Когда фотографии лгут
Илья Васякин

© Илья Васякин, 2025

ISBN 978-5-0067-7910-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Несколько листов тонкой, пожелтевшей бумаги, выпавших из потайного кармашка на внутренней стороне обложки альбома. Чернила – выцветшие фиолетовые, почерк – изящный, но к концу – дрожащий, сбивающийся в углы.

Лист первый. Без даты, чернила свежие, почерк уверенный.

Старый дом вздохнул сегодня глубже обычного. Солнечный луч, пробившийся сквозь пыльное окно чердака, осветил его – лежал он в сундуке, под слоем платьев матери, пахнущих лавандой и грустью. Альбом. Наша летопись. «Наша История» – золото букв почти съедено временем, как и лица внутри. Я принесла его вниз, в гостиную, где тикают часы и вяжет крючком тень в углу. Полинявшие ленты, выцветшие карточки… Как много воды утекло с тех пор, как я листала его последний раз. После похорон отца, наверное. Странно, как эти картонные прямоугольники могут сжимать сердце – вот Джонатан, смеется на качелях, вот мама в саду… а вот и Оно. Первое фото с Ним. Кажется, на свадьбе тети Агаты в Бостоне. Я тогда и не заметила. Никто не заметил. Как мы все слепы.

Лист второй. «Октябрь 12, 1968»

Бессонница – моя старая спутница. И в эти ночные часы, под абажуром, бросающим ореол света на стол, я вижу яснее. Листала альбом, искала ту самую фотографию прадеда Элиаса у шахты в Пенсильвании. Нашла! Стоят мужики, закопченные, усталые, а за ними, в полутьме… Он. Стоит. Смотрит. Прямо в душу объектива. Тот же профиль, что и на свадьбе Агаты. Тот же недвижимый, всевидящий взгляд. Холодок пробежал по спине. Неужели? Совпадение? Но сердце замерло, узнав эти черты. Я зажгла вторую лампу. Нашла фото отца в Шербуре, 1918 год. Разруха, солдаты… и в разбитой витрине магазина, как в зловещей раме – Он. Ближе. Четче. Лицо – маска без возраста, без эмоций. Только глаза… Господи, эти глаза! Они смотрят сквозь войну, сквозь стекло, сквозь годы. Прямо на меня. Почему я вижу его только теперь? Почему раньше он был… невидим?

Лист третий. «Март 3, 1969»

Я пыталась. О, как я пыталась! Перерыла все письма, все метрики, старые счета – ни имени, ни намека. Писала в исторические общества, в архивы тех городов, где были сделаны снимки. Вежливые ответы: «Никаких упоминаний подобного лица не найдено». Показывала фото брату Генри. Водила дрожащим пальцем: «Видишь? Вот здесь, в толпе у парохода?». Он щурился, тер очки, качал головой: «Пыль, Марта. Трещинка на эмульсии. Тебе надо отдохнуть, меньше копаться в этом старье». Он не видел! Его глаза скользили мимо, как мимо пустого места. Как мимо меня стало скользить его внимание после этого. Я одна. Совсем одна с этим… знанием. С этим взглядом, который теперь преследует меня в полумраке коридоров. Альбом больше не утешение. Он – окно. Окно, в которое Оно смотрит. И я чувствую, как холод тянет из его страниц.

Лист четвертый. «Август 17, 1971»

Он перестал быть тенью прошлого. Сегодня мистер Эванс, фотограф, принес снимки с церковного благотворительного базара. Я – за столиком с выпечкой, улыбаюсь. Солнечно, весело. И… Он. В толпе покупателей. За спиной у миссис Кларк. Не в тени, не с краю – в центре. Лицо повернуто к камере. Четкое. Неоспоримое. Те самые скулы, тот же пробор, те же глаза, впивающиеся в объектив с ледяной интенсивностью. Ближе, чем когда-либо. Мистер Эванс, когда я указала, только пожал плечами: «Какой-то господин, мисс Марта. Много народу было». Но он не был там! Я знаю! Я чувствовала этот взгляд на затылке весь тот день, холодный и тяжелый, как свинец. Он здесь. В Хартсмилле. Он приближается. Альбом на столе – как магнит для кошмара. Я запираю его в нижний ящик бюро. На ключ. Будто это что-то изменит.

Последний лист. Без даты.

Нашла. Старую-старую фотографию. Мне лет пять. Сижу на крыльце с куклой. Мама сняла. Солнечный зайчик играет на ступеньках. И… в окне гостиной, за моей спиной, в полутьме комнаты – Он. Лицо прижато к стеклу. Глаза – две угольные точки – смотрят не на меня, ребенка. Они смотрят на камеру. На тот момент. На меня, смотрящую сейчас. Он был здесь. В моем детстве. В моем доме. Он всегда был рядом. Семейное проклятие? Нет. Не проклятие. Наблюдение. Долгое, терпеливое, безжалостное. Я поняла сейчас, глядя на это детское фото. Альбом… он не просто хранит нас. Он – приманка. Он держит нас на виду. Для Него. Он пришел за мной. Я слышу не шаги. Тишину. Густую, тяжелую, как смола. Тишину, которая слушает. Я больше не сплю. Не гашу свет. Пишу эти строки, и каждое слово – шаг навстречу той тьме, что смотрит из угла. Он ждет. Завершить хронику. Я последняя страница? Или только глава?

Слова обрываются. Ниже – несколько неровных, дрожащих линий, как будто рука упала. На обороте листа – бледное, размытое пятно, похожее на отпечаток… но не пальца. Скорее, как будто кто-то прикоснулся к влажной бумаге щекой. И в этом пятне, если приглядеться, угадывается излом скулы и темная впадина глаза.

Глава 1

Тишина кабинета адвоката Стейнфилда была густой, как пыль на старых юридических фолиантах, выстроившихся в идеальные ряды по стенам. Воздух стоял неподвижно, нарушаемый лишь тихим тиканьем маятниковых часов в углу и редким шелестом бумаги под пальцами самого мистера Стейнфилда. Элайджа сидел напротив массивного дубового стола, чувствуя себя неуместно в своем слегка поношенном, надетом свитере среди этой пахнущей воском и дорогим деревом атмосферы сдержанности. Он приехал сюда по формальному, чуть холодноватому письму, сообщавшему о смерти дальнего родственника, которого он едва помнил – старого дяди Арчибальда, чье имя вызывало лишь смутный образ седых бакенбард и запаха трубки.

«Итак, мистер Колдуэлл, – голос адвоката был ровным, профессиональным, как полированная поверхность стола перед ним. – Как вам известно, покойный мистер Арчибальд Хоторн не оставил прямых наследников. Его состояние в основном переходит различным благотворительным организациям. Однако…» Стейнфилд сделал небольшую паузу, поправляя очки, и его взгляд стал чуть более личным, хотя и остался в рамках деловых границ. «…Он оставил для вас один конкретный предмет. Личный. Он настаивал, что это должно достаться именно вам, несмотря на то, что вы виделись… ну, считанные разы в вашем детстве. Он упомянул вашу… любознательность».

Элайджа почувствовал легкий укол не то вины, не то удивления. Любознательность? Он едва помнил старика. Помнил огромный, темный дом, полный теней и странных запахов, где ребенку было не по себе. Помнил, как дядя Арчибальд однажды показал ему коллекцию минералов – холодных, острых, мерцающих чужим светом. Он тогда прикоснулся к какому-то темно-фиолетовому кристаллу, и старик одобрительно кивнул. Было ли это любознательностью? Или просто детским страхом, замаскированным под интерес? Грусть, легкая и необязательная, как осенняя паутинка, коснулась его. Грусть по человеку, которого он не знал, по связи, которая оборвалась, так и не став настоящей нитью.

«Для меня? – голос Элайджи звучал тише, чем он ожидал. – Что это?»

Вместо ответа мистер Стейнфилд наклонился и с некоторым усилием поднял с пола за своим креслом большой прямоугольный предмет, завернутый в плотную, выцветшую ткань цвета хаки. Адвокат бережно, с явным уважением к возрасту вещи, положил его на стол между ними. Ткань скрывала очертания, но форма угадывалась – плоская, широкая коробка или… книга.

«Фотоальбом, мистер Колдуэлл. Очень старый. Дядя Арчибальд хранил его в особом месте. Говорил, что он… уникален». Стейнфилд аккуратно развернул ткань, словно снимая покровы с древней реликвии.

Перед Элайджей лежал фотоальбом. Но это слово казалось слишком простым, слишком обыденным для этого. Он был больше, чем ожидалось – сантиметров пятьдесят в ширину, тридцать в высоту и добрых десять в толщину. Переплет – из толстой, когда-то, вероятно, темно-коричневой, а теперь потемневшей до почти черного цвета кожи. Кожа была бугристой, шероховатой на вид, с глубокими прожилками, как кора древнего дерева. По углам и вдоль корешка – массивные, окислившиеся медные накладки, придававшие ему вид не книги, а скорее сундука для хранения особо ценных секретов. На лицевой стороне не было ни тиснения, ни надписей – только гладкий, потертый временем кожаный массив.

«Потрясающе», – пробормотал Элайджа, его легкое любопытство начало разгораться ярче, оттесняя грусть. Что могло быть внутри такого монументального предмета? Семейные фотографии? Виды экзотических стран? Артефакты какого-то забытого увлечения дяди Арчибальда?

«Да, внушительный экземпляр, – согласился Стейнфилд. – Будьте осторожен, он весьма увесист. И… обладает характерным ароматом. Возраст, понимаете ли».

«Могу я?» – Элайджа протянул руку.

«Конечно. Он ваш».

Элайджа придвинул альбом ближе к краю стола. Первое, что он ощутил, когда его пальцы коснулись холодной, сухой кожи переплета, – это вес. Невероятный, плотный вес. Казалось, он держит не книгу, а кусок камня или спрессованную землю. Он инстинктивно напряг мышцы предплечья, подцепляя альбом снизу. Кожа была не просто холодной – она была мертвенно холодной, как камень в погребальном склепе, и шершавой под подушечками пальцев, напоминая скорее высохшую шкуру, чем обработанную кожу. И запах… Запах ударил в нос, как только он приподнял угол альбома. Это был густой, сложный букет: пыль веков, осевшая в каждом углублении кожи; старая кожа, та самая, терпкая и чуть горьковатая, как в антикварных лавках; и под ней – слабый, но отчетливый оттенок чего-то… химического? Что-то вроде старого фиксажа для фотографий или формалина. Запах был не просто старым – он был чужеродным, не принадлежащим этому кабинету, этому времени. Он висел в воздухе, осязаемый и тяжелый.

Элайджа поставил альбом перед собой на стол. Гулкий стук прозвучал слишком громко в тишине кабинета. Он провел ладонью по лицевой стороне. Шероховатость была приятной и странной одновременно. Он почувствовал легкую вибрацию – или ему показалось? – словно внутри что-то едва слышно гудело. Любопытство теперь пылало ярко. Что за сокровища скрыты за этим величественным, но мрачным фасадом?

Он нашел массивную металлическую застежку на переднем крае. Она была сложной конструкции – толстая медная скоба, вставленная в петлю на нижней части обложки. Скоба была холодной и туго поддавалась. Элайджа надавил большим пальцем. Раздался сухой, скрежещущий щелчок, словно что-то давно не двигавшееся с трудом освободилось.

С замиранием сердца, смешанным с предвкушением и все еще легкой тенью грусти по незнакомому родственнику, Элайджа приподнял массивную верхнюю крышку. Она откинулась с тихим, долгим скрипом, похожим на стон. Пахнуло новой волной пыли, старой бумаги и того странного химического оттенка.

Первое, что он увидел, была страница из очень толстого, пожелтевшего картона. И в центре этой страницы, под тонким листом папиросной бумаги, слегка помутневшим от времени, была фотография.

Он наклонился ближе, отодвигая защитный лист. Это была старинная фотография, вероятно, конца XIX века. Снимок был сепийным, с высоким контрастом. На нем был изображен интерьер – возможно, та самая гостиная в доме дяди Арчибальда, которую Элайджа смутно помнил. Высокие потолки, тяжелая мебель, темные портьеры. Но в центре кадра, перед камином, стояла группа людей. Мужчины в строгих костюмах, дамы в пышных платьях с высокими воротниками. Их лица были серьезны, позы статичны – обычная формальность для фотографий того времени.

Элайджа скользнул взглядом по лицам, пытаясь узнать кого-то, возможно, молодого дядю Арчибальда. И вот тогда его взгляд зацепился за фигуру на заднем плане, у самого края кадра, в дверном проеме, ведущем в затемненный коридор.

Это был мужчина. Он не был похож на остальных. В то время как все смотрели прямо перед собой, в пространство камеры, но как бы сквозь нее, этот человек… смотрел прямо в объектив. Нет, не просто в объектив. Казалось, он смотрит сквозь пожелтевшую бумагу фотографии, сквозь десятилетия, прямо на Элайджу, сидящего за столом в кабинете адвоката.

Лицо было незнакомым. Совершенно. Ничего общего с чертами других людей на снимке или с дядей Арчибальдом. Оно было необычайно четким на слегка размытом фоне. Черты – правильные, но какие-то… слишком правильные. Без единой морщинки, без тени эмоции. Глаза – темные, глубокие, как колодцы. И этот взгляд. Он был не просто прямым. Он был пронзительным. Неподвижным. Неестественно сфокусированным. В нем не читалось ни любопытства, ни враждебности, ни даже простого осознания момента съемки. Была только абсолютная, леденящая концентрация на точке, где сейчас находились глаза Элайджи.

Элайджа почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с прохладой кабинета. Легкое любопытство и грусть мгновенно испарились, уступив место внезапному, острому дискомфорту. Он инстинктивно отвел взгляд от фотографии, почувствовав себя так, будто подглядывает за чем-то личным, чем-то, чего видеть не должен. Он перевел взгляд на мистера Стейнфилда, который аккуратно подшивал бумаги в папку.

«Интересный снимок, – сказал Элайджа, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Вы знаете, кто все эти люди?»

Стейнфилд поднял голову, взглянул на открытый альбом, затем на Элайджу. Его выражение лица было совершенно нормальным, заинтересованным.

«Ах, начало семейной хроники Хоторнов, полагаю. К сожалению, я не специалист по их генеалогии. Дядя Арчибальд был последним хранителем этих тайн». Он снова посмотрел на фотографию, его взгляд скользнул по группе, минуя фигуру в дверном проеме, словно ее там и не было. «Великолепное качество для своего времени, не правда ли? Обратите внимание на детализацию обоев».

Элайджа медленно, почти с опаской, вернул взгляд на фотографию. Его пальцы, все еще лежащие на холодной коже альбома, похолодели еще сильнее. Он снова нашел того человека. Тот все так же стоял в дверях. Все так же смотрел. Прямо. Неподвижно. Казалось, его темные глаза стали еще ближе. Или это игра света на старой бумаге? Или… угол, под которым Элайджа теперь смотрел? Лицо незнакомца казалось чуть крупнее, чуть четче, чем минуту назад. Как будто оно не было зафиксировано на фотобумаге, а плавало на ее поверхности, медленно приближаясь к смотрящему.

Тяжесть альбома под руками стала вдруг не просто физической, а угрожающей. Холод кожи переплета проник сквозь ткань свитера. Запах пыли, старой кожи и скрытой химии заполнил ноздри, став почти удушающим. Легкое любопытство умерло. Грусть испарилась. Осталось только ощущение ледяного щупальца, сжимающегося вокруг позвоночника, и необъяснимая, глубокая уверенность: этот альбом не просто хранил прошлое. В нем что-то было живым. И это что-то теперь видело его.

Тишина вечера в гостиной Элайджи была иной, чем в кабинете адвоката. Она была мягкой, наполненной уютными звуками: тихим потрескиванием почти догоревшего полена в камине, размеренным тиканьем старых напольных часов в углу, далеким гулом города за плотными шторами. Воздух пах свежесваренным кофе – темной, горьковатой арабикой, которую Элайджа любил пить без сахара, – и едва уловимым ароматом воска от полированных деревянных поверхностей. Лампа с абажуром теплого янтарного оттенка отбрасывала мягкий ореол света на журнальный столик перед глубоким креслом, где он устроился.

На этом столике, резко контрастируя с современными линиями мебели и мягким светом, лежал Он. Альбом. Мрачный кожаный монолит, принесенный из мира формальностей и внезапного наследства в мир Элайджиной повседневности. Элайджа держал в руках большую керамическую кружку, чувствуя ее тепло сквозь глазурь. Он смотрел на альбом, отпивая глоток горячего, бодрящего кофе. Напряжение кабинета Стейнфилда, тот леденящий взгляд на старинной фотографии, казалось, немного отступило, растворившись в привычной безопасности дома. Теперь, в этом мирном уголке, альбом выглядел скорее загадочным, интригующим артефактом прошлого, чем носителем необъяснимого беспокойства. Любопытство, приглушенное тогда странностью, снова зашевелилось в груди, смешиваясь с легкой ностальгией по временам, которых он сам не застал, по людям, чья кровь текла и в его жилах, но чьи лица были ему незнакомы.

Он поставил кружку на подставку, вытерев ладонь о джинсы. Вечер был посвящен этому. Первое настоящее знакомство. Он провел ладонью по крышке. Кожа все еще была прохладной, несмотря на тепло комнаты, и шершавой, как наждачная бумага низкой зернистости. Запах – пыль, старая кожа, тот странный химический оттенок – был здесь, в замкнутом пространстве, заметнее. Он смешивался с ароматом кофе, создавая необычный, но пока не неприятный букет.

С легким скрипом, громким в вечерней тишине, он открыл массивную медную застежку. Тот же сухой щелчок. Он поднял тяжелую крышку. Запах старой бумаги, пыли и чего-то еще, неуловимого, стал интенсивнее. Перед ним лежала первая страница – тот самый картон с фотографией гостиной и… тем человеком в дверях. Элайджа почувствовал легкий укол прежнего дискомфорта, словно кто-то коснулся холодным пальцем его шеи. Незнакомец все так же смотрел прямо на него, его неестественно прямой взгляд будто пронзал слои времени. Элайджа быстро перевернул страницу, прикрыв ее папиросной бумагой. «Позже», – подумал он, отгоняя тревогу. «Сначала – семья. Настоящая семья.»

Следующие страницы погрузили его в мир пожелтевшей памяти. Фотографии конца XIX века, аккуратно вклеенные в толстые картонные страницы с резными краями. Строгие викторианские портреты: мужчины с внушительными бородами и в высоких воротничках, их взгляды устремлены куда-то вдаль, за пределы кадра, полные достоинства и скрытой усталости. Женщины в темных, строгих платьях, волосы убраны в сложные прически, лица серьезны, но в уголках глаз иногда читалась глубокая, невысказанная грусть или тень улыбки. Дети – маленькие взрослые в миниатюрных костюмчиках и платьицах, стоящие неестественно прямо, их большие глаза смотрели в объектив с наивным доверием или робостью. Ностальгия охватила Элайджу волной, теплой и меланхоличной. Он вглядывался в черты лиц, ища сходство с собой, с отцом, с теми немногими старыми фотографиями, что хранились у него. Вот высокий мужчина с пронзительным взглядом – возможно, прадед? А эта молодая женщина с печальными глазами и изящной шеей – чья-то дочь, сестра? Он чувствовал связь, пусть и призрачную. Эти люди жили, любили, страдали. Их кровь – его кровь. Их истории, большая часть которых навсегда утрачена, были вплетены в ткань его собственного существования. Грусть смешивалась с интересом, с желанием узнать больше, понять контекст этих застывших мгновений.

Он осторожно переворачивал страницы, стараясь не повредить хрупкие уголки фотографий. Вот свадьба. Невеста в пышном платье, жених с гордо поднятым подбородком. Гости застыли рядами. Снова он невольно искал взглядом… но нет, среди гостей не было того странного лица. Были обычные люди своего времени, запечатленные в момент торжества. Вот группа у большого дома – вероятно, поместье Хоторнов в лучшие времена. Дети играют с собакой на лужайке. Пожилая дама в кресле-качалке на веранде, укутанная в шаль. Мирные, идиллические сцены. Элайджа пил кофе, уже чуть остывший, и погружался в этот утраченный мир. Тревога от первой фотографии казалась надуманной, игрой нервов в непривычной обстановке кабинета адвоката. Здесь, в тепле дома, под тиканье часов, альбом был просто архивом, мостом в прошлое.

Он добрался до раздела, помеченного вытисненной на картоне датой: «Лето 1897». Фотографии были более динамичными, неформальными – пикник у озера. Дамы в светлых платьях с зонтиками, мужчины в соломенных канотье. Лодка у берега. Смеющиеся лица (редкость для старых снимков!). Элайджа улыбнулся. Он представил звуки: смех, плеск воды, стрекот кузнечиков в траве. Он разглядывал детали: узоры на платьях, форму лодки, облака на небе, запечатленные долгой выдержкой как размытые белые пятна.

И вот, на групповом снимке всех участников пикника, стоящих на причале, его взгляд снова зацепился. Не сразу. Сначала он скользил по знакомым теперь лицам, пытаясь угадать характеры. Потом заметил фигуру чуть в стороне, у самого края причала, почти у кромки воды. Он стоял не в группе, а как бы наблюдал со стороны. Мужчина. Одет не по-летнему – в темный, строгий костюм, как на самом первом снимке. Шляпа с узкими полями скрывала часть лица, но даже в тени полей было видно главное: он смотрел прямо в камеру. Не на компанию, не на озеро, а именно в объектив. С тем же неподвижным, неестественно прямым взглядом, который пронизывал десятилетия и заставлял Элайджу почувствовать себя мишенью.

