# Шестой игрок

Ульяна Птичка

Когда-то они были неразлучны. Теперь – компания бывших друзей, случайные незнакомцы, каждый со своей болью. Летом им приходит странное приглашение. Место. Дата. Никаких объяснений. Один загородный дом. Одна игра.

Здесь нет зрителей, нет победителей. Только раскалённые добела обиды, невысказанные признания и страшные секреты, которые легче унести в могилу.

Но игра уже началась. И выйти из неё можно только раскрыв правду.

## Пролог

Игры начинаются не с правил. А с желания выиграть.

Но эта игра не про баллы. Не про победителей. И уж точно не про зрителей. Она про пятерых, что забыли, каково это – смотреть друг на друга по-настоящему.

И про шестого, который все это устроил.

Сообщения пришли летом. В июле, когда все сессии были закрыты, книги сданы в университетские библиотеки, а время тянулось медленно в сравнении со стремительным июнем и совсем беспощадным августом.

Все пятеро приехали в указанное место, хотя могли этого не делать. Но так это и бывает с бывшими друзьями: если кто-то зовет – ты идешь. Хоть просто посмотреть, что там. Хоть просто доказать, что тебя это больше не волнует. Хоть просто вспомнить, что когда-то ты был частью чего-то настоящего.

Игра началась, пусть никто и не крикнул «Поехали», не нажал на «Старт» и не услышал свисток.

Никто даже не понял, в какой момент стал ее участником.


## Глава 1. Вам нужны особые приглашения?


Его имя во многих культурах звучит по-разному – кто-то кличет его тезок своими в доску Филиппами, кто-то венценосными Филиппами. В паспортных столах, приемных комиссиях и в отделах кадров его носители становятся причиной одного и того же мучительного вопроса: «Здесь точно две «Пэ»?» – вопроса, который иногда ставит в тупик даже самих Филиппов. Слово повторяется, крутится на языке, пока не теряет смысл.

Чтобы не испытывать бюрократических казусов, приступов лингвистического замешательства и просто облегчить себе жизнь, Фил сменил имя при первой подвернувшейся возможности. На Фила, соответственно.

Не в последнюю очередь из-за того, что он в принципе был ленивым человеком, чтобы выводить по девять букв за раз. И это только на имя.

Следующей его идеей было вычеркнуть фамилию – в буквальном смысле. Поставить прочерк и жить спокойно. Он, конечно, не был наследником какого-нибудь великого рода, но родители выступили против такого поворота в генеалогическом древе. В результате сошлись на компромиссе: Фил может взять фамилию жены, когда (и если) найдет такую, что согласится.

Он так зациклился на звучании фамилий, что при знакомстве с девушками сначала спрашивал ее, а только потом имя. Именно поэтому особенно переживал расставание с девчонкой по фамилии Ли: слишком красиво, чтобы не страдать.

Лето – прекрасная пора. Для всего, кроме татуировок. Об этом знают все новички по обе стороны татуировочной машинки. Солнечные лучи, которые обманчиво ласкают кожу, уничтожают пигменты своим ультрафиолетом. Разгоряченное тело, – со стороны может сексуально двигаться под томный бит на какой-нибудь вечеринке, – но почти всегда потное и липкое, что делает его рассадником инфекций. А вода, такая манящая в зной, может подарить не облегчение, а гангрену.

Фил давно был не новичком в области переноса рисунков на тело. Его путь начался в пятнадцать. Тогда он купил простенькую иглу, дешевый пигмент. А под рукой оказалась, к счастью или к несчастью, его же вторая рука.

Сначала были пальцы правой ладони – крестики, точки, сердечки, бессмысленные буквы, выдранные из чьей-то жизни в интернете. Кривые засечки, стрелы, нелепая пальма.

Поэтому он больше он не здоровался за руку. Не потому что высокомерный. Просто не хотел, чтобы все видели этот расплывшийся ужас. Кошмарную пальму, которая больше напоминает облезшего одуванчика. Методом проб и ошибок он выяснил, что большинство людей здороваются именно правой рукой, даже если они, как и Фил, левши.

Потом он переключился сразу на предплечье, решив пощадить остальную часть своей ладони и особенно чувствительные костяшки. К счастью, шестнадцатилетний Фил мыслил не слишком грандиозно для своего возраста, поэтому не замахнулся на какой-нибудь портрет в жанре реализма, а ограничился парой десятков мелких тату в виде животных, надписей с грамматическими ошибками и силуэтов женщин, в основном обнаженных (ему все же было шестнадцать).

С появлением первой автоматической машинки и кое-каких навыков работы с ней, в дело шло все, что приходило в голову. Машинка жужжала, кожа горела, краска въедалась в тело, как память. Он чувствовал себя почти профессионалом. Начал делать друзьям. Потом друзьям друзей. Потом – себе снова. Не потому что было нужно, а потому что не мог остановиться.

Фил не пытался быть глубоким. Он не называл татуировки искусством, не говорил, что «каждая линия – это я». Он просто любил, когда на теле что-то есть. Когда пустое место – не пустое. Когда кожа говорит, даже если рот молчит.

По его мнению, вкладывать слишком много смысла в татуировки – глупо. Недальновидно. Почти каждая, даже самая значимая, со временем теряет силу: даты перестают что-то значить, питомцы умирают, близкие уходят, чувства обесцениваются или тускнеют. У Фила и самого было несколько таких рисунков. Когда-то он делал их с дрожью в пальцах – теперь они вызывали лишь смутную, неприятную тяжесть.

Еще он не любил полемику о том, что же будет с татуировками в старости, куда они сползут и на чем будут болтаться. Значимость тела, его формы и вида – переоценены. Филу, наоборот, нравилось думать о том, как однажды его дурацкие зарисовки повеселят патологоанатома. Возможно, он улыбнется от вида кривого кота на плече, узнает слова песни, задумается над датой, задастся вопросом: что значит цифра «6»? – и посмеется над мемом десятилетней давности. Возможно, он даже сможет расшифровать его самое грустное воспоминание – то, что набито в области сердца. Перед тем, как это сердце достать.

Что касается татуировок летом – для Фила это было табу. Он редко открывал свою студию во время летних каникул и брался только за небольшие работы. Однако вечером того дня, когда пришло сообщение, он был на месте, хоть и не должен был.

Старый знакомый буквально поклялся всем, что у него есть, что он будет крайне осторожен и поместит себя чуть ли не в стерильный бокс, как только Фил закончит с рисунком его новой девушки во всю спину.

Несколькими днями раннее, сидя в баре, он поведал такую историю любви, которую можно было вставить во все толковые словари, как определение слова «любовь». Или «наивность».

Фил выслушал. Глотнул пива. Почесал заросший затылок. Глотнул еще. И кивнул. С условием: расписка и двойная плата. Конечно, у него были принципы. Но кто он такой, чтобы не назвать за них цену?

Он выпроводил влюбленного идиота, который наверняка прибежит через пару месяцев с просьбой все перекрыть, убрал с рабочего места машинку и краску и устало рухнул на клиентскую кушетку. Все тело ныло – от напряжения, жара и легкого похмелья.

Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Клиентам он разрешал курить прямо в студии, но сам редко к этому прибегал – не любил ощущение, как густой дым пропитывает одежду и липнет к коже.

– Включи музыку, – скомандовал он умной колонке, гадая, что же она поставит на этот раз.

Фил ставил над ней эксперименты. Иногда она угадывала настроение пугающе точно, будто вживлялась в пульс. Иногда – мимо. Он почти надеялся на мимо.

В этот раз в студии зазвучала знакомая песня. Парень затянулся и прикрыл глаза, вслушиваясь в строки, которые всегда оставляли после себя кровоточащие полосы где-то внутри.


«Скажи мне, если буду нужен и позови меня, если почувствуешь себя одиноко, ведь я здесь, я всегда прямо здесь»


Фил горько усмехнулся. С одиночеством они давно жили под одной крышей, а прямо здесь никого, кроме них, давно уже не было. Только пустые обещания, пустая студия и пустая голова.

Он чертов король пустоты. Самозваный, но без конкурентов.


«Я буду ждать прямо здесь,

просто скажи мне, если я тебе нужен»


Он крикнул колонке, чтобы та переключила песню и достал телефон из кармана. На экране по-прежнему стояла фотография шестерых, которую давно надо было сменить. Но Фил никогда не отличался особой храбростью для этого.

Он на секунду задержал взгляд, а потом ввел пароль – все те же сентиментальные четыре цифры. Телефон разблокировался.

Календарь любезно напомнил о том, что через пять дней запланировано важное событие. Это повторяющееся напоминание кочевало из одного телефона в другой с момента, как какой-то умник в Силиконовой долине придумал синхронизацию данных учетной записи. Но сейчас Фил впервые не знал, что делать с этим уведомлением. Стереть из памяти? Игнорировать? Оставить, как есть?

Он тупо уставился в голубой экран в надежде, что чудо инженерной мысли в его руках предложит ему какие-то варианты, поймет все, что накопилось в его душе за последний год.

Но железка не была так гуманна. Наоборот. Экран из органических светодиодов показал ему входящее сообщение, которое в мгновение выкачало весь воздух из легких, а заодно и из студии:


> «Жеребец, ты не забыл? Сбор 10 июля.

> На том же месте, ключи под ковриком.

> Нежно жму руку»


Идиотское прозвище. Его настоящее имя Филипп переводится с греческого, как «любящий лошадей». Так оно и привязалось. Правда такого обращения он не слышал в свой адрес минимум год. И не скучал по этому.

Может, совсем немного. Или слишком сильно.

Фил подорвался на кушетке и открыл диалог, в котором стояла звенящая тишина на протяжении последних нескольких месяцев. Новое сообщение смотрелось там совсем неестественно и чужеродно.

Он прорычал в пустоту своей студии и со всей силы швырнул телефон о плитку на полу в надежде, что отдел маркетинга соврал, когда придумывал кампанию, рекламировавшую эту модель, как сверхпрочную. Парень согнулся пополам и обхватил руками голову. Ощущение отросшей щетины под пальцами его успокаивало с тех пор, как он решил брить голову таким образом.

Фил провел по бритому черепу взад-вперед и протяжно выдохнул, пытаясь привести себя в чувства. Затем встал. Измерил шагами студию. В тысячный раз окинул взглядом эскизы, висевшие на стенах. Подошел к зеркалу над железной раковиной. Посмотрел на свое отражение со впалыми щеками. Встретился взглядом со своими серыми глазами, обрамленные темными кругами-колодцами, словно виньеткой. Как обычно порадовался тому, что ему хватило ума не бить тату на лице, когда он только учился.

А затем снова взял телефон в руки. И сам написал сообщение.


***


– Отнеси эти коробки в кладовую, – сказала Астель, не повышая голоса, но с той выверенной твердостью, которую годами оттачивала до совершенства.

Благотворительный вечер закончился всего час назад, а зал уже выглядел так, будто здесь в скором времени должна состоятся операция на мозге от ведущего нейрохирурга страны. Все было вылизано, начищено и переставлено. Если какой-нибудь забывчивый гость сейчас заглянет за забытым шарфом или телефоном, он скорее подумает, что ошибся дверью.

И дело было далеко не в головокружительных способностях в наведении чистоты у стаффа. Большинство из них были малолетними лентяями, которые рассчитывали только выбросить мусор и получить за это карманные деньги на газировку и сигареты. Им просто не посчастливилось оказаться под крылом у Астель, которая привыкла распространять свой идеальный внешний вид во всех помещениях, в которые ступала ее нога – без разницы, своими или чужими руками.

Благотворительность была для нее привычкой. Остатком школьной биографии, когда это еще имело смысл – для резюме, для поступления, для профиля будущей «хорошей девочки». Да и в ее среде – среди людей с загородными домами и машинами за десятки миллионов – это считалось хорошим тоном. Было и еще кое-что. О чем она старалась не думать.

На что конкретно собирали деньги в этот раз она не помнила или, может, даже и не знала. Достаточно было и того, что она помогает. С организацией мероприятия, со сбором средств, с управлением обслуживающим персоналом.

Астель нарочно старалась не вникать в суть благотворительных организаций, административной работой в которой занималась тем или иным летним вечером. Между ней и настоящей болью должны были оставаться тонкий фильтр, слепая непросматривая зона.

Она никогда не углублялась в подробности. Не читала «истории болезни», не смотрела видеообращения. Не могла. Стоило увидеть взгляд чьей-то матери или услышать голос ребенка из палаты – и внутри будто открывалась трещина.

Астель научилась держать дистанцию. Помогать – но не нырять с головой. Слишком хорошо знала, что там, в глубине, может не оказаться воздуха.

Она отказалась от детской мечты стать врачом, а затем и от подростковой цели быть психологом. Чужая боль – будь она физической или душевной, – в какой-то момент начала парализовывать ее и вгонять в состояние немого отчаяния. Мало, кто захочет лечиться у рыдающего над анализами хирурга или пускающего сопли в свой блокнотик для записей психоаналитика.

При поступлении выбор пал на управление – это у нее всегда хорошо получалось. Один отец говорил, что с ее мягкотелостью, она станет паршивым руководителем, но девушка наивно верила: это станет ее суперсилой. Она была уверена, что человечность – то, чего так не хватает большинству управленцев, и собиралась стать другой.

Хотя школьники, которыми она руководила на этом вечере, наверняка, сомневались в том, что ее черное иссушенное сердце способно прокачать хоть одну каплю крови через себя.

Да, она была очень эмпатичной. Однако это не мешало иногда позволять себе быть заносчивой. Кто не без греха?

Мягкость характера часто оборачивалась тем, что люди начинали вить из нее веревки – садились на шею, свешивали ноги и размахивали ими. Она ненавидела в этом признаваться, но отец, увы, оказался прав.

Астель умела быть мягкой, но зачастую выбирала быть сильной. По крайней мере, со стороны. И особенно, когда это казалось организации работы других людей – один старый друг, глядя на нее в деле, дразнил ее особым прозвищем, которое совершенно не клеилось со сказочным именем и ангельским видом.

– Мы можем идти? – устало протянул пятнадцатилетний балбес с усыпанным родинками лицом и глазами, полными надежды на утвердительный ответ.

Она окинула взглядом помещение – помпезную залу для светских приемов в одном из особняков-музеев, которыми был богат ее родной город, и немного нехотя кивнула. Парни, не сговариваясь, радостно присвистнули и побежали в кладовую за своими рюкзаками.

Что и требовалось доказать – лентяи.

Оставшись одна, она бодро прошлась по залу, цокая шпильками по мрамору. Подравняла обтянутые бархатом стулья, пригладила атласные скатерти, проверила все розетки – убедилась, что техника отключена. По очереди заглянула в зеркала, вставленные в колонны. Убедившись, что разводов нет, посмотрела на себя по-настоящему.

Ничего нового она там не увидела. Идеальная укладка. Идеальный маникюр. Макияж без единой ошибки. Фарфоровая кожа. Платье сидит как влитое.

Однажды ее спросили, не тошнит ли ее саму от своей идеальности. Тогда она промолчала, но сейчас знала ответ на этот вопрос – нет.

Ее внешний вид – единственное, что она может держать под контролем, тогда как вокруг царит абсолютный хаос. Сочетание ее туфлей с сумкой – то немногое, на что она может влиять.

Пусть весь мир катится в адскую бездну, земля уходит из-под ног, а на планете по предсказанию Ванги, Нострадамуса, индейцев Майа или еще бог весть знает кого, разворачивается конец свет, ее укладка будет держать объем до последнего мгновения существования всего живого.

И пусть ее считают поверхностной куклой, помешанной на своей внешности – плевать. Пока это дает почувствовать отголоски той гармонии, которую по-настоящему не испытывала со школы, она будет продолжать так же упорно следить за тем, чтобы ее ресницы не слипались от туши, а на бровях не появился ни один лишний волосок.

Оторвавшись от своего отражения, девушка отправилась в кухню, где обычно орудовал приглашенный кейтеринг от благотворительных организаций – к особняку не прилагался персонал с навыками готовки. Там она достала пару бокалов, поднесла к свету, чтобы проверить, не осталось ли отпечатков лап кого-нибудь из тех амбалов, которых все почему-то продолжали звать «мальчишками».

