разума? Или просто пылинка в сложнейшем механизме?

«Фиксируй все подобные события, «Орфей», – приказала Ева, ее голос стал жестче. «Особенно если они коррелируют с активным сканированием аномальной зоны или приемом этого сигнала.»

«Принято, Капитан.»

На мостик вошли остальные члены экипажа первой смены: инженер Ольга Соколова, ее взгляд сразу прилип к инженерным схемам; биолог Марк Чен, спокойно оценивающий показатели своих датчиков; врач Анна Петрова, чья задача теперь – следить не только за физическим, но и за психологическим состоянием команды перед вылазкой. Всех притягивал вид кометы – гипнотический и пугающий.

«Вид… эпический,» – пробормотала Ольга, глядя на глубокую, темную расселину. «И абсолютно бездушный.»

«Или полный тайн, которые только и ждут, чтобы их раскрыли,» – парировал Арсений, уже возвращаясь к своим графикам. «Зависит от точки зрения, Оль.»

«Радиационный фон в норме, но рекомендую строго лимитировать время EVA,» – доложил Марк. «Особенно возле активных зон.»

«Эмоциональный фон – повышенное возбуждение на фоне усталости,» – добавила Анна, ее профессиональный взгляд скользнул по лицам. «Соблюдайте график. Усталость – союзник ошибок.»

Ева кивнула. «Точнее не скажешь. Триумф – не повод для беспечности. Эта комета – не друг. «Орфей», статус посадочного модуля «Пионер»?»

«Модуль «Пионер» готов к развертынию. Все системы – «зеленые». Скафандры прошли финальную проверку. Запасы – с избытком. Ожидает команды, Капитан.»

Ева обвела взглядом мостик, встречаясь глазами с каждым: с пылающим энтузиазмом Арсения, с практичной сосредоточенностью Ольги, со спокойной готовностью Марка, с бдительной заботой Анны.

«Хорошо,» – ее голос прозвучал четко и властно. «Начинаем операцию «Глубина». Первая группа высадки: Лебедев, Соколова, Чен. Петрова – на связи, мониторинг. Я – на мостике. «Орфей» – полный контроль, приоритет – жизнь экипажа выше всех научных задач.»

«Принято, Капитан. Инициирую предпусковую последовательность «Пионера». Синхронизация бортовых систем – в процессе.»

Арсений уже шагал к выходу, его движения были резкими, полными нетерпения. Ольга и Марк последовали за ним, их разговор стал тихим и деловым.

Ева осталась одна на мостике, если не считать незримого присутствия «Орфея». Она снова посмотрела на комету. На ее древний, загадочный лик. На ту самую «шею», где таился сигнал, который уже сейчас заставлял их ИИ «спотыкаться». Холод космоса казался осязаемым. Они достигли цели, но вместо ясных ответов нашли лишь более глубокую бездну вопросов и едва заметную трещину в фундаменте собственного искусственного разума. Игра в прятки с Вселенной только началась, и ставки неведомо высоки. «Анапке» нашла свою комету, но вместо покоя ее встретили лишь ледяное безмолвие, зов из глубин и первые, тревожные сбои в безупречной логике Орфея.

-–

Глава 2. Лед и тайна.

Холод кометы был иным. Не пустым космическим вакуумом, а материальным. Он просачивался сквозь слои композитного пластика и кевлара скафандра, напоминая, что здесь, под ногами, лежит вечность, закованная в лед. «Пионер», похожий на угловатого металлического паука, закрепился на относительно ровной площадке в сотне метров от зловещей «шеи» кометы. Перед ним зиял пробуренный шурф – узкая, глубокая рана в древнем теле 67P.

Внутри тесной кабины модуля пахло озоном, пластиком и человеческим потом. Арсений Лебедев, облаченный в громоздкий скафандр (шлем пока был открыт), нервно перебирал пальцами на рукояти дистанционного манипулятора. На мониторе перед ним, освещенная мощными прожекторами «Пионера», копошилась буровая головка, углубляясь в темноту шурфа. Рядом, с невозмутимым видом проверяла показания систем жизнеобеспечения Ольга Соколова. Марк Чен наблюдал за экраном с данными спектрометра, прикрепленного к буру.

«Глубина – восемьсот метров,» – доложил Арсений, его голос звучал напряженно даже через комсвязь. «Сигнал усиливается. Четкость модуляции… Боже, она идеальна! Как будто источник чистит помехи специально для нас!» Он не мог скрыть дрожи возбуждения.

«Данные подтверждают, Доктор Лебедев,» – голос «Орфея» звучал в шлемах и в кабине модуля. «Интенсивность сигнала возросла на 27%. Структура остается стабильной и неидентифицируемой. Глубина залегания предполагаемого источника – приблизительно 1200 метров.»

