Надежда Соколова
Герцогиня поместья на окраине империи

Глава 1

«Рассвет еще не успел разорвать сизую пелену тумана, а деревня уже пробуждалась. С первым хриплым криком петуха, сорвавшимся с покосившегося плетня, из низких изб, крытых подгнившей соломой, потянулись крестьяне – мужчины с заскорузлыми, в трещинах руками, женщины в потертых платках, выцветших от солнца и стирки, дети, едва оторвавшиеся от земли ростом, босоногие, с перепачканными в глине коленками.

Хозяйские поля ждали: черные, вспаханные накануне полосы земли, испещренные следами борон, тянулись до самого леса, где в сыроватой тени пахло прелой хвоей и грибной сыростью. Воздух был густым, пропитанным запахом перегноя и конского пота.

Староста Аристах, в выцветшем кафтане с продранными локтями и сапогах, сбитых на бок от долгой носки, выкрикивал указания, сверяясь с берестяной грамоткой, испещренной неровными значками. «Сеять будем рожь, как велел барин! – гудел он, поправляя помятую шапку, из-под которой выбивались седые пряди. – Чтоб к осени амбары ломились, а не то…» Не договорил, но все поняли: неурожай – это потрепанная плеть старосты, долги, которые впишут в потрескавшуюся долговую книгу, и голодные глаза детей, смотрящие в пустые котлы.

Мужики, кряхтя, брались за деревянные сохи, потемневшие от времени, с выщербленными рукоятями. Кони, худые, с проступающими ребрами, но покорные, фыркали, впрягаясь в оглобли, оставляя в земле глубокие следы подкованных копыт. Землю рыхлили повторно – глубже, чтобы «семя легло в ладонь земли», как бормотал дед Сивер, самый старый в деревне, чья спина давно согнулась дугой, а пальцы, скрюченные от ревматизма, все еще ловко вязали узлы на мешках с зерном.

Женщины, подобрав подолы домотканых плахт, носили воду в дубовых бочонках, обвязанных веревками, – питье и для коней, и для людей. Вода была холодной, с привкусом болотной ржавчины, но никто не привередничал.

Семена ржи, отборные, золотистые, хранились в амбаре господина под замком, окованным железом. Мешки вскрывали с благоговением – каждое зернышко, круглое, тяжелое, было словно капля жизни. Дети, стараясь не просыпать, рассыпали их по лукошкам из ивовых прутьев, а женщины, двигаясь цепью вдоль борозд, горстями разбрасывали зерно широким, отработанным жестом, будто сеяли не только рожь, но и надежду. Руки их, шершавые от работы, двигались ритмично, словно в молитве: «Взойди-взойди, солнышко обогрей, дождичком напои».

Мужчины шли следом, заделывая семена граблями с редкими, стертыми зубьями. Земля, влажная от утренней росы, мягко обволакивала зерна, словно укрывая их одеялом. Аристах ходил по краю поля, щурясь, и следил, чтобы не оставалось проплешин – барин объезжал поля раз в неделю на сытом гнедом жеребце, и любая оплошность стоила штрафа, вычтенного из и без того скудного жалования.

– Эх, нынче земля добрая, – вздыхала Илга, вытирая лоб краем платка, – только бы дожди не забили зерно…

– Молчи, – обрывал её сосед Викар, коренастый мужик с обветренным лицом. – Сглазишь.

Дети, устав от скучной работы, бегали вдоль межи, пугая ворон криками и бросая комья земли, но к полудню и они притихли. Солнце жарило немилосердно, и пот, смешиваясь с пылью, стекал по спинам и лицам. Кое-кто присаживался в тень кургана, поросшего чахлой травой, жевал черствые краюхи хлеба с солью да лук, вытащенный из кармана. Староста не гнал. Знал: без сил люди – не работники.

К вечеру, когда последняя полоса была засеяна, Григорий, высокий, сутулый мужик с глубоко запавшими глазами, пробормотал.

– Ладно, справились. Теперь уж как боги скажут.

Возвращались молча, волоча ноги. Женщины несли пустые лукошки, дети дремали на плечах отцов, обнимая их за шеи. Над полем кружились грачи, а вдалеке, у господской усадьбы, уже зажигались огни – там пировали, звенели бокалами, смеялись чужими голосами, не зная цены хлебу.

Темнело. Первые звезды, бледные, как искры, отражались в лужах, оставшихся от вчерашнего дождя. Крестьяне, бредя по раскисшей дороге, шептали: «Взойди, рожь…» – и эта молитва, тихая, как шелест листьев в придорожных ветлах, витала над полем, сливаясь с дыханием земли».

Я перевернула последнюю страницу и закрыла книгу, ощутив под пальцами шершавую поверхность потрепанного переплета. За окном лил дождь – неспешный, очень сильно похожий на осенний, бесконечный. Его частые холодные капли барабанили по подоконнику, оставляя мокрые следы на выцветшей краске.

Я встала из кресла, старого и обшарпанного, с протертой до дыр бархатной обивкой, как и все в этой усадьбе, подошла к окну, ощущая под босыми ногами неровности дубового пола. За стеклом – сад. Раньше он был аккуратным: подстриженные кусты, розы на клумбах, белые мраморные вазы с вычурными завитками. Теперь дождь превратил его в мокрую тряпку. Розы поникли, будто им стыдно за свой вид, их алые лепестки почернели по краям и плавали в лужах вместе с грязью и прошлогодними листьями. Дорожки, когда-то посыпанные гравием, размыло, превратив в глинистые ручейки. Качели у беседки, некогда белые, а теперь серые от времени, скрипели на ржавых цепях, будто старуха кашляет. Я приложила ладонь к холодному стеклу – пальцы сразу запотели, оставив мутные отпечатки.

«Нельзя отчаиваться!» – рявкнула я мысленно, стиснув зубы. У меня все еще есть еда – в кладовке лежат сухари, завернутые в холщовый мешочек, на кухне, в потрескавшемся глиняном горшке, прикрытом деревянной крышкой, ячменная каша, несколько яблок с пятнышками парши. И Анара. У меня есть Анара. Она умеет варить похлебку даже из старой вяленой рыбы, добавляя в нее дикий чеснок и сушеные грибы. Это ли не счастье?

Я отошла от окна, оглядела комнату. На полу возле камина, облицованного потемневшим камнем, валялись щепки – видно, Анара пыталась разжечь огонь, но дров нет, только сырые ветки, оставшиеся после последней бури. В углу, под слоем пыли, пылился разбитый подсвечник – я его не убрала, потому что жалко: когда-то он был бронзовым, с узорами в виде виноградных лоз. Теперь он похож на кривую палку, и только один уцелевший завиток напоминает о былом великолепии.

«Попаданки не ноют», – напомнила я себе, сжимая кулаки. На Земле я справлялась с дедлайнами, ипотекой, поломанной стиралкой, которая вытекала прямо на ламинат. А тут хоть крыша есть, пусть и с протекающей черепицей. И никакого офиса, никаких отчетов в полночь.

Шаги в коридоре были легкими, быстрыми – только Анара так ступает, будто боится раздавить скрипучие половицы. Дверь скрипнула, но не открылась – Анара всегда стучит, даже если знает, что я одна, ее тонкие пальцы слегка царапают дерево, прежде чем постучать.

– Госпожа, обед готов! – голос звучал устало, но тепло, с привычной мягкой хрипотцой.

– Иду! – крикнула я, вставая и поправляя складки поношенного платья.

Я вышла из комнаты, по протертому ковру на полу, чей узор давно стерся до невнятных пятен, дошла до лестницы, деревянной, скрипевшей при каждом шаге, как будто жалуясь на тяжесть. Спустилась по ней на первый этаж, придерживаясь за потемневшие от времени перила. В холле пахло дымом и луком – видимо, Анара снова пыталась коптить сыр в печи, и дым, как всегда, вытягивался не до конца. Это лучше, чем ничего. По пути на кухню я заметила, что ступеньки на лестнице протерлись посередине – видимо, от моих бесконечных спусков-подъемов. «Надо бы зашкурить», – мелькнула мысль, но я тут же ее прогнала. Сначала поесть. Потом – посмотрим.

Кухня встретила меня теплом от печи – тем сухим, неравномерным жаром, что пробивался сквозь трещины в старой кладке.

Комната была маленькой, с низким потолком, потемневшим от копоти. Деревянный стол посередине, когда-то крепкий дубовый, теперь покосился – одна ножка короче других, подпиралась плоским речным камнем, подобранным, вероятно, еще прежней хозяйкой. На столешнице – глубокие царапины от ножей и въевшиеся пятна от жира, воска и чего-то темно-бурого, что уже не отмыть ни золой, ни песком. Рядом стояла глиняная миска с трещиной по краю, в ней лежали две морковки с землей в складках, пучок пожухлой петрушки и три луковицы с сухими, как мышиные хвосты, отростками.

У стены – печь с облупившейся плитой, кирпичи кое-где крошились, оставляя на полу рыжие следы. Заслонка, когда-то блестящая, теперь ржавая и перекошенная, не закрывалась до конца, оставляя щель, в которой мерцали угли. В углу – шкаф с выцветшими дверцами, одна из которых висела на единственной петле: внутри пусто, кроме пары фаянсовых тарелок с отколотыми краями и трех деревянных ложек, потемневших от времени. На полке над раковиной – холщовый мешок с мукой, перевязанный веревкой. Муки осталось мало, едва прикрывало донышко.

У окна с мутными стеклами стояла бочка с водой, ее обручи давно проржавели. Ведро под ней, когда-то крепкое, теперь протекало по швам, поэтому пол возле всегда был мокрым, а доски уже начали подгнивать. На подоконнике – жестяная банка с солью, слипшейся комьями, и пустая стеклянная бутыль с отбитым горлышком. Из еды – только чугунный горшок с вчерашней ячменной кашей на краю печи и пяток яблок, мелких и червивых. Пахло дымом, сыростью и чем-то кисловатым – возможно, прокисшим молоком, которое Анара все никак не решалась вылить.