В это время в крошечной сумочке на цепочке, едва вмещающей смартфон и блеск для губ, завибрировал телефон. Астель вздрогнула от неожиданности и поставила бокалы обратно на стеллаж у мойки. Посмотрела на экран.


> «Сатанель, ты не забыла? Сбор 10 июля.

> На том же месте, ключи под ковриком.

> Целую твои мысли»


Сатанель. Прозвище из прошлого.

Ее пальцы дрогнули, она сделала шаг назад, и спиной ощутила, как впечаталась в стеллаж с посудой. Повернула головой – дзиньк! – покатилось блюдце. Потом – еще один звон. Падая, фарфор зацепил стеклянный бокал. Осколки рассыпались по плитке, как ледяная крошка.

Астель стояла посреди кухни, не двигаясь. Телефон все еще горел в руке. Не придумав ничего лучше, она откинула его от себя, словно его поверхность обожгла ладонь, в железную глубокую раковину.

Девушка прикусила губу и часто моргая, начала смотреть по сторонам в попытке за что-то зацепиться, найти какую-то подсказку, выплыть на берег после волны захлестнувших эмоций. Было бы замечательно, если бы прямо сейчас в дверях появился единорог или Железный человек, чтобы она поняла, что это сон.

Но ничего такого не произошло, и она присела на корточки, чтобы собрать осколки посуды. Контроль. Она все еще может контролировать, чтобы здесь было чисто.

Когда она поняла, что пытается убраться дрожащими голыми руками, было уже слишком поздно – стеклянная крошка исцарапала кожу и впилась в пальцы. Она выругалась и зашипела от боли.

Одним рывком Астель подлетела к раковине и включила воду. Вода, перемешиваясь с кровью, стекала на экран телефона, который так и остался там лежать. Ему было все равно – сообщение по-прежнему виднелось даже сквозь размытые розовые капли.

Пока не пришло еще одно.


***


Вечер на стадионе пах пылью, горячим асфальтом и травой. Кроссовки шлепали по резине, футболка прилипла к спине, в ушах пульсировала кровь. Не музыка – он не слушал музыку во время пробежек. Ему нужно было слышать, как рушится тишина.

Тео не считал круги – считал ощущения. Бег начинался с контроля, проходил через злость, потом впадал в бессмысленное упрямство. Сейчас он был где-то между упрямством и почти-покоем. Почти. Потому что покой – это не его стихия.

Бег – это вид смелого бегства.

Так он однажды прочитал у кого-то умного. Сначала понравилось. Потом испугался, что в этом зарыта правда. Получается, что он – просто специалист по отступлению с идеальной техникой дыхания.

В детстве он убегал из дома в спортивных шортах и с яблоком в кармане – если отец снова срывался. В подростковом возрасте – с тренировок, когда не справлялся. Поступил в университет и стал бегать от прошлого, от отношений, от разговоров, от себя.

Но бег был единственным, что он не бросал. Потому что только на скорости его никто не догонял. Даже собственные мысли.

Идеальной кондицией усталости был момент, когда его начинало тошнить, а ноги были забиты так, что нижняя половина тела просто не ощущалась. Кто-то скажет, что это форма саморазрушения, а он скажет им отвалить.

Еще идеально было закурить сразу после изнурительной пробежки, чтобы тело попыталось откашлять легкие из грудины. Тоже не совсем здорово, конечно. Однако освежает. В каком-то смысле.

Поблажек Тео себе не давал. Никаких остановок, замедления и воды, пока перед глазами не появлялись звездочки и птички, как в мультиках.

Круг, еще круг, еще один. Пока осознает свои мысли, значит может бежать дальше.

Зря он приехал на летние каникулы в этот проклятый город. Он никогда не был ему домом – они с матерью перебрались сюда только в предпоследний год учебы в школе.

Нужно было остаться в общежитии. Но эти дурацкие ноги, которые привыкли убегать от любых трудностей, вдруг развернулись и привели его прямо туда, где все началось и закончилось.

Тео не любил прошлое. Он его не изучал, не вспоминал и не считал нужным хранить. Если бы можно было стереть школьные альбомы, переписки, старые фото и особенно запахи – он бы первым нажал кнопку «Удалить».

Оно мертво. Его нужно забыть. Растоптать беговыми кроссовками. Его так учили тренера по баскетболу. В спорте существует только будущая игра. Нельзя помнить о своих поражениях, нельзя гордиться своими выигрышами.

В баскетбол он больше не играл. Но бывших спортсменов не бывает. Могут быть только бывшие девушки, которых нельзя представлять в своих фантазиях и бывшие друзья, над чьими шутками нельзя смеяться, даже если они очень некстати приходят в голову посреди изнурительной пробежки.

Только неудачники живут прошлым. И учителя истории. Он не был ни тем, ни другим. Тео даже родился 1 января – как будто сразу с задачей: сбрасывать кожу прошлых жизней. Родился, когда все пьют за будущее, за перемены, за «с этого года все будет иначе».

Он остановился резко. Мозг был на грани отключки, а ноги дрожали – то, что нужно. Ладони на коленях, дыхание тяжелое, как у зверя. Пот ручьями скатывался по вискам, светлые крашенные пряди были как после душа. Тео впервые за вечер посмотрел в сторону – трибуны были пусты, как и ожидалось. Даже закатное солнце казалось уставшим.

Отдышавшись, он направился в раздевалку в подтрибунном помещении одинокого стадиона. Там тоже было пусто – во всем городе не нашлось другого такого же яростного любителя побегать. Или убегать.

Тео стянул с себя насквозь мокрую майку, которая липла к телу, будто вторая кожа, бросил ее в свою спортивную сумку и пошел в душевую. Он открыл напор до предела – горячая, почти обжигающая. Пусть заберет. Все, что лишнее. Все, что не двигается. Боль в ногах, слипшиеся волосы, соленые капли на губах, глупые мысли – все стекало вниз, исчезало.

Он всегда говорил, что бег – это его психотерапия. Но правда была в том, что без бега все звучало слишком громко: воспоминания, голоса, тот самый взгляд, которого он не должен был ловить. Так что он бежал, пока не начинало мутить и темнеть перед глазами, а потом вымывал остатки себя в горячем водопаде.

Когда вода перестала быть обжигающей, он выключил душ и вышел босиком на холодный кафель. Пока вытирал волосы полотенцем, краем глаза заметил мерцание экрана на скамейке. Непослушные мысли коснулись того участка памяти, где обитала она. Хотя он знал – не она. Не пишет. И правильно делает.

> «Федор, ты не забыл? Сбор 10 июля.

> На том же месте, ключи под ковриком.

> Бегу за тобою следом»


Он застыл.

Даже не из-за имени – его и мама так называла. Особенности рождения в мультинациональной семье: у мамы был сын Федор, у отца Теодор.

И не в дате. Хотя… Она стоила внимания. Точнее, предшествовала той, что по-настоящему имела значение. А из-за того, что внутри, где-то между ребер, что-то дрогнуло. Как будто он снова почувствовал – не боль, не страх, а что-то настоящее.

Прошлое возвращалось.

А он не любил прошлое.


***


Фотоателье пахло свежесваренным кофе и проявителем. Комбинация странная, как бабушкин комод с капучино внутри. Печатать фотографии в наше время – почти как писать письма от руки. Смешно. Сентиментально. Почти стыдно.

Но Вита любила это. Настолько, что устроилась работать в это богом забытое место на летние каникулы. Не ради денег – в них она не нуждалась. Сначала думала, что это просто подготовка к курсу по визуальному сторителлингу в институте искусств, а потом нашла в этой работе собственную терапию.

В мире, где все исчезает через двадцать четыре часа, где даже воспоминания хранятся в облаке и удаляются одним нажатием, бумажное фото казалось ей актом сопротивления. Оно не требовало лайков. Не звенело уведомлениями. Просто было. И если ты держишь его в руках – значит, оно что-то значит.

Атмосфера в фотоателье была почти стерильной, как в лаборатории, где эмоции препарируются до формата 10×15.

Она сидела на высоком табурете у компьютера, просматривала снимки, присланные молодой парой. Дети, песок, белые шляпы – почти безликая красота. Все по сценарию.

Вита щелкала мышкой и думала, как странно: люди хранят такие кадры, как доказательства своей нормальности. Красивая, прилизанная реальность.

Она делала цветокоррекцию машинально. На лице – привычная отстраненность, в голове – собственный мир.

Сама она тоже была сентиментальной, не смотря на все потраченные ею силы таковой не казаться. Где-то в глубине ее детской комнаты в родительском доме хранилась библиотека собственных похороненных воспоминаний в виде фото и слащавых открыток.

Девушка прикрыла глаза и начала пальцами массировать их через веки. Небесно-голубого цвета, который так резко контрастировал со всем ее внешним видом, они были чересчур чувствительны к свету. Особенно это ощущалось спустя несколько часов беспрерывного наблюдения за чужими жизнями через монитор.

Вита взглянула на старомодные настенные часы и поняла, что уже слишком долго здесь сидит. У нее не было графика работы в привычном понимании – хозяин ателье был старым приятелем родителей, поэтому она могла приходить, когда ей вздумается и уходить по этому же принципу.

Будучи с рождения несобранной, ненавидящей рамки и в каком-то роде даже безответственной – такие условия казались приемлемыми. Однако она все равно работала по своей авторской методике – откладывала все дела до обещанных сроков сдачи клиентам и делала всю работу в последний момент. Чаще ночью.

Но с этим заказом она решила выйти за рамки. Ведь свои рамки – тоже рамки. А, как было сказано выше, она их ненавидела. В запасе у нее была почти целая неделя, поэтому она без зазрения совести выключила монитор компьютера, взяла с соседнего стула сумку и, погасив свет, вышла из небольшой комнатки, ставшей ее крепостью этим летом.

Она достала из утробы своей бесформенной сумки звякающие ключи и закрыла ими ателье, предварительно перевернув табличку на двери, сменив вывеску на «Закрыто».

Оказавшись на улице, девушка не смогла сдержать улыбки, заметив, что солнце давно скрылось за горизонтом, уступив место темноте. По понятным причинам фотоателье не было богато на окна и солнечные лучи, что, по правде говоря, для Виты было только плюсом.

Раньше ее в шутку дразнили вампиром, потому что она жила ночью, боялась солнечного света и любила стейки с кровью. Настоящая причина была донельзя банальной – бледная кожа быстро сгорала на солнце, а на лице выступала россыпь грязных брызг, которую принято называть веснушками.

В социальных сетях она видела девушек, которые намеренно их себе рисуют каждый день или даже оставляют их «навсегда» с помощью перманентного макияжа, и совершенно искренне считала таких дам сумасшедшими.

Но у каждого свои заморочки: кто-то боится быть похожим на других, а кто-то к этому отчаянно стремится. Виту можно отнести скорее к первому типу. С девятого класса она настойчиво красила волосы в черный цвет, чтобы не быть похожей на типичную блондинку с голубыми глазами. И плевать, что такой внешний вид делал ее похожей на тысячи точно таких же «не таких, как все» девчонок. Но главное, что ей все нравилось.

У каждого свои заморочки – это точно.

Фотоателье находилось в центре, откуда было удобно добираться до любой точки в городе, но не очень удобно ездить домой – она жила на отшибе в одном из элитных районов с частными домами. Благо у нее был велосипед, который она нашла на свалке.

Ее драгоценная мать с аристократичными замашками была на грани нервного срыва, когда Вита притащила это железное чудо домой. Она театрально охала, умоляла забыть о нем и обещала купить новый, со всякими наворотами и скоростями. Затем мама и вовсе пошла ва-банк – грозилась лично поехать в автосалон и насильно купить нерадивой дочке самую дорогую машину.

Вита не была из числа тех, кто презирает материальный достаток под предлогом философских размышлений о цене и ценности. Иметь деньги – это круто. Глупо отрицать. Но этот велик попался ей на глаза в тот момент, когда нужно было что-то собрать, хоть что-то спасти, потому что вокруг – и внутри – царила непроглядная разруха.

По телу разлилась приятная усталость, когда она вышла на улицу – все же приятно иметь дело, за которым можно раствориться на несколько часов. Хихикнув от мыслей о растворении и растворителях, которые встречались в работе, она отстегнула своего железного коня от фонарного столба рядом с ателье. Перед тем, как перекинуть ногу через раму и сесть на сидение, из ее огромной сумки-людоедки донеслась вибрация.

Придерживая велосипед одной рукой, она достала смартфон и уставилась на текст входящего сообщения.


> «Костлявая, ты не забыла? Сбор 10 июля.

> На том же месте, ключи под ковриком.

> Слюнявлю твои мертвецки бледные щеки»


Внутри – будто холодной водой облили. Руки не слушались, заставив ее отпустить руль и позволить свалиться велосипеду с громким лязгом на асфальт.

Костлявой ее называли не из-за фигуры, а за внутреннюю тягу к парадоксам. Вита – с латинского «жизнь». Странно было так называть девочку, которая родилась в День мертвых, на следующий день после Хэллоуина.

На улице вдруг стало невыносимо жарко. В лицо резко ударил свет от вывески бара на соседней улице. Она моргнула – как будто проснулась, не до конца понимая, где находится.

Вита попыталась поднять велосипед, переключиться хоть на какое-то дело, но ничего не выходило. Во все ее конечности будто свинца налили. Девушка занесла ногу и пнула груду металла, которая совсем недавно была ее верным другом. Резкая боль разошлась по всей ступне, палец на ноге запульсировал.

Захотелось расплакаться. И она обязательно это сделает, когда вернется домой. В тот темный угол комнаты, где в картонной коробке из-под кроссовок похоронены ее воспоминания.


***


Что происходит с официально объявлеными «Королями школы» или только устно нареченными первыми школьными красавчиками?

Все зависит от уровня их достатка и работы шестеренок в голове. Часть из них неудачно женится, разживается пивным пузом и работает в каком-нибудь средненьком автосервисе. Другая часть не сходит с пантеона и на следующих этапах жизни.

Леон был из тех, кто не растерял популярность, а превратил ее в актив. Все, что когда-то выдавали за «харизму» или «везение», на деле было портфелем правильных вложений. Умение оказаться в нужное время, в нужном месте, с нужным выражением лица. Он инвестировал в стиль – и получал зависть. В уверенность – и получал влияние. В тело – и получал внимание. Все возвращалось сторицей. Даже завышенное самомнение работало как реклама: чем наглее – тем больше покупали.

В школе он был акцией роста – первым красавчиком, капитаном баскетбольной команды, встречался с самой классной девушкой в классе и имел компанию по-настоящему близких друзей.

Но рынок – штука капризная. Особенно рынок социального капитала.

В университете началась диверсификация. Появились новые игроки: бизнес-гении, программисты с харизмой стартаперов, а деньгами стало кого-то сложно удивить – они были у многих. Там, где раньше хватало одной улыбки, теперь требовалась целая презентация.

Но Леон уже не хотел бороться. Ему хватило. Он столько лет был активом, что забыл, как быть просто собой. Его тянуло в минус, но он делал вид, что все стабильно. Это называется «поддержка курса». Легкий сарказм, безупречная укладка, руки в карманах – все по старой стратегии.

Популярность стала чем-то вроде наследства – богатством, которое есть, но не радует. Привычный фон, как дорогая машина, которая пылится в гараже.

Пузырь лопнул. Но не на рынке, а где-то внутри. Потому что понял – ему уже все равно. Восторженные взгляды, завистливые шепоты, лайки – больше не кормили. Не имели значения без одного важного ингредиента. А может, сразу пяти.

Все, что раньше было богатством, стало пустыми фантиками. Все, что раньше было ярким – стало размытым. Даже вечеринки, которые раньше были глотком кислорода, превратились в повторяющийся сериал, где он играл главную роль без реплик.

Он больше не тратил усилия, чтобы быть интересным. Просто был. Как дорогой бренд, который все хотят примерить, даже если сам бренд устал от собственной витрины и позиционирования.

На вечеринке у бассейна все было как надо. Гирлянды, музыка, алкоголь, девчонки. Леон – в центре кадра, с бокалом и идеальной игрой света на упругих мышцах.