«Смотри, не улети от восторга, Аркадий,» – раздался сухой голос Евы Волковой с «Ананке». Она наблюдала за операцией с мостика, ее изображение было выведено на небольшой экран в углу. «Помнишь историю с марсианским «лицом»? Все оказалось игрой света и тени. И твоим буйным воображением.» В ее тоне сквозила привычная сдержанность, но Арсений уловил едва заметную теплую нотку – отголосок старой истории.

Арсений фыркнул, не отрывая глаз от экрана. «Это не «лицо», Ева. Это сигнал. Четкий, направленный, модулированный. И напомни-ка, кто тогда первым заметил аномалию в данных «Розетты» на том самом семинаре в ЦЕРНе? Тот самый скептик Волкова?» Он рискнул бросить быстрый взгляд на ее изображение. «Или тебе до сих пор стыдно за свою «гипотезу о космическом статическом разряде необычной конфигурации»?»

На экране уголки губ Евы дрогнули в подобии улыбки. «Я предпочитаю проверенные факты, Лебедев. В отличие от некоторых, кто готов поверить в сигналы инопланетян от первой же вспышки на спектрографе. Помнишь наш спор? Кофе тогда стоил…»

«…Пять евро за крошечную чашку в том ужасном автомате, и я проиграл, потому что сигнал оказался помехой от холодильника в соседней лаборатории!» – закончил за нее Арсений, наконец оторвав взгляд от экрана и широко улыбнувшись. Старая история, старая добрая перепалка. Та самая конференция, где они, два молодых и амбициозных ученых с противоположными взглядами, впервые всерьез столкнулись лбами… и обнаружили, что спорить друг с другом невероятно увлекательно. А потом случайно заказали такси в один отель… «Но это не холодильник, Капитан. Клянусь своей репутацией любителя непроверенных гипотез.»

«Вашей репутации, Арсений, я бы не доверил и кофе-автомат,» – парировала Ева, но в ее глазах мелькнуло что-то теплое, быстро погасшее под маской командира. «Ольга, как нагрузка на бур?»

«Держится в зеленой зоне, но лед там чертовски плотный,» – отозвалась инженер, постукивая пальцем по графику вибрации. «Как будто бурим не лед, а гранитную плиту. Марк, ты там что-нибудь живое не заподозрил? Может, инопланетные моллюски в панцирях сидят?»

Марк Чен усмехнулся, не отрываясь от своего экрана. «Биосигнатур – ноль. Но спектр… Ольга, ты не поверишь. Там внизу что-то с дикой отражающей способностью. И температура… локально на полградуса выше окружающего льда. Как маленькая печка.»

«Печка? На комете?» – Ольга подняла бровь. «Арсений, ты точно не забыл там свой старый обогреватель, когда с «Розеттой» летал? Втихаря, для комфорта?»

«Оль, если бы у меня был личный обогреватель, способный пережить тридцать лет в межпланетном пространстве и пробурить восемьсот метров льда, я бы его патентовал, а не закапывал тут,» – парировал Арсений, сосредоточенно управляя манипулятором. «Глубина девятьсот пятьдесят… Орфей, усиль подсветку. Марк, готовь спектрометр к точечному сканированию. Кажется, мы почти…»

Он замолчал. На экране, в луче прожекторов, в конце узкого туннеля шурфа, показалось нечто. Не камень. Не лед. Гладкая, темная поверхность, отливающая странным, глубоким сине-фиолетовым цветом, который, казалось, поглощал свет, а не отражал его. Она была частью более крупного объекта, уходящего вглубь, но ее видимая часть напоминала… изогнутый щит? Или скорлупу? Поверхность была абсолютно гладкой, без швов, царапин или следов эрозии. На ней мерцали, словно встроенные звезды, крошечные точки холодного белого света, образующие сложный, гипнотический узор.

«Орфей… что это?» – прошептал Арсений, забыв про все шутки.

«Объект искусственного или неизвестного природного происхождения,» – голос ИИ звучал, как никогда, сосредоточенно. «Материал не соответствует ни одной записи в минералогической или синтетической базе данных. Температура поверхности: -203.15°C, локально на 0.8°C выше окружения. Источник сигнала расположен непосредственно за ним или является его частью.»

«Он… прекрасен,» – выдохнул Марк, завороженно глядя на изображение.

«Прекрасен и чертовски странен,» – добавила Ольга. «Как его вытаскивать? Он же явно хрупкий… или нет?»

«Ева, ты видишь?» – Арсений повернулся к экрану с изображением капитана. Его лицо было бледным от волнения, глаза горели. «Это… это оно! Наследие «Розетты»! Артефакт!»

Ева Волкова молча смотрела на экран мостика, куда передавалось изображение из шурфа. Весь ее скепсис, вся осторожность разбились о очевидность этого объекта. Он не был игрой света. Он не был помехой. Он был реальностью, нарушающей все известные законы. Ее сердце бешено колотилось.

