Жанузак Турсынбаев
ТИДА Книга вторая

ТИДА

Книга вторая

Нет прекрасной поверхности без ужасной глубины.

Ф. Ницше

Глава 1. Гора Кайлас

Иногда ему казалось, что эти узоры на камне – вовсе не случайные прожилки, а следы чьей-то древней жизни. Еле видимые нити подталкивали мысль, что они едва заметные тропинки, по которым кто-то когда-то шёл; очертания странных существ, давно исчезнувших с лица земли; или, может быть, позабытые либо потерянные карты, ведущие к тайне, которую еще только предстоит разгадать.

Погружаясь в свои мысли Мухит разглядывал тот небольшой, можно сказать, помещавшийся на ладони кусок камня, где едва видимые проступившие розовые нити, окутывали своим таинством всё его сознание. В этой паутине тончайших линий, в хаотичном переплетении прожилок и трещин, рождалось удивительная глубина. Будто кто-то невидимый вложил в камень фрагменты неведомой Вселенной. Едва заметное ощущение своей причастности понимания скрытых смыслов, создавало необычайную красоту и целостность мира. Все вокруг обретало смысл: шелест листвы за окном становился откровением, прохладный ветер – напоминанием о жизни. Мир больше не был фоном для него. Он дышал вместе с ним, откликаясь на каждое движение, на каждый взгляд, словно признавая его присутствие необходимым.

Порой возникало ощущение, что долгое разглядывание камня представляет собой пустую затею, но всё равно это занятие приносило удовольствие. Для этого, он старался находить время. Рисунок на камне уводил его в далекие размышления. Он любил теряться в своих мыслях, чувствовать себя покинутым всеми, но снова находить искомые свои ориентиры. В такие моменты шум внешнего мира словно исчезал, уступая место только тишине. В руках оставался камень, а вокруг бескрайний внутренний пейзаж, раскинувшийся где-то на границе воображения и сна.

– Папа, я хотела бы у вас кое-что спросить, – появившись неожиданно в комнате и, завидев своего отца занятым и немного разочаровавшись своей попыткой застать свободным отца, она уныло присела на кресло.

– Да, Карлыгаш… Садись поближе… Ты хотела у меня кое-что спросить? – немного удивившись её появлению и, настроившись выслушать свою дочь, он с улыбкой на лице, медленно поднявшись, поставил камень на полку. Он не сводил с неё глаз. Желая предугадать с какой просьбой она хотела к нему обратиться, его озарило понимание, что он излишне напряжен и поэтому, желая скрыть свое внутреннее состояние, решил разрядить сложившуюся ситуацию.

– Почему ты замолчала? – уже тепло улыбаясь, тем самым радуя её, он сам пересел к ней и погладил её голову.

– Знаете, папа, я бы хотела поговорить с вами… Уже и позабыла о чём хотела…, – желая оправдаться, она повернулась в сторону полки и задумчиво нахмурила свои брови.

– Пожалуй, я не вовремя, папа. Вы устаете от работы, а я еще пробую надоедать вам дома… Раньше, когда был мой братик, вы часто шутили. Вы были веселым. Это я помню, пусть я была тогда маленькой. Неужели, папа, мы не станем прежними? – робко взглянув то на отца, то на полку на стене, она произнесла эти слова и, опустив голову, замолчала.

Тут его опалило жаром. Ему хотелось, не растягивая паузу, высказать ей в ответ что-то, что могло бы успокоить постигшее её сердце волнение, но нужные слова и фразы, не смея соединиться в формы, витали где-то далеко. И это далекое казалось чем-то недостижимым… Он сидел перед ней, как дикарь, знавший лишь язык жестов – тот самый, каким писатели описывали туземцев в своих увлекательных рассказах.

– Я словно Пятница Даниэля Дефо… Как всё схоже, что я, не смея что-либо возразить или ответить, не нахожу нужные слова…, – быстро пронеслось у него в голове и от того, ему стало от этого немного забавно. В этот момент, он уловил неуловимое – то, чего не выразить словами. Его разум желал это погружение в себя, может даже ощутить на себе одежду тех туземцев и прочувствовать пробирающуюся дрожь холодного ветра через оголенные участки тела, но надо было отвечать своей дочери. Выдохнув воздух из груди, не найдя ничего лучше, он обратился к ней:

– Ты, скорее права, Карлыгаш. То, что случилось, нам это надо принять. Это тянет нас вниз, не давая нам жить и радоваться сейчас. К сожалению, так устроена наша жизнь, что мы, пробуя пропускать через себя боль, стараемся найти некие смыслы. Хотя эти смыслы, я думаю, не должны мешать нам получать радость жизни здесь и сейчас. Помнишь, я говорил, что есть люди, которые живут прошлым? Когда слишком много историй, слишком много воспоминаний… В конечном, для них всё это может разрушить настоящее и будущее. Вот именно, мы не должны все скатиться или, скажем, превратиться в таких…

– Папа, может, мы поговорим позже? – снова робко попыталась спросить Карлыгаш, но он, не ответив, встал с места.