Ему хотелось все это обрушить. Раздать долги, продать бренд, снять корону. Остаться никем. Посидеть в тени, где никто не зовет по имени, не ждет от него золотых слов и полусекундных улыбок.

Но вместо этого он поднес бокал к губам и откинул голову. Потому что старые привычки умирают не сразу.

Особенно, если ты сам в них инвестировал все, что у тебя было.

На фоне играла привычная для таких вечеринок музыка – какой-то хип-хоп с грязным текстом и бодрым битом. Пахло сигаретами, хлоркой, дешевыми и дорогими духами.

Многие люди танцевали, обжимались друг с другом и флиртовали. Кто-то просто разговаривал, кто-то залез в воду. Девчонки почти не купались – боялись смыть свой макияж. Их комплексы настолько глубоко проросли в голове, что они перестали воспринимать себя без фильтров и косметики.

Леону это не нравилось. Не нравилась фальшь, хотя сам он стал ее рекламным лицом.

– Пойдешь купаться? – рядом села девушка. Отличная фигура, красивая укладка, миловидное лицо, пустые глаза.

– Нет.

Было лень рисоваться и флиртовать. С момента, как он вернулся в город на летние каникулы, решил врать другим и себе чуть меньше, чем обычно. Если бы они были в студгородке, то эта девушка уже давно бы показывала свою растяжку в его спальне.

Фу какой он грубый.

Леон усмехнулся своим мыслям и поправил солнечные очки на лице, стараясь скрыть за ними веселые искорки в глазах. Незнакомка взглянула на него с непониманием и ушла.

С девушками у него вообще не клеилось в последнее время, в смысле отношений. Он искал в них какую-то несуществующую искренность, но сам ее дать не мог.

Может, не поздно еще неудачно жениться и отрастить себе пивное пузо? Этот тип бывших школьных королей хотя бы выглядел счастливее.

Он сидел на каком-то пляжном стуле и чувствовал себя точно таким же, как и он – просто мебелью. Алкоголь не приносил желанного расслабления, разговоры вокруг казались скучными. Когда-то он был душой компании, сейчас его души не хватало даже на то, чтобы поддерживать свое собственное существование.

Если говорить на языке инвестиций, которыми он забивал себе голову в университете – Леон был банкротом эмоциональной биржи.

Телефон последней модели на столе издал вибрацию. Сначала он не хотел, проверять, что там, но привычки – дело такое. Вдруг кто-то лайкнул фотографию? Даже падшие короли интересуются своим индексом одобрения.


> «Котик, ты не забыл? Сбор 10 июля.

> На том же месте, ключи под ковриком.

> Чешу за ушком»


Нервный смешок вырвался сам по себе – привычная реакция на прозвище «котик». С семейством кошачих он всегда шел рука об руку – зовут Леон, по знаку зодиака лев, все школьные годы играл в баскетбольной команде «Тигров».

Его всегда веселило, когда его называли так раньше, потому что смысл закладывался иной. Сейчас из уст девушек это звучало вымученно и банально.

Он заблокировал телефон и положил его экраном вниз. Как будто этим мог закрыть и себя. Поднялся. Пройдя мимо пустых улыбок и бокалов, дошел до кромки бассейна. И просто шагнул. В одежде. В очках. Без объяснений.

Пусть вода сотрет хотя бы часть этих слоев.


## Глава 2. 10 июля. На том же месте

Впервые за много месяцев чат «СЕКСтет» ожил.

Если бы диалоги в мессенджерах могли покрываться пылью и плесенью – для того, чтобы написать первое сообщение, Филу пришлось бы нехило попотеть за уборкой.

Но чаты не пахнут гнилью, не скрипят половицами, не предупреждают: «Осторожно! Сюда давно никто не заходил!».

Поэтому стоило только нажать на «Отправить» – и вуаля! Целой вечности тишины, которая подобно ассистентке фокусника, ловко уместилась в несколько месяцев, не существовало. Не было целых гигабайтов фотографий и видео, которые хранились там мертвым грузом. Не было никому не нужных часов голосовых записей. Не было выцветших со временем шуток.

Первое сообщение, подобно костяшке домино, запустило цепную реакцию. Даже, можно сказать, разговор. Все зависит от того, что в современном обществе можно считать разговором. В наше время и одно эмодзи – уже общение.

Разговаривать по-настоящему – страшно. Особенно с теми, кого когда-то знал слишком близко для того, чтобы впихнуть это в пресловутое «друзья».

Чат «СЕКСтет»


Фил: Вы тоже получили… приглашение?

Астель: Да (❤️понравилось: Вита, Тео, Леон)

Фил: Поедете?

Тео: Да (❤️понравилось: Астель, Вита, Леон)

Фил: Кто на чем?

Леон: На машине, очевидно

Фил: 🗿

Фил: Зацепишь?

Леон: Могу всех взять. По несложным подсчетам у меня как раз остается 4 места.

Фил: Удобно

Леон: Кто хочет – встречаемся в 10 утра на заправке у выезда из города

(❤️понравилось: Фил, Тео, Астель, Вита)


***


Пятнадцать минут – столько потребовалось, чтобы ощущение неловкости под завязку наполнило салон Ауди. Воздух внутри машины можно было резать кондитерским ножом и разделять на куски сомнительного по вкусу торта. Зато многослойного. Там и тихая грусть, и сжирающее чувство вины, и неумело подделанное равнодушие.

Леон вел. Он всегда вел. Раньше – по жизни. Сейчас – просто машину. Каштановый локон упал на лоб, он поправил его одним движением, будто проверяя, все ли еще на месте. Руки на руле, окно приоткрыто, поток воздуха играет с подолом рубашки. На лице – самые темные очки, которые нашлись в неприлично большом (по меркам парня) гардеробе. Чтобы никто, не приведи Господь, не прочитал панику в его глазах. И еще – чтобы никто не заметил, как он пялится на Астель через зеркало заднего вида.

На переднем сиденье сидела Вита. Она сунула рюкзак между ног, стянула резинку с запястья и быстро заплела смоляные волосы в тугой хвост. Говорить не хотелось. Смотреть на Леона – тоже. Она ерзала на кожаном сидении, будто где-то внутри него завелись мыши. Учитывая внешний вид, модель и пробег, который она заметила, пока пыталась смотреть куда угодно, кроме водительского сидения, машина новая. И все равно она чувствовала себя лишней. Словно сидела не в машине, а в чужой жизни.

Сзади: Фил, Тео и Астель.

Фил жевал жвачку и листал сообщения, периодически вслух причитая себе под нос: «Ну и трэш». Он никогда не знал, как себя вести в молчании – и заполнял его всем, чем мог. Те, кто плохо его знал, скорее всего бы поверили в эту клоунаду. Те, кто сидел в машине, знали: он на грани истерики.

Тео пытался слиться с поверхностью кожаного сиденья под пятой точкой или с пластмассой в двери, если учесть, как сильно он в нее впечатался. Несколько раз он всерьез думал выпрыгнуть на ходу и убежать. Леон, будто спиной чувствуя это его намерение, в какой-то момент щелкнул кнопку центрального замка, заблокировав Тео все пути отступления.

Астель сидела в середине и держала телефон в руках, но не смотрела на него. Она просто наблюдала, как мелькают деревья, как солнце переливается в каплях на стекле, и пыталась почувствовать: это правда происходит?

В попытке деть себя хоть куда-нибудь, Вита потянулась к экрану с мультимедиа. Пара хаотичных движений, и из каждого отверстия с вентиляцией вырвался напор воздуха, как из турбины самолета. Одновременно с этим включился подогрев сидений. И кондиционер.

Не выдержав, Леон легонько хлопнул ее по ладони.

– Ай! – она отпрыгнула, как кошка, держась за руку. Больно не было. Было неожиданно снова почувствовать чье-то прикосновение.

– Ты нас зажарить решила или сдуть нахрен из этой машины? – прошипел парень с водительского сидения.

– Я хотела включить музыку, – с нотками обиды в голосе произнесла Вита.

– Не поверишь, она находится в папке «Музыка», – Леон тыкал по сенсорному экрану посередине приборной панели, исправляя все то, что успела устроить Вита.

– Только не включай свою, – раздалось с заднего сидения. Это был Фил, переключивший свое внимание с телефона в руках на происходящее спереди.

– Моя машина – моя музыка, – бескомпромиссно сказал Леон. После этого салон заполнили громкие пульсирующие звуки техно.

– Не-е-е-т, – жалобно протянула девушка с переднего сидения.

Фил полностью открыл окно со своей стороны, высунулся в него наполовину и крикнул:

– Люди добрые! Помогите! Нас пытают!

Смех вырвался сам собой. Впервые за всю поездку – легкий, не напряженный, почти забытый. Словно открытое окно выпустило из салона не только воздух, но и все, что давило последние несколько минут. А может, и несколько месяцев.

– Идиот, залезь обратно, – с улыбкой в голосе сказал Леон.

Фил застыл, услышав это мягкое и давно позабытое «идиот», которое ощущалось, как ласковое слово от мамы. Он вернул все части своего туловища обратно в машину и откинулся на сидении.

– Если не выключишь эти звуки драки пылесоса со стиральной машинки, я начну петь, – ультимативно заявил он, озорно блеснув глазами.

Молчание повисло в салоне на одну-две секунды – как будто они все вместе затаили дыхание.

– Пожалуйста, выполни все его требования, – раздалось с места Астель, которая пыталась прятать улыбку за телефоном.

– И что ты предлагаешь включить? – спросил Леон, сдвинув очки на нос, и встретился в зеркале взглядом с Астель. Девушка посмотрела в его глаза с проступающим румянцем на щеках и попыталась полностью спрятаться за экраном своего смартфона, выставив его, как щит.

– Хотя бы радио, – бросила Вита и снова потянула руки к сенсорной панели. Эта попытка оказалось более удачной, и всего спустя несколько мгновений салон машины заполнил гнусавый монотонный голос диктора, докладывающий о курсах валют.

– Так определенно лучше, – подметил Фил. Все снова прыснули.

По старой привычке Вита, даже не осознавая, что делает, повернулась на задний ряд сидений и показала язык. Отвернувшись обратно, прикусила его и мысленно зажмурилась. Все тело вело себя по старым маршрутам – будто вернулось туда, где было легко. Но мозг не верил. Мозг настаивал: этого «легко» больше нет.

Смех, как и все хорошее, быстро улетучился. Окна были открыты, и кто-то пошутил бы, что он просто выскользнул наружу вместе со сквозняком. Но никто не пошутил.

Вместо этого наступила тишина, которая навалилась на всех, как плотное зимнее одеяло, под которым трудно дышать. Она стала их шестым попутчиком, неожиданно запрыгнувшим в салон на полном ходу, и устроилась сразу везде: на сидениях, между взглядами, в залипших на одном месте пальцах.

Эпидемия тишины захватила машину на добрых несколько часов – население не выкосило, однако заразились все. Когда сигнал перестал ловить (а он всегда переставал ловить по пути к их месту назначения), первым подал голос Леон.

– Скоро будем на месте.

Хотя все и так это знали – по внезапной потере интернета: ведь никто больше не мог скроллить ленты в социальных сетях, отвлекаясь на всякую чушь вместо того, чтобы озвучить хоть один из тысяч вопросов, витающих в воздухе.

Дом, в который они ехали, располагался в такой беспросветной глуши, что даже коренные жители этих краев не подсказали бы к нему дорогу. Из города нужно было ехать по трассе, которой летом все сбегают в свои летние домики, а осенью – капитулируют обратно в город. Поначалу путь ничем не отличался от обычной поездки загород: гладкий асфальт, указатели, автобусные остановки, придорожные кафе и магазинчики при заправках.

Потом цивилизация начала рассыпаться – сначала в кронах деревьев, потом в полях за окном, пока окончательно не исчезла.

Через примерно двести пятьдесят километров нужно было свернуть налево – на узкую бетонку, такую, какие строят для техники, а не для людей. Она вилась среди деревьев, как уродливый шрам после операции на теле земли, и постепенно превращалась в проселок. Асфальт кончался внезапно, будто устал. Или кто-то устал его укладывать.

На этом этапе и обрывалась связь с остальным человечеством: навигатор кланялся и уходил со сцены, а лента новостей в телефонах надолго переставала быть актуальной.

До точки назначения уже было недалеко, однако настоящие приключения только начинались.

Сначала был мост – старый и скрипящий, как дедов сундук или его же колени. За ним – лес, высокий и плотный, будто специально возникший, чтобы стать ширмой между этим местом и всем остальным миром.

Дальше – только земляная дорога с глубокими колеями и ветками, царапающими по бокам машину. Леон плевался и упражнялся в матерной импровизации, Фил снимал видео, которые никто не увидит, Астель прижималась к сиденью, как будто это могло защитить ее от безумия происходящего. Тео стучал пальцами по пластмассе рядом со стеклоподъемником и дрыгал ногой, источая нервозные вибрации. Вита мертвой хваткой вцепилась в дверную ручку и что-то бормотала себе под нос. Религиозной она не была – возможно, шепотом декламировала стихи поэтов XVII века. Отчаяние, как известно, изобретательно.

И только когда стало казаться, что они сгинут в этой наземной турбулентности – из вполне себе реальных ям, но без бортпроводников с их извечным «все под контролем», – все наконец заметили очертания дома.

Он стоял на небольшом холме, окруженный соснами, как будто спрятан под куполом из зеленых лап. Свет пробивался сквозь листву, оставляя на стенах танцующие пятна.

Это был большой двухэтажный дом, аккуратный и добротный – как из рекламы товара, к которому в комплекте обязательно шло семейное счастье и золотистый ретривер. Старинный, но не ветхий. Фасад выкрашен в мягкий сливочно-зеленый цвет, но кое-где деревянные панели пошли волной от времени. Окна целы, но местами краска на рамах облупилась.

Все эти «но» создавали впечатление, будто среди деревьев стоит человек, которого давно не обнимали, но он все еще держится – причесан, в чистой рубашке, с прямой спиной.

Крыша – изумрудная черепица без единого сбитого уголка, напоминающая чешую дракона. Водостоки – старые, но начищенные до блеска. Перила веранды увиты плющом, как из той же сказки, что позаимствовала драконью кожу для крыши. На веранде стояли два плетеных кресла – немного отсыревших за дождливую весну, но все еще на «ходу». В этом было что-то одновременно уютное и тревожное – как в доме из детства, в который возвращаешься спустя годы и понимаешь: все вроде бы на своих местах, но немного не так.

В центре фасада – белая деревянная дверь с круглым стеклянным окошком. На ручке висел старинный дверной молоток в форме головы волка – символ то ли одиночества этого дома в лесной глуши, то ли его одичалости. А может, и всего сразу.

Рядом с домом стоял раскидистый дуб – гордый старик, который когда-то был свидетелем первой забитой сваи, а теперь приглядывал за детскими качелями, покачивающимися на одной из его веток. Клумбы перед домом, несмотря на год молчания, все еще цвели – упрямо и немного беспорядочно. Все это выглядело неухоженно, но трогательно – как прядь выбившихся волос у ребенка, уснувшего в дороге.

И еще был крыжовник. Слишком много крыжовника, выжившего назло всему миру.

Леон припарковал Ауди около хилого низкого забора, больше напоминавший загон для домашней скотины, и забарабанил пальцами по рулю, неуклюже растягивая под нос:

– Пу-пу-пу…

Выйти из машины – значит вступить в игру, правила которой никому так толком и не объяснили.

На соседнем сиденье Вита набрала полную грудь воздуха, протяжно выдохнула, громко, почти демонстративно, – и открыла дверь со своей стороны. Она всегда была самой смелой среди них. Даже однажды позволила Филу набить ей татуировку еще до того, как он купил автоматическую машинку.

За Витой из машины, как из шкафа с одеждой в спальне подростка, повалились остальные: сначала Фил и Тео по обе стороны от Астель, потом и сама девушка. Леон вышел последним, разбивая вдребезги миф о том, что он всегда ведет.

Все разминали затекшие конечности и озирались, но к дому никто не приближался.

– Давайте кое-что обсудим, прежде чем зайдем, – Астель подошла к железной калитке и встала к ней спиной. – Как думаете, кто это сделал?

– Понятно кто, – хмыкнул Фил, поднимая колени в приступе внезапной гимнастики.