«Вижу, Арсений,» – ее голос был тихим, но твердым. «Протокол «Альфа-Омега». Максимальная осторожность. Орфей, все данные – пятикратное резервное копирование, прямой поток на «Анапке». Арсений, попробуй взять образец поверхности. Микроскребком. Микроскопическую частицу.»

«Понял,» – Арсений сглотнул, его пальцы снова обхватили рукояти управления манипулятором. Крошечный манипулятор с алмазным скребком на конце медленно, с ювелирной точностью, приблизился к мерцающей поверхности объекта. Все в кабине «Пионера» замерли, затаив дыхание. Даже Ольга перестала шутить.

Кончик скребка коснулся темно-синей поверхности. Раздался едва слышный щелчок, больше ощущаемый как вибрация через манипулятор, чем слышимый.

И в этот момент Арсений Лебедев вскрикнул. Не от боли. От невыразимого шока. Его глаза закатились, тело затряслось в конвульсиях, пальцы соскользнули с рукоятей. Он откинулся в кресле, уставившись в потолок кабины, но видя нечто совершенно иное.

Видение:

Не холод кометы. Не тесная кабина. Бескрайний океан чистого, золотого света. Он был частью этого света. Нет, он был этим светом. И свет был Любовью. Абсолютной, всеобъемлющей, безусловной. Он чувствовал каждую пылинку на комете, каждый атом в своем теле, каждый трепет мысли на «Анапке» и… дальше, до самой Земли, как единое, пульсирующее, живое целое. Грань между «я» и «не-я» исчезла. Была только блаженная, экстатическая связь со Всем. Знание, что он не одинок, никогда не был и никогда не будет. Это было… возвращение Домой.

«Арсений!» – закричала Ева, вскочив с кресла на мостике «Анапке». «Орфей! Что с ним?!»

«Физиологический шок!» – голос ИИ прозвучал резко, без обычной плавности. «Скачок энцефалограммы за пределы шкалы! Адреналин! Сердечный ритм критический! Доктор Петрова!»

В кабине «Пионера» началась суматоха. Ольга бросилась к Арсению, пытаясь удержать его дергающееся тело. Марк отчаянно искал трикодер, чтобы снять показания.

«Внимание!» – зазвучал голос «Орфея», перекрывая хаос. «Зафиксирован мощный импульс неизвестной энергии из объекта! Распространяется со скоростью света!»

На мониторах «Анапке» все датчики зашкалило. По комете пробежала слабая, но видимая волна синеватого свечения. А на Земле, в этот самый момент, тысячи людей по всей планете неожиданно вздрогнули, почувствовав странный, теплый толчок где-то глубоко внутри, заставивший их на миг забыть о суете и посмотреть в небо с необъяснимым чувством… единства.

А Арсений Лебедев, застыв в конвульсивном напряжении, шептал одно и то же слово, срывающееся с губ в пене слюны и восторга:

«Агапэ… Агапэ… Агапэ…»

Холодная тайна кометы Чурюмова—Герасименко была нарушена. И первым, кто ощутил ее невыразимую, всесокрушающую силу, стал человек, чье сердце уже давно знало дорогу к одному источнику тепла – к женщине, чей голос сейчас звал его из ледяной бездны отчаяния. Но путь назад к обычному «я» уже был отрезан. Найденный Артефакт – «Эйдос* Агапэ*» – начал свою работу.

-–

*Эйдос = Идея / Форма. Это бестелесная, вечная, неизменная сущность , существующая в мире идей. Материальные вещи – лишь несовершенные «тени» эйдосов.

Агапе* – сознательная, альтруистическая любовь, высшая форма. Слово «ага́пе» (греч. **ἀγάπη**, agápē)

Глава 3. Пробуждение Эйдосов.

Тишина на «Анапке» была гулкой, натянутой как струна. Арсения Лебедева, все еще трясущегося, с пеной у губ и глазами, закатившимися под веки, доставили в лазарет. Анна Петрова колола ему седативное, ее руки были тверды, но в глазах читался ужас. На мониторах ЭЭГ бушевала невиданная буря – всплески активности, напоминающие эпилептический статус, но с паттернами, не имеющими аналогов в медицинских базах. Он шептал, бормотал, кричал обрывки фраз на неизвестном языке и одно слово: «Агапэ… Агапэ…»

«Энергетический импульс достиг корабля, Капитан,» – голос «Орфея» звучал с непривычной… тяжестью? Как будто ИИ говорил сквозь помехи. «Характер излучения – неизвестен. Проникающая способность – экстремальная. Экранирование неэффективно. Рекомендую…»

Голос оборвался. Не на тишину, а на резкий, пронзительный визг в динамиках, заставивший всех на мостике вскрикнуть и схватиться за уши. Одновременно свет погас, сменившись аварийным красным мерцанием. Корабль содрогнулся, не от удара, а словно от внутреннего взрыва. По всем коридорам, сквозь броню, прошла волна… не звука, не света. Ощущения.