– Подожди, Карлыгаш, я покажу тебе нечто, от чего ты удивишься. Попробуй вглядеться в него. Кажется, это простой с виду не приметный камень, но столько в нём скрыто. Неужели он не красив? Незнаю, как другим, но мне нравится замечать не свойственность обычных с виду вещей. Может быть, это игра света и тени, которая превращает обычный предмет в нечто загадочное? Или поведение людей в не привычных ситуациях? Для меня, такой взгляд на мир часто помогает лучше понимать устройство некоторых вещей. Людям свойственно быть одержимыми идеями. Ведь благодаря этому качеству совершаются великие открытия и разгадываются тайны мироздания. Расскажи, что тебе сразу пришло на ум, Карлыгаш, – желая не выдать свое внутреннее волнение, он тихо обратился к дочери.

Он ни разу до сей поры не осмеливался заговорить с ней о важном, о красоте, к которой он стремился всю свою жизнь, но которая всегда казалось ему не достижимой. Красоте, к которой он хотел в глубине души её приобщить. Сейчас он тонко чувствовал психологическую грань: свое внутреннее желание поделиться с ней чем-то сокровенным, но робость и неуверенность, которую он до этого наблюдал у дочери, теперь же овладевала им.

– Папа, откуда у вас этот камень? Вы раньше не показывали его мне. А эти маленькие крупицы – неужели это золото? – уже не обращая внимания на отца, она с интересом разглядывала камень, пытаясь понять, что держит в руках.

– Жаль, что камни не дают ответов, они просто рядом и слушают нас. Их холодная тяжесть на ладони, наверное, это единственный их якорь в мире, где всё кажется таким зыбким и чужим. А ты ведь права, дочь… Этот камень мне недавно подарил отец одного ребенка, сказав «что он с карьера рудника». Этот камень я держу на работе. Он помогает мне немного отвлечься от рутины. Сегодня я принес его домой, чтобы показать тебе. Так называемые сульфидные руды обычно образуются при прохождении горячих растворов через трещины в горных породах, где осаждаются сульфидные минералы с примесью золота. Признаюсь дочка, это всё мне пришлось недавно узнать уже с книг, которые я нашел в нашей библиотеке. Ты тоже считаешь, что я правильно поступил, подготовившись, собрал немного информации об этом камне? И именно в этих прожилках, в этих линиях – рваных, как судьба, и переплетенных, как мысли во сне, живет наша надежда. Неприметная, скромная и почти потерянная.

– Папа, он просто великолепен. Конечно, да… После вашего описания, мне даже нечего сказать. Ваше поэтическое вступление, когда вы стараетесь что-либо подчеркнуть, это перетягивает на себя внимание, – приятно улыбаясь, она отложила камень в сторону и поправила свою свисавшую челку. Было заметно, как она хотела заметить и сохранить в памяти этот момент. Момент, где её отец был так счастлив, рассказывая ей о чем-то своём, далеком и близком, понятном и немного сумбурном. Где всё витало словно в воздухе, в окружении красивых слов и фраз… Наблюдая за отцом, который делился чем-то важным для него, она не по-детски понимала ценность этого мгновения. Это были поистине драгоценными мгновениями близости.

– А ты зря так улыбаешься, Карлыгаш. И если смотреть достаточно долго, с терпением и открытым сердцем, можно различить нечто большее. Это картины, не поддающие логике и всплывающие изнутри; леса, в которых шевелятся тени; даже беззвучные города, где обитают души… Чуждые, но тревожно знакомые… Там, среди этих образов, можно заметить и нас с тобой. Не как живых людей, а нечто иными, отдаленными, наблюдающими за всем этим призрачным миром…, – на последнем слове он постарался придать своим словам тон таинственности, но, не выдержав воцарившейся тишины, мило заулыбался своей дочери.

– Прости дочка,– смущенно произнес он, проводя рукой по волосам. – Наверное, это прозвучало слишком театрально.