Кофе в желудке внезапно стал холодным комком. Мирная атмосфера гостиной словно сжалась, стала тоньше. Тиканье часов зазвучало громче, навязчивее. Элайджа резко откинулся на спинку кресла, отодвигаясь от альбома. «Этот же человек? Но как? Разница в десятилетиях!» – пронеслось в голове. Он пристально вгляделся. Черты лица под тенью шляпы были скрыты, но осанка, манера держаться, сам взгляд – они были идентичны. Тот же чужеродный холодок пробежал по спине. «Может, это родственник? Очень похожий?» – пытался он рационализировать. Но рациональность натыкалась на ощущение. Ощущение того, что это тот же самый человек. Что он не принадлежит этому времени, этому месту, этому веселому пикнику. Что он – наблюдатель, вневременной и незваный.

Элайджа встал, чтобы налить себе еще кофе, нуждаясь в тепле и действии, чтобы разогнать внезапный озноб. Он подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру. За окном был тихий городской вечер, огни окон в домах напротив, редкие фары машин. Обыденность. Он сделал глоток горячего кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу. «Воображение», – строго сказал он себе. «Слишком много старых фотографий подряд. И этот альбом… он просто странный. Тяжелый. Пахнет музеем.» Он вернулся к креслу, решив продолжить. Надо докопаться до сути. Узнать, кто этот человек. Может, есть подписи? Он не заметил их раньше.

Он сел, поставил кружку, и снова открыл альбом на странице с пикником. Его пальцы коснулись края страницы, чтобы перевернуть ее дальше. И в этот момент его взгляд снова упал на фигуру у причала.

Что-то было не так.

Он наклонился ближе, щурясь в тусклом свете лампы. Тень от шляпы на лице мужчины казалась… гуще. Или это? Он придвинул альбом к свету. Нет, не тень. Положение головы. Оно изменилось. Раньше голова была слегка наклонена, скрывая лицо под полями. Теперь… теперь она была поднята чуть выше. И из-под полей шляпы, в проем между тенью и светом, теперь были видны глаза. Те самые темные, глубокие глаза. Они смотрели не просто в объектив. Они смотрели прямо на Элайджу. Казалось, что расстояние между фигурой на фотографии и им самим сократилось. Фигура не двигалась, она была застывшим изображением на бумаге, но взгляд… Взгляд был живым. Направленным. Сосредоточенным исключительно на нем.

Элайджа замер. Кровь отхлынула от лица. Он услышал, как громко стучит его собственное сердце, заглушая тиканье часов. Он не дышал. Комната вдруг показалась очень холодной. Тепло камина больше не достигало его. Запах альбома – пыль, кожа, химия – заполнил все пространство, стал осязаемым, почти вкусовым ощущением на языке. Он медленно, с трудом, словно против невидимого сопротивления, отвел взгляд от фотографии. Он посмотрел на свою кружку с кофе. На поверхности темной жидкости он увидел отражение – свет лампы, потолок… и черный прямоугольник открытого альбома на столе.

Вдруг, на поверхности кофе, в этом темном зеркале, он увидел движение. Что-то бледное, похожее на лицо, мелькнуло в отражении альбома. Оно было там лишь долю секунды, но впечаталось в сетчатку. Он резко обернулся к альбому, сердце колотясь как молот.

Фотография с пикником лежала неподвижно. Фигура у воды стояла на месте. Но глаза… Казалось, они стали еще темнее, еще глубже. И в них, в этих бездонных темных точках, было нечто новое. Не просто концентрация. Осознание. Осознание того, что Элайджа его видит. Что он – здесь. Что связь установлена.

Снаружи, за окном, резко завыла сирена скорой помощи, звук пронзил ночную тишину и заставил Элайджу вздрогнуть, как от удара током. Он швырнул взгляд на окно. Когда он вернул его обратно к альбому, инстинктивно желая снова проверить фотографию, свет в комнате моргнул. Лампа на мгновение погасла, затем снова зажглась, чуть тусклее. В этот миг темноты и последующего полумрака Элайдже показалось – нет, он был уверен – что фигура на фотографии у причала… сдвинулась. Не пошла, не повернулась. Просто ее очертания стали чуть менее четкими, чуть ближе к краю снимка, к краю страницы. Как будто она сделала шаг. Навстречу. В его мир.

Ностальгия, любопытство к предкам, мирная атмосфера вечера – все это испарилось без следа. Его гостиная, еще минуту назад бывшая убежищем, теперь казалась заполненной невидимым, леденящим присутствием, исходившим от кожаного монстра на столе. Он сидел, зажатый в кресле, не в силах оторвать взгляд от тех двух точек черной бездны, смотрящих на него с пожелтевшей бумаги. Тепло кофе было забыто. В ушах стоял лишь ровный гул собственной крови и далекий, затихающий вой сирены. Альбом больше не был мостом в прошлое. Он был окном. И что-то по ту сторону этого окна теперь видело его. И наблюдало.

Странное послевкусие от вечера с альбомом не покидало Элайджу наутро. Солнечный свет, льющийся в окна его маленькой кухни, казался слишком ярким, слишком обыденным после мрачной атмосферы гостиной прошлой ночью. Он мыл чашку из-под кофе, старательно вытирая керамику полотенцем, как будто физическое действие могло стереть и внутренний дискомфорт. «Воображение», – твердил он себе, глядя на капли воды, стекающие в раковину. «Слишком много старых фотографий подряд, непривычный запах, усталость… И этот взгляд на первом снимке просто запал в память, окрашивая все остальное.» Рациональное объяснение было спасительной соломинкой, и Элайджа цеплялся за него. Он даже почти убедил себя, что изменения на фотографии с пикником были игрой света и тени, а движение в отражении кофе – просто рябью на поверхности жидкости.

Однако альбом не отпускал. Он стоял на журнальном столике в гостиной, темный и молчаливый, как некий негласный вызов. Любопытство, смешанное с упрямым желанием доказать себе, что все нормально, пересилило остаточную тревогу. После обеда, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в теплые золотистые тона, Элайджа снова уселся в свое кресло. На этот раз без кофе. Только он, тишина, и кожаный монстр.

Он открыл альбом примерно на середине, пропуская первые страницы, где таились уже знакомые источники беспокойства. Он хотел найти что-то новое, нейтральное. Что-то, что подтвердило бы его теорию о простом семейном архиве. Страницы шуршали под его пальцами, издавая запах времени – пыли, старой бумаги, и все того же неуловимого химического оттенка, который теперь казался чуть сильнее, чем вчера.

Перед ним оказалась подборка фотографий, датированных рукописной подписью на картоне: «Лето 1893. Оуквуд Мэнор». Очевидно, это было поместье Хоторнов. Снимки передавали размеренную, патриархальную жизнь: дамы в кружевных платьях сидят в тени огромного дуба, дети играют в крокет на идеально подстриженном газоне, пожилой джентльмен (очень похожий на дядю Арчибальда в молодости) читает газету на каменной скамье. Атмосфера была мирной, почти идиллической. Элайджа начал расслабляться. Вот оно, настоящее прошлое. Без странных теней, без пронзительных взглядов. Он внимательно разглядывал лица, архитектуру дома, детали одежды, погружаясь в историю.

Одна фотография привлекла его внимание больше других. Групповой портрет на широкой веранде поместья. Человек пятнадцать – взрослые, дети, даже пара слуг в аккуратной ливрее по краям кадра. Все смотрели в объектив с той степенной серьезностью или легкой улыбкой, которую позволяла долгая выдержка старых камер. Солнечный свет заливал сцену, создавая резкие тени от колонн веранды. Элайджа изучал лица, ища знакомые черты, наслаждаясь детализацией – узором на скатерти стола, резьбой на перилах, листьями плюща, карабкавшимися по стене.

И вот, когда его взгляд скользнул к самому краю снимка, к месту, где веранда переходила в затененную часть сада, он его заметил. Сначала – просто как темное пятно. Настолько периферийное, что мозг почти отфильтровал его как незначительную деталь. Но что-то зацепило. Элайджа наклонился ближе.

Фигура. Человеческая фигура. Она стояла в глубокой тени, отбрасываемой массивным кустом сирени, у самого края фотографии, буквально на границе кадра. Она была частично скрыта листвой и тенями, размыта и не в фокусе, как будто фотограф не заметил ее или она появилась в самый последний момент съемки. Но очертания были узнаваемы: темный костюм, прямая осанка, положение головы…

Элайджа почувствовал легкий укол недоумения, как крошечный осколок льда в теплой воде спокойствия. «Кто это там стоит?» – подумал он без особой тревоги, больше из любопытства. «Слуга? Но почему так далеко от группы? И почему стоит в самой гуще кустов, как будто прячется?» Он прищурился, пытаясь разглядеть детали. Но лицо было погружено в глубокую тень. Там, где должны были быть черты, была лишь темная, размытая дымка. Не просто нерезкость из-за движения или плохой фокусировки, а именно смазанность, как будто лицо было покрыто легкой вуалью или… само изображение отказывалось фокусироваться на нем.

«Почему лицо так размыто?» – мысль пронеслась уже с легким оттенком досады. Он провел пальцем над этим местом на странице, не касаясь, как будто пытаясь стереть помеху. «Дефект пленки? Или фотограф ошибся с выдержкой для этого участка?» Рациональные объяснения снова пришли на помощь. Да, конечно. Старая техника, сложные условия освещения – глубокие тени рядом с ярким солнцем. Легко могло получиться именно так. Эта фигура была просто техническим артефактом, неудачным фрагментом иначе прекрасного снимка.

Он откинулся на спинку кресла, переводя взгляд на центр фотографии. Миловидная девушка в белом платье улыбалась, держа в руках веер. Старик с бакенбардами важно поправлял галстук. Мальчик лет семи сжимал в руке деревянную лошадку. Жизнь, застывшая в летнем сиянии. Элайджа сознательно направил свое внимание на эти детали, вытесняя темное пятно на краю кадра из фокуса. «Не стоит придавать этому значения», – решил он про себя, почти приказным тоном. «Просто брак. Или чей-то неудачно попавший в кадр слуга. Ничего особенного.»

Он перевернул страницу. Следующие фотографии были видами поместья: фасад, конюшни, озеро в парке. Элайджа старался вникать в них, но тень от предыдущего снимка, словно навязчивая мелодия, витала в его сознании. То недоумение – легкое, но упорное – никак не хотело уходить. Почему именно там? Почему так размыто? Почему поза казалась… знакомой? Он отгонял эти мысли, как назойливых мух.

На странице с видом на озеро (спокойная гладь воды, отражение деревьев, лодка у причала) его взгляд машинально скользнул по краям снимка, ища… чего? Он сам не знал. Но нашел только камыши и отражение неба. Никаких фигур. Он почти вздохнул с облегчением.

Решив вернуться к групповому портрету на веранде – просто чтобы доказать себе, что все в порядке, что он зря беспокоится – он перелистнул страницу назад. Его пальцы нашли толстый картон с резным краем. Он остановился.

И замер.

Он смотрел на тот же снимок. На ту же веранду, ту же группу людей, то же летнее солнце. И на тот же темный угол у куста сирени. Фигура была там. Но…

«Что…?» – мысль оборвалась. Недоумение сменилось холодным уколом сомнения.

Положение фигуры изменилось. Не кардинально. Она не перешла на другую сторону. Она все так же стояла в тени у куста, на самом краю кадра. Но если вчера (или час назад?) она была повернута почти вполоборота к группе, как будто наблюдая со стороны, но все же частью сцены, то теперь… теперь она стояла прямо. Анфас. Плечи были развернуты строго параллельно плоскости фотографии. И голова… голова была поднята чуть выше. И хотя лицо по-прежнему было погружено в глубокую, неестественно густую тень и размыто, направление взгляда стало очевидным. Она смотрела не на группу на веранде. Не в сторону сада. Она смотрела прямо вперед. Прямо сквозь плоскость фотографии. Прямо на того, кто смотрит на альбом.

Элайджа почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Холодок, знакомый и нежеланный. «Это невозможно», – прошептал он вслух, и его собственный голос показался чужим в тишине комнаты. «Я просто не так рассмотрел в прошлый раз. Освещение… угол…» Но в глубине души он знал, что в прошлый раз он разглядывал этот снимк очень внимательно. И поза фигуры была иной. Он был в этом уверен. Эта новая поза – фронтальная, прямая – была слишком похожей на позу незнакомца из гостиной дяди Арчибальда и с пикника. Та же неестественная прямота. Та же ориентация строго на зрителя.

Он придвинул альбом ближе к свету лампы, почти касаясь носом страницы. Он всматривался в темное пятно, где должно было быть лицо. Размытость казалась теперь не просто техническим дефектом, а намеренной дымкой, сгущающейся именно там, где должны быть глаза. И сквозь эту дымку, в самой глубине тени, ему показалось, что он различил две крошечные точки. Не светлые, а наоборот, очерченные темнотой, как крошечные черные дыры, втягивающие свет. И эти точки… они, казалось, смотрели прямо на него. С тем же неподвижным, сфокусированным вниманием.

«Нет», – резко сказал Элайджа, отодвигая альбом от себя, как от чего-то горячего. Сердце заколотилось чаще. «Это бумага! Картон и химикаты! Старая фотография!» Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Когда он открыл их снова, он смотрел не на фотографию, а на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы слегка дрожали. «Опять накручиваю себя. Надо прекратить.»

Он решительно захлопнул альбом. Глухой стук тяжелой крышки прозвучал как выстрел в тишине. Медная застежка щелкнула с окончательностью замка тюремной камеры. Он отнес альбом к книжному шкафу и поставил его на нижнюю полку, задвинув между другими тяжелыми фолиантами, как будто заточая. «Хватит на сегодня. Хватит вообще.»

Он вернулся в кресло, включил телевизор, пытаясь заглушить тишину навязчивыми звуками новостей. Но даже сквозь голос диктора и шум рекламы в его голове звучал один вопрос, от которого уже нельзя было отмахнуться: «Кто это? И почему он здесь? На всех этих снимках?»

И хотя он старался не смотреть в сторону шкафа, его периферийное зрение улавливало темный прямоугольник корешка альбома, торчащий из-за книг. Как черная метка. И ему казалось, что даже оттуда, из глубины шкафа, сквозь слои кожи, картона и времени, на него направлен тот же неподвижный, неестественно прямой взгляд. Фигура на фотографии могла быть размытой, но ее присутствие, ее внимание ощущалось с пугающей отчетливостью. Оно висело в воздухе комнаты, тяжелое и незваное, как заметная тень, которую уже нельзя было игнорировать, но и понять было невозможно. Легкое недоумение сменилось тревожным осознанием: что-то было не так. Что-то было очень не так с этим альбомом. И это «что-то» знало, что он его видит.

Тень от группового снимка на веранде Оуквуд Мэнора не отпускала. Она засела в сознании Элайджи, как заноза – маленькая, почти неощутимая, но напоминающая о себе при каждом движении мысли. Рациональные объяснения («брак пленки», «неудачный ракурс», «слуга в тени») уже не приносили утешения. Они казались бумажным щитом против нарастающего, иррационального чувства, что что-то в этом альбоме было не просто странным, а… живым. И это что-то знало о его существовании.

Желание узнать пересилило страх. Оно горело в груди, смешиваясь с остатками скепсиса. «Доказать себе, что это просто пятно», – думал он, доставая альбом из книжного шкафа. Кожа переплета была все такой же мертвенно-холодной под пальцами, запах пыли и старой химии ударил в нос. «Найти логичное объяснение. И тогда все встанет на свои места.» Он отнес альбом к своему рабочему столу в углу гостиной, где стоял компьютер и старый, но надежный планшетный сканер.

Вечер опустился за окнами. В комнате горела только настольная лампа, отбрасывая резкий конус света на стол, оставляя остальное пространство в глубоких тенях. Тишину нарушал лишь ровный гул системного блока. Элайджа открыл альбом на злополучной странице. Группа на веранде улыбалась или смотрела степенно в лето 1893 года. А в углу, у куста сирени, была Она. Фигура. Темная, фронтальная, с лицом, скрытым в неестественно густой, размытой тени.

Он аккуратно вынул толстую картонную страницу из альбома, стараясь не повредить хрупкие уголки других фотографий. Вес ее был ощутимым, как у небольшой плитки. Он положил страницу на стекло сканера, совместив темный угол с центром области сканирования. Фигура смотрела сквозь матовое стекло, ее размытое лицо казалось еще более загадочным, почти зловещим в искусственном свете сканера. Элайджа нажал кнопку. Машина зажужжала, луч света пополз под стеклом, выхватывая из полумрака веков застывшие образы.

На экране компьютера появилось изображение. Высокое разрешение сканера вытащило мельчайшие детали: текстуру дерева веранды, узор на платьях, пылинки на вековой бумаге. И тень у куста сирени. На экране она выглядела еще более чуждой. Размытость лица была не просто отсутствием резкости – это была какая-то активная дымка, сгусток темноты, который даже цифровой сенсор не смог разобрать. Видны были лишь контуры темного костюма, прямая осанка, положение рук, спокойно опущенных вдоль тела. И эта дымка на месте лица, упорно отказывающаяся проявить черты.

«Так не пойдет», – пробормотал Элайджа, щелкая мышью. Он открыл изображение в Photoshop. На экране всплыло знакомое рабочее пространство, холодное и рациональное. Здесь царила логика пикселей и алгоритмов. Здесь не было места призракам. Он выделил область вокруг фигуры, увеличил масштаб до 300%. Размытое пятно лица заполнило значительную часть экрана, превратившись в абстрактную мозаику серых, черных и темно-коричневых пикселей. Ни глаз, ни носа, ни рта – только хаотичный шум.

«Контраст», – подумал он. «Вытащу детали из теней.»

Он открыл панель Levels (Уровни). Гистограмма изображения была смещена влево – переизбыток теней. Элайджа схватил мышью ползунок белой точки (белки) и резко потянул его влево, к началу гистограммы. Изображение на экране взорвалось светом. Тени на веранде посветлели, детали в полумраке проступили резче: узор на скатерти стал четче, складки на одежде слуг обрели форму. Но область лица фигуры… Она не прояснилась. Она стала ярче, но не четче. Пиксели просто поменяли оттенки серого на более светлые, но структура осталась хаотичной, бесформенной. Как будто сама информация была стерта или… зашифрована.

Раздражение кольнуло Элайджу. «Черт возьми!» Он перешел к Curves (Кривые). Этот инструмент давал больше контроля. Он создал контрольную точку в области теней и начал выгибать кривую вверх, пытаясь «вытянуть» детали из самой глубины темноты. Экран мигал, изображение менялось. Тени на веранде стали неестественно светлыми, почти выбеленными, лица людей приобрели плоский, пересвеченный вид. Но пятно на месте лица фигуры… оно начало вести себя странно. Оно не светлело равномерно. Внутри него, в этой мутной каше пикселей, стали проступать… очертания. Нечеткие, словно вибрирующие контуры. Что-то похожее на лоб? На скулы?

Сердце Элайджи забилось чуть чаще. «Вот оно! Почти!» Азарт исследователя перекрыл осторожность. Он добавил еще одну точку на кривой, сильнее выгнул ее вверх в самом низком диапазоне теней. «Еще немного…»

Экран снова мигнул. И в этот раз…

Оно проявилось.

Резко. Явственно. С леденящей четкостью.

Размытая дымка исчезла, как будто ее сдуло. На ее месте, на экране компьютера, ярко освещенное искусственным контрастом, было лицо.

Незнакомое. Совершенно.

Оно не принадлежало ни одному человеку на той веранде. Ни одному человеку той эпохи, которую Элайджа мог себе представить. Черты были правильными, даже можно сказать – красивыми, но в них не было жизни. Не было человеческой теплоты. Кожа выглядела гладкой, как фарфор, без единой поры или морщинки, неестественно бледной на фоне темного костюма. Брови – темные, прямые линии. Нос – прямой, скульптурный. Губы – тонкие, сжатые в абсолютно нейтральную линию, без намека на эмоцию.

Но главное – глаза.

Они смотрели. Прямо. Неподвижно. Не в пространство кадра 1893 года, не на группу людей на веранде. Они смотрели сквозь экран компьютера. Прямо на Элайджу.

Глаза были широко открыты, темные, почти черные. Зрачки сливались с радужкой, создавая впечатление двух бездонных колодцев. И в них не было ничего. Ни любопытства, ни злобы, ни удивления. Только абсолютная, леденящая концентрация. И осознание. Осознание того, что на него смотрят. Что связь установлена не просто с фотографией, а с ним лично.

Холодок недоумения ударил Элайджу в солнечное сплетение, мгновенно распространившись по всему телу, как волна ледяной воды. Он втянул воздух со свистом, откинувшись на спинку кресла. Его пальцы онемели, отпустив мышь. «Это… это невозможно…» – прошептал он, и его голос сорвался. Глаза не отрывались от экрана. От этого лица. От этого взгляда.

Он узнал его. Тот же мужчина. Тот же, что в гостиной дяди Арчибальда. Тот же, что на пикнике у озера. Тот же взгляд. Абсолютно идентичный. Та же неестественная прямота, та же застывшая интенсивность. Но теперь, в цифровом увеличении, с вытянутым до предела контрастом, лицо было видно с пугающей детализацией. Оно казалось не старинным, а вневременным. Искусственно безупречным и абсолютно чужим.

«Как?..» – единственная мысль крутилась в голове, отказываясь складываться в логическую цепочку. «Он здесь… на снимке 1893 года… но он же тот же самый, что и на других… и он смотрит… прямо на меня… через компьютер… в 2025 году…» Рациональный мир трещал по швам. Технология, призванная прояснить тайну, только усугубила ее, превратив размытое пятно в неопровержимое, жуткое доказательство присутствия.

Элайджа машинально потянулся к мышке. Его рука дрожала. Он хотел уменьшить масштаб, убрать это лицо, спрятаться от этого взгляда. Но когда курсор коснулся ползунка масштаба на экране, лицо на фотографии… изменилось.