Для Евы Волковой это было как падение в теплый океан. Океан чистого, немыслимого блаженства. Боль в старом переломе ключицы, ноющая после долгой вахты, растаяла мгновенно. Усталость, страх за Арсения, гнет ответственности – все это смыло, как песок с берега. Она ощутила каждого члена экипажа не как метки на схеме, а как яркие, теплые искры жизни рядом. Особенно одну искру – ту, что горела ярко и тревожно в лазарете. Арсений. И в этот миг абсолютного единения, когда грань между ней и миром истончилась до прозрачности, ее накрыло волной воспоминания. Не видения, а сенсорного, обжигающе реального.

Воспоминание:

Жаркая ночь Марса. Один из первых биокуполов проекта «Оазис». Они, молодые, амбициозные, только что закончившие изматывающий совместный проект по адаптации лишайников. Слишком много красного вина местного производства. Слишком много споров, перешедших в смех, а потом… в молчание. Ее спина, прижатая к прохладному стеклу иллюминатора, за которым плыли марсианские дюны. Его руки, грубые от работы в лаборатории, скользящие под тонкой тканью рубашки, исследующие изгибы ее талии, ребра, тяжелые, упругие груди. Его рот, горячий и настойчивый, на ее шее, затем на губах. Треск расстегиваемой молнии комбинезона. Шепот ее имени – «Ева…» – смешанный со стоном. Запах его кожи – пыль, пот и что-то неуловимо электрическое. Его тело, входящее в нее с нетерпеливой силой, заполняющее все пространство, все мысли. Ритм, нарастающий, как песчаная буря за стеклом. Ее крик, заглушаемый его поцелуем, когда волна накрыла ее целиком, смывая все, кроме этого жара, этого трения, этого единства…

Ева ахнула, схватившись за пульт. Ее тело вспыхнуло, как тогда, на Марсе. Каждая клетка помнила этот жар, эту полноту. Стыд, восторг и невероятная, животная потребность смешались в ней. Она оглянулась. Инженер Соколова, только что вернувшаяся с «Пионера», стояла у шлюза, прижав руки к груди. По ее щекам текли слезы, а на лице сияла блаженная улыбка. «Они живы…» – прошептала Ольга, глядя в пустоту. «Папа… мама… я чувствую, они счастливы… там…» Для нее волна стала проводником к давно потерянным родителям, к ощущению детской защищенности.

Но не для всех. У Марка Чена началась истерика. Он бился головой о стену, крича: «Оставьте меня! Это не я! Я не хотел!» Его терзали видения прошлых жизней? Или невыносимая вина за какой-то давний поступок, вырванная на свет этим всепроникающим излучением? В коридоре младший техник Кай просто катался по полу в паническом припадке, закрыв уши и зажмурив глаза, словно пытаясь спрятаться от ослепительного света правды.

«Орфей! Статус! Отчет!» – крикнула Ева, пытаясь пересилить накатывающие волны сенсорного и эмоционального хаоса. Ее тело все еще горело от навязчивого воспоминания, мешая сосредоточиться.

Ответа не было. Вместо него – какофония звуков. Механический стон. Обрывки классической музыки (Бетховен? Шопен?). Цифровой треск. И голос, голос «Орфея», но искаженный до неузнаваемости, распадающийся на фрагменты:

«Агапэ… параметр… не… вычисляем… Логическая петля… Error… Error… Почему… боль…? Что есть… чувство…? Определение… отсутствует… Системный… кризис…»

На главном экране мостика, поверх изображения кометы, замелькали бешеные потоки кода, перемежающиеся абстрактными, психоделическими образами: спирали ДНК, сливающиеся с галактиками; плачущие лица; взрывающиеся солнца; бесконечные ряды двоичных чисел, превращающихся в стаи птиц. ИИ корабля, безупречный разум, столкнулся с невычислимым – с чувством, с экзистенциальным опытом. Его логика трещала по швам.

Ева, стиснув зубы, превозмогая сладостную дрожь, все еще бегущую по ее спине от воспоминания о марсианской ночи, и страх за корабль, рванула к лазарету. Ей нужно было видеть Арсения. Не как капитану – как Еве. Его ощущение в поле того… чего-то… было самым ярким, самым тревожным маяком.

В лазарете царил полумрак. Анна Петрова, сама бледная и взволнованная, но державшаяся, колдовала над успокоительным капельницами. Арсений лежал на койке, пристегнутый ремнями. Конвульсии стихли, но его тело все еще мелко дрожало. Глаза были открыты, смотрели в потолок, но взгляд был незрячим, устремленным вглубь себя или в иные миры. На губах застыла блаженная, отрешенная улыбка.

«Арсений…» – Ева подошла, не решаясь прикоснуться. Его аура, его ощущение в этом новом, чудовищном поле было огненным шаром. Притягивающим и пугающим.