Анара говорила, вытирая пот со лба грязным рукавом: «Еще пару дней продержимся». Видимо, это и называлось «продержаться» – когда в животе сосет, но еще не сводит от голода.

Сама Анара, приземистая орчанка с руками как лопаты, красными от печного жара, крутилась у печи, будто ветер гнал ее. Ее холщовый фартук был в подпалинах от углей, а волосы, собранные в тугой пучок, торчали соломинками, выбиваясь из-под платка. Она ловко швырнула в печь охапку хвороста – треск стоял, как на пожаре, искры сыпались на пол.

– Госпожа, приходил слуга барона Арнакского, – бросила она через плечо, поддевая ухватом горшок с облупившейся эмалью. Из него повалил густой пар, запахло тушеной капустой, лавровым листом и чем-то подгоревшим на дне. – Принес морковку, пару луковиц да полмешка картошки. Гнильцой пахло, но я обрезала. Сказал, у них излишки. Барон нас угощает.

Она фыркнула, вытирая руки о фартук. Я знала, что значит это «угощение» – подачки, чтобы не сдохли в ближайшее время.

– Я все потушила. Ну и яблоки с остатками сахара запекла. Должно получиться вкусно.

Она шлепнула на стол миску с овощами – морковь кривая, будто судьба, картофелины размером с куриное яйцо, в некоторых уже виднелись черные глазки. Рядом поставила железную сковороду с яблоками: кожица лопнула, сахарная корочка местами подгорела, но от них все равно пахло сладко, как от последнего кусочка лета.

Я покивала. С голодухи все вкусно. Даже эти жалкие дары барона, даже подгорелые края. Главное – еще один день проживем.

Глава 2

Барон Алексис горт Арнакский был смеском – наполовину оборотень с серой шерстью на сгибах рук, наполовину орк с выдающимися клыками. Он владел обширными землями, тянувшимися от Черного бора до реки Стикс, имел три десятка крестьянских семей для их обработки и просто мечтал переженить всех своих семерых сыновей. Увы, пока что нашлись жены только троим старшим – толстобоким, но добродушным парням, что неимоверно расстраивало домовитого и семейного барона.

Здесь, на самой окраине империи, где дороги зарастали бурьяном, а почтовые кареты появлялись раз в сезон, вообще были проблемы с выбором пары. Молодые все были просватаны с рождения – крестьянские девки за пастухов, купеческие дочки за приказчиков. И чем больше детей рождалось у семьи, тем больше была вероятность, что кто-то из чад останется без пары, как третий сын мельника, тридцатилетний дылда, так и не нашедший себе невесты.

И потому, когда в разрушенной усадьбе, стоявшей без хозяев добрых пятнадцать лет, внезапно появилась я, барон, мой ближайший сосед, посчитал это знаком с небес. С тех пор он активно обхаживал меня, намекая, и прямо, и косвенно, на возможное родство. То пришлет слугу с корзиной лесных орехов, то явится лично – потный, важный, в бархатном камзоле, пахнущий псиной и дешевым табаком.

– Милейшая госпожа, – говорил он, прижимая к груди свои волосатые руки, – мой младший такой воспитанный юноша! Играет на лютне, стихи пишет…

Я вежливо улыбалась, а он тем временем то и дело присылал со слугами то мешок картошки, то десяток вяленых рыбин, то кролика из своих угодий. Без этих подарков мы с Анарой давно бы умерли от голода, как прежние обитатели усадьбы – от чахотки и безысходности.

Анара, вытирая заскорузлые руки о засаленный фартук, буркнула, помешивая похлебку:

– Опять его слуга глазами стрелял – мол, когда уже свадьбу сыграем? Я ему кочергой пригрозила.

Я фыркнула. Анара, бывшая солдатская маркитантка, была быстра на расправу с равными себе. Со знатью – другое дело.

Она наложила мне тушеных овощей в старую фаянсовую тарелку с позолотой по краю, оставшуюся от прежних хозяев.

– Ешьте, госпожа. Баронский «подарок» еще два-три дня поможет продержаться.

Я благодарно кивнула и молча заработала деревянной ложкой.

Еще несколько недель назад я, Артова Виктория Андреевна, высокая, стройная блондинка с голубыми глазами и начинающейся близорукостью, школьная учительница тридцати семи лет, жила в одном из земных городов-миллионников. Я учила детей истории и географии, после работы бегала по ближайшим супермаркетам, чтобы успеть купить товар со скидкой до восьми вечера, и больше всего в жизни боялась просрочить платеж по ипотеке.

Я жила одна в однушке в старом фонде, с облупившимися обоями и вечно забитым сливом. Не общалась со склочными соседями – пенсионеркой Марьей Ивановной, вечно жаловавшейся на шум, и пьяницей Сергеем Власовичем с пятого этажа. По вечерам зачитывалась книгами о приключениях в других мирах, пряча бумажные томики в ящик от комодов – чтобы мама не увидела и не начала ныть про «когда уже внуки».

Я читала фэнтези и фантастику, втайне ото всех мечтала о принце на белой иномарке и отсчитывала дни до ближайшего отпуска – две недели в Турции по горящей путевке.

По воскресеньям я закупалась гречкой и тушенкой по акции, а в свободные от работы дни смотрела сериалы, укрывшись дешевым пледом с оленями, купленным на распродаже. Иногда звонила маме – обсуждали ее огурцы, мою ипотеку и «почему все подруги уже с внуками».

А потом, внезапно, я очутилась в магическом мире, феодальном и насквозь патриархальном. Здесь таких как я – одиноких, безродных, без приданого – в глаза и за глаза звали старыми девами, а жизнь без денег, связей и прислуги означала нищенское существование.

Теперь не надо бояться, что банк отнимет квартиру. Теперь боишься, что крыша рухнет прямо на голову, когда в очередной раз пойдет дождь.

На мое счастье, в усадьбе находилась Анара. Я понятия не имела, что она тут делала и как оказалась среди этих полуразрушенных стен. Сама она об этом не распространялась, лишь однажды обмолвилась, что "осталась после прежних хозяев", а я не лезла ей в душу, благодарная за каждую оказанную услугу. Ее комната – бывшая кладовка за кухней, с земляным полом и крошечным окошком под потолком. Там висит кривой нож на вбитом гвозде, связка сухих трав, пахнущих пылью и полынью, и деревянная фигурка какого-то божка с выщербленным лицом. Так и сосуществовали вместе, проживая, считай, врозь – она в своем углу, я в бывшей господской спальне.

Ложка звякнула о дно миски, оставив на фаянсе очередную трещинку. Анара тут же подсунула мне яблоко, аккуратно срезав подгоревший край своим засапожным ножиком.

– Ешьте, госпожа. Вам бы поправиться. Худая вы больно, – пробурчала она, косясь на мои запястья, резко выделявшиеся косточками.

Я только хмыкнула про себя, откусывая от запеченного яблока. Кожица хрустела на зубах, а мякоть отдавала дымком. Худая слишком. Ну, для этого мира, где ценились дородные бедра и пышная грудь, может, и так. А вот на Земле коллеги-учительницы завидовали моей фигуре, а кассирши в супермаркете спрашивали, не модель ли я.

После обеда, во время которого сама Анара поела только подгоревшую ячменную кашу со дна горшка, мы вместе с ней устроились у камина штопать одежду. Из-за непрекращающихся дождей работы на крохотном огородике позади дома, где едва пробивалась зелень, пришлось отложить. И оставалось только возиться внутри усадьбы – перемывать заплесневевшую посуду, чинить шатающуюся мебель, перебирать скудные запасы. В общем, заниматься тем, на что хватит сил и скудных умений.

Мои умения, увы, заканчивались кривым шитьем и неаккуратным штопаньем. Хотя и в этом я была не ахти – стежки получались неровными, узлы – неопрятными. Но все же лучше коряво зашивать мелкие дырочки и пришивать пуговицы, чем пытаться приготовить что-то съедобное из местных кореньев и злаков, которые Анара умудрялась превращать во вполне сносную еду.

Одежду, как и посуду, я нашла здесь, в доме, когда в первые дни методично осматривала его от сырого подпола с паутиной до пыльного чердака с мышиными гнездами. Вещей было немного, все они находились в отвратном состоянии – моль, плесень и время не пощадили ничего. Но за неимением другого гардероба приходилось носить то, что висело в дубовом шкафу с прогнувшимися полками.

Платья в шкафу выглядели удручающе: одно выцветшее до грязно-розового, с оборванными кружевами, другое – коричневое, с неаккуратной заплаткой на боку, явно сделанной наспех. Мужские штаны из грубого сукна были на два размера больше – подвязывала веревкой, подобранной в конюшне. Нижнее белье – грубый лен, колющийся на теле и натирающий кожу. Шапка с дыркой на макушке, через которую выбивались светлые волосы, варежки – одна с торчащей ниткой, будто палец высунул язык. Зато плащ хоть и протерся на локтях до дыр, но от осеннего дождя хоть как-то спасал.

Негусто, конечно. Но у той же Анары не имелось и половины моего "богатства" – она носила перешитую из мешковины юбку и мужскую рубаху, подобранную бог знает где.

И вот теперь я, прикусив язык, старательно чинила коричневое платье, пытаясь сделать стежки хотя бы чуть ровнее. Иголка то и дело норовила соскользнуть с толстой ткани, оставляя на пальцах красные отметины. А за окном снова начинал накрапывать дождь, стуча по жестяному подоконнику, как будто отсчитывая минуты до следующей баронской "милости".