Не физически. Пиксели не сдвинулись. Но выражение… Вернее, отсутствие выражения. Нейтральность губ стала… тверже. Брови, эти темные прямые линии, слегка сдвинулись вниз, на миллиметр, создавая тень концентрации. А глаза… Бездонные черные глаза… Казалось, они углубились. Взгляд стал еще более пронзительным, еще более сфокусированным. Как будто усиление контраста на экране не просто проявило изображение, а разбудило что-то. Дало ему больше… силы. Больше возможностей видеть. Видеть его.

«Нет!» – вырвалось у Элайджи, и он резко дернул мышкой, сворачивая окно Photoshop. Лицо исчезло, сменившись рабочим столом с безмятежными иконками. Он щелкнул правой кнопкой мыши на файле скана и выбрал «Удалить». Подтвердил. Файл исчез в корзине. Он выдернул вилку сканера из розетки – жужжание мгновенно прекратилось. Затем схватил шнур питания компьютера и дернул его. Экран погас, погрузив стол в полумрак, нарушаемый только светом настольной лампы.

Тишина навалилась тяжелой, звенящей пеленой. Элайджа сидел, тяжело дыша, уставившись в черный прямоугольник монитора. В отражении на нем он видел свое собственное бледное, искаженное страхом лицо и свет лампы за спиной. Но сквозь свое отражение ему чудилось, что в глубине черного экрана, там, где только что было лицо из 1893 года, все еще горят два черных, немигающих глаза. Наблюдающих. Ожидающих.

Он резко вскочил, отшвырнув кресло. Схватил картонную страницу со сканера, словно она была раскаленным углем. Запах старой бумаги и химии ударил в нос, смешавшись с запахом его собственного пота. Он сунул страницу обратно в альбом, с трудом попадая в прорезь из-за дрожащих рук. Закрыл тяжелую крышку. Медная застежка щелкнула с громкостью выстрела в тишине.

Элайджа схватил альбом и, почти бегом, понес его обратно к книжному шкафу. Он задвинул его на самую дальнюю, самую нижнюю полку, загородил другими толстыми томами, как будто пытаясь замуровать. Но холодок в груди не проходил. Недоумение сменилось ужасом. Он не просто увидел лицо. Он увидел его усиленным, вытащенным из тени технологией. И это лицо увидело его в ответ. И оно, казалось, приблизилось. Не физически. Но его присутствие, его внимание ощущалось теперь с пугающей, осязаемой силой, заполняя комнату, проникая сквозь книги, которыми он пытался его прикрыть. Усиление контраста не принесло ответов. Оно только сделало тень ярче, реальнее и ближе.

Тишина после выключенного компьютера звенящей пеленой окутала рабочий уголок. Элайджа стоял, опираясь ладонями о край стола, дыша коротко и прерывисто, как после спринта. Отражение его собственного лица в черном экране монитора казалось чужим – бледным, с расширенными зрачками, с искаженными чертами первобытного страха. А сквозь это отражение, в глубине темного стекла, ему все еще мерещились те два бездонных колодца, смотрящих из 1893 года. Взгляд. Он ощущал его физически, как ледяное прикосновение к затылку.

«Нет», – хрипло выдохнул он, отталкиваясь от стола и резко отвернувшись. «Не может быть.»

Разум, оглушенный и дезориентированный увиденным, начал лихорадочно искать спасительные плотины рациональности. Он схватился за них, как тонущий за соломинки, но они были единственным, что отделяло его от бездны безумия.

«Дефект съемки!» – первая и самая мощная мысль врезалась в сознание. «Да, конечно! Старая техника, неумелый фотограф, сложное освещение – тени и солнце. Глубокие тени плюс долгая выдержка – вот и получилось это… пятно. А сканер и фотошоп только все исказили, создали артефакты! Цифровой шум, глюки программы!» Он вспомнил, как пиксели на экране плясали, сливаясь в хаотичные узоры до его манипуляций с контрастом. «Я сам его создал, это лицо! Вытянул из шума то, чего там не было! Проекция собственного страха на хаос пикселей!» Эта мысль принесла первое, слабое облегчение. Технология подвела. Он сам все испортил.

«Совпадение!» – вторая плотина возводилась быстро. «Просто похожий тип. В XIX веке были люди с резкими чертами лица. Может, дальний родственник, о котором забыли? Или вообще чужой человек, случайно попавший в кадр в разных местах? А взгляд… Ну, мог смотреть в камеру! Кто-то же должен был смотреть! Или фотограф попросил. „Посмотрите сюда, сударь!“ А выражение… Ну, не все же должны улыбаться! Серьезный человек, вот и все.» Он представлял себе угрюмого дворецкого или замкнутого кузена, вечно хмурящегося на семейных сборах. Это объяснение казалось шатким, но в сочетании с первым – уже более убедительным.

«Шутка предка!» – третья мысль возникла почти отчаянно, но с налетом облегчения. «Дядя Арчибальд! Да, он же был чудаком! Помню, отец рассказывал, что он любил мистификации, коллекционировал всякую диковинку. Может, он специально подобрал старые фотографии с похожим незнакомцем? Или даже… даже вставил туда чужой снимок? Ретушь старинная! Да, так и было! Он вырезал какого-то актера из театральной афиши и вклеил в семейный альбом для забавы! Чтобы потомки чесали затылки! Вот же чудак!» Элайджа почти усмехнулся, представляя седого старика с хитринкой в глазах, подкладывающего эту бомбу замедленного действия в наследство. Это объяснение было самым приятным. Оно превращало жуть в безобидную, пусть и странную, причуду эксцентричного родственника.

«Да», – сказал он громко, твердо, в пустую комнату. Звук собственного голоса, уверенного и нормального, укрепил его. «Чушь собачья. Напугал сам себя как ребенок. Дефект пленки, совпадение и шутка чудака-родни. Точка.»

Он сделал глубокий вдох, пытаясь вытеснить остатки адреналина. Запах старой кожи и химии из альбома все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом пластика и пыли от компьютера. Он подошел к книжному шкафу, где задвинул альбом, и на мгновение его рука замерла над корешком. «Не надо. Не смотреть. Все ясно.» Он резко отвернулся, решив заняться чем-то предельно обыденным, материальным, чтобы закрепить возвращение к реальности.

Попытка вернуться к нормальности началась с уборки. Он схватил тряпку и начал вытирать пыль со стола, вокруг сканера, с монитора. Движения были резкими, почти агрессивными. Он вытер стекло сканера до блеска, как будто стирая с него следы того жуткого изображения. Затем подмел пол вокруг рабочего стола, хотя пыли там было немного. Физический труд, рутина – это было лекарство. Он сосредоточился на ощущении тряпки в руке, на движении метлы, на пылинках, танцующих в луче настольной лампы.

Потом – кофе. Он пошел на кухню, громко хлопнув дверью гостиной за собой. Звук кипящего чайника, шипение кофемашины (он решил сделать покрепче, эспрессо), звон ложки о керамику – все эти привычные звуки создавали барьер против тишины, где мог затаиться тот взгляд. Он выпил эспрессо залпом, почти обжигаясь. Горечь ударила в язык, тепло разлилось по телу, отгоняя внутренний холодок. «Вот. Настоящее. Здесь и сейчас.»

Он включил музыку. Не свою обычную, спокойную, а что-то ритмичное, громкое, современное – электронный бит, заполняющий пространство, вытесняющий мысли. Звук затопил квартиру. Он увеличил громкость, пока стены не начали слегка вибрировать. «Так. Громче. Чтобы ничего не слышно, кроме этого.»

Он взял книгу – не старинный фолиант, а новый детектив в яркой обложке. Уселся в свое кресло, подальше от рабочего стола и книжного шкафа с альбомом. Уперся взглядом в строчки, заставляя мозг воспринимать слова, следить за сюжетом. «Глава первая. Убийство в парке… Тело нашли под кустом сирени…»

Куст сирени.

Образ всплыл мгновенно, ярко и незвано. Не куст из детектива. Тот самый куст на фотографии с веранды Оуквуд Мэнора. И тень под ним. И та фигура. И то лицо, проявившееся на экране с леденящей четкостью. Глаза.

Элайджа дернулся, как от удара током. Книга чуть не выпала у него из рук. Он стиснул ее так, что корешек затрещал. «Нет!» – мысленно рявкнул он на себя. «Куст сирени – обычный куст! Случайное совпадение слов! Думай о тексте!» Он заставил себя перечитать абзац заново, вцепившись взглядом в каждое слово, борясь с навязчивой картинкой, пытающейся вытеснить детективный сюжет. Постепенно, с трудом, слова начали складываться в смысл, отодвигая призрак из альбома на задворки сознания.

Но он был там. Образ лица. Он не исчез, не растворился под напором логики и быта. Он затаился, как минное поле в знакомом ландшафте. Когда Элайджа встал, чтобы налить воды, его взгляд машинально скользнул по книжному шкафу. И хотя альбома не было видно, он знал, где он. И представлял его там, в темноте за книгами. Молчаливого. Ждущего.

Когда он смотрел в окно на огни города, в отражении стекла на долю секунды мелькало не его лицо, а бледное, безэмоциональное маска с темными провалами глаз. Он резко моргал, и видение исчезало, оставляя после себя ледяной след по коже. «Усталость. Переутомление глаз. От кофе.»

Когда он снова сел и попытался углубиться в книгу, его пальцы, держащие страницы, слегка дрожали. Он делал вид, что не замечает. Сюжет детектива увлекал все меньше. Слова плыли перед глазами. Вместо описания места преступления он видел веранду. Вместо лица жертвы – то самое незнакомое лицо. Взгляд казался теперь не просто сосредоточенным, а… знающим. Знающим о его попытках отмахнуться. Знающим, что он боится.

Он закрыл книгу. Ритмичная музыка внезапно показалась слишком громкой, навязчивой, режущей слух. Он выключил ее. Тишина навалилась снова, но теперь она была иной – напряженной, чуткой, будто прислушивающейся. Он почувствовал, как по спине снова пробежали мурашки. «Холодно что-то», – подумал он, хотя в квартире было тепло. Он встал, чтобы накинуть свитер, делая вид, что это единственная причина озноба.

Попытка вернуться к нормальности трещала по швам. Он мог убедить свой сознательный разум. Мог говорить себе о дефектах пленки, совпадениях и чудачествах дяди Арчибальда. Но его подсознание, его тело, его нервная система – они уже знали. Они зафиксировали угрозу. Они ощущали присутствие. И образ того лица, холодного, незнакомого, смотрящего сквозь время и технологии прямо в его душу, не отпускал. Он задерживался в мыслях, как навязчивая мелодия. Он всплывал в тишине между делами. Он мерцал в уголках зрения, когда Элайджа старался не смотреть в сторону шкафа.

Он лег спать рано, надеясь, что сон сотрет все. Но когда он выключил свет, комната погрузилась во тьму, и в этой тьме, на внутренней стороне век, проявилось с пугающей четкостью оно. Лицо. Увеличенное, с вытянутым контрастом, с теми самыми бездонными глазами, смотрящими прямо на него из глубины его собственного сознания. И в этой кромешной темноте спальни, под шум города за окном, Элайджа понял, что его «отмашка» была не возвращением к нормальности, а лишь первой, шаткой перегородкой перед нарастающим приливом чего-то необъяснимого и пугающего. Закрытый альбом и выключенный компьютер не изгнали тень. Они только дали ей возможность стать тише, незаметнее, и от этого – еще более неотвязной. Образ лица, пусть и отодвинутый на время в угол памяти, ждал своего часа, чтобы вернуться. И Элайджа, ворочаясь на постели и щурясь в темноту, боялся, что этот час наступит очень скоро.

Глава 2

Тишина в квартире Элайджи была иной теперь. Раньше она была просто отсутствием звука, пустым пространством между ударами сердца или скрипом половиц. Теперь она густела, наполнялась запахом старой кожи и пыли, даже когда альбом лежал закрытым в ящике стола. Этот запах стал его тенью, фантомным шлейфом, преследующим по пятам. Спустя три дня – три дня нервных взглядов через плечо, три ночи прерывистого сна, где сны были лишь вариациями на тему неподвижного лица – сопротивление дрогнуло. Страх перед неизвестным перевесил страх перед знанием. Знанием, которое, возможно, таилось в пыльных уголках фотографий.

Он вытащил альбом. Тяжесть его в руках была почти утешительной, осязаемым якорем в море нарастающей неуверенности. Кожаная обложка, холодная и слегка липкая от влажности, отдавала знакомым, но теперь отталкивающим запахом – смесью дубленой кожи, плесени и чего-то еще, чего Элайджа не мог определить, но что ассоциировалось исключительно с могильной сыростью. Он положил его на чистый, застеленный белой тканью стол у окна. Естественный свет был необходим. Он не доверял желтизне ламп накаливания, их способности искажать оттенки и прятать детали в тенях.

Рядом с альбомом он аккуратно разложил инструменты, придавая процессу вид научного исследования, почти археологических раскопок в собственной памяти: мощную лупу с деревянной ручкой, пару тонких хлопчатобумажных перчаток (чтобы не оставить отпечатков, но больше – как барьер между кожей и… ним), блокнот с острым карандашом и линейку. Он надел перчатки. Ткань на пальцах казалась чуждой, но необходимым доспехом.

Первый вдох перед открытием был самым глубоким. Воздух застрял в горле. Пальцы, все еще чувствительные сквозь ткань перчаток, нашли металлическую застежку. Она открылась с тихим, скрипучим щелчком, который в гнетущей тишине прозвучал как выстрел. Первая страница. Семейная фотография у озера. Солнечный день, улыбки, кричащая нормальность прошлого. Элайджа не позволил себе скользнуть взглядом по знакомым лицам. Он методично, как сканер, начал с верхнего левого угла. Лупа скользила над изображением, увеличивая текстуру старой фотобумаги, превращая зерна серебра в лунные кратеры. Он изучал каждую тень между деревьями на заднем плане, каждое темное пятно на воде, каждую группу людей на дальнем берегу. Сантиметр за сантиметром. Линейка помогала разделить фотографию на невидимые сектора. Ничего. Только безмятежность, теперь казавшаяся зловещей своей полнотой.

Он перевернул страницу. Скрип переплета был громким. Школьный класс. Два ряда детей, учительница сзади. Элайджа знал себя там – угловатого мальчишку в углу. Но его взгляд прошел мимо. Начал сверху справа. Лицо, лицо, лицо… Детские улыбки, серьезные взгляды, пара гримас. Лупа двигалась медленно, задерживаясь на каждом глазе, проверяя направление взгляда, выражение. Большинство смотрели вперед, на учителя или фотографа. Некоторые – друг на друга. Он спускался ниже, к своему углу. И… там. Не в самом углу, а чуть левее него, почти за спиной высокого мальчишки в очках. Темное пятно. Лупа приблизилась.

Сердце Элайджи сжалось, затем забилось с бешеной силой. Не пятно. Глаз. Один огромный, неестественно четкий глаз, заполнивший поле зрения лупы. Он был темным, почти черным, без белка, без ресниц – просто сфера глубокой, бездонной тьмы. И он смотрел. Прямо через десятилетия, прямо через линзу лупы. Прямо на него. Элайджа дернулся назад, чуть не уронив увеличительное стекло. Он зажмурился, сделал несколько резких вдохов. «Это просто дефект эмульсии, пятно, тень…» – прошептал он, но голос дрожал. Открыв глаза, он снова, с еще большей осторожностью, поднес лупу к тому месту. Глаз все еще был там. И теперь Элайджа увидел рядом с ним, едва различимый, фрагмент другого глаза и… уголок рта? Рта, который не улыбался и не хмурился. Он просто был. Прямой, тонкий, безжизненный. Лицо было частично скрыто фигурой мальчика, но направление взгляда этих глаз не оставляло сомнений. Они смотрели не в камеру прошлого. Они смотрели наружу, из фотографии, прямо на того, кто смотрит сейчас. На Элайджу.

Он судорожно записал в блокнот: «Стр. 2. Школьное фото. Левый край, за спиной Петрова. Глаз (правый?) Фрагмент лица. Взгляд НА СМОТРЯЩЕГО.» Буквы вышли корявыми, дрожащими. Тошнота подкатила к горлу. Он отпил глоток воды, но комок в горле не исчез.

Это открытие, ужасное и одновременно манящее, придало его поискам новую, болезненную энергию. Он уже не просто искал аномалию. Он охотился. Страницы переворачивались быстрее, но осмотр оставался столь же тщательным. Лупа выискивала не просто лица, а взгляды. Он искал те самые глаза, которые видел на пляже и теперь в классе.

И они начали появляться. Не на каждой фотографии. Но слишком часто, чтобы быть случайностью. Они прятались в узорах обоев на свадебном снимке родителей – два темных пятна в цветочном орнаменте над головами гостей, невидимые без сильного увеличения. Они выглядывали из-за ствола старого дуба на пикнике – нижняя часть лица, с тем же безжизненным ртом, и один немигающий глаз. На групповом фото выпускников университета отца он нашел его почти полностью – в последнем ряду, среди людей, которых Элайджа точно не помнил. Лицо было чуть размыто, будто существо слегка двигалось, когда щелкнул затвор, но прямой, ледяной взгляд в объектив был отчетлив. Каждый раз, когда лупа выхватывала эти фрагменты – глаз, часть лба, линию скулы, всегда сфокусированную на зрителе – по спине Элайджи бежали мурашки. Каждый раз он фиксировал в блокноте: страницу, примерное расположение, видимые детали. Блокнот превращался в карту безумия.

Страницы начали сопротивляться. Некоторые слипались по углам, и Элайдже приходилось аккуратно, кончиком карандаша, разделять их, слыша тихий, неприятный звук отрыва. Фотографии, казалось, менялись местами. Тот снимок с пикником, где он только что видел фрагмент лица за деревом, теперь был… другим? Или это просто его память подводит? Нет, на заднем плане было меньше людей. Или больше? Он лихорадочно листал туда-сюда, пытаясь найти знакомый ракурс, и чувствовал, как реальность фотографического прошлого начинает плыть у него перед глазами, подрывая последние опоры его рассудка.

Он дошел до середины альбома. Фотография его семилетия. Он сидит за столом с огромным тортом, задувает свечи. Вокруг – друзья, родные, все смотрят на него, смеются. Элайджа заставил себя не смотреть на свой детский восторг. Его лупа поползла по краям кадра, по заднему плану, где стояли взрослые. И там. За спиной дяди Миши, в дверном проеме, ведущем в коридор. Темнота. Но не совсем. Лупа выхватила из теней не два глаза, а один. Один огромный, темный глаз, занимающий почти всю высоту дверного проема. Он не принадлежал человеку нормального роста. Он висел в темноте, как спутник, и был направлен не на именинника, а прямо в объектив. Прямо наружу. Элайджа вгляделся. В отражении на стеклянной дверце серванта, стоявшего рядом… угадывались очертания. Неясные, искаженные, но оно было там. В отражении. Смотрящее на него. Настоящее здесь, в комнате, тогда, в день его рождения? Или смотрящее сейчас, из прошлого, сквозь слои времени и эмульсии?

Ледяная волна прокатилась от копчика до затылка. Он отшвырнул лупу. Она покатилась по столу и упала на пол с глухим стуком. Элайджа вскочил, отпрянув от стола, как от раскаленной плиты. Его дыхание стало частым, поверхностным. Он сжал виски, пытаясь выдавить навязчивый образ этого одинокого глаза в дверном проеме, глаза, который видел его и тогда, и сейчас. В комнате было холодно, но пот струйками скатывался по его спине. Он посмотрел на альбом, лежащий раскрытым на странице его детского праздника. Улыбающиеся лица, торт, свечи – все это теперь казалось жуткой бутафорией, ширмой, за которой скрывалось нечто неописуемо чужеродное и внимательное.

Система рухнула. Методичность рассыпалась в прах перед лицом (буквально) необъяснимого. Это был не дефект пленки, не игра света. Это было наблюдение. Постоянное, проникающее, записанное на пленку и теперь методично раскрываемое им самим. Он понял ужасающую вещь: просматривая альбом, он не просто находил Лицо. Он встречался с ним взглядом снова и снова, активируя эти замерзшие мгновения чужого внимания. Каждая найденная пара глаз, каждый фрагмент был не просто уликой. Это был контакт. И альбом, этот тяжелый кожаный ящик Пандоры, был заполнен не воспоминаниями. Он был заполнен взглядами. Взглядами, которые теперь, казалось, пронизывали стены комнаты, следовали за каждым его движением, ждали, когда он снова откроет страницу, чтобы продолжить этот немой, парализующий диалог между прошлым и настоящим, между человеком и… чем-то, что встроилось в ткань его истории, его памяти, его жизни.

Элайджа стоял, прислонившись к холодной стене, дрожа всем телом. Взгляд его был прикован к открытому альбому. Бежать? Сжечь его? Но огонь… не уничтожит это. Он чувствовал это костями. Это было в фотографиях, в прошлом, возможно, уже в нем самом. Закрыть альбом означало лишь отсрочку. А продолжить… Продолжить означало сознательно искать эти взгляды, смотреть в бездну, которая уже смотрела на него из каждого темного угла его квартиры, его прошлого, его разума. Страницы альбома, тяжелые и безмолвные, ждали его решения. А запах старой кожи и пыли смешался с запахом его собственного холодного пота, заполняя комнату незримым, удушающим узором ужаса. Он стал частью альбома. Частью его узора. Узора из взглядов.

Тишина в комнате Элайджи больше не была пассивной. Она висела тяжелым, звонким колоколом, наполненная гулом его собственной крови в ушах и навязчивым шепотом страниц альбома, который он все еще чувствовал сквозь закрытые веки. После открытия на детском празднике – этого чудовищного глаза в дверном проеме – он не мог смотреть на альбом несколько часов. Сидел, прижавшись спиной к стене, колени подтянуты к подбородку, и пытался дышать сквозь комок ледяного ужаса, застрявший в горле. Оно было там. В тот день. В его доме. Смотрело. Эта мысль перечеркивала все. Прошлое было не убежищем, а минным полем, утыканным замерзшими взрывами этого немигающего наблюдения.