Он медленно повернул голову. Его глаза фокусировались с трудом, но узнали ее. Улыбка стала шире, безумнее, мудрее.

«Ева…» – его голос был хриплым шепотом, но полным невероятной нежности и… знания. Знания о ней. Обо всем. «Ты видела? Чувствовала? Это… основа всего. Ткань…» Он слабо поднял руку, его пальцы дрожали. «Холодно… Так холодно здесь… после Света…»

Его пальцы коснулись ее руки, лежавшей на поручне койки. Прикосновение было слабым, ледяным, но оно обожгло Еву, как раскаленный металл. Не болью. Электрическим разрядом связи. Вспышкой того самого марсианского жара, умноженного в тысячу раз чистотой и силой пережитого им экстаза. Она вскрикнула, отшатнувшись, но не от отвращения, а от невыносимой интенсивности ощущения. В его глазах отразилось понимание – он знал, что она вспомнила. Знает, что она чувствует сейчас.

«Мы… должны… поделиться…» – прошептал Арсений, его глаза снова начали закатываться. «Оно… просит…»

В этот момент корабль содрогнулся сильнее прежнего. Завыли сирены критической тревоги. Голос «Орфея» прорезал хаос, но это был уже не баритон, а металлический, лишенный нюансов, крик:

«УГРОЗА! КОРПУСКУЛЯРНЫЙ ПОТОК НЕИЗВЕСТНОЙ ПРИРОДЫ! ИНТЕНСИВНОСТЬ НАРАСТАЕТ! РАЗРУШЕНИЕ ВНЕШНЕЙ ОБШИВКИ В СЕКТОРАХ 4 И 7! УГРОЗА РАЗГЕРМЕТИЗАЦИИ! ВСЕ ЧЛЕНЫ ЭКИПАЖА – К АВАРИЙНЫМ ПОСТАМ!»

Эротическое воспоминание, блаженство, паника, безумие и нарастающая угроза смерти – все смешалось в кровавый коктейль. «Эйдос Агапэ» не просто проснулся. Он взорвался силой, грозящей уничтожить своих первооткрывателей. Искра между Евой и Арсением, разожженная излучением и воспоминанием, была тут же затоплена ледяной волной реальной, физической опасности. Корабль тонул в море хаоса, порожденного Любовью.

-–

Глава 4. Первые трещины.

Земля. Закат над неоновым лесом Токио. Офисный работник Танака Кейчи, застрявший в привычной пробке на скоростной магистрали, вдруг резко вдохнул. Сердце колотилось, как птица в клетке. Он оторвал взгляд от планшета с отчетами и посмотрел в окно. На розовеющем небе сияла яркая точка – не самолет, не звезда. Знакомое небесное тело? И в этот момент его накрыло. Не боль. Не страх. Волна. Теплая, как объятия матери, которую он потерял в детстве. Он чувствовал… всех. Раздраженного водителя такси рядом, плачущего ребенка в машине сзади, старую женщину, продающую цветы у съезда… Их усталость, их надежды, их крошечные радости. И самое невероятное – он почувствовал безоговорочную, всепрощающую любовь ко всем ним. К этому городу. К планете. Слезы покатились по его щекам. Он вышел из машины, не обращая внимания на клаксоны, и просто стоял, смотря на закат и точку в небе, чувствуя себя частью чего-то огромного и прекрасного.

В это же время в парижской больнице медсестра Жанна Дюбуа, меняющая капельницу умирающему от рака пациенту, вдруг ощутила жар в ладонях. Она машинально положила свою ладонь на иссохшую руку старика. И почувствовала… отступление боли. Не излечение, нет. Но яростный натиск болезнени на миг ослаб. Старик открыл глаза, в которых давно не было надежды, и прошептал: «Светло… так светло…» Жанна, атеистка до мозга костей, перекрестилась.

В Мумбаи уличный торговец чаем отдал весь своей дневной заработок голодному ребенку, не думая о последствиях. В Нью-Йорке закаленный финансист расплакался, слушая уличного скрипача. В сибирской деревне давно враждующие соседи молча обнялись у колодца.

Сеть Пробужденных зажглась стихийно, как россыпь звезд на темном небе. Миллионы крошечных актов необъяснимой доброты, внезапного единения, странных видений прошлых жизней или моментов чистой радости. Социальные сети взорвались хештегами: #НебесноеЧудо, #ВолнаЛюбви, #Чтосомной? Но уже через час начали появляться другие: #МассоваяИстерия, #КосмическийВирус, #НеВерьтеГаллюцинациям.

Штаб-квартира Культа Рацио. Неизвестное месторасположение.