– Да, понятно… но это странно, – Астель обхватила себя за плечи. – Скоро его день рождения.

– Спасибо, кэп, – стервозно, даже для самой себя, произнесла Вита, но тут же осеклась. – Ладно. Давайте просто зайдем и посмотрим.

– Только договоримся: если что-то не так – сразу уезжаем, – Астель вздернула бровь и бросила взгляд на ребят.

Они кивнули одновременно, как синхронистки на соревнованиях. Леон подошел к Астель вплотную и потянулся к калитке – рука прошла так близко от ее лица, что от горячего дыхания по его коже пробежал мурашечный ток. Он нарочно не спешил: отворял калитку, как будто решал сложную головоломку – или просто хотел подольше задержаться в этой опасной близости.

Девушка резко повернулась, хлестнув Леона волосами, и первой ступила на каменную дорожку, сквозь которую пробивалась зелень.

Леон, ловя ее запах, вдохнул полной грудью – и с досадой отметил, что она сменила шампунь. Закрыв глаза под темными очками, он почти мечтательно задержался на этом моменте – пока не открыл их и не встретился с взглядами остальных. Тео смотрел как на маньяка, Вита – как на идиота, Фил – с интересом социолога. Леон кашлянул, стряхнул с себя мысли и шагнул следом.

На веранде, которая одновременно служила крыльцом дома, при ближайшем рассмотрении можно было заметить старый веник и швабру, прислоненные к стене за одним из кресел. У другого – стояли изношенные домашние тапочки, перекосившиеся, будто хозяин только что из них выскользнул. Складывалось ощущение, что здесь недавно кто-то был – вышел всего на минуту, может, в сад, и вот-вот вернется.

Окна на первом этаже были зашторены, будто дом подозрительно прищурился, внимательно рассматривая незваных гостей.

Где-то сбоку раздался странный клацающий звук – показалось, что кто-то нарочно громко стучал зубами, или у дома появился собственный нервный тик. Вита вздрогнула и отпрыгнула назад, впечатавшись в окаменевшего Тео. Фил нервно пошевелил ушами на бритой голове, а Астель по старой привычке вцепилась в локоть Леона.

– Всего-лишь игрушка, – сухо констатировал Фил, указывая на керамический оберег, привязанный к одному из столбов веранды.

Остальные одновременно выдохнули – с облегчением, но все еще настороженно.

– В сообщениях говорилось про коврик, – Тео будто внезапно очнулся, когда Вита нарушила его собственную идиллию, отступив в сторону. Теперь маньяком он чувствовал себя.

Надпись «Добро пожаловать» на коврике около входной двери сейчас казалось больше угрожающей. Тео наклонился и приподнял его за край.

Он даже не успел подумать о том, как нелепо будет выглядеть их приезд в это слепое пятно цивилизации, если там окажется пусто, – как под его пальцами блеснула металлическая связка. Два ключа. Настоящие.

– Не соврал, – сказал Леон, усмехаясь с какой-то горечью, и снял с носа очки, будто соглашаясь: прятаться больше не выйдет. Почувствовал себя трусом – почти что оскорблением для человека с таким именем.

– Открываю? – Тео повернулся на остальных, демонстрируя перед собой связку ключей.

– Подожди! – громче, чем собирался, воскликнул Фил. – Мне срочно нужна сигарета. Прямо сейчас.

– И мне дай, – сглотнув, сказал храбрый, но теперь беззащитный Леон.

– И мне, – Вита протянула руку, когда Фил достал пачку. Он поднял на нее взгляд и выгнул бровь:

– С каких пор?

– Вот прям с сейчас, – нетерпеливо протянула девушка и затрясла рукой. – Давай быстрее.

– Твоя мать меня прикончит, – буркнул он, но все же выдал сигарету, будто раздавал боевое снаряжение перед штурмом.

– Лучше она, чем я, – угостившись огнем Фила, она затянулась и зашлась кашлем.

– Господи, отдай, – Тео попытался выхватить тлеющую вредную привычку у нее изо рта, но она ловко увернулась.

– Я сейчас привыкну, – откашлявшись, пообещала Вита.

– Ну и мрак, – глядя на всю эту зарисовку, как на комичную сцену в ситкоме про никудышных подростков, вынесла свой вердикт Астель.

– А ты как справляешься с нервами? – с вызовом спросил Фил.

– Составляю списки, хожу на йогу, медитирую, – поддев ногтем указательного пальца большой, невозмутимо ответила блондинка.

– Тебе повезло – тут и коврик есть, – Фил кивнул головой в сторону зловещего «Добро пожаловать» и растянул губы в улыбке. – Покажешь мастер-класс, Азираэль?

Астель раздула ноздри, фыркнула и, закатив глаза, резко повернулась к дому – будто теперь только он заслуживал ее внимания.

– Пастель, ну не обижайся, – со смехом в голосе сказал Фил.

Астель посмотрела на него через плечо таким взглядом, который не предвещал ничего хорошего. Он уже по-настоящему напрягся, но остановить свой язык уже не мог:

– Я, кажется, реально разбудил Сатанель.

– Завали уже, – вдруг вмешался Леон и слегка поддел парня с бритой головой плечом. Он знал, что это всего лишь старая шутка. Знал, что Астель на самом деле вряд ли обиделась. И что Фил не хотел уколоть. Но привычки – дело такое.

Какое-то время всем удавалось оттянуть момент входа в дом. Курение – пусть и было вредным – давало небольшую фору перед неизбежным. Но когда сигареты истлели до фильтров, в воздухе повисло молчаливое осознание: время пришло.

Тео вышел вперед, прочистил горло, повертел в пальцах связку ключей. Остановился, будто что-то вспоминая, и наконец выбрал нужный.

Металлический ключ негромко звякнул, скользнув в замочную скважину. Он провернул его – раз, потом еще. Послышался скрип, как будто дом неохотно просыпался от долгого сна.

Тео зачем-то задержал дыхание и, собравшись, резко дернул ручку. Дверь распахнулась.

Внутри пахло свежестью. Не духами, не хвоей, не полиролью – просто чисто. Слишком чисто. Как в доме на продажу или в номере отеля, который убрали за час до приезда. Обуви у входа не было, но коврик был аккуратно выровнен, а на крючке висело несколько испачканных ветровок, какие годились только для работы в огороде.

Первое, что бросилось в глаза – на стене в прихожей висела бумажная растяжка:


«С возвращением!»


Буквы были вырезаны из цветной бумаги, как на детских праздниках. Некоторые чуть провисли, но сама конструкция держалась – приклеена скотчем, криво, будто делали в спешке или давно, но без желания снимать.

– Это уже не смешно, – пробормотала Астель.

– А было? – Фил подошел ближе и дернул за один из уголков надписи. Бумага порвалась, и он отдернул руку.

В воздухе, подобно этой растяжке, повисло тревожное напряжение. Все топтались на одном месте в прихожей и боялись сделать шаг влево. Смешно действительно никому не было. Стерильную тишину нарушали только звуки жизнедеятельности дома – жужжание холодильника и тик настенных часов.

Астель стряхнула с себя оцепенение и решила бороться со своими страхами так, как умела лучше всего – сосредоточиться на контролируемом, на чем-то понятном и приземленном вместо того, чтобы думать о всяких там надписях или о том, почему холодильник здесь вообще включен.

Девушка нервно провела рукой по золотистым волосам и шагнула к окнам – если распахнуть шторы, находиться внутри станет проще. Свет сделает все обычным, понятным. Может, солнце разгонит это странное напряжение, как туман над дорогой. Может, страх покажется смешным.

Она взялась за плотную ткань, потянула в сторону – и внутрь хлынул дневной свет. Пыль, осевшая в воздухе, закружилась в нем, словно блестки внутри дорогого спрея для кожи после душа. Комната будто бы вздохнула.

Но ощущение, что кто-то недавно здесь был, не рассеялось. Стало только четче.

Теперь перед глазами во всю мощь развернулась гостиная, которая казалась слишком уж обжитой. Мебель – без чехлов, на подлокотнике дивана – характерный залом в ткани, словно недавно на нем долго сидели, подперев голову рукой. На одном из кресел лежал скомканный плед, журнальный столик украшала стопка журналов и сложенный выпуск газеты, датированный 7 июля – всего три дня назад.

На каминной полке – фотографии. Семейные и с друзьями, групповые и портреты. Почти все – выцветшие, старые, ставшие частью самого камина, в котором торчали не до конца истлевшие поленья. Только одна выделялась: новая рамка, глянцевая поверхность, свежая обработка, прошлогоднее событие. В контексте всей этой замершей композиции она смотрелась, как небоскреб посередине леса.

Фил щелкнул выключателем в зоне кухни и над продолговатым обеденным столом загорелся желтый свет. Он был таким неестественно теплым, будто предназначался для того, чтобы обнимать каждого члена семьи во время совместных завтраков и ужинов.

– Здесь есть электричество, – он прошел к кухонному гарнитуру и начал распахивать дверцы шкафчиков, парящие на уровне его глаз, – И еда.

– Много еды, – подтвердил Тео, заглянув в гудящий холодильник.

Дом и вправду мог предложить своим постояльцам целый арсенал припасов для относительно продолжительного пребывания – в кухонных шкафах хранились запасы круп, чая, кофе и сухих завтраков. Холодильник был под завязку забит яйцами, молоком, овощами и мясом. Если до этого момента, кто-то сомневался, то сейчас всем стало очевидно – к их приезду подготовились. Причем основательно.

– Здесь какой-то конверт, – подала голос Вита, привлекая внимание всех присутствующих. Она стояла около книжного шкафа и держала в руках матовый белый конверт, запечатанный наклейкой в виде звездочки.

– Может, это не для нас, – в гостиной прозвучала вялая попытка Леона не влезать в какую-то сомнительную историю.

– Тут надпись: «Для друзей». Он для нас, – сказала Вита, показав лицевую сторону конверта. Леону стало ясно, что его попытка провалилась.

– Ну, это с какой стороны посмотреть… – неуверенно промямлил Фил, пытаясь ухватиться за какой-то призрачный шанс оставить все как есть.

– Вы, что, боитесь? – слишком уж беззаботно для всей ситуации спросила брюнетка и нахмурила брови, в голубых глазах сверкнуло озорство.

– Открывай уже, – сдался Леон. Сам ведь решил больше не прятаться.

Вита сорвала наклейку и раскрыла конверт. Внутри лежал свернутый лист бумаги. Она раскрыла письмо и начала бегать глазами по знакомому почерку.

– Читай вслух, – не выдержал Фил.

– Вам это не понравится, – вынесла Вита одно-единственное предупреждение, будто была полицейским при задержании.

– Читай, – сказал Тео.

Вита еще раз окинула взглядом всех присутствующих – словно давая последний шанс отказаться, – прочистила горло и зачитала вслух содержание письма:


«С возвращением, болваны.

Я рад, что вам удалось собраться на мой день рождения (все же помнят, когда он?).

К сожалению, в этом году я не смогу разделить с вами мой праздник, но традиция собираться здесь всем вместе должна жить и без моего присутствия.


Все еще помните мою любовь к играм?

Помните, как мы с Астель водили всех за нос в Мафии? Или как мы с Витой вдвоем заняли первое место в музыкальном квизе? А сколько часов мы провели в компьютерном клубе с парнями…


В общем, я хочу поиграть с вами в последний раз.

Игра несложная, честно.

Первое задание каждый найдет на своей кровати.

Главное правило: говорить правду.

Вам же больше нечего терять, не так ли?


P.S. В холодильнике и на кухне вы найдете запас еды на несколько дней (не спрашивайте, как я все это устроил, было сложно)

P.P.S. В кладовой за кухней вы найдете запасы алкоголя. Я думаю, что он вам понадобится.


Люблю вас, Ной»


– Я в этом не участвую, – выплюнул Тео, в три широких шага пересек гостиную и вылетел на улицу.

– Какие мы нежные, – фыркнул Фил ему в спину и очертил глазами полукруг в воздухе.

– Что там говорилось про алкоголь? – Вопрос был риторическим.

Леон уже исчез за хлипкой деревянной дверью, спрятанной за нишей в кухне. Из кладовой послышался звон бутылок, а через мгновение появился и сам парень, державший в правой руке сосуд с янтарной жидкостью. Слишком ловким движением для спортсмена он откупорил бутылку и сделал несколько щедрых глотков, кривясь от горького вкуса напитка.

– Ты же за рулем, – подметила Астель, наблюдая за всей этой картиной, не предвещающей ничего хорошего.

– Не похоже, что мы сегодня поедем домой, – все еще ощущая жжение в гортани и пищеводе, прохрипел Леон не своим голосом.

Вита продолжала теребить в руках письмо, но не перечитывала его содержание, потому что знала: во второй раз точно накроет. Еще не хватало расплакаться перед всеми.

В конце концов она сложила листок и спрятала его в кармане спортивной кофты на молнии. Потом подошла к Леону и позаимствовала у него из рук бутылку, на дне которой тоже надеялась найти свою истину. Или хотя бы спокойствие.

– И что думаете? – начал Фил. Ему хотелось послушать кого-то умного или хотя бы кого-то, кто сохранил способность рассуждать здраво. На себя он уже не рассчитывал.

– Мы не обязаны это делать… – Астель опустилась на диван и сложила руки в замок перед собой.

– Но он хотел… – Леон начал мерить шагами гостиную, нервируя всех еще больше, – Хочет, чтобы мы собрались вместе и сыграли.

– Да, но сам он не приедет, – резко сказала Вита, с ноткой обиды в голосе. – Почему бы нам не послать его?

– Ну… В знак старой дружбы… – промямлил Леон, пожимая плечами. От его обычной бравады не осталось и следа. Он больше напоминал не льва, а загнанного в угол котенка.

– В знак старой дружбы он затащил нас на край географии и пытается втянуть в свою очередную игру, будто мы его марионетки, – Вита взорвалась и начала размахивать руками в сторону Леона, выбрав его адресатом своего гнева. – Он эгоист. Некоторые вещи не меняются.

Она хотела добавить что-то еще, но осеклась. Рот наполнился горечью, будто она, наконец, рассосала конфету до начинки, но та оказалась испорченной.

Ощутив скопившуюся влагу в глазах, она развернулась на пятках и скрылась за входной дверью вслед за Тео. Капитулировала, чтобы никто не увидел этих неуместных слез, которые перестала удерживать месяцами возводившаяся дамба.

На крыльце она согнулась пополам, уперевшись руками в колени. Пыталась отдышаться, хватая ртом воздух от рыданий, рвущихся наружу.

Не плакать. Не плакать.

Она не будет из-за него плакать. Он ушел, не попрощавшись. Объявился почти через год с глупым сообщением. И она будет плакать? Еще чего.

Она вытянула губы трубочкой и протяжно выдохнула. Выпрямилась. Смахнула две упрямые слезинки с лица, которым все же удалось проскользнуть, не смотря на все мысленные установки. И направилась во внутренний двор на короткие, упругие и немного глухие звуки «бум-бум-бум».

Баскетбольное кольцо здесь стояло, кажется, еще до того, как были возведены стены дома. Может, его продавали вместе с участком. Или оно выросло самостоятельно, как упрямый сорняк.

Удары мяча о каменную кладку отдавались тусклыми и матовыми стуками, но среди тихого шелеста листвы и еле различимого щебета птиц, они звучали, словно выстрелы в воздух.

– Все еще играешь? – спросила она.

Тео застыл, будто она бросила в него какое-то парализующее заклинание. По позвоночнику прошла волна мурашек – то ли от того, что она подкралась так незаметно, то ли от ее голоса. Он смахнул паралич и снова бросил мяч в кольцо. Попал.

– Почему ушла? – вопросом на вопрос. С ним всегда было непросто говорить.

– А ты? – но и она никогда не была простой.

– Не играю, – Тео выбрал меньшее из зол и повернулся к ней лицом.

– Почему? – Вита вцепилась в его лицо своим бездонным голубым озером, разлившимся в глазах. Он сглотнул и облизал пересохшие за секунду губы.

– Оказалось, что я не командный игрок. Мне так сказали, – Тео нашел смелость встретиться с ней взглядом и горько усмехнулся. Вита сначала поджала губы, а потом расплылась в улыбке, обнажая едва заметные ямочки.