Но альбом звал. Его запах, въевшийся теперь в кожу Элайджи, в волосы, в саму ткань воздуха, был неотвязным. Страх перед знанием боролся со страхом перед незнанием. Что еще скрывают эти страницы? Где еще оно пряталось? И главное – когда оно появилось впервые? Эта мысль, как острый шип, вонзилась в его сознание. Он не мог остановиться. Система рухнула, но жажда – нет, необходимость – докопаться до корня этого кошмара была сильнее паралича.

Он поднялся. Ноги были ватными. Подошел к столу, где альбом лежал раскрытым на странице его семилетия – на том самом фото с тортом и глазом в дверном проеме. Он быстро, почти с отвращением, перевернул страницу, не глядя. Потом еще одну, и еще. Пролистывал глубже, туда, где фотографии становились старше, желтее, где знакомые лица родителей сменялись незнакомыми чертами дедов и прадедов. Он искал самое начало. Самую старую фотографию.

Воздух в альбоме здесь был другим – сухим, пыльным, с горьковатым привкусом времени. Страницы шуршали громче, как осенние листья. Фотографии были маленькими, овальными или прямоугольными, с зазубренными краями, часто вклеенными на картонные подложки с витиеватыми узорами. Лица на них выглядели строгими, отстраненными, застывшими в вечной серьезности эпохи, когда позировать для снимка было событием почти сакральным. Элайджа надел перчатки снова. Ткань на потных ладонях была неприятной, но необходимым буфером. Он взял лупу. Ее деревянная ручка была теплой от его предыдущей хватки.

Его взгляд скользил по портретам в солидных костюмах и темных платьях, по статичным семейным группам на фоне нарисованных павильонов. Он искал не просто лицо, а тот взгляд. Но здесь, в этом далеком прошлом, лица казались иными – незнакомыми, чужими, их выражения застыли в условностях времени. Найти его здесь было все равно что искать иголку в стоге сена, иголку, которая смотрит тебе прямо в душу.

И вот он нашел ее. Не портрет, а групповую фотографию. На пожелтевшем картоне под фото аккуратным, выцветшим почерком было выведено: «Парад Победы, Нью-Йорк, апрель 1865. Семён со товарищи». Семён. Прапрадед по материнской линии. Элайджа знал его по единственному сохранившемуся портрету – молодое, волевое лицо с густыми усами. Он начал сканировать фото лупой. Снимок был сделан на улице, в толпе. На переднем плане – строй солдат в поношенной синей форме Союза, некоторые улыбаются, машут фуражками. За ними – море голов зевак, заполонивших тротуар и даже выглядывающих из окон. День был солнечный, тени резкие.

Элайджа методично двигал лупой по заднему плану. Лицо, лицо, лицо… Мужчины в цилиндрах, женщины в кринолинах, дети, забравшиеся на плечи. Выражения – восторг, любопытство, усталость. Все смотрят в сторону парада. Все, кроме…

Лупа замерла.

Справа, почти у самого края кадра, во втором ряду зевак, за спиной плотного мужчины в кожаном фартуке (вероятно, кузнеца), чуть в тени от нависающего балкона. Лицо.

То самое лицо.

Элайджа не поверил глазам. Он моргнул, резко, несколько раз. Отодвинул лупу, приблизил снова. Его пальцы похолодели даже сквозь перчатку.

Оно было там. Совершенно отчетливо. Не фрагмент, не намек. Практически полностью видимое лицо. То же неестественно гладкое, словно не тронутое ни временем, ни эмоциями, полотно. Те же глубоко посаженные глаза – черные, бездонные колодцы, лишенные белка, ресниц, какого-либо отблеска жизни. Они не смотрели на парад. Они смотрели прямо в объектив камеры. Прямо наружу. Прямо на него. Тот же прямой, пронизывающий взгляд, который Элайджа видел на пляже 1995 года, на школьном фото 1988-го, на своем дне рождения в 1992-м. Тот же тонкий, безжизненный рот, не выражающий ничего, кроме абсолютной пустоты и… внимания. Абсолютного, нечеловеческого внимания к тому, кто смотрит сейчас.

Но дата… Апрель 1865 года.

Время в сознании Элайджи с грохотом обрушилось. Его буквально качнуло вперед, он ухватился за край стола, чтобы не упасть. Воздух вырвался из легких коротким, хриплым стоном. Сто лет. Сто лет до его рождения! До рождения его родителей, его дедов! Самая старая находка до этого – школьное фото конца 80-х. Разрыв в три десятилетия уже казался невероятным. Но СТО ЛЕТ?

«Нет…» – выдохнул он, звук был больше похож на предсмертный хрип. – «Не может… быть…»

Он снова впился в изображение через лупу, отчаянно пытаясь найти ошибку. Может, это просто похожий человек? Но нет. Это было оно. Та же самая сущность. Взгляд был идентичен. Та же абсолютная, леденящая кровь неестественность. Никакой одежды, характерной для эпохи, не было видно – лицо было окружено темным пятном, как будто оно просто висело в толпе, не принадлежа ей. Может, подпись неверна? Но почерк, стиль картона, сама техника фотографии – все кричало о середине XIX века.

Разрыв шаблона. Это был не просто термин из психологии. Это было физическое ощущение. Голова Элайджи раскалывалась. Мир вокруг – комната, стол, альбом – поплыл, потерял четкость, как будто реальность была плохой проекцией, а эта фотография – острый камень, пробивший экран. Все его представления о линейности времени, о причинности, о самой природе реальности рухнули в одно мгновение. Оно не просто встроилось в его жизнь. Оно было здесь всегда. Задолго до него. Возможно, с самого начала… начала чего? Фотографии? Человечества?

Тошнота накатила с невероятной силой. Он едва успел отвернуться от стола, прежде чем желудок судорожно вывернулся. Его рвало на пол, сухими, болезненными спазмами, потому что внутри было пусто. Пусто, как взгляд того лица на фотографии. Пот залил лицо, смешиваясь со слезами от спазмов и от бессильного ужаса. Он чувствовал себя обнажённым, вывернутым наизнанку, выставленным на всеобщее обозрение перед чем-то древним и непостижимым.

Он поднял голову, вытирая рот рукавом, дрожа всем телом. Взгляд его снова упал на фотографию 1865 года. На то лицо. Оно было все там же. Смотрело. Сто лет назад оно смотрело в объектив камеры, фиксирующей парад Победы. А сейчас оно смотрело на него, Элайджу, разглядывающего эту фотографию в его квартире в XXI веке. Один и тот же взгляд, пересекающий бездну времени. Одно и то же осознание.

Оно знало.

Знало, что он будет здесь. Знало, что он откроет этот альбом. Знало, что он найдет его. В 1865 году оно уже смотрело сюда, в этот момент его отчаяния и прозрения. Это был не просто контакт через время. Это была ловушка, растянутая на столетия. Альбом был не хранилищем воспоминаний. Он был архивом наблюдения. И Элайджа был не исследователем. Он был… объектом. Объектом, который только что осознал масштаб собственной слежки.

Он отшатнулся от стола, споткнулся о ножку стула, упал на пол. Спина ударилась о стену. Он сидел на холодном линолеуме, прижав колени к груди, не в силах оторвать взгляд от раскрытого альбома на столе. От той страницы. От того лица в толпе 1865 года. Оно доминировало над всем теперь. Незнакомец с парада Гражданской войны был здесь, в комнате. Его присутствие, его взгляд, его древность заполняли пространство, давили на виски, вытесняли воздух.

«Что ты такое?..» – прошептал Элайджа, голос сорвался в шепот. – «Чего ты хочешь?..»

Ответа не было. Только безмолвный, вековой взгляд из фотографии. Взгляд, который видел Гражданскую войну, Великую депрессию, две Мировые войны, его детство, его страх – и видел его сейчас, сидящего на полу в луже собственного страха. Он чувствовал себя песчинкой, затерянной в пустыне времени, на которую вдруг упала тень чего-то невероятно старого и безразличного к ее существованию, но при этом неотрывно следящего.

Сжечь альбом? Бессмысленно. Оно было не в бумаге и эмульсии. Оно было в самом факте взгляда, запечатленного и протянутого сквозь годы. Уничтожь он альбом сейчас – это не стерло бы того взгляда, брошенного в 1865 году. Он уже случился. Он был частью истории. Частью реальности.

Альбом лежал на столе, тяжелый и безмолвный. Запах старой кожи, пыли и могильной сырости был теперь смешан с кислым запахом рвоты и его собственного пота. Этот запах был запахом распада. Распада его понимания мира. Распада его прошлого. Распада, возможно, его рассудка.

Он сидел на полу, прижавшись к стене, маленький и беспомощный перед лицом безвременного Наблюдателя. Лицо на фотографии 1865 года смотрело на него. И Элайджа знал, с ледяной, неопровержимой уверенностью, что оно будет смотреть на него всегда. Вчера. Сегодня. Завтра. Век назад. Век вперед. Везде, где есть свет, чтобы отбрасывать тень, и пленка, чтобы ее запечатлеть. Он нашел не просто старую фотографию. Он нашел свидетельство вечности зла, замерзшего во взгляде. И этот взгляд теперь принадлежал ему. Он был пойман в его паутину, сплетенную из десятилетий и столетий, затянут в Узор из Взглядов, вытканный задолго до его рождения и, возможно, предназначенный длиться вечно. Комната, время, сама реальность – все сузилось до размеров этого пожелтевшего снимка и двух черных, бездонных глаз, смотрящих на него из глубины 1865 года.

После фотографии 1865 года мир Элайджи не просто треснул – он рассыпался в прах и пепел, оставив его стоять на зыбкой, ненадежной почве безумия. Прошло несколько дней. Дней, которые слились в один сплошной кошмар бодрствования. Он не мог спать. Каждый раз, закрывая глаза, он видел тот взгляд – невыразимый, древний, смотрящий на него из толпы 1865 года. Он не мог есть. Запах пищи смешивался с въевшимся в ноздри запахом старой кожи и пыли альбома, вызывая новые приступы тошноты. Он не выходил из квартиры. Каждый звук за дверью – шаги соседа, скрип лифта – заставлял его вздрагивать, вжиматься в стену, задерживать дыхание. Оно было вне времени. Эта мысль билась в его черепе, как пойманная птица, разрывая ткани разума когтями безумия. Но разве могло быть что-то страшнее?

Альбом лежал на столе, как черная дыра, притягивающая его взгляд и отталкивающая душу. Страх перед ним стал физической болью, сжимающей грудную клетку. Но страх перед незнанием, перед тем, что еще скрыто в его глубинах, был сильнее. Он должен был знать. До какого предела простирается эта непостижимая слежка? Есть ли хоть один уголок его прошлого, его семейного прошлого, свободный от этого всевидящего ока?

С трясущимися руками, снова в перчатках (теперь они казались ему смехотворно тонкой защитой от веков), он подошел к столу. Он решил не идти глубже в прошлое – вид прапрадеда Семёна на параде все еще жёг сетчатку. Он начал листать вперед, в начало XX века, где фотографии стали чуть четче, формат – крупнее, но мир на них все еще был черно-белым и чуждым.

И вот он нашел ее. Овальная фотография, вклеенная на плотный картон с золотым тиснением по краям. Надпись каллиграфическим почерком: «Париж, l’Exposition Universelle, 1900. У подножия Башни». Париж. Всемирная выставка. Его прабабушка Анастасия, тогда еще молодая девушка, приехавшая из России с родителями. Она стояла в центре небольшой группы – родители, тетя, двое двоюродных братьев. Все нарядные, счастливые, слегка ошеломленные величием только что построенной Эйфелевой башни, чья ажурная стальная громада вздымалась в небо, заполняя верхнюю треть снимка. Они стояли на площади Трокадеро, Башня была четко видна через Сену. Солнечный день, тени короткие и резкие.

Элайджа почти машинально начал сканировать фото лупой. Его взгляд скользил по знакомым (со старых портретов) чертам прабабушки, по ее легкой улыбке, по лицам родных. Он искал его. В толпе? Среди других туристов, толпящихся на площади? Его лупа поползла по заднему плану – по зданию Дворца Шайо, который тогда только построили, по деревьям, по фигуркам людей на дальних планах, крошечным, как муравьи. Ничего подозрительного. Чувство облегчения, слабое и мимолетное, коснулось его. Может, здесь чисто? Может, Европа, Париж… были недосягаемы?

Но что-то гнало его дальше. Лупа медленно поползла вверх, по самой Башне. По ее стальным переплетениям, по платформам. Никого. Затем – по зданиям на противоположном берегу Сены, на фоне которых стояла Башня. Здания были высокими, с множеством окон. Окна – темными прямоугольниками на светлых фасадах. Лупа скользила по ним методично, ряд за рядом, слева направо. Это была почти автоматическая работа, продиктованная навязчивым ритуалом поиска.

И она остановилась.

На одном из окон. Далеко. Очень далеко. На одном из верхних этажей здания, стоявшего позади и левее Эйфелевой башни, если смотреть с Трокадеро. Окно было маленьким квадратиком на снимке, едва различимым невооруженным глазом. Но под мощной лупой оно превратилось в четкий проем. И в этом проеме, в глубокой тени комнаты за ним, было лицо.

То самое лицо.

Элайджа замер. Весь воздух из легких вышел разом, как будто его ударили под дых. Сердце не просто заколотилось – оно словно пыталось вырваться из грудной клетки, дико трепеща, как пойманная рыба. Холодный пот мгновенно выступил по всему телу.

«Нет…» – прошептал он, но голос не звучал. – «Париж… 1900…»

Лупа дрожала в его руке так сильно, что изображение прыгало. Он прижал локоть к столу, пытаясь стабилизировать тремор. Придвинул лупу еще ближе к глазу, впиваясь в крошечное изображение.

Оно было там. Неоспоримо. Те же глубоко посаженные, абсолютно черные глаза, лишенные белка, ресниц, какого-либо отражения света. Они не смотрели на Башню, не смотрели вниз на толпу. Они смотрели прямо в объектив камеры. Прямо наружу. Прямо на него. Тот же прямой, пронизывающий, лишенный всякой эмоции взгляд. Тот же тонкий, безжизненный рот. Лицо было полностью видимо, плывущее в темноте окна, как отвратительная луна на ночном небе. Оно не принадлежало никому из семьи. Оно не принадлежало Парижу. Оно было здесь, в этом окне, в 1900 году, и оно смотрело на него.

География рухнула.

Это был не просто временной разрыв. Это был разрыв пространства. Его семья была здесь, у подножия Башни, в своем маленьком счастливом моменте. А оно – за километр отсюда, в чужом здании, в чужом городе, на чужом континенте! Оно не было привязано к ним физически! Оно не пряталось в их толпе, как в Нью-Йорке 1865-го! Оно наблюдало со стороны. С дистанции. Как… как охотник, следящий за стаей? Как ученый, наблюдающий за подопытными в лабиринте?

Паника, настоящая, дикая, неконтролируемая паника, вскипела в Элайдже. Она поднялась из живота горячей волной, сжала горло, ударила в виски. Он отшвырнул лупу, как раскаленный уголь. Она упала на пол с глухим стуком, но он не услышал. Его руки вцепились в края стола, ногти сквозь ткань перчаток впивались в дерево. Дыхание стало частым, поверхностным, свистящим – воздуха катастрофически не хватало. Комната закружилась. Стены поплыли, сжимаясь и разжимаясь, как легкие какого-то гигантского чудовища. Здание на фотографии, то самое здание с окном-глазницей, казалось, вырастало перед ним в комнате, нависая своей каменной громадой.

«Везде…» – хрипло выдохнул он. – «Оно везде…»

Это было не просто наблюдение. Это была тотальная слежка. Оно могло быть где угодно. В любой точке пространства. В любой момент времени. Его семья была лишь… точкой отсчета? Фокусом? Или просто удобным маркером в бескрайнем потоке лет и миль, за которым оно наблюдало с холодным, бесстрастным интересом?

Он почувствовал взгляд. Не на фотографии. Здесь. В комнате. Прямо сейчас. Тяжелый, невидимый, пронизывающий. Как будто само присутствие того лица на парижской фотографии открыло дверь, и теперь оно могло смотреть сквозь завесу времени и расстояния непосредственно сюда. Он резко обернулся, дико озираясь по углам. Тени в углу комнаты сгустились, приняв зловещие очертания. Занавеска у окна колыхнулась от несуществующего сквозняка. Каждая тень, каждый угол, каждая темная поверхность – зеркало, экран, окно в прошлое – теперь таили в себе угрозу. Оно могло быть в любом из них. Смотреть. Всегда смотреть.

Он подбежал к окну своей квартиры, дернул штору наглухо, отрезав дневной свет. Потом к другому. Комната погрузилась в полумрак. Но это не помогло. Наоборот, темнота стала союзником наблюдателя. Он зажмурился, прижал ладони к глазам. Но и там, под веками, в черноте, плавали два бездонных черных глаза. С Парижа. С 1900 года. Смотрящие на него.

Он снова подошел к столу, шатаясь, как пьяный. Не глядя на фотографию Парижа (сам вид Эйфелевой башни теперь вызывал у него приступ ужаса), он лихорадочно начал листать альбом дальше. Страницы шуршали, слипались, сопротивлялись, как будто альбом не хотел открывать новых тайн. Запах старой кожи, пыли и чего-то могильного стал невыносимо густым, удушающим. Он нашел фотографию своего деда в детстве, играющего в саду их старого дома в Огайо, 1923 год. Его лупа, поднятая с пола дрожащей рукой, поползла не по лицам родных, а по окнам дома на заднем плане. И… да! В окне чердака! Темное пятно, которое под увеличением превратилось в знакомый овал и два уголька глаз. Смотрящих прямо. На него.

Следующая страница. Семейный пикник где-то в лесу, 1955. Лупа поползла по густой листве деревьев на заднем плане. И там. Между ветвей. Не лицо целиком, но профиль. Та же линия скулы. Тот же безжизненный изгиб губ. И… глаз. Один черный глаз, смотрящий из чащи. На него.

Он отбросил лупу. Ему больше не нужны были доказательства. Доказательства были повсюду. Везде, куда он ни посмотрит в этом альбоме, оно было. Не всегда ясно, не всегда целиком. Но оно было. В Нью-Йорке. В Париже. В Огайо. В лесу. В 1865. В 1900. В 1923. В 1955. На его дне рождения. На его школьной линейке. На пляже. Оно пересекало океаны и десятилетия с легкостью, недоступной пониманию. Оно было вне времени, вне пространства, вне логики.

И теперь оно было здесь. Не только в альбоме. В его квартире. В его жизни. Он чувствовал его взгляд на своей спине, когда стоял у плиты. Слышал шепот в тишине ночи – не слова, а само намерение наблюдения. Видел краем глаза движение в темном коридоре, которое исчезало, стоило повернуть голову. Альбом был не источником ужаса. Он был ключом. Ключом, открывшим ему глаза на то, что оно было всегда и везде. И теперь, когда ключ был повернут, дверь захлопнуться не могла.

Он упал на колени перед столом, не в силах вынести тяжесть этого осознания. Его тело сотрясали сухие, беззвучные рыдания. Паника сдавила горло, не давая вырваться крику. Он чувствовал себя насекомым, пришпиленным булавкой к карте бесконечного времени и пространства, под увеличительным стеклом непостижимого, безжалостного Наблюдателя. Океан времени и океан пространства не были для него преградой. Они были его стихией. А Элайджа был лишь крошечным корабликом, затерянным в этом бескрайнем, враждебном море, под неусыпным взором маяка, свет которого не вел к спасению, а лишь освещал его обреченность.

Он поднял голову. Альбом лежал раскрытым на какой-то случайной странице. Он не видел фотографии. Он видел только отражение своего собственного лица в темном, пыльном стекле окна комнаты. Измученное, осунувшееся, с безумным блеском в глазах. И на мгновение – всего на долю секунды – ему показалось, что в глубине его собственных зрачков, в отражении отражения, мелькнуло что-то чужеродное. Что-то черное. Что-то смотрящее обратно.

Он вскрикнул, отпрянул, ударившись спиной о стену. Зажмурился, прижимая кулаки к глазам, пытаясь стереть этот образ. Но он знал. Знание впилось в него глубже страха. Оно было не только там, в прошлом, на фотографиях. Оно было здесь. Сейчас. Взгляд шел не только из альбома. Он шел сквозь него. Сквозь океан лет. Сквозь океан миль. Сквозь саму ткань его бытия. И закрыть альбом, спрятать его, сжечь – ничего бы не изменило. Дверь была открыта. Наблюдение началось. И конца ему не было видно. Только бесконечный, безмолвный Узор из Взглядов, тянущийся из глубины веков и континентов прямо в его истерзанную душу.

Тишина после ухода сестры была иной. Не гнетущей, как раньше, а… пустой. Оглушительно пустой. Как будто весь воздух, все звуки, сама субстанция реальности были выкачаны из квартиры, оставив после себя вакуум, в котором звенел только безумный стук его собственного сердца и навязчивый шепот вопроса: «Почему она не видит?»

Элайджа сидел за кухонным столом, перед ним – открытый альбом на парижской фотографии 1900 года. Тот самый снимок у Эйфелевой башни. Его палец, все еще дрожащий, указывал на крошечное, но для него невероятно четкое окно вдалеке, на тот черный квадратик, где плавало Лицо. Туда, где оно смотрело. Всегда смотрело.

А Клара, его сестра, только что сидела напротив. Она склонилась над фотографией, ее аккуратно подстриженные брови были слегка сдвинуты в мимике вежливого интереса и легкого недоумения. Она смотрела туда, куда он показывал. Внимательно. Она даже взяла лупу, которую он протянул ей с трясущимися руками, и приложила ее к снимку.