Я пристроилась в кресле с просевшими пружинами, подложив под бок подушку с дырявой наволочкой, из которой торчали клочья конского волоса. Вытащила из плетеной корзины серую кофту с растянутыми рукавами – когда-то она, должно быть, была темно-синей, но годы и стирки сделали свое дело. Ткань была жесткой, как мешковина, а дырки по краям с неровными краями действительно напоминали мышиные укусы.

Иголку нашла в жестяной шкатулке среди ржавых пуговиц разного калибра – тупая, кривая, с ушком, в которое с трудом пролезала толстая нитка, вытянутая из распущенного шерстяного носка. На Земле я просто взяла бы готовый набор для шитья из ближайшего супермаркета – с тонкими иглами, наперстком и мотками ниток всех цветов. Здесь же приходилось выкручиваться, используя то, что пережило прежних хозяев.

Дыру на локте кофты начала зашивать «вперед иголку», как когда-то учили на уроках труда. Нитка петляла, то слишком туго стягивая ткань, то провисая неопрятными петлями. Пальцы вспотели – игла то и дело выскальзывала. Укололась, вслух ругнулась, прижав к губам капельку крови.

Анара, сидя на полу со скрещенными ногами, ловко штопала свои потертые портки. У нее получалось удивительно аккуратно – игла мелькала, заплатка ложилась ровно, стежки были одинаковыми, будто нарисованными. Моя же кофта теперь напоминала жертву плохого хирурга: швы торчали в разные стороны, узелки сбивались в комки, а ткань морщилась.

– Может, пуговицу пришить? – спросила Анара, кивнув на мои потуги. – Закроет дырищу.

– Да нет, тут дыра большая… – пробормотала я, пытаясь распутать нить, которая уже успела запутаться в неумелых пальцах.

Анара фыркнула, протянула свою иглу – острее, с ниткой, натертой воском для гладкости.

– Берите. А то завтра рукав отвалится, как у чучела.

Мне стало так стыдно, что аж уши покраснели. На Земле я бы просто открыла обучающее видео в интернете – нужда прижала бы, глянула бы урок, попробовала заново. Тут даже спросить не у кого, кроме этой орчихи, которая обращалась с иголкой, как опытный воин с мечом.

За окном дождь стучал по жести водостока, Анара мурлыкала какую-то блатную песню маркитанток, а я снова колола пальцы и думала: хоть бы носки не пришлось распускать дальше. Иначе придется ноги обматывать тряпками, как делали здешние нищие.

Глава 3

Дождь лил весь день, до самой ночи, монотонно барабаня по прохудившейся крыше. И как только стало темнеть, мы с Анарой разбрелись по своим спальням, экономя свечи, которых в запасе оставалось всего с десяток – тонкие, кривые, с наплывами воска. Я улеглась на продавленную постель, уставилась в потолок с трещиной, похожей на молнию. Свеча на тумбе коптила черным дымком – фитиль давно не стригли, и он обуглился, как сухая ветка. На душе было тоскливо и пусто.

Эта сволочная тоска давила, как мокрое шерстяное одеяло, которое не согревает, а только тянет вниз. На Земле я хоть знала правила: заплати за свет до десятого числа, не опоздай на работу больше чем на пятнадцать минут, не спорь с начальством на педсоветах. Здесь же я ощущала себя слепым котенком, тыкающимся мордой то в пустую миску, то в острый угол. Как торговаться на рынке, где все цены в медяках? Как лечить простуду без аптеки? Что делать, если барон передумает слать свои жалкие подачки? Мысли путались, как разноцветные нитки в корзине для шитья – все в одном узле, и не распутать.

В этом насквозь патриархальном мире, где даже календарь считал по урожаям, большую роль играла семья. Та самая, разветвленная, где дяди помогали племянникам, тещи – зятьям, а кузены выручали кузин. У меня здесь не было никого. Помогать мне было некому. Рядом была только Анара, которая, кажется, и сама не понимала, зачем держалась за эти развалины – то ли по привычке, то ли от безысходности. Денег и связей тоже не нашлось. И вот как жить в таких условиях? Что делать, когда заканчиваются последние сухари? Чем заниматься, если даже иголку в руки взять толком не умеешь?

От безысходности я даже подумывала, не согласиться ли на брак с кем-то из сыновей барона Арнакского. Все же и родня появится, и вполне официальная помощь молодой семье – мешок муки к зиме, сало к праздникам. Их род стоял как крепость: вместе пашут, вместе воюют, вместе детей плодят. Я бы хоть есть нормально стала. А любовь… Как будто на Земле все вокруг играли свадьбы исключительно по страстному чувству. Вон, моя соседка Люська Бетова выскочила замуж в двадцать пять, потому что "часики тикали", и теперь ходит по двору с вечно кислой миной. Мужа не любит, а уйти некуда – ипотека общая. Так что, может, и мне…

Я повернулась на бок – кровать жалобно скрипнула, будто стонала под моим весом. С горечью вспомнила, как на Земле зачитывалась книгами и мечтала о приключениях. Вот они, приключения: штопаешь носки и гадаешь, хватит ли еды на завтра-послезавтра.

Свеча догорела с последним хриплым потрескиванием. Темнота накрыла комнату, но спать не хотелось. Я лежала и слушала, как дождь стучит по жести водосточного желоба – то чаще, то реже, будто кто-то перебирает горошины. Хоть бы крыша не протекла в этот раз. Завтра снова – ячменная каша, штопка дырявых чулок, тяжелые вздохи Анары. А потом, глядишь, и барон пришлет свата с очередным "подарком". Решать придется. Или голодать зимой. Или замуж идти за незнакомого оркооборотня.

Я натянула колючее одеяло по самые уши, стараясь не думать о том, как сильно чешется спина от грубой ткани ночной рубахи. На Земле ипотека в двадцать пять тысяч казалась концом света. Теперь бы эти проблемы… Теперь бы просто не замерзнуть этой зимой.

Я не заметила, как погрузилась в сон. Передо мной возник зал, огромный и безмолвный, будто вырезанный из цельного куска ночи. Высокие своды, украшенные фресками с потускневшими красками, терялись в полумраке, а бледный свет, пробивавшийся сквозь витражи стрельчатых окон, рисовал на каменном полу причудливые узоры – синеватые и багровые, как застывшие лужи вина. В центре, на ступенчатом возвышении из черного мрамора, стоял трон – массивный, покрытый потускневшей позолотой, с резными ножками в виде грифонов, изъеденных временем. На нем сидела фигура в плаще из золотой парчи, перехваченном изумрудной пряжкой, но лицо скрывалось в тени, словно его намеренно стерли неумелой рукой.

– Не бойся, девочка, – произнес голос. Он звучал отовсюду: из потемневших стен, из самого воздуха, густого, как сироп, из разноцветных бликов на полу. – Ничего ужасного с тобой не случится. Скоро всё изменится.

Я попыталась сделать шаг, но ноги не слушались, будто вросли в каменные плиты с выбитыми на них странными символами. И в этот момент проснулась. Комната была залита холодным рассветным светом. Дождь прекратился, небо очистилось от туч, и через мутное, с разводами стекло виднелась узкая полоска розовой зари над лесом.

Я села на кровати, покрытой мятым бельем, пытаясь уловить остатки сна, но они ускользали, как вода сквозь пальцы.

– Что это было? – ошарашенно пробормотала я, потирая ладонями лицо, на котором оставались следы от складок простыни. – Мироздание, а мироздание, кто мне приснился?

Мироздание, конечно, промолчало. Только за окном чирикнула какая-то птица, да где-то вдали скрипнули ворота. И мне не оставалось ничего другого, как вставать с продавленного матраса и идти приводить себя в порядок.

Возле спальни находилась мыльня, по-земному – ванная. Там, к моему удивлению, имелись все необходимые удобства, включая душ с жестяным поддоном и фаянсовый унитаз с деревянным сиденьем. Вот в той комнате, где ржавые трубы тоскливо подвывали при включении воды, я и застряла минут на сорок, если не больше, стоя под слабой струей едва теплой воды и размышляя о странном сне.

Вымывшись и вытершись старым полотенцем с вылезшими нитками, я, закутавшись в домашний халатик с вытертыми локтями, вернулась в спальню. Желудок урчал от голода, напоминая, что вчерашний ужин был более чем скромным. Пора было спускаться в кухню. Анара обычно к этому времени успевала что-нибудь приготовить на завтрак – хотя бы разогреть вчерашние остатки. Это только я, как настоящая барыня, могла разлеживаться допоздна.

Я переоделась в домашнее платье – старое, потрепанное, давно выцветшее до неопределенного серо-голубого оттенка, с потертыми манжетами и заплаткой под мышкой, и отправилась завтракать. Раз дождь закончился, то и во двор можно выйти проверить, не размыло ли дорожки. И после обеда – в огороде поработать, если земля успеет подсохнуть.

Я спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не думать о золотом плаще и том голосе, что уже казались плодом воображения. На кухонном столе, покрытом потертой клеенкой, дымилась миска с тушеными овощами от барона – морковь, картошка, лук, все вперемешку. Солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, бросало блики на потрескавшиеся фаянсовые тарелки, оставшиеся от прежних хозяев.

Я села на шаткий стул, начала жевать, почти не чувствуя вкуса. В голове крутилась одна мысль: "Изменится, значит. Скоро". Что именно? Моя жизнь? Положение? Или, может, сам этот мир? Хотелось бы верить, что к лучшему, хотя опыт подсказывал – чудес не бывает.

Я съела все, что было в миске, выпила стакан воды с металлическим привкусом, поднялась со стула, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки.