– Нет. Все прозвучало искренне – тихо ответила она и, протянув свою руку, погладила руку папе. – Но, папа, если этот кусок камня, он часть чего-то большого, то неужели мы тоже часть этого целого? Мы стоим на Земле и дышим тем же воздухом, состоим из тех же атомов и молекул, что когда-то было звездной пылью. Я поняла – между этим камнем и нами нет такой уж большой разницы. Мы часть одной Вселенной. Папа, скажите, я права? – она обратилась с тревогой к отцу и, не смея управлять своими мыслями, начала судорожно бросать свой затуманенный взгляд куда попало.

– Несомненно, ты права, моя маленькая девочка. Вот, например, на Земле есть множество гор, и можно сказать, что человек сумел покорить почти все из них. Человеческая натура устроена так, что он постоянно стремится испытывать себя. В его природе – вечный спор с самим собой! Трудно понять его суть: как он справляется со своими желаниями и эмоциями, как ставит новые цели и достигает их. Он рискует собственной жизнью и это, как ни странно, приносит ему удовлетворение. Карлыгаш, ты слышала про гору Кайлас? Говорят, что она сердце мира. Даже когда люди впервые слышат это название, дрожь и трепет пробегают по их телу. В самом звучании имени – дыхание вечности и подчинения.

– Расскажите мне про эту гору, папа.

– Высоко в Гималаях, среди ледяного безмолвия, возвышается Гора Кайлас. Говорят, что со стороны он похож на огромного темного исполина, которого древний, позабытый всеми Бог, оставил нам, то ли в наказание, то ли в назидание. Кайлас не просто гора. Многие люди считают, что она ось мира, священный центр Вселенной в представлении миллионов людей. Не удивительно, что к её подножию не ведут дороги для альпинистов. Ни один человек не ступал на её вершину. Причиной тому не страх, а благоговение! Считается, что там не место для человеческого эго. Гора Кайлас считается настолько священным, что восхождение на неё воспринимается как духовное кощунство. Кайлас не требует веры – он внушает её! Поэтому он не покорен. Можно верить или нет, но по преданиям, тот, кто попытается покорить её, потеряют душу. Или вовсе исчезнет… Может поэтому, люди обходят её стороной, не решаясь даже приблизиться. Ведь, кажется, что одно прикосновение может пробудить то, что лучше бы спало вечно… Есть, конечно, еще суровые вершины, которые не покорились человеку. Это гора Сайпл, гора Гангкхар-Пуенсум, Мачапучаре, Кавагебо и, наконец, гора Карджианг. Но гора Кайлас, высота которой возносится на 6638 метров, все же, носит титул самой известной, таинственной и священной вершины на планете. Потому-то она почитаема одновременно четырьмя религиями. И все они против того, чтобы человек, неважно каких верований он придерживается, вообще ступал на её территорию.

– Мне всё понравилось, как вы рассказали про ту гору. Мне всегда нравится, когда вы так красиво рассказываете. Но почему вы решили рассказать мне про неё, папа? И почему вы столько знаете?

– Мне нравится изучать новое и неизведанное, стараться видеть наш мир иначе. Быть всегда вовлеченным в то, что меня поистине увлекает… К счастью или нет, я так устроен, и может поэтому, с этим, я ничего не могу поделать. Я бы хотел ошибиться, но мне кажется, на плечах того каменного исполина может сидеть с распростёртыми волосами лишь тот, кто несёт в себе память о мире – древний путник, уцелевший сквозь века, или дитя грядущего, рожденное без страха! В этой снежной завесе можно разглядеть фигуру. Кажется он из далеких позабытых легенд, как из сна. И в этот момент, я слышу голоса других. Это мог бы быть сам Бог, вернувшийся взглянуть на свое творение… Ну что, стало страшно?

– Папа, все так замечательно. Я совсем не испугалась… Вы самый лучший папа на свете! Я сумела представить всё так, как вы рассказали. Словно наяву… Это было так не сложно. Но вы не сказали главного: кто он? Кто этот путник? Пожалуйста, папа, расскажите мне про него.

– Как бы я хотел, чтобы его звали… Но можно, дочурка моя, я расскажу об этом в следующий раз? Я не хотел бы, чтобы тайна раскрылась сегодня. Скажу лишь одно: ты обязательно будешь посвящена в нее! Так что, не пытай своего папу.

Он слегка покраснел, но улыбка стала ещё шире. В этот момент Мухит подумал, что самые важные моменты в жизни случаются не тогда, когда мы к ним готовимся, а когда просто остаёмся собой – со всеми своими мечтами и милыми несовершенствами. Несовершенствами, которые делают наш мир ярче… Всем своим существом он пытался осознать происходящее, и это доставляло ему неимоверное наслаждение. Ведь действительно, есть нечто особенно трогательное в том, как наша уязвимость и естественность могут рождать самые искренние и значимые моменты.