«Ну…» – ее голос прозвучал тогда как гонг нормальности в его мире, треснувшем по всем швам. «Я вижу окно. Довольно темное. Может, просто глубокая тень? Или пятно на эмульсии, старые фото часто такие. Выглядит как… ну, просто черное пятнышко, Элайджа. Ничего особенного.»

Он не поверил. Он не мог поверить.

«Но смотри внимательнее!» – его собственный голос сорвался, стал визгливым, отчаянным. «Вот здесь! Видишь? Глаза! Они черные, без белка! И рот! Этот прямой, тонкий рот! Оно смотрит прямо на нас! Прямо на камеру!»

Он толкал лупу в ее руке, пытаясь сфокусировать ее именно на том месте. Его палец тыкал в картон, оставляя жирный отпечаток на пыльной поверхности.

Клара вздохнула, терпеливо. Она снова посмотрела, покрутила лупой. Потом отодвинулась.

«Элай, дорогой…» – ее тон стал мягче, но в нем зазвучала тревога. Тревога за него. «Я вижу темное пятно. Нечеткое. Может, силуэт человека в окне? Но никаких деталей, никаких глаз… и уж точно не „прямого взгляда“. Просто человек, смотрящий в окно, а камера его случайно поймала. Или, скорее всего, дефект пленки. Такое бывает. Ты слишком много копаешься в этом альбоме, знаешь ли? Зациклился.»

Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Буквально. Ему пришлось ухватиться за край стола. «Зациклился?» Это слово прозвучало как приговор. Как диагноз.

Он схватил альбом, лихорадочно перелистнул страницы. Нашел школьное фото. Тот самый глаз за спиной Петрова. «А здесь? Вот! За спиной высокого парня в очках! Видишь? Глаз! Один огромный, черный глаз!»

Клара наклонилась. Ее взгляд скользнул по знакомым детским лицам. Она улыбнулась при виде себя маленькой. «О, боже, какие мы все смешные были! Петров… да, помню этого дылду. А где глаз? За ним? Элай, там просто темное пятно. Может, пуговица на чьей-то куртке? Или… не знаю, блик? Ничего похожего на глаз.»

Отчаяние, холодное и липкое, как смола, начало заливать его изнутри. Он перевернул на страницу с парадом 1865 года. Его пальцы бегали по изображению, тыча в то место в толпе, где для него сияло, как черное солнце, Лицо Наблюдателя. «Здесь! В толпе! За кузнецом! Оно! Точно такое же! Смотри! Глаза! Рот! Оно смотрит прямо в камеру!»

Клара взяла лупу, изучила указанное место. Она даже прищурилась. Потом покачала головой. «Вижу мужчину в фартуке. А за ним… толпа. Лица неразборчивые. Тени. Опять же – никаких деталей. Просто старинная фотография с плохой резкостью на заднем плане. Элайджа, ты меня пугаешь. Ты выглядишь… нездоровым. Может, тебе отдохнуть? Сдать альбом куда-нибудь? Или сходить к врачу? Ты не спал, наверное?»

«Не спал?» – мысль пронеслась с горькой истерикой. Да он не дышит уже неделю! Но слова застряли в горле. Он видел ее взгляд. Не просто непонимание. Сомнение. Сомнение в его адекватности. Тревогу. Жалость. Именно то, чего он боялся больше всего. Она не видела. Она не видела ничего из того, что было для него кричаще очевидным, ужасающе реальным.

Он попытался еще раз. С фото своего семилетия. С тем глазом в дверном проеме. «Здесь! В дверях! Огромный глаз! Он висит в темноте!»

Клара взглянула и… рассмеялась. Коротко, нервно. «Элай! Это же просто тень в коридоре! Или отражение лампы на чем-то! Ну что за чушь! Глаз? Прямо скажу, у тебя разыгралась фантазия. Ты всегда был впечатлительным, но сейчас…» Она не договорила, но ее жест – легкое пожатие плечами, взгляд, полный беспокойства – сказал все.

Это был конец. Последняя соломинка, за которую он цеплялся в отчаянной надежде на спасение от безумия, сломалась. Она не видела. Не могла видеть. Для нее это были пятна, тени, дефекты, случайные силуэты. Ничего больше.

Он замолчал. Просто смотрел на нее, чувствуя, как стены его внутреннего мира рушатся окончательно, погребая его под обломками непонимания. Его изоляция была теперь абсолютной. Не физической – Клара была здесь, рядом, теплая, живая, дышащая. А экзистенциальной. Он был один. Совершенно один в своей реальности, населенной этим безвременным, всевидящим Ужасом.

И самое страшное – он не мог доказать. Никому. Ничего. Его слова были бредом. Его указания – пустотой. Его страх – истерикой. Он был заперт в своей камере восприятия, а ключ был выброшен.

Он медленно сполз по стене на пол, свернувшись калачиком. Альбом на столе был открыт на фото парада 1865 года. Там, в толпе, Лицо смотрело на него. Оно смотрело всегда. Оно видело его сейчас. Оно видело его панику, его отчаяние, его полную, абсолютную изоляцию.

И оно было довольно.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить навязчивый образ, но он горел на сетчатке. Черные глаза. Прямой рот. Взгляд. Всегда взгляд.

«Ты реально?» – прошептал он в пустоту, голос сорвался на плач. «Или я… я просто сумасшедший?»

Ответом была только тишина. Густая, наблюдаемая тишина. И всепроникающее чувство, что оно здесь. С ним. И всегда будет. А мир вокруг, с его законами, людьми, утешениями – это лишь декорация, скрывающая истинный, невыносимый Узор из Взглядов, в котором он был теперь навеки пойман. Один.

Тишина после ухода Клары не рассеялась. Она затвердела, как смола, наполняя квартиру до самых потолков. Не просто отсутствием звука, а наличием чего-то иного – тяжелого, внимательного, затаившего дыхание. Элайджа сидел за кухонным столом, спиной к темной гостиной, как будто пытаясь защитить себя от невидимого присутствия, нависшего за его спиной. Альбом лежал перед ним, открытый на роковой парижской странице. Фонарь уличного фонаря за окном отбрасывал длинные, искаженные тени, но свет настольной лампы, тусклый и желтоватый, выхватывал из полумрака только альбом и его дрожащие руки.

Он не хотел смотреть. Каждая клетка его тела вопила, чтобы он захлопнул эту проклятую книгу, запер ее, выбросил, сжег. Но сила, более сильная, чем страх, чем отвращение, чем сама воля к самосохранению, приковывала его к стулу. Это была потребность убедиться. Убедиться, что он не сошел с ума. Что оно все еще там. Что Клара просто… не видела. Что его изоляция, его проклятие – реальны.

Его пальцы, холодные и влажные от пота, скользнули по пыльной поверхности картона. Они обошли улыбающуюся прабабушку, проигнорировали величие Башни, как будто эти детали больше не имели значения в новом, извращенном ландшафте его реальности. Лупа лежала рядом. Он взял ее. Деревянная ручка была холодной и неживой в его ладони. Сердце колотилось где-то в основании горла, учащенно, неровно, как барабанная дробь перед казнью. Каждый удар отдавался в висках, пульсировал в кончиках пальцев.

Он поднес лупу к глазу. Мир сузился до крошечного поля увеличенного изображения. Пылинки на картоне превратились в булыжники, текстура бумаги – в лунный рельеф. Он медленно, с мучительной осторожностью, повел лупой вверх, мимо знакомых очертаний зданий, мимо затемненных окон. Его дыхание замерло. Вот оно. То окно. Маленький, темный квадратик на огромном фасаде далекого здания.

Сначала – просто чернота. Глубокая, непроницаемая. Как чернильная клякса. Но его взгляд, заточенный неделями кошмара, цеплялся за эту черноту, впивался в нее. И постепенно, как изображение на фотобумаге, проявляющееся в проявителе, из глубины теней стали проступать очертания. Сначала – смутные, размытые. Потом – все четче.

Глаза.

Те самые. Абсолютно черные. Без белка. Без ресниц. Без блеска. Два бездонных колодца, выдолбленных в лице реальности. Они были там. В Париже. В 1900 году. В окне здания, которого, возможно, уже нет.

Но что-то было… не так.

Элайджа наклонился ближе, почти касаясь лупой бумаги. Его дыхание стало поверхностным, едва заметным. Сердцебиение, казалось, остановилось на мгновение, замерло в ледяном ужасе.

Раньше этот взгляд был… статичным. Застывшим. Как у чучела. Пустым и всевидящим одновременно. Но сейчас…

Сейчас он казался… сфокусированным. Не просто направленным в объектив камеры столетней давности. Не просто устремленным наружу, сквозь время. Он был сфокусирован здесь. Сейчас. На нем. На Элайдже, сидящем за кухонным столом в своей квартире, дрожащем под тусклым светом лампы.

Это было не просто ощущение. Это было знание, пронзившее его, как ледяная игла. Взгляд Лица изменился. В этих черных, безжизненных глазах появилось… осознание. Осознание его. Осознание того, что Элайджа смотрит на него именно в этот момент. Как будто сама акт его пристального, отчаянного вглядывания пробудил что-то в этом запечатленном образе. Как будто взгляд, застывший во времени, ожил и встретился с его взглядом. Узнал его. Признал.

Он почувствовал, как взгляд Лица упирается в него. Не просто пассивно присутствует, а давит. Пристально, неумолимо, с холодной, безжалостной концентрацией. Как взгляд хищника, замершего перед прыжком. Как взгляд ученого, увидевшего в микроскопе нечто долгожданное и ужасающее.

«Нет…» – вырвалось у него шепотом, больше похожим на стон. – «Не может…»

Но могло. И было. Он чувствовал это всем своим существом. Этот взгляд проникал сквозь лупу, сквозь бумагу, сквозь десятилетия. Он прожигал его кожу, проникал в кости, в мозг. Он был здесь, в комнате. Тяжелый. Осязаемый. Наполненный немым, леденящим вопросом или… приказом.

Он попытался оторвать взгляд. Не мог. Его собственные глаза, широко раскрытые от ужаса, были прикованы к этим двум черным точкам на старом снимке. Его воля парализована. Он был пойман. Заперт во взгляде. Не он смотрел на Лицо. Лицо смотрело на него. И требовало… чего? Признания? Повиновения? Или просто наслаждалось его ужасом, его полным, абсолютным бессилием?

И тогда он почувствовал холод.

Он накатывал волной. Не просто снижением температуры. Это было вторжение. Физическое ощущение ледяного дыхания, дующего из самого сердца фотографии. Сначала кончики пальцев, сжимавших лупу, заледенели. Потом холод пробежал по рукам, плечам, сжал грудную клетку ледяным обручем. Он почувствовал, как мурашки, острые, как иглы, побежали по спине, по задней поверхности шеи. Воздух в легких стал обжигающе холодным. Он задрожал – не мелкой нервной дрожью, а глубокой, судорожной, сотрясающей все тело. Зубы выбивали дробь.

Комната действительно стала холоднее. Значительно. Тусклый свет лампы, казалось, не давал тепла, а лишь подчеркивал морозную стерильность пространства вокруг стола. Его собственное дыхание превратилось в белые клубы пара, танцующие в желтом свете. Тени на стенах сгустились, стали резче, зловещее. Казалось, сам воздух кристаллизовался, наполнился невидимыми ледяными осколками.

Это был не сквозняк. Не сбой отопления. Это был холод его присутствия. Холод бездны, откуда смотрело это Лицо. Холод вечности, сконцентрированный в одном немигающем взгляде.

Паника, чистая и первобытная, наконец прорвала паралич. Инстинкт самосохранения, заглушенный ужасом и любопытством, взревел внутри. С громким, хриплым воплем, вырвавшимся из пересохшего горла, Элайджа рванулся назад. Стул с грохотом опрокинулся на пол. Лупа выпала из его окоченевших пальцев и покатилась по столу. Он не обратил на это внимания.

Его руки, не слушаясь, дрожащие от холода и ужаса, набросились на альбом. Не листать. Не рассматривать. Закрыть. Навсегда. Пальцы скользнули по холодной коже обложки, нащупали металлическую застежку. Она щелкнула с громким, решительным звуком, заглушив на мгновение бешеный стук его сердца.

Но он не остановился. Просто закрыть было недостаточно. Надо запереть. Спрятать. Изгнать из своего поля зрения. Из своей жизни.

Он схватил альбом. Тяжесть его теперь казалась не просто физической, а зловещей, наполненной вековой злобой. Он понес его, спотыкаясь, к старому дубовому письменному столу в углу комнаты. Ящик. Глубокий, с массивной деревянной фаской и старомодным металлическим замком. Он дернул ручку. Ящик со скрипом открылся, пахнув пылью и старым деревом.

Элайджа сунул альбом внутрь, не глядя на него, словно бросал в могилу горящую головню. Толкнул ящик. Дерево скрипнуло, сопротивляясь. Он навалился всем телом. Со стуком, похожим на удар гроба о дно могилы, ящик задвинулся. Его пальцы лихорадочно нащупали маленький ключ, торчавший в замке. Поворот. Твердый, металлический щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине.

Заперто.

Он отшатнулся от стола, прижавшись спиной к холодной стене. Дышал он так, словно пробежал марафон – часто, прерывисто, с хриплым присвистом. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, неистово, угрожая разорвать грудную клетку. Холод не ушел. Он все еще сковывал его, пробирал до костей. Его тело продолжало бить крупная дрожь. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться, но тщетно. Холод шел изнутри. От осознания.

Он сделал это. Запер взгляд. Но чувство облегчения не пришло. Вместо него накатила новая, еще более страшная волна ужаса.

Потому что холод остался. И чувство взгляда – тоже.

Оно не исчезло, когда альбом захлопнулся. Оно не рассеялось, когда ящик заперли на ключ. Оно висело в воздухе комнаты. Тяжелое. Пристальное. Живое. Как будто, заперев физический носитель – альбом – он не запер само явление. Само присутствие. Само наблюдение.

Он стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как этот взгляд скользит по его лицу, по его дрожащим рукам, по его сгорбленной спине. Он исходил не из ящика. Он был везде. В холодном воздухе. В тенях, сгустившихся в углах. В самом свете лампы, который вдруг казался тусклым и враждебным. Альбом был лишь… окном. Окном, которое он открыл, и которое теперь, захлопнув, он не мог закрыть до конца. Щель осталась. И сквозь нее оно все еще смотрело. Или… или оно теперь было здесь, в комнате, освобожденное от бумаги и эмульсии его отчаянным вниманием?

Он посмотрел на запертый ящик стола. Дубовая фаска казалась ненадежной защитой. Он представлял, как из щелей ящика сочится тот самый запах – старой кожи, пыли и могильного холода. Он представлял, как на обратной стороне дерева, в темноте запертого пространства, лежит альбом, и на его обложке, или на любой случайно открывшейся странице внутри, проявляется то самое Лицо. Смотрящее прямо сквозь дерево и металл. Прямо на него. С еще большей осознанностью. С еще большей… голодом?

Запертый Взгляд был страшнее открытого. Потому что теперь он был не локализован. Он был свободен. Он наполнял комнату. Он наполнял его. Холод был его дыханием. Тишина – его голосом. А чувство неусыпного, всевидящего ока – его невыносимой реальностью.

Элайджа медленно сполз по стене на пол. Он подтянул колени к груди, обхватив их руками, пытаясь стать меньше, незаметнее. Но это было бесполезно. Взгляд нашел его. Он знал, что он здесь. Он знал его страх. И он не собирался отводить глаз. Никогда.

Ключ от ящика торчал в замке, маленький, металлический, бесполезный. Он запирал только дерево и бумагу. Но не Взгляд. Не Холод. Не Ужас.

Элайджа сидел на холодном полу, дрожа всем телом, и чувствовал, как ледяное око бессмертного Наблюдателя приковано к нему из непостижимой дали веков и расстояний, а теперь – и из темноты запертого ящика всего в двух шагах. Он запер альбом. Но взгляд остался. И теперь он знал: он заперт вместе с ним. В этой комнате. В этой жизни. В этом вечном, безмолвном Узоре из Взглядов, от которого не было спасения. Только холод. Только страх. И немигающие черные глаза, смотрящие из каждой тени, из каждой мысли, из самой глубины запертого ящика его души.

Глава 3

Солнечный свет, резкий и безжалостный, ворвался в комнату, разрезая пыльные лучиками воздух. Он упал на Элайджу, сидевшего на краю кровати спиной к окну, и не принес тепла. Только подчеркнул восковую бледность его кожи, синяки под глазами, глубокие, как вмятины, и дрожь в руках, сжимавших колени так крепко, что кости белели сквозь кожу. Ночь была долгой. Бесконечной. И оно вернулось. Не в альбоме. На стене. Тень, не отбрасываемая ничем в комнате, сгустившаяся в углу, приняла очертания того самого лица. Очертания, и только. Но Элайджа знал. Знавал этот прямой, немигающий взгляд, устремленный в упор, в самую глубину его черепа. Знавал эту ледяную пустоту, веявшую от фигуры. Он просидел так, застывший, пока первые птицы не нарушили предрассветную тишину и тень не растворилась с приходом солнца. Не исчезла – растворилась. Как всегда.

Теперь солнце било в спину, но холод внутри был глубже, чем в самую морозную ночь. Паранойя, липкая и ядовитая, обволакивала его, как паутина. Каждый шорох за стеной – шаги? Каждая тень, скользящая по полу, – движение? Каждое отражение в темном экране выключенного телевизора – намек на него? Он боялся повернуться. Боялся увидеть в окне, в этом проеме в мир, который внезапно стал враждебным и пронизанным невидимыми угрозами, его. Незнакомое лицо. Прижатое к стеклу. Смотрящее. Всегда смотрящее прямо на него.

«Хватит, – прошептал он, голос хриплый, сорванный. – Хватит!»

Слово, брошенное в тишину комнаты, прозвучало неестественно громко и… беспомощно. Но оно стало искрой. Искрой действия в оцепенении ужаса. Бежать. Надо бежать. Уехать. Подальше от этого города, от этой квартиры, от этого… кошмара. Пусть на время. Пусть на пару дней. Просто вырваться из этого вакуума страха, где воздух густеет от незримого присутствия.

Он вскочил резко, как будто его ударило током, и тут же схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Голова закружилась, в висках застучало. Адреналин, грязный и жгучий, влился в кровь. Собираться. Надо собираться. Быстро. Мысли скакали, сталкивались, распадались. Что взять? Куда ехать? Неважно. Куда угодно. На север, к лесу. Или к морю. Главное – движение. Расстояние.

Он рванул чемодан из-под кровати – старый, потертый кожаный саквояж, пыльный и забытый. Открыл его с таким треском, что сам вздрогнул. Начал швырять вещи внутрь почти наугад: футболки, свитера, джинсы – скомканные, не глядя. Рубашка зацепилась за молнию, он дернул – раздался неприятный звук рвущейся ткани. Плевать. Все плевать. Зубная щетка, паста, бритва – все летело в чемодан. Лекарство от головной боли (он схватил почти пустую упаковку). Зарядки. Ноутбук? Нет. Нет ноутбука. Никаких экранов. Никаких возможностей… увидеть.

Каждые несколько секунд его взгляд непроизвольно, как натянутая тетива, дергался в сторону окна. Он не мог остановиться. Паранойя грызла изнутри. Казалось, что стоит ему отвернуться на мгновение дольше – и оно появится. Прильнет к стеклу. Застынет в своем немом, прямом наблюдении. Он задернул шторы резким, нервным движением, но это не помогло. Тонкая ткань лишь приглушала свет, но не скрывала очертаний оконного проема – потенциального портала для вторжения. Он чувствовал его взгляд сквозь ткань. Воображал? Наверное. Но воображение было сильнее реальности. Оно жило в его черепе, питаясь страхом.

Пот стекал по вискам, хотя в комнате было прохладно. Руки дрожали так, что он с трудом застегивал молнию на саквояже. Она заедала. Он дернул сильнее – молния соскочила с бегунка. Тихий стон вырвался у него. Казалось, сама Вселенная, сама материя сопротивляется его бегству. Он сжал зубы; пальцы, скользкие от пота, нащупали бегунок, с трудом вставили его обратно. Застегнул. Чемодан готов. Небрежно, почти грубо.

Теперь главное. Оно.

Его взгляд упал на комод. Верхний ящик. Там, под грудой носков, которые он уже давно не носил, лежал источник. Ключ к его безумию. Старинный кожаный альбом.

Сердце Элайджи бешено заколотилось, как птица, бьющаяся о клетку. Он подошел к комоду медленно, словно к краю пропасти. Каждый шаг давался с усилием. Воздух вокруг ящика казался гуще, тяжелее, пропитанным тем самым запахом – сладковатой затхлостью старинной кожи, пыли и чего-то еще… чего-то органического, чуть тленного. Запах памяти, ставшей кошмаром. Он ненавидел этот запах. Он боялся его. И все же… он чувствовал его даже сейчас, сквозь дерево ящика.

Рука дрогнула, прежде чем коснуться ручки. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Просто предмет. Кусок кожи и бумаги. Ложь. Голая, очевидная ложь. Он знал истину. Альбом был не просто предметом. Он был дверью. Дверью, которую он открыл и через которую в его мир вползло нечто неописуемое.

Он резко выдвинул ящик. Запах ударил в нос сильнее, окутал его. Он задержал дыхание. Среди хаотично скомканных носков лежал Он. Тяжелый. Массивный. Темно-коричневая, почти черная кожа, когда-то дорогая, теперь потертая, с глубокими царапинами и следами времени. Углы были стерты, металлическая окантовка на углах – тусклая, местами поцарапанная. Он лежал там, как спящий зверь, как древний артефакт, хранящий проклятие.