Мало ли, что и когда изменится. Сейчас надо заниматься повседневными заботами: проверить запасы в кладовой, подшить платье, может, даже попробовать испечь хлеб из остатков муки. А там… Будет видно… Как говорила Анара: "Утро вечера мудренее, а день – ночи". Хотя в моем случае, кажется, и ночь может преподнести сюрпризы.

Глава 4

Весь день мы с Анарой не выходили из дома. После вчерашнего ливня двор превратился в настоящее болото – густая грязь липла к подошвам, оставляя жирные коричневые следы на пороге. Анара выставила за дверь старую циновку из камыша, чтобы вытирать ноги, но это мало помогало – глина все равно просачивалась сквозь дырявые плетения.

Закончив со штопкой, Анара взяла жестяное ведро с отбитыми краями и тряпку из мешковины. Я слышала, как она ворчала себе под нос, скребя пол на первом этаже – засохшие пятна от грязных луж не поддавались, оставляя серые разводы. Самодельная щетка из связанных прутьев шуршала по потемневшим дубовым доскам, а вода из колодца, которую она принесла еще утром, отдавала тиной и ржавчиной.

Я устроилась в спальне на втором этаже, устроившись на кровати с подложенной под спину подушкой, решив заняться самообразованием. Книга, которую нашла в дубовом сундуке на чердаке, была массивной, с потрескавшимся кожаным переплетом, украшенным стершимся тиснением. Страницы пожелтели от времени, чернила местами расплылись, образуя причудливые кляксы, но читать можно было. Я осторожно листала хрупкие страницы, внимательно изучая ее содержимое. Узнала, что здесь, в этом мире, существует целая иерархия потусторонних существ – от безобидной нечисти до опасной нежити. Главы делились по регионам: «Лесовики Восточных долин», «Болотные духи Юга», «Нежить Приграничья». Иллюстрации, выполненные неумелой рукой, выглядели как детские каракули – кривые человечки с клыками, бесформенные тени с красными глазами.

То есть те же домовые, лешие, кикиморы могут вполне мирно сосуществовать бок о бок с зомби и упырями. Последнее меня, конечно, не обрадовало. Не хотелось бы ночью столкнуться нос к носу с каким-то излишне голодным упырем. Впрочем, Анара как-то обмолвилась за ужином, что разозленный домовой может быть похуже десятка упырей. И посоветовала не доводить "батюшку хозяина", как она почтительно назвала домового.

Я послушно покивала тогда, не решаясь уточнить, как именно его можно довести. Моя психика, воспитанная на земных реалиях с их электричеством и наукой, плохо воспринимала местную экзотику. Но просвещаться было необходимо. И потому я сидела, поджав ноги, и внимательно изучала описание сущностей, населявших этот странный мир.

«Домовой, или "батюшка хозяин", – гласил раздел о домашних духах, – требует уважения: крошки со стола по вечерам, каплю молока на порог в новолуние. Прогонит крыс, предупредит о пожаре стуком в стену. Но оскорбленный – испортит урожай, насшлет бессонницу, может даже удушье ночью». Я вспомнила, как Анара вчера бросила кусок черствого хлеба под печь, не утруждая себя объяснениями. Теперь стало понятно – это подношение для него.

Про зомби и упырей писали скупо, будто автор и сам не хотел вдаваться в подробности: «Восстают из могил при нарушении погребальных обрядов. Боятся железа и огня, не переносят запах чеснока». Никаких конкретных инструкций, как от них убегать или где искать укрытие. Ну или с ними сражаться, если уж совсем отчаянный. Зато кикиморы, согласно книге, в основном воровали носки и пугали скот по ночам. Смешно звучало, если бы не зловещее примечание: «разгневанная кикимора может задушить во сне, особенно детей».

На Земле такие вещи казались безобидными сказками, которыми пугали непослушных детей. Здесь же, где по ночам завывал ветер в трубах, а тени в углах двигались странным образом, приходилось верить каждому слову. Я осторожно закрыла книгу, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. За окном уже смеркалось, и мысли о ночных визитерах становились все менее абстрактными.

К вечеру солнце, наконец, высушило самые крупные лужи, но выходить всё равно не хотелось – в воздухе стояла тяжелая влажность, а земля на тропинках еще хлюпала под ногами. Анара приготовила ужин – тушеную репу с луком, приправив скудной щепоткой сушеных трав. Ели молча, при тусклом свете сальной свечи. Я думала о том, что на днях придется проверить закрома в подвале – вдруг домовой уже ворчит из-за беспорядка.

После ужина разошлись по своим спальням. Я уснула быстро, утонув в жесткой постели, и на этот раз снов не видела. Наверное, оно и к лучшему. Ведь никто ничего не пытался мне объяснить. Сразу ставили перед фактом: «Пока терпи. Потом будет лучше». И все. Я так и не смогла понять, почему именно меня перекинуло в этот мир, какова моя роль в этом хаосе, да и вообще, что здесь происходит?!

Так что я просто выспалась, проснулась утром от крика петуха где-то вдалеке, потянулась, чувствуя, как хрустят суставы, и вернулась к привычным домашним делам.

На этот раз мы с Анарой решили заняться огородом. Ну и надо было заглянуть в заброшенный сад – проверить, не побил ли дождь те немногие плоды, еще незрелые, но такие долгожданные.

После скудного завтрака – ячменной каши с остатками вчерашней репы – мы с Анарой переоделись в рабочее: я – в старые мужские штаны из грубого сукна, подвязанные веревкой на талии, и заплатанную рубаху с выгоревшими на солнце плечами; она – в холщовый фартук, испещренный подпалинами, и сапоги с оторванными голенищами, оставшиеся от прежнего хозяина. На заднем дворе грядки, которые мы с таким трудом засадили весной, теперь напоминали болото. Земля слиплась в серые комья, между которыми стояли мутные лужи, отражающие небо.

Анара, засунув руки за пояс, покачала головой. Ее широкое лицо с приплюснутым носом выражало досаду.

– Сильный дождь. Все залил. Орчишка не взойдет. Нарта еще – может быть.

Я только вздохнула, чувствуя, как в груди сжимается неприятный комок. Орчишка была «зерном для бедных», как ее называли местные. Этакая помесь земных пшеницы и ржи – неприхотливая, но невкусная. Богачи ее презирали – не престижно было подавать на стол хлеб из такого дешевого зерна. Нарта была местной разновидностью свеклы – жесткой, волокнистой, но сытной. Из нее обычно варили густые похлебки, спасавшие от зимнего голода. И оба этих растения должны были помочь нам пережить зиму. Должны были… если бы не этот проклятый ливень.

А теперь… Теперь придется снова надеяться на милость барона. Или на чудо.

Листья орчишки, не успевшие окрепнуть, лежали плашмя, прибитые ливнем к размокшей земле. Стебли поникли, их тонкие колосья беспомощно свесились вниз.

Анара, присев на корточки, ковыряла заостренной палкой почву у корней. Ее корявые пальцы, покрытые старыми шрамами, бережно разминали комья глины.

– Орчишка сгниет, если вода не уйдет. Нарта покрепче – посмотрим.

Она ткнула грязным ногтем в раскидистый куст с мясистыми листьями. Под их тенью проглядывали мелкие клубни – бледные, как картошка, выросшая в подвале без света. Из трещин в переувлажненной земле выползали дождевые черви, спасаясь от потопа, их розовые тельца блестели на солнце.

Я взяла деревянную лопатку с облупившейся краской, попыталась прорыть отводные канавки. Грязь липла к инструменту мертвой хваткой, приходилось счищать ее голыми руками, чувствуя, как холодная слизь забивается под ногти. Анара тем временем обходила грядки, выдергивая сорняки, которые дождь вымыл на поверхность. Крапива и лебеда лежали мокрыми кучами, напоминая шерсть только что остриженной овцы.

– Тут хоть что-то соберем, – пробурчала она, разминая ком земли в мозолистых ладонях. – Не пропадать же урожаю.

К полудню солнце, поднявшееся в зенит, высушило верхний слой почвы, образовав тонкую корку, но под ней всё еще хлюпало, как в болоте. Мы перетаскали плоские камни с края огорода, чтобы укрепить размытые края грядок. Анара показала мне, как приподнять поникшие стебли орчишки, подвязав их к колышкам из ивовых прутьев. Растения теперь походили на раненых солдат, опирающихся на костыли.

– К осени, может, зерно вызреет, – сказала она, вытирая пот с загорелого лба тыльной стороной ладони. – Хоть на кашу хватит.

Я кивнула, хотя сомневалась. Зерна на колосьях были мелкими, как песчинки, и явно не успели набрать силу. Зато нарта, несмотря на вялые листья, держалась упрямо – ее клубни, спрятанные в земле, хотя бы не сгнили, защищенные плотной кожурой.

А потом Анара нашла клад. Самый настоящий, зарытый в землю, как в тех приключенческих книгах, что я читала в детстве. Она копала в дальнем углу огорода, у старой яблони с кривым стволом, и внезапно позвала меня хриплым шепотом:

– Госпожа! Тут есть что-то.

Удивленная, я подошла, вытирая грязные руки о передник. Сундучок был размером с толстую книгу, с выщербленными углами и следами ржавчины на железных оковках. На крышке просматривалось полустертое клеймо, похожее на переплетенные ветви – возможно, фамильный герб. Анара попыталась подцепить его лопатой, но сундучок не поддавался, будто врос в землю корнями.

– Вытаскивай, – скомандовала я, чувствуя, как учащается пульс.

– Так пыталась уже. В руки не дается, – пробормотала она, потирая поясницу.

Даже так? Ладно…

Я наклонилась, ухватилась за маленькое железное кольцо, уже покрытое рыжей патиной, и потянула на себя.

Сундучок вышел из земли с неожиданной легкостью, как будто только меня и ждал все эти годы, лежа под слоем глины и корней.