– И ты этому слепо поверил? – с вызовом бросила она, скрестив руки на груди, загородив ими нецензурную надпись на футболке, выглядывающей из-под спортивной кофты.

– Человек авторитетный. Грех было не поверить, – он улыбнулся, показав белоснежные зубы. Девушка прыснула, догадавшись, о ком идет речь.

– Наверняка просто какая-то дура, – Вита сделала несмелый шаг навстречу.

– Да, я тоже так подумал. Но выглядела она серьезно, – Тео стоял, как вкопанный, – вровень с баскетбольным кольцом.

– Ты изменился, – девушка расцепила замок из рук на груди и дотронулась до пряди его волос. Тео не шелохнулся. Он весь напрягся, как будто пытался не спугнуть момент. – Волосы красишь?

– Угу, – промычал он, сглатывая ком в горле и чуть отстраняясь. Воздуха стало меньше. Словно ее близость нажала на диафрагму.

Тео не знал, куда деть руки. Засунул их в карманы. Потом вынул. Скрестил на груди. Опустил. Он никогда не умел казаться невозмутимым. Особенно рядом с ней.

– Тебе не идет, – она наклонила голову и хитро улыбнулась той самой, почти детской, улыбкой. С ямочками, которые когда-то взрывали ему голову.

– Тебе тоже, – он постарался усмехнуться, намекая на ее черные крашеные волосы. Получилось немного вызывающе, но это было единственное, что у него сейчас получалось – прятаться за дерзостью.

– Ты даже не видел меня блондинкой, – Вита надулась и легонько толкнула его в грудь. Тео чуть не отступил назад. Этот крошечный контакт обрушил в нем лавину. Стал разрядом дефибриллятора, который запустил давно вставшее сердце.

– Мне рассказывали, – сказал он хриплым, не своим голосом.

Ему хотелось сделать что-нибудь глупое. Необратимое. Что-нибудь, за что он отхватит пощечину и пару-тройку крепких ругательств. Что-нибудь, что никогда не позволял себе делать раньше. Что-нибудь из того, что ему снилось.

Он не любил прошлое. Но, может, именно там жили его настоящие чувства?

– Эй, ребят, мы кое-что нашли! – вездесущий, чтоб его, Фил возник, как сосед на домашней вечеринке, которого никто не звал.

– Пойдешь? – бросила Вита через плечо, уже выходя из-за угла дома, где стояло баскетбольное кольцо. – Или будешь и дальше прятаться?

Происходящее вокруг с самого их приезда отбрасывало все его мысли в область первобытных инстинктов, которые говорили только об одном: бежать. А это у него получалось лучше всего.

Но он все же сделал шаг вперед – несмотря на свинец, разлившийся в конечностях, – и вернулся в дом.


## Глава 3. Шкафы, набитые скелетами и аромасаше

– Итак, из интересного: на втором этаже мы нашли закрытую дверь с огромной надписью «Финал». Второй ключ из связки к замку не подходит. В кладовой, кстати, реально очень много алкоголя. Особенно пива для Астель, – Фил продемонстрировал в руке свою открытую бутылку. – Для каждого из нас приготовлено спальное место на втором этаже. С каждым местом лежит какой-то конверт. Мы пока их не открывали.

Тео и Вита пытались вникнуть во весь поток информации, но речь у Фила всегда была слишком быстрой и сбивчивой, будто его рот играл наперегонки с его мыслями. Тео вообще не мог думать ни о чем, кроме чужих цветочных духов, осевших в носу, словно пыльца.

– Кто с кем спит? – мимоходом бросила Вита, обхватывая себя руками.

– Это самое интересное, – хихикнул Фил и покосился на Астель и Леона, которые сидели в разных концах дивана и всем своим видом игнорировали присутствие друг друга.

– Неужели? – Вита изобразила преувеличенное удивление, прикрывая рот рукой. – До него не дошли новости?

– Очень смешно, – блондинка метнула на Виту гневный взгляд. Похоже, впервые за весь день они действительно посмотрели друг на друга.

– Я пообещал не приставать, – Леон взглянул на Астель из-под бровей, а потом внезапно повеселел и растянулся в улыбке. – Или ты боишься, что сама не сможешь удержаться?

– Я хочу тебя ударить, – прошипела девушка с другого конца дивана.

– Я буду кричать, – поддакнул он с довольной ухмылкой.

– Спать в одной постели с бывшими это как-то… нездорово, – наконец буркнула Астель, озвучив то, о чем думали все.

– Если бы у каждой был такой бывший, как я… – начал Леон, но его прервала прилетевшая в голову подушка.

– А остальные? – Вита оторвалась от сладкой парочки, внутренне поежившись от их взаимодействия.

– Ты спишь одна в гостевой спальне, а мы с Тео – в детской, – Фил скривился, будто проглотил что-то кислое. Перспектива делить спальню с Тео его явно не радовала.

Оно и неудивительно. Даже когда отношения всех присутствующих в доме можно было назвать дружбой, эти двое вряд ли ладили. Фил для Тео всегда был слишком – слишком громким, слишком разговорчивым, требующим слишком много внимания. Тео же для Фила был причиной, почему он себя так вел.

Он перешел в их школу в начале предпоследнего года и вмиг стал центром притяжения. А самое обидное – Тео даже не напрягался для этого. Не шутил, не подлизывался, ни с кем не заигрывал, не вел себя «правильно». Просто был собой. И этого, почему-то, оказывалось достаточно.

Компания тоже не устояла. С Леоном и Ноем они спелись на почве баскетбола, с Астель на почве благотворительных проектов, а с Витой… все было сложно.

По всем канонам, по законам жанра, по негласным правилам, да и просто по человеческой логике, именно Фил должен был оказаться рядом с ней. Лучшая подруга детства, всегда рядом, всегда на подхвате. Им оставалось только влюбиться, пожениться и выложить фото со свадьбы под хэштег #счастливы. У нее и фамилия для этого подходящая.

Но появился Тео и стал втайне пускать на нее слюни, наивно полагая, что этого никто не видит. А Вита… Она вообще была непростой. Будто бы и не замечала его взглядов. Или делала вид. Дразнила. Напоминала, что он все еще новенький, а значит – лишний. Только вот с Филом держалась иначе. Отмеряла дистанцию. Словами, взглядами, молчанием. Так, что все стало предельно ясно.

– Ну… Раз уж вы решили во всем этом учавствовать, может, посмотрим, что в конвертах? – предложила Вита, кивнув в сторону деревянной лестницы на второй этаж, которая одиноко стояла в стороне от кухни-гостиной.

– Мы еще ничего не решили, – возмутился Фил, отказываясь верить в концепцию мира, где есть условные «мы» вместе с Астель и Леоном и другие «мы», состоящие только из Виты и Тео.

– Особенно, кто с кем будет спать, – Астель встала с дивана, разгладила несуществующую складку на подоле легкого струящегося платья и направилась в сторону лестницы на второй этаж.

– Зачем противиться судьбе? – Леон поднялся следом, не без озорного выражения на лице, но как только ощутил свирепый взгляд своей бывшей, он слегка замедлил шаг.

На втором этаже было несколько комнат – три спальни, ванная и еще одна – та, где красовалось загадочное «Финал». Что раньше было в этой комнате никто почему-то не мог вспомнить. Даже Вита, которая проводила здесь большую часть летних месяцев, будучи ребенком.

Складывалось ощущение, что дом самостоятельно отрастил ее к их приезду. Но верить в это – значит признать за домом мистическую способность адаптироваться к обстановке. А если уж на то пошло, пусть бы он тогда лучше достроил пару лишних спален – чтобы остальные не участвовали в брачных игрищах двух голубков, которых зачем-то поселили вместе.

На втором этаже все разошлись по разным спальням. С виду – для того, чтобы раскрыть конверты и прочитать их содержимое, на деле – по-настоящему вступить в игру.


***


Первая комната на втором этаже – детская. Две узкие кровати, старая полка с покрытыми пылью книгами и вмятина на обоях, где когда-то висел постер. У детей, которые жили здесь в детстве всегда были слишком разные интересы – это мог быть портрет какого-нибудь хоккеиста или кого-то из Марвел.

Фил бурчал что-то себе под нос, нервно топчась рядом со своей кроватью, обхаживая ее, как девушку на первом свидании.

Тео стоял у окна. Его взгляд цеплялся за дальнюю линию леса, за то, что дальше – чем дальше, тем лучше. В руках у него был конверт. Он не спешил его открывать. Бумага чуть шуршала в пальцах, как будто дышала. Как будто знала, что внутри.

– Ну че, – Фил посмотрел на него и все же сел на кровать. – Открываем?

Тео кивнул, почти незаметно. Откинул клапан, вытащил лист и прочитал:


«Ты всегда все знал, но молчал. Может, думал, что никому это не поможет? Но молчание тоже выбор. Я и сам такой же, ты знаешь.


Скажи им.


Или кто-то сделает это за тебя. Пусть голос, который ты прятал, прозвучит. Не потому что они должны знать. А потому что ты должен отпустить.


Иногда правда прячется в чужих записях.

Иногда – в твоих»


На какое-то время все стало тихо. Даже Фил, будто почувствовав вес происходящего, перестал шуметь. Он наблюдал за Тео исподлобья, но ничего не говорил. Свой конверт тоже не трогал – видимо боялся, что на его лице расцветет точно такое же выражение, стоит ему прочитать оттуда хоть букву.

Тео медленно сел на кровать. Бумага дрожала в пальцах, хотя руки у него были сжаты в кулаки. Он перечитывал строчку за строчкой, как будто надеялся, что буквы поменяются, что текст исчезнет, обернется чьей-то шуткой.

– Что там? – нарушил молчание Фил.

Тео не ответил. Он аккуратно сложил письмо и убрал обратно в конверт.

Затем на место замешательства пришло раздражение. Злость подкралась из-за спины и бросилась на него из темного угла его души. Он скомкал конверт и сунул его в карман джинс. Встал с кровати. Подошел к дверному косяку. Со всей силы ударил по нему побелевшими костяшками, сопроводив это животным рыком, смешанным со злобным «сука». И вылетел из комнаты.

– Псих, – прокомментировал Фил, оставшись наедине с собой.

Он опустил глаза и с опаской взглянул на конверт в своих руках. Подумал о том, что, возможно, он обработан каким-то ядом, особенным образом воздействующим на нервную систему так, что в человеке поселяется ненависть к дверным косякам. Усмехнулся своим мыслям.

Бумага в руках все еще не желтела от времени, сколько бы он не оттягивал момент. Не теряла своей белоснежной идеальности. Ждала именно его.

– Ну давай, – пробормотал он себе под нос, – удиви меня.

Он порвал край. Без церемоний, быстро. И начал читать:


«В аптеке можно купить много занимательных вещиц, не так ли, Фил? Гематоген, крем для пяток, средства от температуры, стимуляторы.


Я понимаю, почему ты это сделал. Но легче ведь не стало.

Ты всю жизнь старался быть смешным. Пришло время стать настоящим. Твое дело решить, достаточно ли ты смелый для этого.


Или все опять придется делать за тебя?»


Фил застыл. Письмо лежало в его пальцах, будто приросло к ним. Он не моргал, не дышал. Только глаза, быстро, почти судорожно, пробегали по ставшим ненавистными закорючкам снова и снова.

Ему вдруг стало холодно. Или жарко. Тело жило по каким-то своим особым законам термодинамики.

Он сел на край кровати, крепко вцепившись в листок. На секунду показалось, что под полом кто-то ходит, что шаги снизу поднимаются прямо к нему в горло, давят, прижимают.

– Блять, – выдохнул он, почти шепотом.

Он вспомнил тот момент, будто он произошел минуту назад. То, что он пытался забыть. То, чем не гордился. То, за что себя ненавидел. То, за что сам не мог себя простить.

Фил сжал письмо так сильно, что оно зашуршало в пальцах. Он, повторив за Тео, скомкал его и отправил в карман своих шорт. Затем встал и нервно зашагал по комнате.

Ему тоже захотелось что-нибудь ударить, но в последний момент решил не уподобляться соседу. Хотя письмо, и вправду, вызвало ненависть к дверным косякам. Как и ко всему в этой комнате, и наверное, во всем доме, мире, земном шаре.

– Ну ты и козлина, Ной, – сказал он куда-то в сторону книжных полок, будто друг пристроился там между старыми выпусками манги и легендарной «Энциклопедией для мальчиков», ставшей их Библией в седьмом классе.


***


Соседняя комната – спальня родителей. Та, что предназначалась для Леона и Астель. Атмосфера там была… располагающей – кровать с балдахином, рюши, впечатляющее количество подушек. Не хватало только пачки презервативов и смазки, чтобы намек читался еще лучше.

Астель вошла первой и тут же остановилась на пороге.

– О, Господи, – выдохнула она, – я что, в прошлой жизни снималась в какой-то мелодраме?

Леон заглянул ей через плечо, оценивающе осмотрел балдахин и атласное покрывало алого цвета на кровати.

– Только свечей не хватает.

– Тебе – только мозгов, – отрезала Астель и зашла внутрь, словно ее не смущало ни рюш, ни Леон, ни их прошлое.

Он усмехнулся, но замолчал. В какой-то момент даже он понял, что шутки заканчиваются там, где начинается напряжение. И здесь оно стояло стеной, сотканной из бархата и неловкого прошлого.

На подушках – поверх струящейся ткани и намеков – лежали два белых конверта. Как приглашения на бал или сертификаты для посещения SPA в подарок от отеля. Только без даты и без шанса отказаться.

Астель заметила их первой, подошла ближе, взяла тот, где было написано ее имя.

– Надеюсь там внушительные чеки, раз уж из нас делают молодоженов, – пробормотала она и передала Леону второй.

Он уселся на край кровати, крутанул конверт в руках, словно искал подвох.

– Ты первая, – сказал он, глядя на Астель.

– Типично. Не понимаю, почему тебя все считают таким крутым.

– Не делай вид, что знаешь меня, – обиженно буркнул Леон.

– Я знаю тебя лучше всех, – Астель усмехнулась и поддела ноготком клапан конверта.

– Я просто уважаю твой опыт. Вдруг это тест на совместимость или интеллект.

– Тогда тебе его точно не пройти, – буркнула она, вскрывая бумагу.


«Ты всегда знала, как выглядеть правильной. Улыбка, отличные оценки, безупречный стиль, идеальные отношения. Даже когда тебя предавали – ты оставалась безупречной.


Но идеальные люди не поступают подло. Ты боишься, что если твоя идеальная яхта даст течь – все потонет. Но, может быть, это и есть выход?


Стань собой, Астель. Не витриной. Не отражением ожиданий.


Ты знаешь, что надо сделать. Или хочешь, чтобы кто-то другой рассказал ему? Ей?»


Астель оторвалась от письма и поспешила натянуть на лицо непроницаемое выражение и дежурную улыбку. Аккуратно сложила листок. Вернула его в конверт. Закрыла клапан и пригладила сгиб.

Внутри бушевало что-то недоброе. Что-то разрушительное. Снаружи – тотальный контроль. Эмоций, мимики, жестов, даже дыхания.

Но пальцы… Пальцы дрожали. Едва заметно – будто от холода, которого здесь не было. Она все сделала правильно. Как всегда.

– Что там? – непонимающе спросил Леон, глядя на то, как осанка Астель от прочитанного выпрямилась, а плечи неестественно расправились. Казалось, что на место девушки незаметно посадили неживую куклу.

– Ничего интересного, – неестественная улыбка стала практически жуткой. Она сжала руки в кулаки, чтобы остановить дрожь. Один вдох, выдох – и все. Театральная кулиса закрыта. – Я налью себе чая.

Девушка развернулась на месте, как оловянный солдатик, и маршем вышла из комнаты. В последнюю очередь – для того, чтобы налить себе чая.

Леон остался в комнате один со странным послевкусием от увиденной сцены. Она всегда была такой. Всегда делала вид, что ничего не происходит. Отрицание – ее визитная карточка.