Элайджа протянул руку. Пальцы коснулись холодной, слегка липковатой поверхности. Мурашки пробежали по спине. Ему показалось, что альбом пульсирует под его пальцами, как живой. Ему захотелось отдернуть руку, швырнуть ящик, закричать. Но он сжал зубы. Надо избавиться. Спрятать. Запереть.

Он схватил альбом. Он был невероятно тяжелым, как будто вылитым из свинца. Гораздо тяжелее, чем просто кожа и картон. Вес вины? Вес ужаса? Он потащил его к сейфу – небольшому, но прочному огнеупорному ящику, вмурованному в стену за картиной. Картину – безвкусный пейзаж, доставшийся от прежних хозяев – он сдернул, не глядя. Она упала на пол, стекло треснуло. Плевать.

Сейф был его последним бастионом. Его надеждой. Он ввел код дрожащими пальцами – дата рождения матери, единственное, что он мог вспомнить в панике. Электронный замок щелкнул, дверца открылась с тихим шипением. Черная пасть.

Элайджа посмотрел на альбом в своих руках. На его обложку, лишенную каких-либо надписей или украшений. Гладкую и зловещую в своей простоте. Он знал, что внутри. Знакомые лица родственников, незнакомые люди в старинных одеждах… и Оно. Незнакомое лицо. Появляющееся все чаще. Приближающееся. Взгляд… этот прямой, пронизывающий, лишенный всего человеческого взгляд. Он чувствовал эти страницы. Чувствовал, как Оно там, внутри, ждет. Смотрит сквозь слои бумаги и времени.

«Оставайся там, – прошипел он, голос сорвался на шепот. – Оставайся в своем проклятом прошлом».

Он швырнул альбом в сейф. Тяжелый предмет глухо стукнул о металлическое дно. Звук был окончательным. Решительным. Элайджа захлопнул дверцу. Она закрылась с гулким, металлическим щелчком, который отозвался в тишине комнаты. Он ввел код еще раз, чтобы заблокировать. Зеленый светодиод подтвердил – закрыто. Заперто.

Он прислонился лбом к холодному металлу сейфа. Дышал тяжело, прерывисто. Это было сделано. Кошмар заперт. В стальной коробке, вмурованной в бетон стены. Он был свободен. Должен был быть свободен.

Но облегчение не пришло. Вместо него – пустота. И странное, гнетущее чувство… как будто он только что запер часть самого себя. Или совершил святотатство. Запах старой кожи, казалось, все еще висел в воздухе, цепкий, несмотря на все.

Он оттолкнулся от стены. Нет. Он сделал правильно. Альбом заперт. Оно заперто. Теперь надо уезжать. Быстро. Пока… пока не стало поздно.

Он схватил чемодан, ключи от квартиры, кошелек. Огляделся по сторонам в последний раз. Комната казалась чужой. Обиталищем призраков, которые он оставлял здесь. Шторы были задернуты, но свет просачивался по краям, рисовал на полу длинные, искаженные полосы. В одной из них, у комода, ему почудилось движение. Тень? Или просто игра света? Он не стал всматриваться. Паранойя, – сказал он себе. Только паранойя.

Он выскочил из комнаты, чуть не споткнувшись о порог. В прихожей натянул куртку, не застегивая. Руки все еще дрожали. Он открыл входную дверь и замер на мгновение. Коридор подъезда был пуст. Тускло горела лампочка где-то в конце. Обыденно. Скучно. Безопасно?

Он шагнул за порог, дернул дверь на себя. Замок щелкнул. Он повернул ключ дважды, до упора. Звук металла, входящего в паз, был громким в тишине подъезда. Теперь квартира заперта. Альбом заперт в сейфе в запертой квартире. Двойная защита. Должно хватить.

Элайджа повернулся и почти побежал к лифту. Его шаги гулко отдавались в бетонном колодце лестничной клетки. Казалось, за каждым поворотом, в каждой нише, может таиться оно. Незнакомое лицо. Ждущее. Смотрящее. Он нажал кнопку вызова лифта с такой силой, что палец заболел. Лифт медленно, мучительно медленно, поднимался с первого этажа. Элайджа прижался спиной к холодной стене, сканируя пространство вокруг. Пусто. Тишина. Только гудение мотора лифта. И стук его собственного сердца в ушах.

Двери лифта открылись с глухим лязгом. Пусто. Он вскочил внутрь, тыча кнопку первого этажа. Двери закрывались так же медленно. Он ловил взглядом ускользающий вид коридора – пустого, залитого тусклым светом. Ничего. Никого.

Лифт тронулся вниз. Падение. Элайджа закрыл глаза. «Я уезжаю. Я уезжаю. Я уезжаю». Мантра, произносимая в такт стуку сердца. Он вырвется из этого города. Из этой тюрьмы страха. Солнце, воздух, дорога… они очистят его. Они должны очистить.

Лифт остановился. Двери открылись на первый этаж. Яркий свет из стеклянных дверей подъезда ударил по глазам. Уличный гул – машины, голоса, жизнь – ворвался внутрь. Элайджа сделал глубокий вдох. Запах асфальта, выхлопных газов, ближайшей кофейни. Запах реальности. Настоящей, шумной, неискаженной.

Он шагнул из подъезда на тротуар. Солнце ослепило. Он зажмурился. Люди спешили мимо, погруженные в свои дела, в свои телефоны. Никто не смотрел на него. Никто не видел того, что видел он. Никто не чувствовал того леденящего присутствия.

Он стоял на тротуаре, чемодан у ног, и вдруг почувствовал себя невероятно уязвимым. Как будто вышел на открытое пространство под прицелом невидимого снайпера. Каждый прохожий мог быть… маской. Каждое окно в домах напротив – потенциальной точкой наблюдения для незнакомого лица. Паранойя, как холодный туман, снова поползла изнутри, пытаясь затмить солнце.

«Такси, – пробормотал он. – Надо вызвать такси. На вокзал».

Он достал телефон. Экран был черным. Он нажал кнопку питания. Ничего. Батарея села. Совсем. Вчера, в кошмаре, он забыл поставить его на зарядку. Проклятье! Паника, острая и жгучая, кольнула под ребра. Он огляделся. Автобусная остановка. Автобусы ходят до вокзала. Он схватил чемодан и зашагал к остановке, почти бегом. Его спина горела под воображаемыми взглядами из окон, из проезжающих машин.

Оно осталось там. В альбоме. В сейфе. В квартире. Он повторил это про себя, как заклинание, пытаясь унять дрожь в коленях. Оно не могло следовать за ним. Не могло. Он закрыл дверь. Закрыл сейф. Закрыл прошлое.

Он подошел к остановке. Несколько человек ждали. Молодая мама с коляской, старик с газетой, пара подростков, смеющихся над чем-то в телефоне. Никто не смотрел на него. Никто не видел его внутреннего ужаса. Мир был нормален. Только он один знал, какая бездна открылась под ногами у этой нормальности.

Автобус подъехал, шипя тормозами. Элайджа втиснулся внутрь, нашел свободное место у окна. Он уставился в стекло, но видел не улицу, а отражение салона. Отражение своего лица – изможденного, с безумным блеском в глазах. И за своим отражением, в толчее стоящих пассажиров… не мелькнула ли на мгновение другая голова? Незнакомая? Слишком прямой взгляд? Он резко обернулся. Люди стояли, болтали, смотрели в телефоны. Ничего необычного. Никакого лица.

«Паранойя. Только паранойя», – снова прошептал он, оборачиваясь к окну. Автобус тронулся. Дома поплыли мимо. Город отступал. Каждый метр, каждое удаление от своей квартиры, от запертого сейфа, должно было приносить облегчение. Но вместо этого в груди Элайджи лишь сжимался холодный комок страха. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить навязчивую мысль: а что, если дверь сейфа – не преграда? Что если оно не в альбоме? Что если альбом был лишь… зеркалом? Отражающим то, что уже было в нем самом? Или то, что следовало за ним неотступно, вне зависимости от стен, замков и расстояний?

Автобус набирал скорость, увозя его из города. Но Элайджа уже не был уверен, что бежит от кошмара. Возможно, он просто везет его с собой. Запертый в сейфе или свободно бродящий в его разуме – какая, в сущности, разница? Тень в современности оказалась длиннее, чем он мог себе представить. Она тянулась за ним, неотвязная, по асфальту уезжающей дороги.

Первые два дня у озера были… обманчивыми. Как тонкая пленка льда на темной воде, скрывающая холодную бездну. Элайджа выбрал это место наугад – небольшое озерцо в лесистой местности, километрах в трехстах от города. Домик-сруб, арендованный через сомнительный сайт, пахнул смолой и сыростью, но он был здесь. Вдали. Воздух, напоенный хвоей и влагой, казалось, вымывал из легких городскую пыль и привкус страха. Шум листвы, плеск воды, крики чаек – все это создавало плотный, живой кокон, заглушавший назойливый шепот паранойи.

Он почти поверил. Почти. Утренний туман, стелющийся по воде, казался просто туманом, а не дымкой, скрывающей нечто невидимое. Тени под густыми елями на противоположном берегу были просто тенями, а не потенциальными убежищами для него. Он пытался читать, сидя на скрипучей веранде, но слова расплывались. Он бродил по лесу, ощущая под ногами упругий мох и хруст веток, и старался не оглядываться слишком часто. Каждый раз, когда он ловил себя на этом – быстром, нервном взгляде через плечо – в груди сжимался холодный комок, но… ничего. Только лес. Только озеро. Только тишина, нарушаемая естественными звуками.

На третий день приехали другие. Не то чтобы компания – пара знакомых его старого университетского приятеля, Марка, который и узнал про этот домик. Марк, громкий, жизнерадостный, с вечно включенной камерой на телефоне. Элайджа внутренно съежился при их появлении. Шум, смех, вопросы – все это вторгалось в его хрупкое перемирие с реальностью. Но отказаться было неловко. Да и часть его, та, что еще помнила себя нормальным человеком, жаждала этой самой нормальности. Показать себе: «Смотри, ты можешь. Ты среди людей. Тебе не мерещится ничего».

Они устроили что-то вроде пикника на небольшом песчаном пляжике у воды. Холодное озеро блестело под редким солнцем, пробивавшимся сквозь облака. Марк, как всегда, был центром внимания, разливал что-то крепкое в пластиковые стаканчики, громко смеялся над своими же шутками. Элайджа сидел чуть в стороне, на коряге, пытаясь раствориться в фоновом шуме, в плеске волн. Он чувствовал себя чужим. Актером, играющим расслабленного отдыхающего, в то время как внутри все струны были натянуты до предела. Каждый слишком громкий звук заставлял его вздрагивать, каждое движение в периферии зрения – замирать. «Паранойя», – шептал он себе. «Только паранойя. Альбом заперт. Далеко».

– Элайджа, ну ты чего кислый? Иди к нам! – крикнул Марк, размахивая рукой. – Групповуху сделаем! На память об этом диком отдыхе!

Элайджа почувствовал, как желудок сжался в ледяной узел. Фото. Камера. Экран. Мысль о том, чтобы смотреть на мир через цифровую линзу, на которую могло просочиться оно, вызывала почти физическую тошноту.

– Я… не фотогеничен, – пробормотал он, отводя взгляд.

– Да ладно тебе! – Марк уже подбежал, схватил его за руку с силой, которой невозможно было воспротивиться, не вызвав вопросов. – Все сюда! Быстро, пока солнце не спряталось!

Элайджа позволил себя втянуть в эту нелепую группу из пяти человек. Его поставили чуть с краю. Он чувствовал натянутую, неестественную улыбку на своем лице. Маску. Марк поставил телефон на сложенные камни, включил таймер.

– Готовы? Улыбаемся! Лес и озеро, вы лучшие свидетели! – крикнул он и побежал занимать место.

Элайджа заставил себя смотреть в объектив крошечной камеры на телефоне. Черная точка. Как глаз. Он видел себя на экране предпросмотра – бледное, напряженное лицо, резко контрастирующее с улыбающимися физиономиями других. Его взгляд непроизвольно скользнул за спины товарищей, на фон. Озеро. Вода, темная у их берега, но освещенная редким солнцем дальше. И противоположный берег. Густой, почти непроницаемый лес. Темные ели, смешанные с более светлыми лиственными деревьями, спускались к самой воде. Заросли.

«Тсссс», – зашипело что-то в его сознании. «Смотри».

Таймер пискнул. Вспышка (наивный Марк забыл ее выключить) на мгновение ослепила Элайджу. Он моргнул.

– Отлично! – Марк уже мчался к телефону. – Сейчас посмотрим на шедевр!

Элайджа отступил назад, к своей коряге. Адреналин горькой волной подкатил к горлу. Это ничего не значит. Просто фото. Группа людей у озера. Он закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающее ощущение покоя первых дней. Шум голосов, смех, плеск воды – все это казалось теперь фальшивым, натянутым, как декорация.

Вечер. Другие разбрелись – кто в домик, кто к костру, который начали разводить чуть дальше по берегу. Элайджа остался один на веранде. Тишина сгущалась, лишь изредка нарушаемая треском дров или далеким криком птицы. Паранойя, временно приглушенная шумом компании, вернулась с удвоенной силой. Темнота за окнами домика была не просто отсутствием света. Она была субстанцией. Густой, живой, таящей в себе невидимые угрозы. Каждый шорох в кустах, каждое колебание тени от костра казались зловещими.

Его телефон, наконец заряженный, лежал на столе. Марк скинул дневные фото. «Посмотри, какие кадры!» – светилось сообщение.

Элайджа не хотел смотреть. Категорически не хотел. Но что-то сильнее страха, какое-то мазохистское любопытство, неотвязная мысль: а вдруг? – заставили его взять аппарат. Пальцы были холодными и негнущимися. Он открыл галерею. Пропустил первые, невинные снимки – озеро, лес, домик. Нашел групповое фото.

Сначала он увидел только лица. Своё – искаженное фальшивой гримасой улыбки, глаза широко открытые, с безумным, невидящим блеском. Глаза человека, который видит не камеру, а что-то за ней. За ней… или на фоне?

Его взгляд, почти против воли, пополз за спины улыбающихся людей. По глади озера, к тому самому противоположному берегу. К темной стене леса, сливавшейся в сплошную, почти черную массу на снимке, сделанном против света. Он увеличил фото. Качество было неидеальным, телефонный объектив не справлялся с контрастом и расстоянием. Деревья превратились в размытые, пикселизированные силуэты. Вода бликовала белыми пятнами.

И там. Почти в центре кадра, на самом краю берега, там, где лесная чаща отступала, образуя небольшой просвет перед водой… там что-то было.

Элайджа замер. Дыхание перехватило. Сердце, которое только начинало успокаиваться, рванулось в бешеную скачку, ударяя по ребрам с такой силой, что боль отдала в виски. Он снова увеличил. Пиксели стали крупнее, изображение – грубее, но форма…

Это была фигура. Человеческая фигура. Стоящая неестественно прямо, как столб. Слишком прямая. Она находилась в глубокой тени, отбрасываемой деревьями, и сливалась с ними, но контуры… контуры угадывались. Темная одежда? Или просто тень? Фигура была нечеткой, размытой, как будто само пространство вокруг нее дрожало, но…

Но лицо.

Лицо было обращено прямо в камеру. Прямо на него. Оно было не в тени. Оно было… светлее? Или просто фокус, проклятый цифровой фокус, выхватил его из окружающей темноты? Оно было маленьким на экране, крошечным, из-за расстояния, но Элайджа узнал его. Узнал мгновенно, с леденящей душу уверенностью, которая не требовала деталей.

Тот же овал. Та же неестественная гладкость, лишенная морщин или выражения. И глаза. Даже на таком расстоянии, даже сквозь пиксельный шум, он чувствовал эти глаза. Прямые. Немигающие. Устремленные через озеро, через экран телефона, прямо в него. Фиксированные. Лишенные всего, кроме… наблюдения. Присутствия.

Незнакомое лицо.

Оно было здесь. На этом фото. Снятое современной камерой телефона. Здесь, у озера. В его убежище.

Весь воздух вырвался из легких Элайджи с хриплым стоном. Мир вокруг – скрип веранды, запах костра, далекие голоса – исчез. Остался только экран телефона, холодный и яркий в сгущающихся сумерках, и это лицо на нем. Лицо из альбома. Лицо его кошмара. Здесь. Сейчас. Смотрящее на него с другого берега озера в момент, когда он стоял, притворяясь нормальным среди нормальных людей.

«Оно следовало за мной!»

Мысль пронзила мозг, как раскаленная игла. Не крик, а сдавленный вопль изнутри, полный абсолютного, неоспоримого ужаса. Все его надежды, все его попытки убежать, спрятаться, запереть кошмар в сейфе – все это рассыпалось в прах в одно мгновение. Оно не было привязано к альбому! Оно не было призраком прошлого, запертым в коже и бумаге! Оно было… свободным. Оно могло быть где угодно. И оно знало. Знало, где он. Следило за ним. Всегда.

Паника, дикая, неконтролируемая, захлестнула его. Руки затряслись так, что телефон выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на деревянный пол веранды. Элайджа не стал его поднимать. Он отпрянул от стола, как от раскаленного железа, спина ударилась о стену сруба. Глаза, широко раскрытые от ужаса, метались по темнеющему пространству перед домиком. Лес. Озеро. Тени, сгущающиеся у кромки воды. Каждая тень теперь была потенциальным укрытием для него. Каждое движение листвы – его шагом. Он был здесь. Где-то рядом. Смотрел. Всегда смотрел.

«Оно следовало за мной…» – снова прошептали его губы, беззвучно. Слова были липкими, горькими на языке. Он чувствовал его взгляд. Прямо сейчас. Где-то из темноты. Тот же прямой, пронизывающий, лишенный человечности взгляд, который преследовал его в альбоме, который он видел на стене своей комнаты, а теперь – на экране телефона. Взгляд, который не просто видел, а фиксировал. Присутствовал.

Он схватился за голову, сжимая виски пальцами, пытаясь выдавить кошмар, выдавить это изображение из мозга. Но оно горело там, ярче любого экрана. Это лицо. Это проклятое лицо! Оно было реальным. Более реальным, чем лес, чем озеро, чем этот домик. Оно было единственной непреложной истиной его существования теперь.

С диким рычанием, вырвавшимся из самой глубины охваченного паникой горла, Элайджа бросился к упавшему телефону. Не думая, движимый слепым, животным импульсом уничтожить источник ужаса, свидетельство своего безумия (или не-безумия?), он схватил аппарат и швырнул его со всей силы в сторону озера. Телефон описал дугу в сгущающемся сумраке и с глухим всплеском исчез в черной воде у самого края берега.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на расходящиеся круги. Физическое свидетельство было уничтожено. Но это ничего не изменило. Ничего! Ужас не утонул вместе с телефоном. Он был здесь. Внутри него. И оно было здесь. Где-то в этой темноте. За ним. Всегда за ним.

Звук шагов заставил его резко обернуться, сердце готово было вырваться из груди. Это был Марк, с озабоченным выражением лица, несущий две кружки с чем-то дымящимся.

– Элайджа? Ты как? Мы там костерок развели, иди… – он замолк, увидев его лицо. – Боже, парень, ты как смерть! Что случилось? Телефон не видел? Я его тут оставил…

Элайджа попытался что-то сказать. Объяснить? Сказать, что видел на фото? Что оно здесь? Слова застряли в горле комком. Он лишь покачал головой, дико глотая воздух, его глаза все еще сканировали темноту за спиной Марка, за его плечом, в глубине сада, ведущего к лесу.

– Я… – он выдавил хрип. – Я уронил. В воду.

– В воду? Серьезно? – Марк присвистнул. – Ну ты даешь! Новый же был! Ладно, ничего, страховка, наверное… Эй, да ты реально плохо выглядишь. Иди к огню, согрейся. На, выпей.

Он протянул кружку. Элайджа машинально взял ее. Руки тряслись так, что горячая жидкость расплескалась, обжигая пальцы. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно: оно здесь. Сейчас. Смотрит. И никакое расстояние, никакой сейф, никакая попытка бегства не имели значения. Альбом был не клеткой, а… маяком? Или дверью, которую он открыл, и теперь оно могло свободно ходить по миру. По его миру.

Он поднял глаза от кружки и посмотрел через озеро, туда, где на фото стояла фигура. Теперь там была сплошная черная стена ночного леса. Непроницаемая. Безмолвная. Но он знал. Оно там. Или здесь. Или везде. Его тень в современности не просто следовала за ним. Она окружала его. И взгляд… этот прямой, незнакомый, нечеловеческий взгляд… он ощущал его на своей спине, даже когда смотрел в пламя костра, к которому его вел Марк. Это был взгляд из самой глубины нарушенной реальности, и сбежать от него было невозможно.

Пламя костра плясало перед глазами Элайджи, но не согревало. Холод проник глубже костей, в самую сердцевину, туда, где гнездился невыразимый ужас. Он сидел на складном стуле, сжимая пустую кружку так крепко, что пластик трещал. Пар от напитка, который принес Марк, давно рассеялся, оставив лишь влажный холод на ладонях. Шуточки друзей Марка, треск поленьев, даже запах дыма и сосны – все это казалось происходящим за толстым, звуконепроницаемым стеклом. Он был внутри своего пузыря паники, и единственной реальностью в этом пузыре было лицо на фотографии. Лицо, которое следовало за ним.

«Оно следовало за мной!» – эта мысль билась в его черепе, как пойманная птица, нанося удары по разуму. Альбом был далеко, заперт в стальной коробке в запертой квартире. А оно – здесь. Свободное. Осязаемое через призму цифрового снимка. Доказательство! Ему нужно было доказательство. Не для них – для себя. Чтобы убедиться, что он не окончательно спятил. Чтобы понять, что этот кошмар – внешний, а не порождение его больного мозга.

– Марк, – его голос прозвучал хрипло, неестественно громко в вечерней тишине, перебивая чей-то анекдот. Все взгляды у костра устремились на него. – Фото… групповое. Ты скидывал. Оно… оно на твоем телефоне?