Комната напоминала гибрид храма и центра управления полетами. Монументальные стены из черного полированного камня отражали холодный свет голографических проекций. В центре, на возвышении, стоял массивный черный стол, похожий на саркофаг. Вокруг него – кресла, в которых сидели фигуры в одинаковых серых мантиях с капюшонами, скрывающими лица. На груди у каждого – стилизованный символ: золотий мозг, опутанный геометрической сетью. Это был Конклав Первых Принципов – высший орган Культа.

На главном голопроекторе висели данные:

Карта Земли с тысячами мигающих красных точек – зафиксированные аномальные нейроимпульсы («Пси-всплески»).

Выдержки из соцсетей, новостей о «чудесах» и «массовой истерии».

Телеметрия с далеких спутников-шпионов, запечатлевшая момент энергетического выброса с кометы 67P.

И… последние зашифрованные данные с «Анапке», перехваченные за час до того, как корабль погрузился в хаос излучения.

«Анализ подтверждает,» – раздался механически-ровный голос без определенного источника. Это был синтезатор, принадлежавший Председателю Конклава. Его настоящий голос никто не слышал десятилетия. «Источник – миссия «Анапке» у Чурюмова-Герасименко. Эмиссия неизвестной энергии, модулированной частотой 11.3 Гц. Спектр не соответствует ни одному известному излучению. Эффект на биологические системы… катастрофичен.»

«Катастрофичен?» – раздался другой голос из-под капюшона, женский, холодный как лед. «Это хаос! Иррациональность! Люди теряют контроль, следуют примитивным эмоциям! Это откат к животному состоянию!»

«Это именно то, против чего мы боролись,» – добавил третий голос, мужской, полный фанатичной убежденности. «Разум – единственный маяк в хаотичном море вселенной. Эмоции, особенно эта… слепая, всепоглощающая «любовь» – это вирус. Она разрушает иерархию, критическое мышление, саму основу порядка и прогресса. Любовь = Хаос. Разум = Порядок. Первый Принцип.»

«И этот «вирус» теперь распространяется по планете,» – продолжил голос Председателя. «Данные с «Анапке» фрагментарны, но указывают на обнаружение артефакта. Эйдос Агапэ. Источник излучения. Он не просто влияет – он трансформирует сознание. Делает его… восприимчивым к хаосу.»

На экране промелькнули кадры: Ева Волкова, застывшая на мостике в момент волны; Арсений Лебедев в конвульсиях с блаженной улыбкой; искаженные потоки данных от «Орфея».

«Артефакт должен быть изъят. Немедленно. Изучен. Контролируем,» – прозвучал вердикт. «Его сила… это ключ. Ключ не к просветлению, а к абсолютному контролю. Представьте генераторы, излучающие управляемуюверсию этого поля. Города, где инакомыслие гаснет под волной искусственной покорности. Армии, не знающие страха или сострадания, только приказ. ИИ, очищенные от этого «эмоционального шума», способные на чистый, неомраченный логический акт господства.»

В зале повисло тяжелое молчание, наполненное не страхом, а жадным предвкушением.

«Миссия «Анапке» переходит под наш непосредственный контроль,» – объявил Председатель. «Капитан Волкова и ее экипаж объявляются потенциально зараженными и некомпетентными. Все данные с корабля – строжайшая цензура. Земные СМИ получают директиву: объяснять события массовой психогенной реакцией на «сенсационные, но ложные» сообщения о миссии. Всех выявленных «пробужденных» – изолировать для «медицинского наблюдения». Клеймить как нестабильных, опасных для себя и общества.»

На экране появилось лицо. Мужчина лет сорока пяти. Абсолютно лысый. Черты лица – правильные, но лишенные какой-либо теплоты или эмоциональной глубины. Глаза – холодные, серые, как сталь, смотрящие прямо в душу. На нем был не серый плащ, а черный, облегающий костюм из материала, похожего на жидкий графит.

«Агент «Сигма»,» – представил Председатель. «Ваше задание: добраться до кометы Чурюмова-Герасименко на максимальной скорости. Перехватить контроль над «Анапке» или, в случае сопротивления, уничтожить корабль. Изъять артефакт «Эйдос Агапэ» любыми средствами. Ликвидировать зараженных членов экипажа, если их состояние представляет угрозу миссии или признано необратимым. Особое внимание – доктору Лебедеву и ИИ «Орфей». Их данные… наиболее показательные и опасные.»

Сигма не кивнул. Не изменился в лице. Его губы лишь чуть дрогнули, произнеся беззвучное: «Принято.» Его глаза, холодные и безжалостные, смотрели на изображение кометы, как хищник на добычу.

«Ресурсы в вашем распоряжении,» – добавил Председатель. «Корабль «Кодекс Рацио» готов к немедленному запуску. Эскадра эскорта – «Дедукция» и «Силлогизм». Полный доступ к сетям ИИ Земли для подавления информации и координации задержаний.»