Открывать находку решили дома, в чистоте, чтобы не запачкать возможные ценности. Если, конечно, внутри окажется что-то стоящее, а не просто чьи-то забытые безделушки.

Глава 5

Мы привели себя в порядок, отмыв руки до локтей в жестяном тазу, и переоделись в домашние платья, прежде чем приступить к исследованию находки. Потом уселись на кухне за столом с неровной столешницей. Я взяла сундучок в руки, ощутив его неожиданную тяжесть, и покрутила, разглядывая со всех сторон. Поверхность была шершавой от окислившегося металла, а углы – острыми, несмотря на явные следы времени.

– Госпожа, попробуйте ладонь к крышке приложить, – посоветовала Анара, вытирая мокрые руки о передник.

Я прижала ладонь к холодной металлической поверхности. Ветви клейма на крышке вдруг дрогнули, будто живые, и по пальцам пробежал странный толчок, напоминающий удар слабого тока. Я вздрогнула и чуть не выронила сундучок. Чертовщина какая-то!

В следующую секунду крышка щелкнула, словно ее кто-то поддел изнутри невидимым инструментом, и приоткрылась на палец.

И мы с Анарой замерли, уставившись на темную щель. Чуть поколебавшись, я перевернула сундучок над столом, и его содержимое с глухим стуком высыпалось на потертую деревянную поверхность. Стала разбирать находки, ощущая легкое разочарование.

Пригоршня медных монет с потускневшими изображениями, несколько серебряных с неровными краями, три железных ключа разной формы: самый большой – ржавый, с зубцами, как у пилы; средний – тонкий и изящный, будто для шкатулки; маленький – совсем простой, как от амбара. И еще колечко, простенькое на первый взгляд, явно не драгоценное, может быть из латуни или просто из железа. Вот и все сокровища. На мой взгляд, ничего действительно ценного внутри не было. Разве только ключи могли открывать какую-нибудь неизвестную мне сокровищницу, наполненную золотом и драгоценностями, но это казалось маловероятным.

Анара аккуратно потрогала монеты своими корявыми пальцами, перевернула одну из них, рассматривая стершийся профиль:

– Это еще при старом императоре чеканили. Лет пятьдесят назад, не меньше.

– А ключи? – спросила я, поднимая самый большой и ощущая его вес.

– Может, от погреба? Или от чердачных сундуков, – пожала плечами Анара.

На чердаке и правда стояли несколько сундуков, но выглядели они настолько ветхими и покрытыми вековой пылью, что я, по своей воле, не стала бы проверять, подходят к ним эти ключи или нет.

Кольцо я примерила сначала на безымянный палец – оказалось велико и сразу соскользнуло. Зато идеально подошло для среднего пальца, чем я и воспользовалась, надев его скорее из любопытства, чем из практических соображений.

Мы перебрали все вещи еще раз, перевернули каждый предмет, проверили, нет ли на дне сундучка потайного отделения. Ни карт, ни писем, ни драгоценностей – ничего, что могло бы пролить свет на происхождение этой находки.

Анара тяжело вздохнула, собирая монеты в кучку:

– Хоть монеты. У мельника на муку обменяем. Или у мясника – кусок солонины купим.

Сундучок мы поставили на кухонную полку между глиняными горшками – вдруг еще пригодится. Ключи, связанные вместе куском бечевки, решили проверить позже, когда будет время обследовать чердак. Кольцо я, сняв с пальца, спрятала в жестяную шкатулку с пуговицами, где оно затерялось среди разноцветных кружочков.

Что ж, хоть что-то. Те же монеты, пусть и потертые, помогут нам продержаться еще несколько недель. О том, что будет потом, когда ударят морозы и снег завалит дороги, я старалась не думать. Тут попробуй проживи хотя бы до завтрашнего утра.

Да и вообще, может, я все же решусь и выйду за одного из сыновей барона. Вот тогда точно не придется считать каждую медную монетку и дрожать при мысли о зимнем холоде.

Поели мы вчерашние тушеные овощи, уже подсохшие по краям, запили их тепловатой водой из бочки и разошлись по спальням. Еды оставалось совсем ничего – на одних кореньях и крупе долго не протянешь.

И Анара во время ужина сообщила, ковыряя ложкой в миске:

– Завтра с утра к мельнику пойду. Муки взять надо – пару мешков. Подмастерье за медяшку довезет.

Я только кивнула, зная, что спорить бесполезно. Мельница здесь была одна на всю округу – старинная, с покосившимися крыльями, в семи километрах от нашего дома. Мельник, корявый старик с седыми, как лунь, волосами и вечно недовольным выражением лица, работал там, кажется, со времен основания деревни. Говорили, он помнил не только всех покупателей, но и сколько муки каждый брал десять лет назад.

С этими мыслями я и легла спать. Спала без снов, как убитая, проснулась утром от непривычной тишины – Анары дома не было. Она ушла затемно, чтобы к полудню вернуться с мукой.

Без нее дом сразу осиротел. Кухня, обычно наполненная звоном котлов и ее ворчанием, теперь казалась огромной и пустой. Я бродила между стола и печи, как потерянная, не зная, за что взяться. Руки дрожали, когда попыталась поднять ведро с водой – оно выскользнуло из пальцев и грохнулось на пол, обдав ноги ледяными брызгами.

– Черт! – вырвалось у меня, пока я вытирала лужу тряпкой. – Как же она все успевает?

Желудок сводило от голода, но я боялась даже прикоснуться к скудным запасам. В кладовке нашла только проросшую луковицу с длинными белыми корешками и горсть сушеных ягод, похожих на мышиный помет.

– Это все? – прошептала я, перекатывая на ладони сморщенные ягоды. Без нее я даже нормально поесть не могла.

Стало стыдно – на Земле я гордилась своей самостоятельностью, а здесь превратилась в беспомощного ребенка.

Попыталась разжечь печь, но сырые ветки только дымили, не разгораясь. Едкий чад заполнил кухню, слезы текли по щекам.

– Почему ничего не получается? – кашляла я, махая передником. – Почему я такая беспомощная?

Отчаяние подкатывало комом к горлу, но я глотала его, кусая губы. Нельзя распускаться. Нельзя.

Съев горькую луковицу, я села у окна и уставилась на дорогу. Каждый шорох заставлял вздрагивать: "Это она?" Но за поворотом показывались лишь вороны, клевавшие что-то в грязи. Солнце пекло немилосердно, а внутри меня все холодело.

– А если она не вернется? – пронеслось в голове. – Если я останусь здесь совсем одна?

Мне дико захотелось закричать, разбить что-нибудь, но я лишь впилась ногтями в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже.

И когда через открытое окно наконец донесся скрип тележных колес, я почувствовала, как камень падает с души. Приехала! Вернулась! Да еще и с двумя мешками муки! Словно само солнце вдруг заглянуло в нашу убогую кухню.

Глава 6

С хлебом в доме жизнь стала если не веселей, то хоть немного вкусней. Анара испекла каравай и разломила румяную корочку, раздала нам по краюхе – мне побольше, себе поменьше. Мы макали хлеб в подливу от вчерашних тушеных овощей, и даже эта простая еда казалась праздником.

На следующий день, едва закончив завтрак – ячменную кашу с остатками меда, мы с Анарой отправились к мяснику. Он жил в ближайшей деревне, до которой было всего три километра – вдвое ближе, чем до мельника. Мясо в нашем доме появлялось редко, разве что когда барон присылал дичь – зайца или куропатку. А вот домашнюю скотину… Я уже и не помнила, когда в последний раз ела курицу или свинину. Наверное, еще на Земле, в том переполненном людьми торговом центре, где пахло жареным луком.

Дорога к мяснику петляла через заброшенное поле, заросшее репейником и чертополохом. Мы шли по узкой тропинке, обходя глубокие колеи от телег, заполненные дождевой водой. Анара несла на плече пустую плетеную корзину, я шагала рядом, вдыхая терпкий запах полыни и запоминая каждую кочку на пути. Вдруг пригодится. В этом мире лучше знать все дороги – мало ли что случится.

Деревня встретила нас клубами дыма из труб и едким запахом навозной жижи у скотных дворов. Мясная лавка ютилась на самом краю, рядом с кузницей, откуда доносился звон молота по наковальне. Над входом болталась вывеска с потрескавшимся изображением свиньи – когда-то ярко-красной, теперь выцветшей до грязно-розового.

Мясник, толстый мужчина с закатанными по локоть рукавами и окровавленным фартуком, рубил топором свиные ребра на дубовой колоде. На железных крюках за его спиной болтались тушки кроликов с неощипанными лапками и жесткие окорока, покрытые коркой соли. На прилавке стояла плетеная миска с яйцами – некоторые еще в курином пуху, и клетка с тощим петухом. Тот яростно бился о прутья, выщипывая перья на своей красной шее.

– Окорока подешевле, – сказала Анара, тыкая пальцем в самые жилистые куски. – И петуха возьмем. Старого, вижу, но на бульон сгодится.

Мясник фыркнул, вытирая пот со лба, но скинул цену на две медяки. В нашем положении каждая монета была на счету. Анара бережно уложила в корзину два окорока, завернутые в желтоватый пергамент. Жир проступал маслянистыми пятнами, а мясо пахло дымом и можжевельником – видимо, коптили по старинному рецепту. Яйца она перебрала своими корявыми пальцами, отложив три треснувших. Петуха связала за лапы грубой веревкой и сунула в мешок – тот захлопал крыльями, осыпая нас перьями и поднимая облако пыли.

Дома я развернула пергамент, пропитанный жиром и дымом. Окорока оказались жесткими, как старые подошвы, с прожилками сухожилий, но Анара только хмыкнула:

– Вымочим – размякнет.