Это безумно раздражало. Даже когда он специально ее провоцировал, в ответ – никаких криков, разбитой посуды, пощечин и ругани. Иногда раньше ему казалось, что он встречается с человекоподобным андроидом, которого нужно сдать в магазин по гарантии, если он проявит хоть одну человеческую эмоцию.

Он сидел на краю кровати и смотрел на дверь, через которую ушла Астель. Будто ждал, что она вернется. Что развернется, как в дешевых фильмах, и закричит: «Ты – мудак! Я все знала!» Или хотя бы что-то скажет. Настоящее. Живое.

Но дверь так и не открылась.

Леон выругался себе под нос и открыл конверт.


«Ты видел, как рушится чужая семья, но выбрал молчать. Остался в стороне и решил заткнуть голос собственной совести так, как умеешь лучше всего – деньгами.


Но разве на жалости может построить дружбу? Ты пытался помочь ему – но помогал только себе, делая его зависимым от тебя.


Ты всегда был хорошим другом – но в этой игре, Леон, ты должен понять, что никто не идеален. Иногда лучше просто признаться. Самому. Иначе ты станешь тем, кем ты не хотел бы быть».


В висках пульсировало. Во всем теле тоже. Казалось, что даже волосы на голове шевелились в такт бешеному сердцебиению в грудной клетке.

Он схватил одну из тех подушек, которые повеселили его, когда он только зашел в спальню, прижал ее к лицу и закричал. В комнате раздалось сдавленное мычание. Но легче от этого не стало.

Захотелось что-то разбить. Возможно, чье-нибудь лицо. Возможно, свое, если бы это было физически возможно.

Он отбросил подушку и рухнул на кровать спиной. На потолке бегали солнечные зайчики, которые отражались от хрусталя в люстре. Атмосфера в комнате была практически идиллистической, уютной – везде, кроме его головы. Даже из шкафа доносился какой-то слащавый аромат.

Жалко, что скелеты в его собственном шкафу не могли источать такие запахи. Его секреты пахли трусостью, предательством и духовным разложением, но никак не лавандой.


***


Последняя спальня – гостевая. Здесь стояла двуспальная кровать, казавшаяся слишком большой для одной только Виты. Но она не привыкла ни с кем делить ни кровать, ни комнату, ни мысли.

Настоящее одиночество кроется глубоко за красивыми фотографиями со счастливыми улыбками. Она видела это в фотоателье – как за прилизанными картинками прятались пустые глаза, а от вспышки на лицах проступала скрытая боль, давящая на плечи. Видела это и в зеркале.

Быть одной не плохо. В конце концов, такими мы приходим в этот мир, так и исчезаем из него – всегда по одиночке.

Когда они еще были все вместе, одиночество подкрадывалось редко. Оно не сидело рядом, не дышало в затылок – просто изредка выныривало из темноты и внезапно хватало за горло, утаскивая её туда, где не достаёт свет. Всегда внезапно. Всегда с привкусом грусти и звоном тоски в груди.

Но когда от «вместе» остались только эхо и фотографии, одиночество стало её постоянным спутником. Оно больше не нападало исподтишка – шло рядом, шаг в шаг, будто старый знакомый, с которым не очень-то хочется говорить, но с которым молчать проще всего.

Хорошо, что в современном мире многое придумано для одиночек – наушники с шумоподавлением, столики на одного, даже одинарные сидения в вагонах метро. Жаль только, что нет настолок для одного человека. Хотя после игры, в которую их втянул Ной, она вряд ли будет от этого страдать.

Конверт лежал на прикроватной тумбочке. Одновременно дразнил и отпугивал – одним только своим существованием. Не терпелось посмотреть, что там, но с другой стороны – если не заглядывать в содержимое, можно оставить все, как есть.

Это как с котом Шредингера, который жив до тех пор, пока наблюдающий не убедится в обратном. И пока бумага внутри не развернута, игра может быть просто совпадением. Или шуткой. Или сном. А не чем-то, что переворачивает тебя изнутри.

Вита смотрела на конверт, как на гранату с выдернутой, но пока не отпущенной чекой. Секунды растягивались. Ладонь тянулась вперед, но не касалась. Все казалось слишком тихим, будто даже дом ждал, сделает ли она этот шаг.

В конце концов она взяла конверт в руки и вскрыла – грубо, неаккуратно, разбрасывая ошметки бумаги по паркету, выложенному «елочкой».


«Ты держишь дистанцию, но это не спасает от боли. Настоящее требует правды. Расскажи, почему ты тогда поцеловала его.


Скажи ей, если хватит смелости. Или подожди, пока она сама найдет фото.


И еще: перестань прятать свою неуверенность и злость за иронией. Это читается.»


– Это титяеться, – Вита передразнила последнюю строчку письма, искривив рот в саркастичной ухмылке.

Слова прозвучали слишком громко в этой тишине, будто она не произнесла их, а прокричала.

Она не сразу поняла, что сжимает письмо так сильно, что бумага шуршит от напряжения. Хотелось швырнуть его, сжечь, порвать – сделать хоть что-то, что дало бы ощущение удовлетворения.

Вита отчетливо представила самодовольную рожу Ноя, с который он выводил эти каракули, и кровь в жилах закипела пуще прежнего. Жаль, что он далеко и она не сможет высказать ему все, что о нем думает.

Она скомкала ненавистное письмо и убрала в карман спортивной кофты, а после вышла из комнаты и шагнула вниз по лестнице на первый этаж.

– Рада была со всеми повидаться. Предлагаю свалить отсюда, как можно быстрее. Кто еще не пил и может сесть за руль? – спускаясь Вита тараторила, будто изо рта у нее выходила автоматная очередь.

– Мы никуда не поедем, – спокойно сказал Леон, который тоже уже спустился и сейчас развалился на диване с каким-то напитком в руках.

– Почему? – девушка прошла вглубь гостиной и встала напротив дивана, скрестив руки на груди.

– Потому что он прав. Нам нужно во многом разобраться, – он отпил из стакана.

– Ой да неужели? Что у тебя в письме? Расскажешь свой секрет? Прямо сейчас, – вдруг ее маленькая фигурка стала возвышаться над Леоном, будто в ней было под два метра роста. Он нервно сглотнул, но рта не открыл.

– Я так и думала. В этом нет смысла, – прошипела Вита. – Зачем пытаться воскресить то, что давно мертво?

– Ты правда так думаешь? – из кухни раздался голос Фила. Он выглядел разбитым – то ли от содержимого своего письма, то ли из-за слов Виты.

– Да, – отчеканила девушка.

– Я думаю, проблема в том, что мы не говорили… с тех пор. И многое накопилось, – снова включился Леон, пытаясь выступать в роли переговорщика, – И к тому же, нам правда больше нечего терять.

– Ну давай, начни, – Вита мотнула головой вперед, подталкивая парня.

– Нам всем… нужно время. Я думаю, что идея не плохая.

– Кажется, не все с тобой согласны. Где Тео? Уже прячется где-то в лесу? Или бежит в город на своих двоих? – девушка кипела.

– Достаю пиво. Будешь? – из кладовой послышался громкий раскатистый бас Тео. От допущенной осечки ее щеки залило краской.

– Окей, я поняла. Вы все заодно, – на этих словах Вита вылетела из дома.

Дверь хлопнула с таким звуком, будто это была пощечина – не кому-то конкретно, а сразу им всем.

На улице было свежо. Она быстро сбежала по деревянной лестнице, отделяющей веранду с крыльцом и выложенную камнем тропинку к дому. Несколько шагов – и она уже за забором. Небо над головой темнело быстро, как будто кто-то резко убавлял яркость по мере ее отдаления от дома. Сырая трава липла к подошвам кед.

Куда она шла – сама не знала. Очевидно, что куда-нибудь подальше. Но это «подальше» как раз осталось за спиной. Вокруг только лес и убитая дорога к трассе, по которой нужно идти несколько километров до ближайшей остановки общественного транспорта.

Она старалась дышать ровно, но получалось будто выдыхать дым – колючий и кислый. Осознание, что ее план бегства провалился еще на уровне задумки, стрелой врезалось в разум. Она шла, куда глаза глядят и думала о том, что делать дальше. Идти в неизвестность – глупо, вернуться – унизительно.

Когда Вита поняла, что даже рюкзак не забрала из машины, почувствовала себя еще более глупым и импульсивным ребенком, которым по сути и являлась. Она всегда хотела обладать способностью Астель оставаться невозмутимой в любой ситуации. Она всегда держала лицо в том время, когда Вита впадала в истерику и творила всякие глупости на эмоциях.

Она была такой девчонкой, которая бросается на обидчиков с целью выцарапать глаза еще до того, как убедится, что слова были адресованы именно ей.

Вита остановилась, тяжело выдохнула и села прямо на край обочины, где грязь уже подсохла, но все еще оставалась серым отголоском дождя. Рядом торчал кривой куст, на котором уныло болталась лента от старого пакета. Где-то вдалеке крякнули вороны. Идеальное место для экзистенциального кризиса.

Сквозь карман кофты в бок врезалась скомканная бумага – та самая. Она вытащила ее и, не глядя, порвала на несколько неровных клочков. Бумага, как назло, оказалась плотной и не хотела рваться с первого раза.

– Титяеться, – снова пробормотала она себе под нос и фыркнула.

Ирония – ее щит. Сарказм – оружие. Только вот против себя самой эти инструменты бесполезны. Сколько бы она ни усмехалась, внутри все равно зудело ощущение, будто ее раздели до костей.

Зачем она тогда поцеловала его?

Она тысячу раз спрашивала себя об этом. И каждый раз находила другой ответ. От скуки. От боли. От злости. Из любопытства. Чтобы хоть на секунду почувствовать себя лучше, чем Астель. Потому что ей просто было плохо. Потому что она хотела. Потому что могла.

А самое смешное (хотя она ни разу от этого не рассмеялась) – этот идиотский выпад настолько разрушил ее изнутри, что следующей в списке для разрушения стала их дружба с Астель.

А ведь раньше они были неразлучны. Не просто подруги – почти сестры. Маленькие тени друг друга, похожие, как две капли: золотистые волосы, голубые глаза, рост, вес, улыбки с ямочками.

В детстве их часто путали, и сначала Вите это даже льстило. Она иногда подыгрывала: «Да, это я». Или притворялась удивленной: «Кто это вообще такая? Первый раз слышу».

У них были одинаковые тетрадки, одинаковые прически, одинаковые тупые страхи. Смех – тот же. Звонкий, искренний, почти идентичный. Слезы – на одних и тех же сценах в фильмах.

Они были почти как зеркало друг для друга. С чуть разными ракурсами.

Вита первой захотела перестать быть чьим-то отражением – начала красить волосы, чтобы ее больше не путали с Астель. В старших классах к цвету волос прибавились и другие различия: одежда, музыка, книги, взгляды на жизнь.

С возрастом вообще все становилось запутаннее. Раньше они могли часами сидеть у Виты в комнате, заниматься какой-то чрезвычайно важной хренью вроде заполнения девчачьих анкет и обсуждать всех подряд – в основном мальчиков. Или мам. Или кого-нибудь из учителей, кто носил слишком странные ботинки или свитера. А в один момент – бац. И они такие разные, что даже уже не уверены, что их вообще что-то связывало.

В то время как Астель становилась только светлее, совершеннее, увереннее, Вита превращалась в мрачную разгильдяйку с колким юмором и вечным ощущением, что ей тесно в собственной коже.

Все говорят что, противоположности притягиваются – и это, пожалуй, правда. Человек, не похожий на тебя, расширяет горизонты, учит терпимости, помогает взглянуть на мир иначе.

Но никто не предупреждает, как сильно такие люди могут раздражать.

Вита одновременно не хотела быть похожей на Астель: строить свою жизнь на списках, быть лучшей во всем, всем нравиться, но почему-то отчаянно всему этому завидовала. Казалось, что подруга заполняет собою все пространство, когда заходит в помещение, приковывает все взгляды, крадет все улыбки. А Вита – ее мрачная тень с дурацкими веснушками.

Психологи-самоучки из соцсетей заклеймили бы их дружбу токсичной – сейчас вообще все так называют, отчего складывается ощущение, что для ядов и всяких вредных химикатов пора бы придумать новое прилагательное.

Токсичная не токсичная – это все еще была дружба. Двух людей – что важно. А людям присущи не только хорошие и удобные мысли.

Но в один день что-то сломалось. К тому моменту многое было сломано, на самом деле.

И случился поцелуй. Глупый, горячий, отчаянный.

В комплекте к нему шли стыд, который не отпускал и чувство вины – тяжелое, как в том мифе про булыжник, гору и бесконечность. Если бы Вита заранее ознакомилась со всеми условиями акции, то никогда бы не согласилась на это. Но рядом не было любезного консультанта с бейджиком и улыбкой до ушей.

После этого она стала отстраняться, пропадать. Сначала – ненадолго, будто проверяя, заметит ли Астель. Потом – намеренно. Она игнорировала, огрызалась, строила из себя ту, кем никогда не была. А рассказать, что послужило причиной, духа не хватило. Как ни пыталась – все застревало в горле.

Из близкой, заботливой, немного странной, но искренней подруги Вита вдруг стала холодной, резкой, отчужденной.В глазах Астель она, наверное, просто сошла с ума. Или возомнила из себя что-то.

И многолетняя дружба превратилась в горстку кирпичей, раздавленных бульдозером, за рулем которого сидела Вита.

– Какая же я тварь, – сказала она вслух и вдруг почувствовала, как в горле встал ком.

Плевать, что никто не слышал. Иногда проговорить – уже начало признания. А за признанием часто идет прощение.

Вита прикрыла глаза и откинулась назад, прямо на сырую траву. Неважно, испачкается ли кофта. Неважно, увидит ли кто-то. Сейчас ей было все равно.

И вот в этой тишине, под тяжелеющим небом, в которой наконец-то перестало звенеть напряжение, она впервые за долгое время почувствовала, что хочет это отпустить.


## Глава 4. Ваша сегодняшняя задача – сделать друг другу больно


– Мы с Леоном целовались.

Одновременно с этой правдой в кухне прогремело еще кое-что – со стороны плиты раздалось протяжное «дзинь». Но сейчас до этого звука никому не было дела. Все уставились на Виту с разным уровнем смятения на лицах. Пока одни пытались контролировать свои эмоции (Астель и Тео), другие раскрыли рты и выглядели, как идеальные тренажеры для стоматолога (Фил и Леон).

Когда последние отголоски эха от звука плиты улетучились, в комнате разлилась осязаемая тишина. Казалось, что комнату залило вязкой, неньютоновской жидкостью: пока сидишь смирно – она не трогает, но стоит пошевелиться – и она хватает, затягивает, как болото. Поэтому никто не двигался.

Астель не выглядела удивленной. Потому что не удивилась. Она прошлась по Вите оценивающим взглядом – та переминалась с ноги на ногу у двери. Что она хотела увидеть в силуэте бывшей подруги – сама не знала. Стыд, вина – все было на месте. Но чего-то для полной картины не хватало.

Блондинка сделала глоток пива и отвернулась. Несмотря на внешний вид – диснеевская принцесса с рекламного постера, которой под стать дорогое вино или коктейли с цветными трубочками – она всегда пила пиво. В нем мало алкоголя – можно пьянеть медленно. Еще одна форма контроля. Она управляла своей трезвостью, но при этом не выглядела белой вороной, которая совсем не пьет.

Следующим объектом ее интереса стал Леон. Он сидел на кресле рядом с диваном, сделанном из того же материала, и выглядел так, будто задержал дыхание – то ли в попытке испытать себя, то ли в надежде рухнуть в обморок, чтобы избежать разговора. Астель без предупреждений заглянула ему в глаза, что спровоцировало в нем панику – темные зрачки забегали, словно хотели выпрыгнуть из глазниц.

– И как? – вопрос был адресован Вите, но пытке взглядом подвергся именно Леон, пытающийся раствориться в обивке кресла.

– Серьезно? Это все, что тебя интересует? – девушка в дверях вскинула руками.

– Остальное меня не касается. Мы больше не вместе, – безэмоционально сказала Астель и вернула свое внимание брюнетке.

– Тогда вы были вместе, – Вита не сдавалась. Она выглядела, как обвиняемый в суде, который вместо защиты пытается наговорить на еще одну статью.