– Папа, а почему вы с мамой так и не хотите, чтобы после школы я поступила в медицинский? Я ведь именно об этом хотела с вами поговорить. Видя, как вы помогаете больным, мне тоже хочется стать врачом. Неужели быть врачом – это так трудно?

– Карлыгаш, может мы поговорим про это, когда ты будешь в старших классах? Как ты сама думаешь на этот счет? Кстати, уже поздно, а мы и не ужинали. Давай сначала поедим, а потом продолжим, Карлыгаш? Пожалуй мама твоя, готовит что-то изысканное, что запах того блюда так и дразнит обонятельные рецепторы. Я смотрю – ты совсем не голодна. Идем…, – застывши на месте, он посмотрел в её глаза и постарался заметить едва заметные проблески поддержки.

– Да, папа, я тоже проголодалась. Мама сегодня хотела приготовить особенное блюдо. Наверное, она нас заждалась, – бросив свой взгляд на тот камень, она приятно с ним попрощавшись, направилась к выходу.

За большим столом в гостиной Мухита было не узнать. Настроение у него было приподнятое. Безупречно выглаженная белая скатерть с мелкими красными цветами гармонично вписывалась в антураж комнаты. Ужин подавался с торжественной неспешностью.

– Осторожно, горячо! Это блюдо французской кухни… Это я так, к слову, – важно сказала Мереке, перекладывая золотистый овал на большое керамическое блюдо. Он разместился рядом с салатом, пахнущим ароматными специями.       – Дорогая, всё выглядит просто великолепно. Но чем ты решила нас сегодня угостить? Мне не терпится узнать название этого блюда, – сказал он, уже потянувшись за салатом, но всё ещё разглядывая краем глаза кулинарный шедевр.

– Это блюдо – Бризоль. Я подсмотрела рецепт в журнале. Надеюсь, оно вам понравится. Это мой первый опыт, поэтому попрошу вас быть не слишком критичными. Мухит, подай мне свою тарелку, – тихо, но с важным видом ответила она, приготовившись положить ему еду.

– Мама, похоже, сегодня вы не получите от нас никакой критики. Мы с папой – особые ценители вашего кулинарного мастерства. У вас всегда всё получается великолепно. Можно мне, мама, вот тот маленький кусочек? – переглянувшись с отцом и не удержавшись, она протянула руку.

– Дорогой, ты замечаешь, что и она переняла твою манеру разговора? А я-то думала, что наша дочь вся будет в меня! Если честно, то мне это даже самой нравится…, – улыбаясь, сказала Мереке и протянула мужу стопку аккуратно разложенных салфеток.

– Спасибо, милая. Ты мельком посмотрела на меня, Мереке, – и этого уже было достаточно. Вся извечная женская суть красиво выражается в таких взглядах. Конечно, нас специально не учили разбираться в женских взглядах, но жизнь такова: чтобы выжить – надо всё различать. Я прав, дорогая? Мне кажется, такое сравнение не должно льстить мужскому самолюбию: дочери ведь должны быть похожи на своих отцов. Но я, всё же, хотел бы о другом… Мне кажется, в последнее время мы слишком часто засиживаемся дома и почти не бываем на людях. Предлагаю на выходных куда-нибудь выбраться – или просто посидеть где-то. Как вы на это смотрите? Мереке, Карлыгаш, вы согласны? – спросил он, переглянувшись с ними, положил столовые приборы на край тарелки и приятно заулыбался.

– Ты прав, дорогой. Это было бы просто замечательно… – тихо ответила она, поглаживая протянутую Мухитом руку и давая понять, что хотела бы что-то добавить. Но Карлыгаш не выдержала и решилась сказать первой:

– А можно чтобы я предложила, куда нам вместе пойти? Если можно, я выберу то место…

– Конечно, мы будем рады услышать твои предложения! Куда бы ты хотела, чтобы мы пошли вместе? Я, как твой папа, готов поддержать практически любую твою идею. Будь то прогулка по парку, поход в кафе, музей, кинотеатр, или что-то совсем необычное. Не сдерживай себя и расскажи, что у тебя на уме, и мы обсудим детали. Мереке, ты поддерживаешь меня?

– Да, конечно, дорогой. Я тоже хотела бы добавить что-то своё, но теперь, когда наша дочь, думаю, выскажет своё пожелание – я лучше промолчу, – сказала она, собираясь встать и отнести лишнюю посуду на кухню. Но, встретившись с улыбающимся взглядом мужа, остановилась и снова присела на стул.

– Спасибо тебе за поддержку, милая. Я всегда ценю тебя за твою рассудительность и понимание. Мы позже поговорим и всё обсудим. Хорошо?