Марк, с полным ртом зефира, удивленно поднял брови.

– Э? Да, скинул. Ты же видел? Красота же! Озеро, мы… – он замолк, заметив выражение лица Элайджи. – Что-то не так? Ты там не вышел? Да ладно, все норм!

– Нет! – Элайджа резко встал, стул грохнулся назад. – Телефон! Дай мне телефон! Мне нужно посмотреть еще раз!

В его тоне была такая отчаянная, животная настойчивость, что Марк, не говоря ни слова, полез в карман куртки, висевшей на спинке его стула. Остальные переглянулись, смешки стихли. Воздух у костра сгустился от неловкости и зарождающейся тревоги.

– Держи, – Марк протянул свой новенький смартфон, разблокированный. – Галерея, папка «Озеро». Там оно, самое первое вчерашнее.

Пальцы Элайджи дрожали так сильно, что он едва не выронил аппарат. Он промахнулся мимо иконки галереи, открыл что-то другое, с проклятьем закрыл. Наконец, нашел нужную папку. Эскиз группового фото. Солнечный блик на воде, улыбающиеся лица… и темный берег напротив.

Он коснулся экрана. Фото открылось во весь экран. Его собственное лицо, искаженное гримасой, снова бросилось в глаза. Он быстро провел пальцем, сдвигая изображение. Вот оно – озеро. Вот темная полоса противоположного берега. Лес. Густой, мрачный на фоне закатного неба.

Сердце колотилось, громко, как барабан в тишине. Он мог слышать его стук в собственных ушах. Он приблизил изображение двумя пальцами, растягивая его. Качество, и без того неидеальное, резко ухудшилось. Деревья превратились в размытые зеленовато-коричневые пятна. Вода бликовала белыми квадратиками цифрового шума.

Он искал. Водил дрожащим пальцем по экрану, увеличивая и уменьшая, сканируя каждый сантиметр той зоны, где оно было. Где он видел его вчера! Тот просвет у воды, где темная масса леса отступала…

– Вот! – вырвалось у него, хриплый, торжествующий звук. Он ткнул пальцем в экран, туда, где должен был быть силуэт. – Видишь?! Вот оно! Смотри! Прямо здесь! – Его голос срывался на визгливый шепот, полный отчаянной надежды и ужаса.

Марк наклонился, прищурился. Остальные тоже подтянулись, любопытство победило неловкость.

– Что? Где? – Марк всматривался в указанное место. На экране было хаотичное нагромождение пикселей: темно-зеленые, коричневые, серые, с вкраплениями белого шума. Никакой внятной формы. – Элайджа, я… я вижу только деревья. Или кусты. И много цифрового мусора. Ты о чем?

– Как деревья?! – Элайджа почти закричал. Он снова увеличил изображение, тыча пальцем. Теперь на экране была лишь абстрактная мозаика из квадратиков. – Вот же! Смотри! Фигура! Стоит прямо! И лицо! Лицо! Оно смотрит прямо сюда! Оно следовало за мной! Оно здесь!

Он показывал на экран, затем тыкал пальцем в сторону темного берега озера, невидимого теперь в кромешной тьме за световым кругом костра. Его движения были резкими, истеричными.

– Элайджа, успокойся, – Марк осторожно положил руку ему на плечо. Элайджа вздрогнул, как от удара током, и отшатнулся. – Там ничего нет. Серьезно. Я вижу просто размытость. Шум из-за плохого света и зума. Обычные артефакты. Ты же знаешь, камеры на телефонах…

– Нет! – Элайджа отшвырнул телефон, как раскаленный уголь. Аппарат упал на песок рядом с костром. – Ты не понимаешь! Я видел! Вчера! Ясно! Оно было там! То самое лицо! Из альбома! Оно не может быть артефактом! Оно настоящее!

Его голос сорвался. Он задыхался. Весь мир качнулся. Лица вокруг костра – Марка, его друзей – смотрели на него не с насмешкой, а с пугающей, леденящей душу жалостью и… настороженностью. Взглядами, которые говорят: «Бедняга. Он не в себе. С ним что-то не так».

– Элайджа, – Марк поднял телефон, отряхнул песок, голос его стал мягким, как при разговоре с ребенком или сумасшедшим. – Послушай. Ты очень устал. Стресс, город… Может, тебе нужно просто выспаться? Или… я не знаю… поговорить с кем-то? Со специалистом?

Слово «специалист» повисло в воздухе, как приговор. Оно обожгло Элайджу сильнее пламени костра. «Они думают, что я сумасшедший. И самое ужасное… А вдруг они правы?»

Сомнение, ядовитое и разрушительное, вползло в его сознание, как змея. Оно разъедало уверенность, которую дало вчерашнее видение. Что если Марк прав? Что если это действительно были просто артефакты? Цифровой шум? Игра света и тени, которую его измученный, пропитанный страхом мозг интерпретировал как знакомый кошмар? Что если оно никогда не покидало страницы альбома? Что если все эти дни – тень на стене, ощущение взгляда, а теперь и это – лишь плод его больного воображения? Галлюцинации параноика?

Отчаяние, глухое и всепоглощающее, накрыло его с головой, как ледяная волна. Оно было страшнее ужаса. Ужас был направлен вовне, на угрозу. Отчаяние – это крах внутреннего мира. Это потеря опоры под ногами. Если его восприятие лживо, если его разум – ненадежный свидетель, то где тогда реальность? Где грань между тем, что есть, и тем, что ему кажется? Между угрозой и безумием?

Он посмотрел на свои дрожащие руки. Они были реальны? Песок под ногами? Пламя костра? А ощущение того взгляда? Оно было таким же реальным! Он чувствовал его! На своей спине, даже когда смотрел в костер! Прямой, немигающий, лишенный всего человеческого… Но если этого нет на фото… если другие не видят…

– Я… – он попытался говорить, но голос предательски дрогнул. – Я, наверное… устал. Пойду… в домик.

Он повернулся и пошел, не глядя на них. Спиной он чувствовал их взгляды – тяжелые, полные беспокойства и смущения. Взгляды на того, кто вышел за грань нормального. Кто видит то, чего нет.

Дорога к домику сквозь сад, освещенная лишь отблесками костра, превратилась в кошмарный коридор. Каждый куст шевелился не от ветра, а от скрывающегося присутствия. Каждая тень была глубже, чем должна быть. Он не видел лица, но ощущал взгляд. Сильнее, чем когда-либо. Он шел, ускоряя шаг, почти бежал, спотыкаясь о корни. Паранойя, которую он пытался заглушить рациональным сомнением, вернулась удесятеренной. Что, если оно реально? И просто невидимо для других? Или… что если оно – часть его самого? Проекция его страха, обретшая силу и форму?

Он ворвался в домик, захлопнул дверь, повернул ключ. Прислонился спиной к дереву, скользя вниз, пока не сел на холодный пол. Темнота. Полная, кромешная. Лишь слабый отсвет костра дрожал в щели под дверью.

«Я сумасшедший?» – мысль пронеслась, острая и режущая. «Или меня преследует нечто реальное, но невидимое для других?»

Оба варианта были невыносимы. Оба вели в бездну.

Он закрыл глаза, но под веками немедленно всплыло лицо. Нечеткое, как на размытом фото, но с теми же глазами. Прямыми. Смотрящими. Из глубины его собственного разума? Или из темноты комнаты?

Он открыл глаза, вглядываясь в черноту. Ничего. Только очертания мебели. Или… там, в углу… движение? Тень? Форма? Его дыхание участилось. Сердце бешено колотилось. Он напряг зрение до боли. Это была тумбочка? Или… фигура? Стоящая неестественно прямо?

Он не знал. Он больше не мог доверять своим глазам. Своему разуму. Реальность исказилась, как изображение на экране телефона при сильном увеличении – рассыпалась на хаотичные пиксели, в которых можно было разглядеть все, что угодно. Особенно – самое страшное.

Отчаяние перешло в тихую, безутешную панику. Он схватился за голову, сжимая виски. Тихий стон вырвался из его груди. Он был в ловушке. Заперт не в домике у озера, а в собственной черепной коробке, где стены были ненадежны, а окна открывались в кошмар. Альбом был далеко, но его тень, тень незнакомого лица, легла не на окружающий мир, а на самое его восприятие этого мира. Исказила его. Сделала ненадежным. Ядовитым.

Он сидел на полу в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к тишине дома, которая казалась зловещей, насыщенной незримым присутствием. Он больше не мог различить, было ли это присутствие внешним или внутренним. Оно было везде. В пикселях фото, которые превратились в артефакты. В тенях в углу комнаты, которые могли быть мебелью, а могли и нет. В самом его страхе, который теперь казался единственной достоверной вещью в искаженной, рассыпающейся реальности.

Внезапно, сквозь тишину, донесся звук. Тихий, но отчетливый. Щелчок. Как будто… как будто защелкнулся замок маленькой коробочки. Или перелистнулась страница тяжелой книги.

Элайджа замер. Кровь застыла в жилах. Он знал этот звук. Он слышал его сотни раз, листая страницы альбома. Тот самый звук старой, толстой бумаги.

Но альбом был далеко! Заперт! В сейфе!

«Воображение. Паранойя. Ненадежное восприятие», – шепнул ему измученный разум.

И тогда, в полной темноте, он почувствовал его. Тот запах. Сладковато-затхлый, пыльный, с ноткой тления. Запах старинной кожи. Запах альбома.

Он вжался в дверь, глаза, широко раскрытые, безуспешно пытались пронзить тьму. Запах был здесь. В комнате. Реальный. Осязаемый. Как и тот леденящий, прямой взгляд, который он чувствовал на себе сейчас, направленный из черноты, из того угла, где могла быть тумбочка… или могло стоять Оно.

Отчаяние достигло апогея. Он больше не знал, что реально, а что – порождение его сломанной психики. Граница стерлась. И в этой безграничной, искаженной тьме, пропитанной запахом прошлого и пронизанной невидимым взглядом, Элайджа понял самое страшное: неважно, сумасшедший он или нет. Кошмар был здесь. С ним. И сбежать от него было невозможно. Особенно если он жил внутри его собственной, ненадежной головы.

Дорога домой была не путешествием, а бегством сквозь кошмар наяву. Каждый километр, удалявший его от озера, не приносил облегчения, а лишь сгущал гнетущее ощущение ловушки. Лес, поля, промзоны за окном автобуса – все это казалось декорациями, за которыми пряталось Оно. Незнакомое лицо. Его тень. Его проклятие. После той ночи в домике, после запаха старой кожи в темноте и щелчка страницы, которого не могло быть, граница между реальностью и безумием истончилась до предела. Он не знал, что страшнее: что Оно преследовало его физически, или что его разум окончательно раскололся, порождая галлюцинации всех чувств. Но одно он знал точно: бегство было иллюзией. Убежища не существовало. Оставалось только одно место, куда он мог пойти. К источнику. К альбому.

Он вернулся в город под покровом серых, низких туч, обещавших дождь. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахом асфальта и выхлопов, который теперь казался чужим, враждебным. Его собственная квартира, когда он отпер дверь, встретила его ледяным молчанием и запахом затхлости – запахом пустоты и страха, который успел здесь застояться за несколько дней. Но под этой затхлостью, едва уловимо, витал другой аромат. Сладковатый, пыльный, с ноткой тления. Запах старинной кожи. Он был здесь. Везде. Как будто альбом, запертый в сейфе, дышал сквозь сталь и бетон, наполняя квартиру своим ядовитым присутствием.

Элайджа не стал включать свет. Сумеречный городской свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, был достаточен. И безопаснее. Слишком яркий свет мог ослепить, сделать уязвимым. Он сбросил сумку у двери, не раздеваясь, и прошел в гостиную. Его шаги гулко отдавались в тишине. Казалось, само пространство сжималось вокруг него, давя, наблюдая. Он чувствовал взгляд. Тот самый. Прямой. Немигающий. Где-то из темноты спальни? Из угла за диваном? Или… изнутри него самого? После озера он больше не мог быть уверен.

Он остановился перед стеной, где висел тот безвкусный пейзаж. Картина, сдернутая им в спешке перед отъездом, все еще лежала на полу, стекло треснуло звездой, отражая тусклый свет. За ней – сейф. Его последний бастион. Его тюрьма для кошмара.

Трепет, ледяной и всепроникающий, пробежал по его спине. Руки вспотели внутри перчаток (он неосознанно надел их в автобусе, боясь прикосновений к чему бы то ни было). Сердце, которое всю дорогу колотилось как бешеное, теперь замерло в груди тяжелым, болезненным комком, прежде чем снова забиться – медленно, гулко, как похоронный колокол. Обреченность. Это слово висело в воздухе, тяжелее запаха старой кожи. Он пришел сюда не за спасением. Спасения не было. Он пришел за… пониманием? За подтверждением? За тем, чтобы посмотреть в лицо (в буквальном смысле) тому, что разрушило его жизнь. Даже если это лицо убьет его.

Сквозь одежду он почувствовал холодок от металла сейфа. Он ввел код – дата рождения матери, цифры, которые казались теперь кощунственными, связывая его начало с его, возможно, концом. Электронный замок щелкнул. Звук был необычно громким в тишине квартиры. Шипение открывающейся дверцы напомнило шипение змеи.

И запах. Он ударил с новой силой, волной, как из открытого склепа. Сладковатая затхлость, пыль веков, тление бумаги и… что-то еще. Что-то органическое, чуть резковатое. Запах самого кошмара. Элайджа закашлялся, глаза застилали слезы. Он зажмурился, пытаясь перевести дух.

Когда он открыл глаза, он увидел Его.

Альбом лежал там, в черной пасти сейфа, на металлическом дне. Темно-коричневая, почти черная кожа. Потертая, с глубокими царапинами, как шрамами. Стёртые углы. Тусклая металлическая окантовка. Он выглядел так же, как и до отъезда. И в то же время… иначе. Казалось, он пульсирует в полумраке. Казалось, он вобрал в себя всю тьму комнаты, всю тяжесть отчаяния Элайджи, и теперь излучал ее обратно, холодным, мертвенным сиянием. Он был не просто предметом. Он был сущностью. Живой. Дышащей. Ждущей.

Элайджа протянул руку. Перчатка скользнула по холодной стали края сейфа. Его пальцы зависли над альбомом. Казалось, от книги исходит холод. Не просто прохлада старого предмета, а настоящий, физический холод, как от глыбы льда. Он коснулся кожи переплета.

Лед.

Он едва не отдернул руку. Кожа была невероятно, неестественно холодной на ощупь, даже через тонкую ткань перчатки. Как будто альбом пролежал не в комнатной температуре сейфа, а в морозильной камере. Этот холод проникал сквозь перчатку, обжигал пальцы, полз вверх по руке, вливаясь в уже ледяную пустоту внутри него. Это было необъяснимо. Это было невозможно. Это было… зловещим.

Он сглотнул комок ледяного страха, застрявший в горле. Необходимость понять. Это было сильнее ужаса, сильнее инстинкта бегства. Он должен был знать. Что Оно такое? Почему преследует? Почему именно он? Альбом был единственной нитью, единственной зацепкой в этом безумии. Даже если эта нить вела в бездну.

Он обхватил альбом обеими руками. Холод мгновенно просочился сквозь перчатки, обжег ладони. Вес… он был еще тяжелее, чем помнилось. Не просто тяжелый – непомерный. Как будто он держал не книгу, а кусок гранита или сгусток черной, холодной тьмы. Он с усилием вытащил его из сейфа. Металлическое дно глухо звякнуло.

Элайджа стоял посреди гостиной, держа в дрожащих руках источник всех своих бед. Альбом казался живым, пульсирующим в его руках, излучая холод и этот удушливый запах. Ощущение обреченности сомкнулось над ним, как стальные тиски. Он не сбежал. Оно следовало за ним. Или… или альбом притянул его обратно? Как магнит? Как черная дыра, засасывающая свет? Возвращение не было его выбором. Оно было неизбежностью. Фатальной необходимостью.

Он подошел к старому дубовому столу, единственному прочному месту в квартире. Поставил альбом с глухим стуком. Звук эхом отозвался в тишине. Он не садился. Он стоял над ним, как над гробом, в котором был заключен его прежний, нормальный мир. Его тень падала на темную кожу, делая ее еще чернее, еще глубже.

Мысль промелькнула, быстрая и яркая, как вспышка молнии: «Сжечь. Сжечь его сейчас же! Пока не поздно!» Он оглянулся, ища глазами зажигалку, спички… Но тут же мысль угасла, задавленная тяжестью понимания. Огонь? Что, если он не уничтожит его? Что, если пламя лишь выпустит Оно на свободу окончательно? Или… что если альбом был лишь фокусом, а само Оно было уже снаружи, независимо? Сжигание было бы бессмысленным жестом. А главное – он не мог. Не мог уничтожить единственное, что связывало его с загадкой, пусть и смертельной. Необходимость понять была сильнее инстинкта самосохранения.

Он снял перчатку. Его рука дрожала. Воздух казался еще холоднее. Он должен был прикоснуться. Напрямую. Почувствовать холод кожи, текстуру, правду этого предмета. Без посредников. Он медленно, с бесконечной нерешительностью, опустил кончики пальцев на переплет.

Холод был шокирующим. Он обжег кожу, как сухой лед. Он шел не от поверхности, а из самой глубины книги, из ее ядра. Элайджа ощутил слабую… вибрацию? Или это билось его собственное сердце, передавая дрожь рукам? Кожа альбома под пальцами была гладкой, но неживой, как шкура рептилии. И в то же время… пульсирующей. Налитой скрытой силой. Он водил пальцем по потертому корешку, по металлической окантовке угла. Каждое прикосновение усиливало чувство вторжения в запретное. Он нарушал границу. Между мирами? Между здравомыслием и безумием?

Его взгляд упал на застежку альбома. Простой металлический крючок, входящий в петлю. Он помнил этот звук – тихий щелчок при открытии и закрытии. Звук, который он слышал в темноте у озера. «Воображение», – пытался убедить себя разум. Но запах здесь был реален. Холод – реален. Вибрация под пальцами – реальна.

Необходимость понять. Она горела в нем теперь ярче страха. Что ждало его внутри? Те же старые фото, с Ним, ставшим еще ближе, еще отчетливее? Или… что-то новое? Что-то, связанное с его бегством? С озером? С ощущением преследования? Он должен был посмотреть. Это был единственный путь. Путь в сердце тьмы.

Рука Элайджи, все еще ледяная от прикосновения к переплету, потянулась к застежке. Пальцы нащупали холодный металл крючка. Дрожь усилилась, прокатилась по всему телу. Он замер. Последний миг перед прыжком в бездну. Перед открытием двери, за которой могло быть окончательное безумие или непостижимый ужас истины.

Он почувствовал, как взгляд усилился. Направленный на него из темноты комнаты? Из глубины альбома? Или из его собственной, искалеченной души? Неважно. Он был здесь. Оно было здесь. И альбом был ключом. Проклятым ключом.

С тихим, едва слышным щелчком, похожим на сдавленный вздох, Элайджа отстегнул застежку.

Он не открыл альбом сразу. Он просто стоял, глядя на темный прямоугольник обложки, чувствуя, как холод и запах усиливаются, вырываясь наружу из-под тяжелых крышек. Его рука лежала на верхней крышке. Он чувствовал под ладонью скрытую мощь, древность, зловещее ожидание. Он понял, что переступил черту. Возврата не было. Он вернулся не в свою квартиру. Он вернулся к Источнику. И теперь Источник требовал своей платы. Платы вниманием. Платы рассудком. Платой, возможно, самой его душой.

Чувство обреченности достигло абсолютной, кристальной ясности. Он был обречен с того самого момента, как взял альбом в руки впервые. Все попытки бегства, запирательства, отрицания – были лишь тщетной отсрочкой неизбежного. Кошмар не был снаружи. Он был здесь. Внутри этой книги. И теперь Элайджа должен был заглянуть ему в лицо. Снова. Возможно, в последний раз.

С глубочайшим, леденящим душу предчувствием, он поднял верхнюю крышку альбома. Старая кожа скрипнула. Запах хлынул волной – пыль, тление, сладость гниения. Он заглянул на первую страницу, туда, где обычно был старинный дагерротип или пожелтевшая фотография неизвестных предков.

И замер. Дыхание остановилось. Глаза, широко раскрытые от нового витка абсолютного ужаса, впивались в изображение. Его мозг отказывался верить. Его разум, уже подточенный сомнениями и страхом, трещал по швам.

Там, на первой странице, в пожелтевшей, казалось бы, вековой карточке, под стеклом или защитной пленкой времени, было изображено… озеро. То самое озеро из его несостоявшегося отпуска. С темным лесом на дальнем берегу. И на переднем плане, не вдалеке, а здесь, четко, недвусмысленно, стояла группа людей. Марк, его друзья… и он сам. Элайджа. С фальшивой улыбкой и безумным блеском в глазах. Групповое фото, сделанное Марком на телефон. Но стилизованное под старинный снимок. Сепия, царапины, потёртости времени.

А на дальнем берегу, среди деревьев, там, где на цифровом снимке были лишь артефакты, здесь, в альбоме, было видно идеально четко. Фигура. Стоящая прямо. И лицо. Незнакомое лицо. Смотрящее прямо на него. С тем же прямым, нечеловеческим взглядом. Улыбка. Тонкая, едва заметная, ледяная улыбка торжества.

Альбом не просто хранил прошлое. Он впитывал настоящее. Впитывал его кошмар. И делал его вечным. Незнакомое лицо было не в прошлом. Оно было во всех временах. И оно было здесь. С Элайджой. Навсегда.