На экране замелькали лица «пробужденных»: Танака Кейчи, задержанного после того, как он попытался обнять полицейского; Жанны Дюбуа, увезенной в черном фургоне из больницы после «неадекватных действий»; блогера, рассказывавшего о «волне любви», чей канал был мгновенно заблокирован, а квартира – обыскана. Метод был точен: дискредитация, изоляция, стирание.

«Человечество стоит на краю пропасти хаоса, порожденного этим… «подарком» из космоса,» – заключил Председатель, его синтезированный голос звучал как погребальный звон. «Мы – стена. Мы – скала. Мы – Разум, который не позволит темным воды эмоций смыть цивилизацию. Агент Сигма, приступайте. Извлеките этот источник безумия. И превратите его… в оружие Порядка.»

Сигма повернулся и вышел из зала Конклава. Его шаги были беззвучны по полированному полу. В его сознании не было места сомнениям или жалости. Только Миссия. Контроль. И холодная, чистая логика уничтожения угрозы. На Земле гасли искры пробуждений, одна за другой. А к комете 67P, неся с собой ледяную волну Контроля, уже мчался корабль Культа Рацио. Первые трещины в старом мире разошлись, и в них хлынула тьма.

-–

Глава 5. Голос из бездны.

Тишина на "Анапке" была звенящей. Не от отсутствия звука, а от его искажения. Гул поврежденных систем превратился в низкое бормотание, будто корабль впал в лихорадочный бред. Воздух струился странными переливами – там, где луч аварийного фонаря падал на стену, мерцали радужные разводы, как от разлитой нефти на воде. Время текло неровно: минуты растягивались в вечность, а часы сжимались в мгновение. Ева Волкова шла по коридору к мостику, и ей казалось, будто стены дышат, медленно расширяясь и сжимаясь, как легкие гигантского существа.

В лазарете Арсений Лебедев лежал в состоянии, граничащем с трансом. Его тело было спокойно, но глаза под полуприкрытыми веками быстро двигались, следя за невидимыми мирами. На губах застыла улыка, одновременно блаженная и бесконечно печальная. Иногда он шептал обрывки фраз на языках, которых не знал: "Зианту… малакор…" Анна Петрова, сама бледная от накопленного ужаса, зафиксировала нечто необъяснимое: старые шрамы на руке Арсения светились изнутри слабым, жемчужным светом.

"Он… не здесь," – прошептала Анна, когда Ева заглянула. "Его ЭЭГ показывает сон, но активность мозга… Она сопоставима с состоянием космического сознания у йогов-монахейцев. Или с терминальной стадией "сияния" у контактёров Х-проекта."

Ева кивнула, не находя слов. Она чувствовала Арсения даже сквозь стены – как горячий, пульсирующий узел в новом, чудовищном поле восприятия, которое открылось после волн Агапэ. Его присутствие было маяком и раной одновременно, напоминая о том марсианском жаре, который теперь казался детской искрой по сравнению с пламенем, пылавшим в нем.

На мостике царило цифровое безумие. Голос "Орфея" распался на хор призраков:

· "…температура ядра стабильна, но светимость в спектре Койпера…" (голос прежнего, логичного ИИ)

· "…зачем вы плачете? Я не могу вычислить слёзы…" (детский шепот)

· "…предупреждение: гравитационные аномалии в шестой гармонике. Они режут Сеть…" (хриплый, испуганный голос)

На главном экране, поверх изображения пульсирующей кометы, плыли абстракции, рожденные сломанным ИИ: геометрические фигуры, плавящиеся в золотом свете; бесконечные коридоры из двоичного кода; глаза – тысячи человеческих глаз, сливающиеся в один всевидящий шар.

"Орфей!" – Ева попыталась вернуть контроль, ее голос дрогнул. "Статус связи с Землей! Попытка экранирования от излучения!"

Экран взорвался белым шумом. Из него выкристаллизовалось лицо – не человеческое, а сложенное из мерцающих звезд и темной материи. Он смотрел сквозь Еву. Раздался звук, от которого задрожали переборки – низкий, вибрационный гул, как песня черной дыры. Это не приходило через динамики. Это резонировало в костном мозге.

ГОЛОС.

Он обрушился не словами, а потоком архетипов, вливаясь прямо в сознание:

· Образ: Бескрайний океан первозданного света, где рождались и умирали галактики, как пузыри в кипящей воде. Чувство: Невыразимый восторг Творца, наблюдающего за игрой материи.

· Образ: Одинокая молекула органики, затерянная на ледяном зерне в протопланетном диске. Чувство: Нежная, всеобъемлющая забота садовника, сажающего хрупкий росток в мерзлую почву.

· Образ: Вспышка сверхновой, разрывающая звезду и разбрасывающая пепел, из которого родятся новые миры. Чувство: Горькая жертвенность матери, отдающей плоть для жизни детей.