Петуха она привязала во дворе к колышку вбитому возле сарая – тот орал на всю округу, хрипло и злобно, распугивая ворон. Яйца, пятнистые, еще теплые от куриного тела, я бережно сложила в плетеную миску, выстланную соломой.

– Серебрушку оставлю на соль, – сказала Анара, рассыпая медяки по столу и пересчитывая их корявыми пальцами. – А медяки… Может, на рынке пряжи купить. Шерсть хоть на носки, а то зима не за горами.

Я только кивнула, не споря. Экономная Анара, выросшая в этих суровых краях, знала цену каждой вещи. Ее руки умели выжимать максимум из самого скудного запаса.

На обед мы ели яичницу с луком – первую за долгие месяцы. Желтки, взбитые деревянной ложкой, шипели на чугунной сковороде, становясь ярко-желтыми, почти оранжевыми – не то что бледные магазинные с Земли. Я причмокивала, обжигая язык горячими кусочками, а Анара косилась в окно на петуха, который все еще орал во дворе:

– Завтра зарежу. Бульон сварим, мясо посолим. Хватит на неделю, если не жадничать.

Я с сомнением посмотрела на тощую птицу – его мяса, пожалуй, хватило бы разве что на пару скромных обедов. Но промолчала – Анара лучше знала, как растянуть провизию.

Поев, мы разошлись по комнатам. Анара засуетилась у печи, готовясь к вечерним хлопотам, а я поднялась в свою спальню, захватив с полки в книгохранилище потрепанный том в кожаном переплете – "Хроники Империи: от основания до наших дней". Книга пахла пылью и плесенью, страницы пожелтели по краям, но текст еще можно было разобрать. Устроившись на кровати, подложив под спину подушку, я начала читать, пытаясь понять мир, в который так нелепо попала.

Арганарасар, или Империя Множества Рас, как переводилось с орочьего наречия, был основан представителем династии орков – что казалось невероятным, учитывая нынешнее положение вещей. Автор писал сухим, бесстрастным языком, будто пересказывал детскую сказку: «Ольтарас, вождь орков Красных Холмов, разбил племя оборотней у бурной реки Тарн. Взяв в жены Нарину, дочь побежденного вождя с лунной меткой на плече, он заставил разрозненные племена склониться перед их кровавым союзом. Так родилась империя, где кровь оборотней течет в жилах правящего дома, а орки веками держат меч наготове».

Это случилось восемь веков назад. С тех пор в империи на троне прочно обосновались драконы. Лишь изредка их кровь разбавлялась – то оборотническими генами, то орочьими. Но в основном правили именно те, кто мог взлететь под облака.

Карта в конце книги, выцветшая от времени, все же позволяла разглядеть контуры: Арганарасар напоминал спрута, раскинувшего щупальца. Столица Вальтара, окруженная тройными стенами, сидела в центре, как жирный паук в паутине дорог. От нее территории расходились лучами – к Дымным горам на востоке, где копошились в шахтах каторжники, добывая железо; к Трясинам Вейна на юге, где в туманах скрывались драконьи кланы; к Чернолесью на западе, где прятались последние дварфы-изгои. Наши земли помечались на самом севере – стилизованным клинком, вонзенным в пустоши. Крошечная сноска поясняла: «Холодные степи, бедные ресурсами. Население: люди, орки-переселенцы, беглые оборотни без стаи».

Империя росла, как ядовитый сорняк. Каждая победа добавляла новый лоскут к ее пестрому ковру. Оборотни-правители заключали браки с дочерьми покоренных вождей: то с драконьими наследницами, чья кожа переливалась чешуей, то с эльфийскими принцессами, чьи уши заострялись кверху. Их дети рождались сильными, но чудовищными – ходили слухи, что младший сын императора Тарна II имел чешую вместо кожи на спине и выдыхал клубы едкого дыма.

Наши края присоединили всего полвека назад при нынешнем императоре Галдраке. Книга восхваляла его: «Мудрый правитель, обративший дикие земли в процветающую провинцию Арнак». Но я-то видела эти «дикие земли» – скудные поля, где с трудом росла орчишка, чахлые леса, кишащие нежитью, и полупустые деревни, где каждый третий дом стоял с заколоченными окнами. Барон Арнакский, дальний родственник императора, был здесь единственной властью. Империя исправно собирала налоги, но не присылала ни солдат для защиты, ни лекарей во время мора. Живи как знаешь.

Я перевернула страницу. Пожелтевшая гравюра изображала коронацию Ольтараса: оборотни в звериных шкурах кланялись орку в грубых доспехах. На полях чья-то старая пометка выведена дрожащей рукой: «Ложь. Орки предали нас первыми». История здесь, похоже, писалась не чернилами, а кровью и предательством. Но кому верить – официальной хронике или этим исцарапанным каракулям – я не знала. Одно было ясно: в этом мире правда всегда имела три стороны – их, нашу и кровавую.

Глава 7

Целых двое суток нас с Анарой никто не тревожил. Мы занимались домом и огородом, проверяли подрастающий урожай в саду, ели свежий хлеб и подкопченное мясо, сознательно избегая разговоров о том, что принесет нам ближайшее будущее.

Те два дня текли медленно, как густая смола на солнцепеке. Каждое утро начиналось одинаково – мы с Анарой обходили грядки, проверяя, как орчишка потихоньку выпрямляется после дождя, а нарта пускает новые, сочные листья. Поливали из старого ведра с отбитым краем, воду таскали из колодца – ржавая железная цепь скрипела так, что звук разносился по всему двору. Потом Анара, засучив рукава холщовой рубахи, копала землю у покосившегося забора, пытаясь посадить последние луковицы с проросшими корешками, а я, стоя на коленях, выдергивала упрямые сорняки, которые лезли даже сквозь щели между камнями. Мои руки покрылись сетью мелких царапин от репейника, но хоть работа отвлекала от навязчивых мыслей, так и норовивших испортить настроение.

В доме царила уборка. Я выметала клочья паутины из темных углов, где они висели, как седые бороды, а Анара, перепачканная сажей, чистила печь березовой золой. Посуду мыли в жестяном тазу, мутную воду потом выливали под корни яблони – "чтоб не пропадало", как говорила Анара. На обед мы обе ели вчерашний хлеб, размоченный в наваристом петушином бульоне. Мясо приходилось долго жевать – жесткое, волокнистое, но зато давало ощущение сытости. Не одними же тушеными кореньями питаться.

Вечерами я читала на покосившемся крыльце, пока Анара, сидя на ступеньках, чинила старую ивовую корзину, периодически перебраниваясь с ней на своем гортанном орочьем наречии – то ли ругалась, то ли заговаривала.

Все было тихо и мирно, что вызывало у меня странное чувство – смесь облегчения и тревожного ожидания. Как будто эта идиллия была лишь передышкой перед новой бурей.

А на третий день ко мне пожаловали гости. Внезапно. Так сказать, без объявления войны. Я никого не ждала и не приглашала. Мне хватало общества книг и Анары. Да и кого можно приглашать в эту развалюху с древней мебелью и практически полным отсутствием посуды? Я же со стыда сгорю, просто сидя за столом с кем-то более богатым и нарядным.

Но судьба, как я уже поняла, не интересовалась моими планами и желаниями. И потому в один из дней, после обеда, к подъезду моей усадьбы подъехала карета. Большая, новая, с неизвестным гербом на дверце.

Она была черной, как смоль, с окнами из матового стекла. На дверцах – герб: серебряный дракон на синем фоне, держащий в пасти кольцо. Колеса с медными шинами блестели на солнце, лошади – вороные, в упряжи с бронзовыми бляхами. На козлах сидел кучер в ливрее, а рядом – слуга с тростью.

Карета остановилась так близко к воротам, что колеса вмяли грязь в рыхлую землю. На дверцах, под гербом с драконом, блестели бронзовые заклепки в форме когтей. Лошади, вороные с белыми «носками», тяжело дышали – на шеях у них выступила пена. Кучер, краснощекий детина в ливрее с золотым шитьем, бросил в сторону усадьбы презрительный взгляд. Его спутник, слуга с тростью из черного дерева, поправил перчатку и постучал рукоятью в дверцу.

Барон Алексис вылез первым, неуклюже выпрямляясь в дверном проеме. Его зеленоватая кожа блестела на солнце, клыки торчали из-под губы, как у старого кабана. На нем был камзол из грубого бархата, перетянутый ремнем с медной пряжкой – явно парадный, но уже потертый на локтях. За ним последовал незнакомец: стройный, в плаще из сизого шелка, отороченном горностаем. Его лицо, бледное и гладкое, словно вырезанное из слоновой кости, не выражало ничего, кроме легкой скуки. На пальце – перстень с аметистом, который ловил солнечные лучи, бросая лиловые блики на ступени.

Я прижалась к оконной раме, стараясь не шевелиться. Барон что-то говорил, размахивая руками в сторону огорода, но слова терялись за стеклом. Незнакомец кивал, поправляя кружевной манжет. Его взгляд скользнул по облупившимся ставням, пустым цветочным горшкам у крыльца, задержался на трещине в стене – будто оценивал стоимость развалины.

«Зачем он здесь? – ёкнуло у меня в груди. – Если это сваты, то где подарки? Если сборщик налогов – где охрана?»

Раздумывала я несколько секунд, не больше. Все равно ведь вломятся в дом, раз приехали. Тот незнакомец выглядел решительным. Вряд ли они появились здесь, чтобы постоять перед закрытой дверью, развернуться и уехать.

Так что я, в своем домашнем и не особо чистом платье, сама вышла им навстречу. Открыла входную дверь, встала на пороге, вопросительно глядя на нежеланных гостей.

И? Что интересного мне сейчас расскажут? Ради чего вы проделали долгий путь, господа аристократы?

Барон вышел вперед, как старый знакомый, слегка поклонился мне.