Страница с озером лежала перед ним, немой укор и доказательство непостижимого. Элайджа отшатнулся от стола, спина ударилась о стену. Воздух в квартире казался густым от запаха старой кожи и пыли, смешанных с электрическим смрадом его ужаса. Он дышал прерывисто, рвано, пытаясь осмыслить невозможное. Его отпуск. Его кошмар. Запечатленный в этом проклятом альбоме, стилизованный под вековую давность. Оно не просто следовало за ним. Оно вплетало его жизнь в свою вечную, ужасающую хронику.

Рука, все еще помнящая ледяной холод переплета, бессознательно потянулась вперед. Необходимость понять была сильнее отвращения, сильнее паники, превратившейся в постоянный гулкий фон его существования. Он должен был смотреть дальше. Глубже. Найти хоть какую-то нить, хоть намек на смысл в этом безумии.

Он подошел к столу снова, как приговоренный к казни. Его тень колыхалась на стене, казалось, независимо от движений. Он перевернул страницу с озером. Скрип кожи был громким, словно стон. Следующие страницы мелькали перед глазами – знакомые и чужие лица XIX века, люди в строгих костюмах и пышных платьях, застывшие в вечной серьезности. И среди них – Оно. То самое лицо. Появлялось то на краю групповых сцен, то в глубине интерьеров, то едва различимое в окне на заднем плане. Всегда с этим прямым, немигающим взглядом в камеру (или в душу смотрящего?). Всегда чуть ближе, чем на предыдущем снимке. Элайджа пролистывал механически, его взгляд скользил по изображениям, уже зная, что искать. Паранойя, доведенная до автоматизма.

И вдруг его пальцы замерли. Сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной силой, гоняя по жилам ледяную кровь. Страница… она выглядела иначе. Бумага была не такой желтой, не такой хрупкой на вид. Стиль фотографии – более современный. Цветной, но выцветший до пастельных тонов. 80-е годы. Узнаваемые 80-е.

И сцена… знакомая до боли.

Старый дом. Задний двор. Тот самый, из детства Элайджи, где он гонял мяч и строил шалаши из старых досок. Солнечный день. Стол, накрытый клеенкой в цветочек. Пластиковые стаканчики. Бутылки с лимонадом. Люди. Гости.

Родители.

Мать, молодая, смеющаяся, с подносом в руках, в ярком сарафане, который Элайджа помнил по другим фото. Отец, с еще густой шевелюрой, в расстегнутой рубашке, поднимающий тост, его лицо открытое, беззаботное. Рядом – соседи, тетя Марта с ее вечным вязанием, дядя Борис с баяном… Счастливое, обычное летнее застолье. Мир, который казался таким прочным, таким безопасным. Мир, в котором он был маленьким мальчиком, не ведающим о темных альбомах и незнакомых лицах.

Слезы навернулись на глаза Элайджи – слезы ностальгии, мгновенно смешанные с леденящим ужасом. Он знал эту фотографию! Она висела в коридоре у родителей, в простой рамке! Он видел ее сотни раз! Но… никогда не смотрел. Не вглядывался в детали заднего плана. Зачем? Это было просто счастливое воспоминание.

Теперь он смотрел. Вглядывался. Сканировал каждую тень, каждое лицо с маниакальной интенсивностью, к которой его приучил кошмар.

Сначала он увидел знакомые лица гостей. Улыбки. Смех, застывший во времени. Потом его взгляд скользнул дальше, к краю кадра, к кустам сирени, к калитке в заборе… И там, где раньше он видел лишь размытые пятна зелени или спины других гостей… теперь он увидел.

Фигура.

Стоящая не у забора, не в кустах, не на самом краю, как на старинных фото. Она стояла ближе. Гораздо ближе. Практически в центре группы, слегка сбоку, но не на периферии. Между тетей Мартой и соседом-инженером Петровичем. Она была не в тени, а на солнце. И она была обращена не в сторону, не к столу, не к смеющимся людям.

Она смотрела прямо в камеру. Прямо на него.

Незнакомое лицо.

Тот же овал. Та же неестественная гладкость, отсутствие морщин, эмоций. Те же глаза. Прямые. Немигающие. Фиксированные на объективе (на зрителе?) с леденящей интенсивностью. Оно было здесь. На празднике его родителей. В его детстве. Стояло среди гостей, как свой человек. И никто не замечал! Никто не видел этого чужеродного, пугающего присутствия в центре их радости!

Элайджа вскрикнул – короткий, сдавленный звук, полный невыносимого отчаяния. Его пальцы впились в край стола, ногти белели. Он наклонился ниже, почти касаясь носом холодной страницы, всматриваясь в детали, отчаянно пытаясь найти ошибку, подвох, цифровой артефакт (но фото было аналоговым, пленочным!).

Нет. Оно было реальным. Осязаемым. Невероятно четким на этом выцветшем снимке. Одежда? Темная, простая, вневременная – рубашка или блуза, брюки. Ничего, что кричало бы о другой эпохе, но и ничего, что вписывалось бы в пестроту 80-х. Оно просто было. Присутствовало. Смотрело.

Осознание пришло не волной, а ледяной иглой, вонзившейся прямо в мозг:

Оно не просто наблюдатель прошлого. Оно приближается.

Приближается в пространстве: От краев старинных дагерротипов → к окнам и дверям на викторианских фото → к задворкам на снимках начала века → теперь вот, в 80-е, оно уже в центре события, среди людей. Не прячась. Не скрываясь в тенях. Стоя открыто. Смотря прямо.

Приближается во времени: От неопределенно древних снимков → к фото его родителей (значит, задолго до того, как он нашел альбом!) → к его собственному времени у озера. Оно двигалось по временной шкале, неуклонно сближаясь с ним, с Элайджей. Как хищник, сокращающий дистанцию.

И оно становилось активнее. На озере – улыбка! Тонкая, ледяная, но улыбка! Торжество? Насмешка? А здесь, на фото родителей… Элайджа присмотрелся, увеличивая изображение мысленно, напрягая зрение до боли. Казалось… рука фигуры? Она была опущена вдоль тела, но… указательный палец? Он был чуть вытянут? Как будто… указывал? Указывал вперед? На камеру? На будущее? На… него?

Он отпрянул, как от удара. Страх достиг новой, невиданной высоты, переходя в чистый, неразбавленный ужас перед непостижимым. Это был не призрак. Не случайное пятно на пленке. Это была сущность. Разумная. Целеустремленная. Имеющая план. И этот план, казалось, заключался в том, чтобы вплестись в ткань реальности, стать неотъемлемой частью не только прошлого, но и настоящего, и… будущего? Его будущего?

Альбом был не причиной. Он был картой. Картой продвижения этой Сущности.

Мысль ошеломила. Он снова взглянул на фото родителей. На их счастливые, ничего не подозревающие лица. На отца, поднимающего тост. А рядом… Оно. Уже здесь. Уже в их жизни. Задолго до его рождения? Значит ли это, что Сущность связана с его семьей? С ним лично? Почему он? Почему именно он стал тем, кто видит? Или… единственным, кто должен был увидеть?

Холод от альбома, лежавшего на столе, казалось, усиливался, пробиваясь сквозь одежду. Элайджа почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он обернулся, инстинктивно. Комната была пуста. Полутемна. Но ощущение взгляда… этого прямого, нечеловеческого взгляда… оно было здесь. Сильнее, чем когда-либо. Не из альбома. Из самой комнаты. Из угла за диваном? Из темного проема кухни? Он не мог определить источник. Оно было везде. Насыщая воздух, пропитывая стены.

Он посмотрел на альбом. На открытую страницу с фото родителей и Ним. Страница… ему показалось, что она шевельнулась. Легкая рябь, как от дуновения. Или это было движение тени? Он зажмурился, потом снова открыл. Страница лежала неподвижно. Но запах… запах старой кожи, пыли и тления стал гуще, почти удушающим. Словно альбом дышал. Словно он был доволен открытием, которое совершил Элайджа. Доволен его ужасом.

Элайджа понял, что достиг новой пропасти. Раньше он боялся призрака из прошлого, привязанного к книге. Теперь он столкнулся с чем-то бесконечно более страшным: с активной, развивающейся силой, пронизывающей время, пространство и, возможно, саму ткань его семьи, его жизни. Сущностью, которая не просто наблюдала, а вторгалась. Приближалась к нему. С неумолимой, хищной целеустремленностью.

И фото родителей было не просто доказательством ее давнего присутствия. Оно было предупреждением. Или… инструкцией? Показывающей следующий шаг? Если в 80-е Оно уже стояло среди его родителей, то где Оно должно быть сейчас? В его настоящем? Рядом с ним? Возможно… уже внутри круга его жизни? Невидимое для других, но не для него? Или… следующая фотография в альбоме будет еще ближе? Еще современнее? Покажет его самого вчера? Сегодня? С Ним уже рядом? Или… вместо кого-то?

Эта мысль была последней каплей. Элайджа схватился за голову. Тихий стон, полный абсолютной, безнадежной потерянности, вырвался из его груди. Он больше не бежал от призрака. Он оказался в самом сердце лабиринта, сплетенного из времени, памяти и зловещего присутствия, для которого стены реальности были не преградой, а холстом. И альбом в его руках (нет, на столе, он боялся к нему прикоснуться!) был не просто книгой. Он был дверью. И эта дверь была распахнута настежь. Оттуда дул ледяной ветер вечности, несущий запах тления и безмолвный, прямой взгляд, который теперь, он знал, видел его не только со страниц прошлого, но и из каждого угла его настоящего. Приближаясь. Всегда приближаясь.

Глава 4

Тишина квартиры Элайджи больше не была уютной; она стала вакуумом, заполненным гулким эхом его собственного учащенного дыхания и навязчивым скрежетом сканера. Пыль, поднятая им из глубин старого кожаного альбома, висела в лучах настольной лампы, смешиваясь с запахом вековой кожи – сладковатым, затхлым, как гниющие листья в склепе. Этот запах теперь был его постоянным спутником, въевшись в одежду, в волосы, в самые поры кожи, неотвязное напоминание о незваном госте, чье лицо преследовало его из мира запечатленного света.

Одержимость началась почти рационально, как отчаянная попытка вернуть контроль над распадающейся реальностью. «Если я систематизирую, – думал он в первую ночь, лихорадочно перелистывая страницы альбома под ярким светом лампы, – если я все измерю, все зафиксирую, я найду закономерность. Я пойму». Закономерность означала причину, причина – возможность противодействия. Возможность – спасение.

Он достал новый блокнот, толстый, с жесткой обложкой. На первой странице крупными, нервными буквами вывел: «Дневник Наблюдений. Объект: Незнакомое Лицо (НЛ). Владелец: Элайджа». Ниже, столбцами: Дата Фото | Дата Сканирования/Наблюдения | Местоположение НЛ на Фото | Расстояние до Камеры (усл. ед.) | Примечания.

Первой жертвой его систематизации стали свежие кошмары – цифровые снимки с телефона, где Лицо появлялось. Он перенес их на компьютер, создал папку «Активные Наблюдения». Каждое фото он открывал в графическом редакторе, увеличивал до пикселей, стараясь не смотреть прямо в эти бездонные, фиксированные на зрителе глаза. Его курсор дрожал. Он измерял. Как? Сначала на глаз: «НЛ в правом верхнем углу, расстояние ~3/4 кадра». Потом придумал «условную единицу» – ширину лица на самом первом фото, где оно было еще маленьким и далеким. Обозначил ее как «1 ед. Д» (единица дистанции). Теперь он мог писать: «Дата: 02.08.2025. Фото: Вид из окна кухни. Местоположение: Центр, за стеклом. Расстояние: 2.3 ед. Д». Заметка: «Выражение неизменно. Взгляд прямой в камеру. Стекло чистое, отражений нет».

Но этого было мало. Гораздо мало. Логика одержимости требовала глубины. Истории. Если Лицо преследует его теперь, возможно, оно было с ним всегда? Мысль была ледяным шипом в груди, но и маниакально притягательной. Старинный альбом, источник первичного заражения его реальности, стал центром вселенной.

Работа со старыми фотографиями была священнодействием, исполненным ужаса и болезненного трепета. Он надел белые хлопковые перчатки (чтобы не повредить хрупкие снимки? Или чтобы не коснуться скверны напрямую?), бережно извлекал их из альбома. Каждый раз, переворачивая страницу, сердце бешено колотилось, ожидая увидеть Его – встроенным в свадебную фотографию родителей, выглядывающим из-за кустов на детском утреннике, стоящим в толпе на выпускном. Пока Его не было. Но Элайджа знал – оно должно было быть. Оно просто пряталось лучше.

Сканер гудел, как раздраженная оса, поглощая кусочки прошлого и превращая их в холодные цифровые копии. Каждый снимок проходил ритуал:

– Фиксация в Альбоме: Запись номера страницы, примерной даты снимка (если известна), сюжета.

– Сканирование в Максимальном Разрешении: Пиксели должны были выдать любое скрытое присутствие.

– Цифровой Анализ: Тщательнейший осмотр в графическом редакторе. Увеличение теней под деревьями, темных углов комнат, размытых фонов. Поиск любого намека на слишком прямой взгляд, на несоответствующую эпохе деталь одежды, на смутный овал в дверном проеме.

– Каталогизация: Фото попадало в гигантскую цифровую базу. Папки: «Семья (До 1990)», «Семья (1990—2000)», «Личные (Детство)», «Личные (Школа)», «Личные (Университет)», «Отдых», «Неопознанные/Групповые». Каждому файлу присваивался уникальный код, в дневник вносилась подробная запись о сканировании и предварительных «находках» (которых пока не было, что лишь подстегивало ярость поиска).

Пренебрежение работой стало абсолютным. Письма коллег на корпоративной почте превратились в непонятный белый шум. Дедлайны растворились, как мираж. Он отключал телефон, игнорировал настойчивые звонки начальника. «Болен. Грипп,» – однотипные сообщения летели в мессенджеры, написанные дрожащей рукой между сканированием очередной фотографии прадеда у плуга. Коллеги, обеспокоенные его исчезновением, приходили – стук в дверь звучал как пушечный выстрел в его напряженном мире. Он не открывал. Прижимался спиной к двери, затаив дыхание, пока шаги не удалялись, оставляя после себя лишь усилившуюся паранойю: А вдруг кто-то из них… смотрит как Оно? Вдруг Оно может быть в них?

Общение умерло. Друзья? Отвлекающий шум. Семья? Потенциальные носители скверны или, что хуже, свидетели его сползания в безумие. Он отгородился. Шторы были плотно задернуты, превращая день в сумерки, а сумерки – в кромешную тьму, нарушаемую только мерцанием монитора. Мир сузился до экрана компьютера, поверхности сканера, страниц дневника и вселяющего ужас альбома. Питался он урывками, чем придется – холодными консервами, сухими хлебными корками, забытыми на столе. Сон стал редким, прерывистым кошмаром. Он засыпал за столом, лицом на клавиатуре, и просыпался от собственного крика или от ощущения, что за его спиной, в темном углу комнаты, кто-то стоит. Стоит и смотрит. Прямо на него.

Состояние его было лихорадочным, на грани срыва. Глаза, воспаленные от многочасового вглядывания в экран, горели. Руки дрожали постоянно – когда он листал хрупкие страницы альбома, когда пытался точно позиционировать снимок на сканере, когда записывал данные в дневник корявым, нервным почерком. Появился нервный тик – подергивание левого века. Он разговаривал сам с собой – бормотал формулы расстояний, ругался, когда не мог найти нужный файл, шепотом умолял Лицо оставить его в покое, хотя бы на время анализа. Логика его записей становилась все более вычурной, параноидальной:

• «Сканирование #147: Фото Е. на пикнике, 1998 г. Тень под дубом… аномальная плотность? Увеличено 400%. Неоднозначно. Занести в раздел „Подозрительные аномалии“».

• «Гипотеза: НЛ не присутствует на старых фото, но МОЖЕТ ПРОЕЦИРОВАТЬСЯ в момент сканирования/просмотра. Требуется повторная проверка всех сканов при разном освещении и состоянии наблюдателя (Элайджи)».

• «Расстояние на фото от 05.08.2025: 1.8 ед. Д. Тенденция к приближению? Скорость сближения: -0.5 ед. Д за 3 дня? Требуются дополнительные данные. ОПАСНОСТЬ РОСТА».

Он купил штангенциркуль. Теперь он измерял расстояние от края Лица на цифровом фото до ближайшего края кадра в пикселях, затем пересчитывал в свои «ед. Д», добиваясь мнимой математической точности. Цифры плодились в дневнике, создавая иллюзию контроля, в то время как реальность расползалась под его ногами. База данных росла – гигабайты отсканированных воспоминаний, превращенных в материал для его кошмара. Она была его крепостью и его тюрьмой. Его единственной надеждой и неопровержимым доказательством его безумия.

Однажды, глубокой ночью, после 18 часов непрерывного сканирования и анализа фотографий с летнего лагеря, где он так и не нашел Лицо (но где каждая тень теперь казалась им), он решился на отчаянный шаг. Он взял камеру. Не телефон – старую, «честную» цифровую камеру. Поставил ее на штатив посреди гостиной, направил в пустоту. Он хотел получить эталонный снимок. Без суеты, без людей, без истории. Просто комната. Чистый эксперимент. Чтобы измерить пустоту. Чтобы доказать себе, что Оно появляется ТОЛЬКО в контексте, что без контекста Оно бессильно.

Он установил таймер. Десять секунд. Нажал кнопку. Красный огонек замигал. Он отошел, встал спиной к стене, стараясь дышать ровно, вглядываясь в видоискатель камеры. Тиканье таймера в его голове сливалось с тиканьем старых часов на полке.

Щелчок.

Он бросился к камере, почти сбив штатив. Перенес снимок на компьютер. Открыл файл. Большой, четкий, хорошо освещенный кадр его гостиной. Диван, книжная полка, окно с задернутыми шторами… И посередине. Четко. Явственно. Ближе, чем когда-либо.

Лицо. Незнакомое. Совершенно прямое. Смотрящее прямо в объектив. Прямо в него. Расстояние до «камеры» (до него!) было минимальным из всех зафиксированных. Оно занимало почти треть кадра.

Элайджа не закричал. Он издал странный, сдавленный звук, похожий на лопнувший пузырь. В дневнике, дрожащей, почти нечитаемой рукой, он вывел:

Дата: 03.08.2025. Время: 03:17. Фото: Эталонный Кадр #1 (Гостиная). Местоположение: Центр. Расстояние: 0.9 ед. Д.

Ниже, крупными буквами, подчеркнуто трижды:

«ОНО НЕ НУЖДАЕТСЯ В ПРОШЛОМ. ОНО ЗДЕСЬ. ОНО БЛИЗКО. ОНО ПРИБЛИЖАЕТСЯ».

Запах старой кожи из альбома, лежавшего открытым на столе, вдруг ударил в нос с невероятной силой. Элайджа схватился за голову. База данных на экране, его «крепость», вдруг показалась гигантской цифровой могилой. А холодный, прямой взгляд с эталонного снимка заполнял вселенную, не оставляя места ничему, кроме нарастающего, всепоглощающего ужаса и единственной мысли: Измерять. Нужно продолжать измерять. Нужно понять, КОГДА ОНО СТАНЕТ БЛИЖЕ, ЧЕМ ЭТОТ ЭКРАН. Он потянулся к штангенциркулю, его пальцы скользили по холодному металлу, а глаза, лихорадочно блестя, уже искали следующую цель для сканирования в бездонной глубине старинного альбома. Спираль закручивалась туже.

Тишина была густой, как смола. Лишь мерцание экрана компьютера разрезало темноту кабинета Элайджи, превращая его лицо в мертвенно-бледную маску, изъеденную тенями. Перед ним, на огромном мониторе, в строгом порядке, выстроились ряды окон графического редактора и электронных таблиц. Его «Собор Данных». Его тщетная крепость против необъяснимого. Но сегодня крепость должна была рухнуть, погребя его под обломками кошмара, который оказался древнее, целеустремленнее и неотвратимее, чем он мог вообразить в самых черных своих предчувствиях.

Он сидел неподвижно уже несколько часов, погруженный в сопоставление. Его «Дневник Наблюдений» лежал раскрытым, испещренный сотнями записей, стрелками, вопросительными и восклицательными знаками. На столе рядом валялся штангенциркуль, рядом – распечатки ключевых фотографий, помеченные его нервными пометками. Он сравнивал свежие цифры «активных наблюдений» с результатами сканирования старых фотографий из альбома и семейного архива. Сначала это была рутина отчаяния, попытка найти хоть что-то, что могло бы опровергнуть навязчивое ощущение, грызущее его изнутри. Потом – поиск опровержения собственной паранойи. Теперь это превратилось в нечто иное. В экзекуцию.

Сначала он заметил это на фотографиях последних десятилетий. Свадьба родителей, 1992 год. Групповой снимок перед домом. Он просматривал его уже десятки раз, увеличивал каждый уголок. И вот, в этот раз, его взгляд, заточенный месяцами болезненной концентрации, скользнул не по лицам родных, а по фону. В окне соседнего дома, в маленьком, темном квадратике стекла третьего этажа… был смутный, но узнаваемый овал. Прямой взгляд, направленный сквозь улицу, сквозь годы, прямо в объектив. Расстояние: огромное. Почти 15 ед. Д. Запись в дневнике: «Сканирование #089. Подозрение на НЛ в окне соседнего дома. Требует подтверждения при лучшем разрешении? (Невозможно)». Сердце екнуло, но он отмахнулся. Совпадение. Игра света и тени. Паранойя.

Затем – его собственный детский утренник, 1985 год. Он, маленький, в костюме зайчика, стоит рядом с Дедом Морозом. Фон – нарисованная лесная поляна. И там, в самом углу, за нарисованным пнем… нечто, напоминающее плечо и часть щеки. Слишком четкое для дефекта пленки. Слишком… намеренное. Расстояние: около 12 ед. Д. Он ввел данные в таблицу, руки слегка дрожали. «Еще одно совпадение? Или…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.