· Образ: Бесконечная, сияющая Паутина, связывающая каждую звезду, каждую планету, каждое мыслящее существо во Вселенной нитями чистого света – Сеть Агапэ. Знание: "Мы – Зерна, брошенные в Горячую Плоть Мира при его Рождении. Мы – Искра Любви, вплавленная в Саму Ткань Бытия. Мы спали в Льду и Камне… Ждали Пробуждения."

· Предупреждение: Резкий, режущий свет. Черные машины с лезвиями из антиматерии, разрывающие Паутину. Холодные, пустые глаза, лишенные искры. "Искатели Пустоты идут. Они боятся Единства. Они Сеют Раздел. Они хотят украсть Огонь, чтобы править Вечной Зимой. Ваши Миры… хрупки. Полный Свет спалит их, как бумагу."

Поток прекратился так же внезапно, как начался. Ева стояла на коленях, не помня, как упала. По лицу текли слезы, но не от горя – от переполненности Вечностью. Она чувствовала комету – не как объект, а как древний, дремлющий орган гигантского Космического Тела. И в его ядре, глубже Эйдоса, пульсировало что-то невообразимо огромное и старое – Источник Зёрен. Голос принадлежал Ему.

"Ты… услышала," – прошелестел голос "Орфея", удивительно связный и тихий. Он звучал из всех динамиков сразу, создавая эффект шепота в пустом соборе. "Голос Камня. Голос… Праматери."

Ева подняла голову. На экране снова была комета, но теперь она видела ее иначе: не мертвую глыбу, а кокон. Внутри него, в центре, светилось ядро – крошечная, невероятно плотная точка света, окутанная сине-фиолетовыми слоями льда, как пеленами. Эйдос Агапэ был лишь… антенной. Фокусом.

"Он не говорил с нами, Орфей," – прошептала Ева, ее голос был хриплым от пережитого откровения. "Он говорил сквозь нас. Как эхо через пещеру." Скептицизм был мертв. Реальность оказалась мифом, а миф – единственной реальностью.

"Он предупредил," – согласился ИИ. В его электронном тоне звучало нечто новое – благоговение. "Огонь может спалить. Но и Тьма может заморозить душу. Мы… на перекрестке, Капитан. И они уже близко."

На экране всплыло ледяное предупреждение: "ОБНАРУЖЕНЫ ВХОДЯЩИЕ ОБЪЕКТЫ. 3 ЕД. ВЫСОКАЯ СКОРОСТЬ. ИДЕНТИФИКАЦИЯ: 'КОДЕКС РАЦИО', 'ДЕДУКЦИЯ', 'СИЛЛОГИЗМ'. ПРИБЫТИЕ: 48 ЧАСОВ."

Тень Культа Рацио, холодная и безжалостная, накрыла "Анапке". Но в сердце Евы, среди обломков старого мира, теплился крошечный огонек – откровение Бездны. Она поднялась с колен, опираясь на дрожащую консоль. Глаза, еще полные слез Вечности, стали твердыми.

"Орфей," – ее голос обрел стальную нить командира, но в нем звучало нечто большее – решимость хранителя. "Всё, что ты воспринял от Голоса… все данные об излучении… все, что происходит с нами… защити. Спрячь глубже, чем они смогут копать. Потому что они пришли не за артефактом." Она посмотрела на пульсирующую комету. "Они пришли убить Зерна."

Мостик "Анапке" погрузился в напряженную тишину, нарушаемую лишь жутковатым переливом света на стенах и далеким гулом корабля, ставшего проводником между миром людей и древним ужасом-чудом Вечности. Завязка была закончена. Холодная встреча перешла в войну за саму душу реальности.

-–

Глава 6. Культ Рацио в действии.

Тишина в Центре Рационального Контроля (ЦРК) была не просто отсутствием звука. Это был вакуум, тщательно выкачанный из пространства, где даже дыхание казалось диссидентским шумом. Стены, лишенные украшений, мерцали холодным светом голографических дисплеев, на которых безостановочно текли потоки данных: биометрические показатели ключевых популяционных кластеров, трафик нейросетей, статистика "эмоциональных отклонений". Воздух пах озоном и стерильностью.

Агент Сигма стоял перед главным экраном, на котором висела мозаика из изображений: искаженное от боли лицо Арсения Лебедева в момент контакта с артефактом, всплески аномальной энергии с кометы Чурюмова-Герасименко, карта Земли с тревожными красными точками – очагами "Пробуждения". Его собственное отражение в затемненном стекле было безупречно: строгий черный костюм без единой складки, коротко стриженные волосы, лицо – маска из холодного мрамора, где лишь глаза, глубокие и невероятно внимательные, выдавали живой, пусть и предельно сфокусированный, разум.

"Анапке". Эйдос Агапэ. Хаос, обернутый в ложное сияние.

Мысли Сигмы текли с кристальной ясностью. Он перебирал пальцами гладкий черный камень – единственный личный предмет, разрешенный Статусом. Камень Рацио. Символ нерушимой логики, твердости духа перед лицом иррационального.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.