– Ваше сиятельство, позвольте представить вам графа Арчибальда шорт Нортанского.

И уже гостю:

– Ваша светлость, перед вами герцогиня Виктория горт Артова.

Угу. Нищая герцогиня, у которой только и есть, что титул. Впрочем, сейчас меня беспокоило вовсе не мое благосостояние.

Шорт – приставка перед фамилией у драконов, причем чистокровных. Считай, высшая раса, надменные умники, которым ни до кого нет дела. И что такой высокородный тип забыл в моем доме?

Глава 8

После приветствий мы втроем зашли в дом, уселись гостиной. Она, несмотря на вчерашнюю уборку, все равно дышала бедностью. Солнечный свет из окна падал на потертый ковер, выцветший до неопределенного серо-коричневого оттенка. Диван с просевшими пружинами был накрыт выцветшей скатертью, чтобы скрыть дыры на обивке. На столе стоял глиняный кувшин с полевыми цветами – единственная попытка украсить комнату. Запах сырости смешивался с ароматом сушеных трав, которые Анара развесила у камина для защиты от моли.

Граф Арчибальд занял кресло у окна, его поза была безупречно прямой, будто он сидел на тронном стуле, а не на скрипучем деревянном обломке. Его пальцы, обтянутые белыми перчатками, лежали на подлокотниках, не касаясь потрескавшегося лака. Барон Алексис устроился на краю дивана, его массивное тело съехало в сторону, и он то и дело поправлялся, стараясь не задеть графа локтем.

Я села напротив, стиснув руки на коленях. Под платьем ощущалась шероховатость старой ткани, а воротник натирал шею. Граф осматривал комнату медленным, оценивающим взглядом: потрескавшиеся потолочные балки, пустые полки, заштопанные занавески. Его глаза остановились на сундучке, который мы так и не убрали с полки.

Я не стремилась начинать разговор. Раз этот граф-дракон сюда прибыл, значит, ему что-то нужно от меня, что-то конкретное. Иначе зачем надо было заморачиваться сначала знакомством с бароном, а затем и путешествием ко мне в карете? Мог бы сразу порталом сюда шагнуть. Благо эти порталы доступны для богатеев. А передо мной сидел как раз богатей.

Так что я молча ждала, что мне скажут.

– Ваше сиятельство, я слышал, вы совсем недавно появились в этих краях? – начал беседу граф. Говорил спокойно, безэмоционально. Смотрел так же. – Вам нравится здесь?

– Вы правы, ваша светлость, недавно. – Я кивнула, стараясь не моргнуть под его тяжелым взглядом. – Здесь чудесная природа.

В уголках глаз барона мелькнула и исчезла усмешка. Мол, природа природой, а есть-то надо каждый день.

Граф лишь кивнул, все так же не проявляя эмоций. Похоже, его ничуть не интересовал мой ответ. Да и сам-то вопрос был задан исключительно из вежливости, потому что так велел этикет, всего лишь.

– Эта земля досталась вам в наследство? – продолжил он, будто заполняя анкету.

– Именно, ваша светлость.

Угу, знаю, что вру. Но вы оба попробуйте это докажите. Не можете? Ну вот и идите лесом тогда. И вообще, где там Анара? Куда пропала? Бросил меня на произвол судьбы.

– Не хотите ли продать эту землю, вместе с усадьбой, конечно же? – огорошил меня внезапным предложением граф. – Уверяю вас, я дам за ней хорошую цену. При желании вы сможете купить дом в самой столице.

А вот тут я насторожилась, причем мгновенно. Кому нужна эта рухлядь, усадьба? И зачем дракону моя земля на окраине империи? Ой, что-то тут нечисто.

Барон сидел на своем месте расслабленно, делая вид, что его предложение графа вообще не касается. Как будто не он собирался ко мне сватов засылать. С другой стороны, если я продам этот участок, то с деньгами в этом крае будет легче развернуться. И потому, возможно, барону как раз на руку желание приезжего аристократа выкупить эту землю. Боги, как же тяжко, когда не обладаешь всей информацией! Ну вот что отвечать? Я не хотела соглашаться, прикипев сердцем и к дому, и к земле. Но, с другой стороны, где гарантия, что мы с Анарой переживем эту зиму? Тут дай бог до холодов продержаться и от голода не помереть.

– Ваше предложение довольно неожиданно, ваша светлость, – я старалась говорить спокойно, чтобы не выдать своих эмоций. – Честно сказать, я не задумывалась о продаже. И потому мне нужно подумать, хотя бы сутки.

Граф кивнул, словно и не ждал другого ответа. Жестом фокусника он вытащил из нагрудного кармана визитку – карточку с золотым обрезом – и положил на столик возле себя.

– Решитесь дать ответ, ваше сиятельство, напишите на обратной стороне, согласны или нет. Карточка сразу же вернется ко мне.

Сказал, поднялся со своего места и отправился на выход. Его плащ скользил по полу беззвучно, будто ткань плыла сама по себе. Барон сразу же заспешил за ним, даже не посмотрев в мою сторону. Действительно, кто граф и кто я. Надо уметь делать верный выбор.

Я взяла карточку. Бумага оказалась плотной, почти как пергамент, с едва заметными узорами по краям. На обратной стороне – пустое поле для ответа, обрамленное тонкой серебряной линией. Прикосновение к ней вызвало легкое покалывание в кончиках пальцев – магия, без сомнений.

В моей голове крутились мысли: дом с прогнившими балками, огород, где едва всходила орчишка, Анара, рубящая дрова за сараем. Если продать – будет ли легче? Или это ловушка? Графу явно что-то нужно, чего я не понимаю.

Положив карточку обратно, на стол, я обнялась и отправилась на кухню. Анара должна была уже вернуться с огорода. Следовало обсудить с ней предложение столичного аристократа. Да, принимать решение о продаже мне. Но надо же услышать и мысли моей верной помощницы. Понять, что лучше. И есть ли вообще выход из этой ситуации.

Глава 9

Обсуждали мы за едой. Жевали остатки мяса петуха, хлеб, запивали водой и старательно насыщались.

– Не слышала я раньше, госпожа, чтобы столичным нужна была здесь земля, – сообщила Анара, разделываясь со своей порцией мяса. Разгрызая жилистый кусок, она морщила нос. Ее вилка царапала тарелку, издавая скрежет. – А уж дракону – тем паче. Вежливый он больно. Будто не хочет вас обидеть.

– Меня? – я обмакнула хлеб в лужицу бульона на дне тарелки, стараясь вытянуть из него последние крохи вкуса. – Мы с ним первый раз в жизни увиделись. Какое ему дело до меня?

– Так кто бы знала, госпожа. Но странно это все. Еще и барон так и крутился вокруг гостя. Словно знал что-то о нем.

– Думаешь, к нам кто-то важный приезжал? – нахмурилась я. Вот уж чего не хватало.

Анара кивнула, заняв рот хлебным мякишем.

Из коридора доносился скрип половиц – дом будто вздыхал вместе с нами. Ветер за окном шевелил ставни, стучал ими о раму, а где-то на чердаке скреблась мышь. Я прислушалась к этим звукам, словно пытаясь уловить в них совет. Старые балки над головой тихо потрескивали, словно напоминали: «Зима близко».

Уезжать отсюда не хотелось. И если бы не угроза голодной смерти зимой, мой ответ был бы отрицательным. Но у нас почти не имелось ни дров, ни провизии.

Я подавила вздох. Вот что делать в подобной ситуации? На что решиться?

Так и не придя к однозначному ответу, сразу после ужина мы разошлись по своим комнатам. Как говорится, утро вечера мудренее. Может, что приснится. Или сам собой ответ придет.

Я переоделась в спальне, решив завтра затеять стирку. Сняла платье, пропахшее потом, бросила его в корзину с остальной одеждой. Из окна виднелось закатное небо – розовые полосы меж туч, словно мазки кистью. Пока погода хорошая, надо делом заниматься. Все перестираем, просушим, подготовимся к возможным дождям. Говорят, до начала осени сильной жары ждать не стоит. А вот ливни могут зачастить.

С этими мыслями я и легла спать. Завернулась в теплое покрывало, как в кокон – ткань была грубой, но привычной. Его запах, смесь трав и старой шерсти, успокаивал. Под ухом скрипнула подушка, набитая сухим сеном. Глаза закрылись сами собой.      И я мгновенно заснула.

Приснился мне просторный зал с высокими «французскими» окнами, залитыми солнечным светом. Стены, покрытые позолотой, переливались теплым янтарным блеском, а вставки из лазурита и малахита напоминали мозаику. На потолке вились гирлянды лепнины – фигурки диковинных зверей, застывших в вечном танце.

Посередине зала стояло кресло, больше похожее на трон – из черного дерева, с подлокотниками в виде драконьих голов. Их глаза, инкрустированные рубинами, следили за мной. На сиденье, укутанная в бархатную мантию цвета спелой вишни, сидела фигура. Лицо скрывалось в тени капюшона, но сквозь складки ткани проглядывали длинные пальцы, сжимающие посох с хрустальным навершием.

– Не бойся испытаний, они закаляют характер, – прошелестел по залу бестелесный голос. И не поймешь, кто с тобой разговаривает – мужчина или женщина. Он звучал одновременно везде и нигде: в витражах, в позолоте, в трепете воздуха. – Не продавай свою землю. Все у тебя будет хорошо. Верь в себя.

Миг – и я вернулась в свою комнату в имении. За окном занимался бледно-розовый рассвет. На душе не осталось ни грамма тревоги. Как будто ее смыло ливнем.

Я провела ладонью по одеялу – грубая шерсть, вытертая до блеска, напомнила о реальности.