– Это больше не имеет значения, – произнесла блондинка и встала с дивана, отставив бутылку на журнальный столик. Плавно прошла в кухню, подошла к плите.

– Что с тобой не так? – Вита двинулась на нее. – Скажи, что я сука. Сделай что-нибудь. Ударь меня.

– Я не собираюсь тебя бить, – Астель не обернулась. Смотрела на выключенные конфорки, будто там можно было прочитать инструкцию, как действовать, когда рушится все.

– Может, тогда меня? – хрипло пробормотал Леон. Он все еще сидел, но спина его чуть сгорбилась, как у ребенка, которому стыдно.

– Никого я бить не собираюсь, – девушка прислонилась к столешнице. Пальцы сжались в кулак. – Что вы от меня хотите? Чтобы я сказала, что это подло? Что вы меня предали? Вы и так это знаете. Все, что вы сейчас чувствуете – это и есть моя реакция. Мне больше нечем вас наказать. Это и вправду больше не имеет значения.

Конечно, это имело значение, черт бы их побрал. Этот поцелуй разрушил все. Будущее, которое она так тщательно планировала, исчезло – вот так просто. Ее картонный дом, аккуратно склеенный из списков, целей, правильных решений, сгорел дотла от одного чужого касания.

Но она не могла позволить себе кричать, бить посуду и топать ногами. Потому что знала: и сама поступила не лучше. У нее тоже был свой секрет. Тот, что сжигал изнутри. Тот, из-за которого она считала, что не имеет права на обиду. Потому что тоже предала. Просто тише, хитрее, «чистыми руками».

И когда они узнают, безобидный поцелуй на почве общего отчаяния покажется сущим пустяком.

Но у нее не было ни смелости Виты, ни безрассудства Фила, ни безразличия Тео, чтобы признаться сейчас.

Она чувствовала себя гребанной пороховой бочкой, обернутой бархатом. Снаружи – красивая, мягкая, статусная, но внутри – достаточно одной только искры и все взлетит на воздух.

Но оставалось только одно – капитулировать. Признать, что не было больно. Или, по крайней мере, сыграть эту роль настолько убедительно, чтобы в нее поверили другие. Чтобы, может быть, в нее поверила и она сама.

– Все же слышали звук? – Сказала Астель и указала рукой на духовку, у которой стояла. Она решила, что перевести тему будет лучшим решением.

– Кто кого поцеловал? – Не все в комнате хотели менять тему разговора. Тео смерил взглядом Леона, а острые кости на челюсти ходили ходуном, будто он жевал невидимую жвачку, которой ни с кем не поделился.

– Какая разница? – Леон подался вперед на кресле и расправил грудную клетку, подготавливаясь защищаться. И в случае с Тео, это было больше осознанной необходимостью, чем рефлексом.

– Потому что я спросил, – во взгляде блондина плясали черти. Они ждали одного неправильного слова, чтобы завладеть им полностью и сделать что-нибудь нехорошее.

– Тебя это не касается, – Леон перекинул ногу на ногу и положил ее на колено. – Может, тебе нужны и другие подробности? С языком или без? Распускал ли я руки? Было ли продолжение?

Тео одним рывком поднялся на ноги. Черти из глаз перекочевали в тело и закручивали древний ритуальный танец для жертвоприношения. Они жаждали крови.

В один шаг он оказался около Леона. Схватил его за ворот рубашки и поднял в воздух, будто тот вообще ничего не весил. Брюнет кряхтел и брыкался, из-за чего выронил из рук наполовину полный (все же здесь оптимисты?) стакан на пол. Толстое стекло не разбилось, но содержимое вылилось на ковер.

– Это была я, – Вита возникла рядом с ними, как из неоткуда. – Я его поцеловала.

Ее признание – еще одна пощечина. Как там говорят? Подставить другую щеку? У него больше не осталось.

Лицо Тео исказилось: брезгливость, злость, разочарование – все разом. Пухлые губы сжались в тонкую, почти мертвую линию. Он резко отпустил Леона и толкнул его обратно в кресло, а сам отшатнулся.

Это было глупо. С Витой у них никогда ничего не было. И вряд ли это был рыцарский жест в защиту Астель. Нет, он просто трусливый мальчишка с проблемами с гневом. Все, что он хотел, – сделать кому-то так же больно, как было ему.

Тео тяжело опустился на диван и залпом допил свой напиток. Смотреть по сторонам не решался – слишком рискованно было снова увидеть хищную ухмылку Леона, который так легко вывел его из себя. Или Виту – теперь почти не Виту, а сгусток вины и отчуждения. Казалось, от нее исходило вязкое напряжение, как от гудящего провода: стоило подойти ближе – ударит.

– Есть еще желающие начистить мне морду? – Вопрос был риторическим, но Вита не растерялась. Он даже не успел толком осмыслить слова, как его левая щека вспыхнула от пощечины.

Леон замер, уставившись на нее с плохо скрытым шоком, и машинально коснулся пылающей точки на лице.

– Не веди себя, как козел, – только и бросила она.

Возразить было нечего, аргументов в свою защиту тоже не нашлось. Она имела полное право. Провокация Тео действительно была лишней. Особенно при Астель.

Он бы с радостью сейчас отмотал все назад, пересобрал фразу, прикусил бы себе язык. Но рефлексии – дело тихое, одиночное. А тут – сцена, публика. Не время.

– Вы закончили? – наконец подал голос Фил, лениво оглядывая комнату. – Кто-то еще хочет обсудить обмен жидкостями между присутствующими?

– Я пас, – сказал Тео и выставил поднятые ладони перед собой.

– Астель, что там говоришь с плитой? – непринужденно бросил Фил, натягивая на лицо свою фирменную улыбку.

– Она прозвенела, будто сработал таймер, – прочистив горло, радостно ответила блондинка. Всего лишь одна неловкая сцена, без серьезного рукоприкладства (почти) – и у нее получилось сменить тему! Чем не повод для радости?

Фил отставил свою бутылку на журнальный столик рядом с той, что принадлежала Астель, и двинулся к плите.

– Откроем? – заговорщически подмигнул парень и наклонился к духовке, вглядываясь внутрь сквозь непроницаемое стекло, словно оттуда кто-то мог помахать в ответ.

– Надеюсь, закончится не как у Сильвии Платт, – неуверенно сказала Астель и на всякий случай сделала несколько шагов назад, отдаляясь от плиты.

Фил действовал осторожно – как сапер, обезвреживающий бомбу. Ухватился за длинную ручку, потянул дверь вниз – сначала медленно, как будто проверяя, не прячется ли внутри что-то зловещее. Но техника не рванула, не зашипела и не заплакала. Все обошлось.

Внутри стояла белая коробка. Идеально ровная, перевязанная алым бантом.

– Очередной сюрприз от Ноя, – сказал Фил, вытаскивая ее наружу. Бант зашелестел. Он поставил коробку на обеденный стол, откуда все могли ее видеть.

– Ну что, кто сегодня самый храбрый? – пробормотал он, но не потянулся к крышке. – Вита?

– На сегодня с меня хватит, – девушка подошла к столу и покачала головой.

Вслед за Витой подтянулись и Леон с Тео, все еще не глядя друг на друга. Тео подошел к столу, уперся ладонями в столешницу и склонил голову, рассматривая инсталляцию с красным бантом.

– Давайте я, – сказал он, и торгуясь сам с собой еще несколько мгновений, все же притянул коробку на себя.

Внутри лежал свернутый в рулон плотный лист, перетянутый черной бархатной лентой. На самом свитке отпечаток – будто кто-то приложил ладонь в сажисто-серой краске. Тео сразу понял, что это очередное послание и несколько медлил, прежде чем его развернуть. Зная Ноя, там могло быть что угодно.

Собравшись с мыслями и уняв надоедливую дрожь в пальцах, он развернул свиток и начал читать вслух:


«Вы снова вместе. Возможно – в последний раз.

У каждого из вас уже есть задание. И секрет. Но в одиночку вы не дойдете до конца. Поэтому сейчас – общее.

В течение этого вечера вы должны сесть в круг и сыграть в старую-добрую «правду»

Правила просты:

1. Все по очереди задают вопросы – любые: личные, глупые, жестокие.

2. На вопрос нужно ответить – честно. Ведь тот, кто сидит рядом, может знать правду. И, может, он просто ждет, когда ты соврешь.

3. Нельзя пропустить ход.

4. За уклонение от ответа – последует подсказка о вашем секрете для остальных. Да, о том самом.


Начинает тот, кто уже рассказал свой секрет.

Я знал, что ты начнешь, Вита. Ты всегда делала первый шаг. Даже если потом жалела об этом».


– Как же он меня бесит. Мистер «Я все про вас знаю», – Вита снова заводилась. Тео знал, чем он ее так обидел. И от этого еще больше боялся рассказывать свой секрет. Потому что знал, что его она возненавидит еще сильнее.

– Ну что? Поиграем? Или пошел нахрен? – весело присвистнул Фил и окинул компанию бывших друзей взглядом.

Эхо ответов разлетелось по комнате. Голоса разделились: Тео и Вита выступили за «пошел нахрен», остальные за «поиграем». Так и решили.

– Только давайте сначала поедим. Мы несколько часов заливаемся алкоголем и курим, – предложил Леон.

Все согласно хмыкнули. Это было правдой. Но что примечательно – никто толком не пьянел. Никто даже не расслаблялся.

Духовкой все побоялись пользоваться, поэтому Фил решил сообразить что-то вроде рагу – бросить в сковороду все, что не выглядит сладким.

Тео вышел на улицу. Летний световой день постепенно сдавался перед натиском ночи. Темнота надвигалась постепенно, ложась градиентом, перемешиваясь с последними отголосками заката. Казалось, что она тянется прямо из леса, как если бы деревья могли отбрасывать тени на небо. Или выдыхать темноту, словно клубы дыма.

Он закурил, постепенно выпуская вместе с дымом из легких поселившееся там странное чувство. Тео даже не мог описать его – что-то между болью, злобой и странным ощущением гармонии от того, что он в нужном месте.

– Что думаешь? – Вита встала рядом на крыльце.

– Выражайся конкретнее, – медленная затяжка. Затем он повернулся к ней, будто неохотно вытаскивая голову из темноты. – О чем?

– О том, что ты услышал, – она не знала, куда деть руки – в карманы, скрестить или просто опустить, чтобы не выдать себя. Пыталась найти для них удобное место, но ни в собственном теле, ни в любимой одежде такого не находилось.

– Должно быть, у тебя была причина, – зеленые глаза поймали голубые блюдца. – Но, как и сказал Леон, меня это не касается.

– А хотел бы, чтобы касалось? – в глади голубого озера в глазах появилась едва уловимая рябь. Если бы это не была Вита, он бы расценил это, как флирт.

– Мы уже начали играть в правду? Я надеялся оттянуть этот момент, – он приподнял сигарету, жестом показывая, что у него здесь вообще-то законный перекур от вынимающих душу разговоров.

Вита резким движением запахнула кофту и спустилась по лестнице с веранды. Встала у какой-то клумбы и начала делать вид, что ей очень интересно все, что там происходит.

– Ты имеешь в виду, хотел бы я оказаться на его месте? – Вопрос разрезал тишину и стрекот насекомых.

Брюнетка замерла с вытянутой рукой на уровне какого-то куста с розовыми цветами в виде сердечек. Ей рассказывали о нем – кажется, это была дицентра.

– Да, тогда хотел бы, – продолжил он, не услышав утвердительного ответа на свой вопрос.

Вита не нашла лучшего выхода, чем просто кивнуть. Она поняла, что ключевое здесь «тогда». И просто вернулась в дом.


***


С завтрако-обедо-ужином, то есть единственным за день приемом пищи, все расправились быстро. Когда поняли, что сделали, пожалели о своем безрассудстве. Ведь, если не есть, придется начать игру под рабочим названием «Душевное стриптиз-шоу».

Они сели в круг – кто на полу, кто на подушке, кто на краю дивана. Комната слегка покачивалась от жары, дыма с улицы и остаточного напряжения. Свет они притушили – по негласному решению, как будто в полумраке ложь будет звучать мягче, а правда – не так ярко резать по глазам.

Астель скрестила ноги и механически крутила колечко на пальце. Фил обнимал бутылку, как будто в ней было нечто важнее, чем алкоголь. Леон притворялся расслабленным, но дергал ногой. Тео молчал.

Вита выдохнула.

– Ну что, готовы раздеться? – Настроение, которое час назад было раздавлено тяжестью своего же секрета, после еды и нескольких стаканов виски, вернулось к отметке «сносно». Поэтому выглядела она даже слегка веселой. – Мой первый вопрос для Астель, – она повернулась на блондинку, – Ты когда-нибудь воровала?

Услышав это, блондинка перестала моргать, а к горлу подступила тошнота, от которой она рисковала извергнуть содержимое желудка прямо на ковер в гостиной. Она же не могла знать? Этот вопрос просто совпадение? Или…

Несколько секунд они с Витой смотрели друг на друга. Потом Астель чуть опустила голову, как будто прислушалась к себе – и ответила.

– Да, – слово упало, как камень в воду. Ни всплеска, ни эха. Только рябь.

– Что именно? – уточнила Вита.

– Пакеты в супермаркете на кассах самообслуживания, – сбросив наваждение, ответила Астель.

Технически – это не ложь. Да и по правде сказать она вообще не верила, что за ложь их могут как-то наказать. Она не верила, что Ной явится – не в форточку же залетит, в самом деле.

– Да ты оторва, – протянул Тео и скрыл улыбку за глотком из стакана.

Астель отвела взгляд и резко повернулась к Леону:

– Ты когда-нибудь изменял мне… – она запнулась. – Кроме…

– Нет. Никогда, – он перебил ее на полуслове и заглянул в глаза, пытаясь этим жестом подтвердить свою искренность.

В воздухе повисло молчание. Но Леон быстро взял себя в руки, чтобы снова не погрузить эту многострадальную комнату в новую эпоху напряжения. И развернул внимание к сидящему на полу парню:

– Фил, ты когда-нибудь бил татуировки будучи пьяным?

– Это легко. Кучу раз, – он поднялся с пола и задрал черный лонгслив, демонстрируя всем живот. – Вот эту. Эту. И вроде эту.

– Ты мазохист, в курсе? – разглядывая непропорциональную гитару на прессе друга, Леон усмехнулся.

– Даже не представляешь, насколько. Смотри, – он вернул одежду на место и снова сел на пол, – Вита, кого бы ты выбрала: меня или Тео?

– В каком смысле? Для чего? – Девушка была готова сквозь землю провалиться. Почему сегодня ей достается больше всех?

– Для отношений, например, – Фил выжидающе смотрел на Виту, ловя каждый ее жест и вздох. Боялся упустить хоть что-то.

– Почему ты Леона исключил? У него, кажется, есть все шансы, – укол Астель больно впился под ногти иголкой.

– Я бы выбрала умереть в одиночестве, – собравшись, ответила Вита.

Сначала она хотела сказать правду, но из-за едкого замечания блондинки, решила сделать кое-что попривычнее – ощетиниться. Ведь честный ответ прозвучал бы жалко и вызвал бы закономерные вопросы – мол, зачем тогда целовала чужого парня, если тебе нравился кто-то другой?

– Это нечестно. Ты должна сказать правду, – Фил предпринял попытку вытащить из нее хоть что-то. Желательно то, что он хотел услышать.

– И как меня накажут? Я раскрыла свой секрет из письма. С меня правды достаточно, – Вита скрестила руки на груди и вздернула подбородок. – Итак. Снова я. Лео, кому из присутствующих ты завидовал?

Леон на секунду замер. Чтобы он? И завидовал? Вопрос сложный, но он все же нашел, что ответить, выдержав пристальный взгляд брюнетки:

– Тео. Он всегда был лучшим в баскете.

– И все-таки ты это признал! – Тео вскочил на ноги и направил указательный палец на Леона. От сцены, произошедшей в комнате чуть ранее, не осталось и следа.

– Трехочковый король, – хихикнул Леон и отпил из стакана.

– Фил, почему ты до сих пор бреешь голову? – Тео этот вопрос не давал покоя с тех пор, как впервые увидел его спустя год в машине Леона.