Ну, и что это было? Можно ли верить снам в данном мире? Да и вообще, верить в себя – это, конечно, хорошо. Но хотелось бы конкретики. Голос из сна не дал ни чисел, ни имен. Только туманное «верь». А на столе лежала визитка, требующая ответа.

Вздохнув, я отправилась приводить себя в порядок. Потом переоденусь и спущусь завтракать. И буду решать проблемы уже на полный желудок.

Водопровод в доме представлял собой ржавые трубы, тянувшиеся вдоль стен подвала до медного крана в углу ванной. Вода лилась холодная, с песчинками – видимо, фильтр давно забился.

Вымывшись, я растерлась жестким полотенцем. Домашнее платье, когда-то голубое, теперь больше походило на серое, с выцветшими цветочками на подоле. Пуговицы на вороте давно оторвались – пришлось скреплять края булавкой.

На кухне Анара месила тесто, ее руки в муке напоминали призрачные силуэты. На столе дымилась миска с овсяной кашей.

– Госпожа, приходил слуга от барона, – бросила она, не отрываясь от работы. Лоб ее блестел от пота, а фартук был усыпан белыми пятнами муки. – Приглашал вас на обед сегодня. Сказал, за вами карету пришлют.

Я хмыкнула про себя, разминая одеревеневшие плечи. Вот так вот, да? Очень интересно.

– Карету? – переспросила я, поднимая бровь. – Вчера граф, сегодня барон… Может, они решили торги устроить?

Анара шлепнула тесто на стол, отпечатав ладонь:

– Слуга сказал: «По важному делу». Но глаза бегали, как у вора.

Какая прелесть… Ладно, посмотрим, что мне сообщит за обедом барон.

Глава 10

Поев, я поднялась к себе. Нужно было подготовиться к встрече с бароном. Правда, надеть мне было нечего – все платья имели какие-то дефекты. Ну так и барон знал, кого в гости приглашал.

И потому, к нужному времени, я спустилась в холл в том же платье, в котором вчера встречала гостей. Солнечный луч из щели в ставне подсветил пыль, витавшую в воздухе. На ступеньках крыльца валялись сухие листья – Анара не успела подмести после утренней суеты.

За окном заскрипели колеса – карета барона, черная, с позолоченным волчьим гербом на дверце, резко остановилась у ворот. Кучер, тот же краснощекий детина в ливрее с потускневшим шитьем, дернул поводья так, что лошади встали на дыбы, подняв клубы пыли. Был бы клаксон, точно сработал бы, грубо и резко. А так, тот же кучер всего лишь обязан был ждать моего появления. Грязь с колес брызнула на покосившийся забор, а слуга в синем камзоле, сидевший рядом с кучером, спрыгнул и бросился открывать дверцу.

Сиденья, обитые темно-синим бархатом, прогибались подо мной, как перина. На стенах – деревянные панели с резными волчьими головами, их глаза инкрустированы крошечными агатами. Занавески из плотного шелка глушили стук копыт, а под ногами лежал ковер, такой мягкий, что хотелось снять башмаки.

Кучер тронул поводья – лошади бодро отправились назад, домой, в конюшню. Ну а я поехала в гости, первый раз за все время моего пребывания здесь. И, чтобы не скучать, прилипла к окошку, отодвинув занавеску.

За стеклом мелькали поля с пожухлой орчишкой, покосившиеся избы, стадо коз, пасшееся у обочины. Мужик в заплатанной рубахе, тащивший телегу с сеном, снял шапку и низко поклонился карете.

Дорога виляла между холмов, обнажая корни старых дубов. Вдали, за речкой, дымились трубы кузницы. Похоже, ехали через деревню к усадьбе барона.

Карета катила по ухабистой дороге около часа. Сначала мы проехали мимо нашего огорода – орчишка, несмотря на вчерашний совет из сна, всё так же чахло клонилась к земле. Дальше дорога пошла через редкий сосновый лес. Стволы, обожженные прошлогодними пожарами, торчали как черные пальцы, а между ними мелькали фигуры лесорубов-орков. Они, сгорбившись, тащили бревна на плечах, даже не взглянув на карету.

За лесом потянулись поля – но не баронские, а крестьянские. Узкие полоски земли, засаженные картошкой да репой, огороженные плетнями из ивняка. Избы стояли покосившиеся, с провалившимися крышами. Возле одной из них старуха-оборотень, с седой шерстью на руках, доила козу. Дети в заплатанных рубахах гоняли по луже деревянную тележку, но замерли, увидев герб на карете.

Потом дорога пошла в гору. Открылся вид на долину: вдали работала та самая мельница, где Анара брала муку. К реке спускались женщины с корзинами белья, а на другом берегу, за частоколом из кольев, виднелись крыши баронской усадьбы – массивные, покрытые красной черепицей.

Сама усадьба возникла неожиданно: карета въехала через каменные ворота с волчьими головами на столбах. Двор вымощен плиткой, по краям – клумбы с розами, которые даже здесь, на севере, цвели неестественно ярко. Слуги в одинаковых камзолах метались, подметая дорожки, будто готовились к приему императора.

Карета остановилась у крыльца с мраморными ступенями. Пора было выходить.

Барон встретил меня у дверей, проводил в холл.

– Прошу, вашсиятельство, – добродушно прогудел он, – пообедайте с нами, сделайте милость.

Его большая семья уже сидела за накрытым столом в обеденном зале. Все семеро сыновей, трое старших – с семьями. Все они жили в этой усадьбе, ругались, мирились, работали, отдыхали вместе. Не скажу, чтобы я одобряла подобный образ жизни. Но здесь, на окраине империи, членам рода было не выжить по-другому.

Обеденный зал барона напоминал медвежью берлогу – низкие потолки с черными балками, стены, увешанные шкурами волков и рогами оленей. Длинный дубовый стол, покрытый царапинами от ножей, ломился под тяжестью глиняных мисок с тушеной бараниной, копченой рыбой и лепешками из грубой муки. По углам стояли факелы, их дым оседал сажей на потолке. Запах жира и лука перебивал даже аромат дымящихся мясных пирогов.

Семья барона шумела, перебивая друг друга. Старшие сыновья, бородатые и грузные, как их отец, громко спорили о границах пастбищ. Их жены, в платьях из некрашеного льна, молча разливали похлебку, изредка одергивая детей, которые дрались под столом. Младшие сыновья, подростки с еще зеленой кожей, тыкали вилками в еду, хихикая над шутками про соседских девок.

Меня усадили рядом с одним из сыновей, средним, Закарием. Он был моим одногодкой и, судя по всему, отчаянно хотел жениться. По крайней мере, никак по-другому я не могла истолковать его внимательно-оценивающие взгляды, которые он постоянно бросал в мою сторону. Он был выше всех, его плечи не помещались между спинками стульев, и он сидел, сгорбившись, как медведь в клетке. Рукава рубахи закатаны до локтей, открывая руки, покрытые шрамами от косы или топора. Он ковырял ножом в дереве стола, оставляя свежие зарубки, но как только я села, спрятал лезвие под ладонью.

Высокий, неуклюжий, внешне похожий на медведя, Закарий был немногословен.

– Ешьте, – пробурчал он, толкая ко мне миску с мясом. Глаза, желтые, как у волчонка, скользили по моему лицу, потом вниз, к рукам. Видимо, проверял, нет ли обручальных браслетов.

Барон, сидевший во главе стола, наблюдал за нами, причмокивая. Его жена, орчиха с седыми висками, налила мне игристого в деревянную кружку.

– Выпейте, согреетесь, – улыбнулась она, но глаза остались холодными.

Шум, крики детей, чавканье – все сливалось в гул, от которого звенело в ушах. Закарий молча подкладывал мне мясо, словно откармливая на убой. А я думала о том, как на Земле ненавидела семейные ужины. Здесь же они напоминали поле боя, где каждый выживал как мог.

Глава 11

Сразу после обеда народ разошелся по своим делам. Разделились на «мальчиков и девочек» и разбежались, кто куда. Меня же в дверях зала остановил сам барон.

– Вашсиятельство, нам поговорить бы, – он кивнул в сторону коридора, который вел в глубину дома. – Вдали от лишних ушей.

– Да, конечно, ваша милость, – откликнулась я, гадая, что им всем от меня надо.

По коридору мы дошли до небольшой комнаты – кабинета барона. Именно там он решал всевозможные вопросы и разбирался с бумагами и счетами. Ну и отдыхал от шумных домочадцев.

Кабинет оказался тесным и душным. Стены были обшиты темными панелями из еловой древесины. На полках, заставленных пыльными свитками и глиняными кувшинами с печатями, валялись обломки перьев. В углу стоял железный сундук с толстыми засовами – видимо, для налоговых сборов. Возле него, на полу, лежала свернутая волчья шкура, ее желтые глаза поблескивали в полумраке.

Барон плюхнулся в кожаное кресло, протертое до блеска на подлокотниках. Его массивное тело заставило деревянные ножки скрипнуть вполголоса. Я села напротив, на табурет с просевшей соломенной подушкой. Между нами стоял стол, заваленный пергаментами с восковыми печатями – одни треснули, другие сохранили оттиск волчьей головы.

Я молчала, предоставляя моему собеседнику начать разговор.

– Вашсиятельство, зима близко, – барон явно был слаб в дипломатии. Он пер нахрапом. – Вы здесь недавно, припасов у вас нет, рабочих рук – тоже. А морозы здесь сильные. Как зимовать-то будете?

Его пальцы нервно перебирали край пергамента, сминая угол документа с долговой распиской. За окном, прикрытым тяжелым гобеленом, слышался лай собак и крики слуг, гонявших гусей в сарай.

Как, как. Да так и буду. Завернувшись во все свои одеяла. Ну что за дурацкий вопрос. Сразу бы говорил: «Выходи замуж за моего сына, не пожалеешь».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.