– По привычке, – просто ответил парень, не вдаваясь в подробности. Он не соврал. Лишь немного не договорил.

Рука сама пошла к голове, чтобы провести взад-вперед по отросшей щетине. Тоже привычка. Или защита. Он так и не решил, что именно. Фил покончил со своим ритуалом и повернулся на блондинку:

– Астель, а кому завидовала ты?

Она вздрогнула – едва заметно, как человек, которому внезапно стало холодно. Прекратила теребить кольцо, как будто оно могло выдать то, что внутри.

– Вите, – сказала она.

Тишина сгустилась, как туман. Даже стрекот насекомых за окном будто отступил.

– Серьезно? – Вита растерялась. Не ожидала. Не просчитывала. – Это сейчас шутка?

– Нет. Не шутка, – Астель выпрямилась, словно признание стало каркасом. – Ты всегда была… – она замялась, – свободная. Могла быть странной, резкой, грубой, отстраненной – и тебе это прощали. А я – я всегда старалась быть правильной. Удобной. Нужной.

Слова повисли в воздухе, как занавес перед началом финального акта. Кто-то кашлянул. Кто-то сделал глоток. Кто-то – не посмотрел в ту сторону, куда хотелось.

– Ну, офигеть, – Вита нервно засмеялась, с трудом находя, куда деть руки. – Давайте не превращать это в исповедь, ладно?

– Но ведь в этом и смысл, да? – Тео посмотрел на нее из полумрака. – Правда. Даже если она никому не нужна.

Вита уткнулась взглядом в пол. В голове шумело. От алкоголя? От усталости? Или от того, что в этом кругу, где каждый потихоньку сбрасывал кожу, она вдруг почувствовала себя голой.

– Честно, я уже не знаю, в чем смысл, – выдохнула брюнетка и снова мимолетом взглянула на Астель.

Ее признание было тем еще откровением. Не часто услышишь, что предмет твоей зависти, оказывается тоже втайне завидовал тебе. У каждого свои заморочки – вот уж действительно.

– Тео, ты когда-нибудь чувствовал себя лишним? – блондинка решила вернуться к игре. Не смотря на реакцию Виты – очень «витовскую», Астель стало легче от высказанных мыслей. Хотя бы части.

– Всегда, – он просто пожал плечами и уткнулся куда-то над ухом девушки, которая задала вопрос. Просто буравил одну точку, пока в голове мелькали неприятные картинки.

Играть в эту игру оказалось даже труднее, чем все они могли подумать. И дело не только в том, что им приходилось говорить правду. Каждый присутствующий в комнате понимал, что все ходят по краю, маневрируют между приемлемыми темами и тем, что говорить опасно, больно. Тем, что превратит все в катастрофу.

Астель хотела бы спросить у Виты, почему на самом деле сделала то, что сделала. Фил бы получил несколько вопросов о том, что скрывается за его дурацкими шутками. У Тео бы обязательно спросили, почему он никогда не делает первых шагов. Или что случилось с его отцом. Леону бы пришлось ответить, почему он все же поступил в ненавистный вуз на ненавистное направление, если всегда мечтал о спорте.

У всех них было так много скелетов, что их собственные шкафы уже были переполнены. Они вываливались оттуда, некоторые разбивались в груду костяшек, какие-то удавалось запихнуть обратно.

В воздухе с самой их встречи витал еще один вопрос. Самый болезненный. И самый главный. И Тео был первым, кто осмелился его задать:

– Почему мы перестали общаться?

Этим вопросом он открыл новый вид молчания – не неловкое, не напряженное, а такое тяжелое, что казалось, что оно утащит их всех под землю вместе с фундаментом дома. Оно расползалось трещинами по полу, по взглядам, по воспоминаниям.

Фил нервно засмеялся – резко, будто подавился чем-то.

– Ну, взрослеть – вообще-то не тимбилдинг, – буркнул он. – Люди расходятся. Так бывает. Даже Битлз распались.

Он и сам понимал, что звучит нелепо. Именно он был тем единственным, кто до сих пор не сменил заставку на телефоне. И не свел ни одной татуировки.

– Не из-за взрослости, – пробормотала Вита. Она не поднимала глаз. – Мы испугались. Все.

– Чего? – выдохнул Тео. – Друг друга?

Леон покачал головой.

– Того, что ничего не починить. Что все уже испорчено.

Астель вдруг поднялась.

– А знаете что? Давайте не будем сегодня искать виноватых. Просто… поиграем. Если он так хочет этого.

– Я как-то уже наигралась, – устало протянула Вита.

Ей страшно хотелось смыть с себя этот день и лечь спать. Только вот одной оставаться не хотелось – слишком легко было снова оказаться под гнетом вины. Придавленной к земле. Или, как в ее случае, к гостевым хлопковым простыням.

Ной, видно, считал, что она справится – раз выделил ей отдельную комнату. Или просто решил поиздеваться. Это еще предстояло выяснить.

– Я хочу кое-что проверить, – вдруг сказал Фил. – Помните, в записке была угроза на счет вранья? Давайте соврем специально.

– Это бред. Он просто нас запугивает, – Леон покачал головой.

– Лео, ты счастлив?

– Да, – ложь слетела с языка сама собой. Фил подловил его именно на таком вопросе, на который даже себе честно ответить сложно.

Все застыли в ожидании чего-то.

Поначалу казалось, что обошлось.

Никакого грохота, ни вспышек, ни шорохов за стеной. Только гудение лампочек из напольных светильников и чей-то негромкий вдох, прерывающийся на полуслове. Казалось, что и сам дом задержал дыхание вместе с ними.

Леон откинулся на спинку кресла и усмехнулся.

– Ну вот. Никакой кары небесной. Мы просто сами себе все накрутили.

– Может, оно работает не сразу, – пробормотала Вита. Она все еще сидела, сжав руки в коленях, как будто ждала удара током.

Вдруг со стороны книжного шкафа послышался негромкое «щелк». Они бы его и не заметили, если продолжили разговаривать. Но дом будто подгадал идеальный момент, чтобы обратить на себя внимание.

Фил поднялся на ноги – аккуратно, плавно, словно боялся спугнуть что-то в том углу комнаты, откуда донесся звук. Подошел ближе к шкафу, которые растянулся на всю стену и увидел, что один из выдвижных ящиков внизу, открыт.

Он бесшумно подкрался ближе и заглянул внутрь – там лежала папка бумаг с гербом школы, в которой они учились. В ушах зазвенело. Фил нервно сглотнул и взял ее в руки. Открыл.

Сначала не понял, что это. Выписки. Школьные поездки, питание, экскурсии. И рядом – печать – ярко-красная, как пятно крови – «ОПЛАЧЕНО». И рядом – его имя. Снова. И снова. Даже с теми поездками, от которых он отказывался. Или которые были «бесплатными».

Он чувствовал, как горло сжимается. Медленно. Беззвучно. Сердце билось слишком громко.

– Что это, блядь, такое? – выдохнул Фил и впился глазами в лицо Леона. Но он уже знал. До костей знал.

– Я не вижу, что там, – будничным тоном сказал брюнет, пытаясь скрыть панику в голосе. Вариантов, что там, было не так много. И за каждый ему пришлось бы ответить.

– Ты платил за меня? – Фил повысил голос. Злость начала брать верх над любыми уговорами внутреннего голоса, который умолял не устраивать еще одной сцены.

Все повернулись к Леону. Тот не сразу поднял взгляд. Только провел ладонью по лицу, как будто пытался стереть с себя что-то. Как будто надеялся, что, если не скажет, то этого не было.

– Я… – он сглотнул. Голос вдруг стал хриплым, будто простуженным. – Я знал, что у тебя проблемы. И просто хотел помочь. Я думал – если заплатить, ты просто сможешь быть с нами. Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя лишним.

Он замолчал.

В гостиной снова стало слышно тихое дыхание дома – работу техники, редкий скрип половиц, когда кто-нибудь шевелился на полу, колыхание форточки от ветра.

Фил подошел к камину и прислонился лбом к стене.

– Так значит, – тихо, – все это время я был… лошарой, за которого платит его друг. Я, черт возьми, никуда не ездил за бесплатно.

– Фил… – начал Леон, но тот поднял ладонь, не оборачиваясь.

– Не надо. Не сейчас.

И никто не пошел за ним, когда он ушел наверх. Потому что все понимали – ему нужно было побыть одному. Хотя бы немного.

Очередной приступ молчания прервала Астель, которая последние несколько минут мерила шагами гостиную с задумчивым видом.

– Знаете, это уже перебор, – она выглядела непривычно – прекрасное лицо исказила гримаса раздражения, а ноздри раздувались от злости, – Нас подслушивают. Или за нами подглядывают – и то, и то нарушение закона!

– Я все еще за то, чтобы свалить, – подала голос Вита.

– И сейчас я согласна, – Астель уперлась руками в бока, – Предлагаю лечь спать, а завтра уедем.

Все приняли ее условия и безмолвно кивнули. Парни принесли вещи из машины. Забрав свой рюкзак, Вита первой юркнула на лестницу. Тео убрал грязные бокалы в мойку, пытаясь оттянуть момент, когда ему нужно будет подняться в комнату к Филу.

Когда Леон сделал первый шаг на второй этаж, его окликнула Астель:

– Куда собрался? Ты сегодня спишь на диване.

Услышав это, парень опешил и застал с занесенной над ступенькой ногой. Где-то в зоне кухне Тео давился смешками, беззвучно сотрясаясь над раковиной.

Леон и сам едва сдерживал улыбку. Астель вдруг перестала быть удобной.

И ему это нравилось. Что нельзя было сказать о ночи на старом диване.


## Глава 5. Дорога домой

Дом заснул. Вместе со своими гостями. Только Леон ворочался на неудобном диване, чьи пружины впивались в спину, как чужие костлявые пальцы. Гостиная, в которой совсем недавно все бурлило, теперь казалась неживой и враждебной. Особенно после ее выходки с ящиком.

Каждый шорох отзывался в теле, как удар током. Каждое дуновение ветра несло с собой дыхание чего-то чужого – как будто сам дом дышал в темноте, прерывисто, затаенно.

Тени от мебели и напольных светильников ползали по потолку, вытягивались в неузнаваемые фигуры, а потом резко исчезали. Леон знал, что это всего лишь игра света. Знал. Но сердце все равно стучало слишком громко – будто тоже пыталось выбраться из этой комнаты подальше.

От скрипа половиц на втором этаже он несколько раз подскакивал, готовый сорваться с места. Думал даже переночевать в машине. В крайнем случае – подняться наверх и пасть к Астель в ноги, пока та не сменит гнев на милость. Это, конечно, было самым сокровенным из всех его желаний. Но он довольно быстро отмел эту мысль – решил не усиливать накал драмы. Особенно среди ночи.

Помимо звуков, заснуть мешали мысли. Назойливые, колючие. Обычно молчаливая совесть вдруг решила проораться в полный голос где-то внутри его черепной коробки. Ничего веселого.

Он не хотел чувствовать ответственность за поступок Леона того времени – другого, необдуманного, спонтанного. Но абстрагироваться не получалось. Дурацкий и нелепый поцелуй с Витой снова и снова всплывал перед глазами, окуная его в испанский стыд. За самого себя. Он даже не знал, что такое возможно.

Тогда они были глупыми, сломанными, потерявшимися детьми.

С Астель они разошлись спустя неделю после этого. Официально. На деле – были чужими задолго до.

Пир во время чумы, любовь во время холеры – в жизни не так поэтично, как на бумаге. Их отношения не выдержали ударов судьбы еще до того, как на них поставили точку.

Леон сел на диван и почувствовал, как в легких не достает кислорода. В доме не было душно, но стены давили – глухо, навязчиво, будто что-то шептали. Напоминали.

Он встал и в полутьме гостиной, освещенной только голубым светом полумесяца из окна, пробрался к входной двери. Открыл ее осторожно, как вор-домушник – будто все это время находился здесь незаконно и теперь ускользал с места преступления.

Леон вышел на улицу в спальных штанах и футболке. Летняя ночь встретила его прохладой. Запахи сада, влажной земли, хвои – все это ударило в нос так резко, что даже закружилась голова. В городском смоге он совсем забыл, как пахнет живое.

В своей комнате в общаге он не скучал ни по родителям, ни по родному городу, ни даже по дому. Только по лесу, который окружал их особняк. По его ночной тишине. По ветру, который шепчет в кронах.

Входная дверь скрипнула и за спиной вырос Тео. Оказалось, что Леон был не единственным, кто не может уснуть. От этого стало чуть легче, но одновременно с этим как-то досадно – словно его одиночество отобрали.

– Будешь? – Тео протянул ему открытую пачку сигарет. Леон без раздумий взял одну.

В молчаливой тишине Тео поджег сигарету у него во рту и облокотился на перила веранды. Смотрел вдаль, туда, где лес сливался с небом. Леон чувствовал между ними тонкое, напряженное молчание. Он боялся спугнуть его словами, но одновременно – не мог больше держать внутри.

– Насчет Виты… – начал он несмело.

Тео повернулся на него и наклонил голову с выражением лица вроде «ты серьезно хочешь сейчас об этом говорить?», но Леон все же продолжил:

– Это было тогда. Всем было хреново.

– Да, я понял, – Тео нервно кивнул, как будто хотел завершить разговор, не вникая. И уставился в пустоту перед собой.

– Я бы не сделал этого в других обстоятельствах, – выдохнул Леон. – Но тогда… тогда это безумие показалось единственным выходом. Хотелось хоть чем-то перебить то, что чувствовали мы все. Хоть отвращением к себе.

– Получилось? – спросил Тео, не глядя на него.

– Сам знаешь, что нет, – с горечью сказал Лео и перевел взгляд с профиля блондина на кромку леса, в которую так упорно вглядывался Тео.

– Я не злюсь, – сказал он куда-то вдаль, – Ты знаешь, у нас ничего не было. Просто взбесился, что это был именно ты.

– С тобой она бы не почувствовала отвращения к себе. В этом плане я был единственным надежным вариантом, – Леон усмехнулся, но в этом не было ни грамма веселья. – Почему ты никогда не делал первый шаг?

Тео молчал. Долго. Сигарета почти догорела. И вдруг он заговорил:

– Потому что Вита – как кошка. Сама по себе. Хочет – придет. Не хочет – не поймаешь, – он чуть усмехнулся, но в этой усмешке было больше грусти, чем иронии. – А я… я не тот, кто… сажает в клетку? Чипирует? Или что там с ними делают.

Леон усмехнулся и посмотрел на него исподлобья:

– И все?

– Не только, – Тео пожал плечами. – Мы слишком похожи. И в нашем случае – это проблема. Сложно сделать шаг навстречу друг другу, когда вы оба все время на грани бегства.

Он потер пальцами переносицу, будто пытался выгнать из головы лишние мысли.

– Я решил, что лучше уж просто быть рядом, чем не быть никак, – с каждым произнесенным словом весь Тео расправлялся, словно тиски недосказанности вокруг его тела распускались. – Если бы я отвечал на вопрос Фила, с кем ей нужны отношения, я бы ответил, что с ним. Не со мной.

Леон не ответил. Он почувствовал, как где-то глубоко внутри что-то дрогнуло – как будто стал чуть лучше понимать Тео. И Виту. И даже себя самого.

– Не знал, что ты такой… осознанный, – на последнем слове он искривился, как от ругательства.

Тео поддел его плечом и тихо рассмеялся, выпуская вместе со смехом все напряжение, что висело между ними.

– Ну, хочешь обсудим ее жопу, чтобы тебе было привычнее, – Леон на это улыбнулся.

– Жопа – что надо, стоит сказать, – он встретился с испепеляющим взглядом Тео и поднял руки вверх в примирительном жесте. – Шучу-шучу.

Они замолчали. Но теперь тишина не давила. В ней было уютно. Ведь Леон понял, что перед ним снова стоит его друг. А с друзьями можно и помолчать без ощущения неловкости.

С этим осознанием заснуть оказалось легче. Когда они вернулись в дом, он отключился, стоило его голове коснуться подушки. Тени на потолке больше не напоминали страшные иллюстрации к книге, посторонние звуки не пускали холодные мурашки вдоль позвоночника – больше не было страшно.