Она молча кивнула ему и удалилась на кухню. Вернувшись, аккуратно доложила гарнир, от которого уже поднимался приятный, завораживающий пар – тонкой струйкой он стелился вверх, словно приглашая продолжить трапезу. Сев на своё место и аккуратно подправив край салфетки, она мягко сказала:

– Приятного аппетита.

Каждому досталась своя порция – с пылу, с жару. Мягкое мясо в тонкой яичной оболочке почти таяло во рту. Картофельное пюре было нежным и воздушным, с кусочками сливочного масла, которое медленно таяло, оставляя золотистые следы. Такие же едва заметные, как на камне… Кто-то просил салата, кто-то – просто молча ел, наслаждаясь незабываемым вкусом.

В этой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов, еда казалась особенно вкусной. Этот ужин запомнился им разлитым в воздухе теплом и едой, приготовленной с любовью. Дождавшись, пока Мереке закончила убирать со стола, они вышли на прогулку. Вечер был тихим и тёплым. Воздух, насыщенный ароматом цветущих деревьев, обволакивал их мягкой негою. Город понемногу замирал: в домах загорались окна с уютным светом. Редкие прохожие, погружённые в свои мысли, проходили мимо, не поднимая глаз. Они шли молча и не спеша, будто сам воздух, сопротивляясь их движению, не позволял торопиться.

– Помнишь, дорогой, как мы гуляли и мечтали? Мы любили слушать друг друга. Особенно ты… Ты позволял мне говорить без остановки. Сейчас всё это кажется странным… – вдруг сказала она, нарушив молчание.

– Странно, но я тоже только что подумал об этом. Кажется, всё это было совсем недавно. Время так летит, дорогая… А помнишь тот дождливый сентябрь, когда мы промокли до нитки и чуть не заболели? – выдохнул он, не смея повернуться, вспоминая, как мокрые листья липли к асфальту, как они делили один её маленький зонт на двоих и смеялись от капель, стекавших по лицу.

– А ведь тогда всё начиналось… И мы были совсем молодыми, – добавил он и заметил, как она после его слов сильнее прижалась к нему.

Она не ответила, только крепче сжала его руку. Казалось, в этот вечер слова были ни к чему. Достаточно было тишины, шагов и тепла рядом.

– Дорогой, знаешь, я хотела бы тебя спросить об одном.

– Да, конечно. Что тебя беспокоит, милая?

– Не знаю почему, но у меня не выходит из головы тот мальчик. Мальчик-аутист, к которому ты по-особенному привязался. Его зовут так же, как нашего с тобой сына… Почему ты перестал рассказывать мне о нём? – с долей упрёка обратилась она к нему и стала терпеливо ждать ответа.

– Неужели ты забыла, что мы с тобой договаривались не обсуждать работу вне работы? Хотя, честно признаться, я тоже сейчас подумал о нём… Порой мне самому кажется неправильным, что я так сильно привязываюсь к некоторым своим пациентам. Ты действительно хочешь поговорить о нём? Знаешь, когда я думаю о нём, не знаю почему, то вспоминаю однажды прочитанные слова: «Раньше мы смотрели в небо и искали там своё место среди звёзд. А теперь мы смотрим под ноги и пытаемся выжить в этой грязи…». Я часто думаю об этом… И становится грустно. От мысли, что, возможно, я не сделал для него достаточно… Эти мысли – словно черви, они заживо поедают меня изнутри. Почему я такой? Неужели нельзя просто жить, как все?

– Нет-нет, у меня и в мыслях не было тебя расстроить. Дорогой, ты – не все! Конечно, я помню наш уговор. Просто думаю, мы вправе обсуждать то, что нас действительно волнует. К тому же нельзя отрицать, что он для тебя особенный. Ты говорил, что он живёт в своём мире. Помню, ты рассказывал, что он даже никогда не видел своего родного отца. Это правда, дорогой? Я ведь тоже мать. Может быть, именно поэтому мне важно понять: каково – жить мальчику в выдуманном мире? И каково его маме – знать, чувствовать и переживать за такого сына? Давай присядем на ту скамейку, милый. Я права, дорогой? – мягко сказала Мереке и, немного довольная тем, что сумела вызвать у мужа интерес, потянула его в сторону скамьи.

– Когда мы не играем роли и не стараемся соответствовать чьим-то ожиданиям, мы позволяем другим увидеть нас настоящими. Именно эти «несовершенства» – наша неловкость, спонтанные реакции, порой неуместные маленькие странности, часто становятся тем, что люди помнят и любят в нас больше всего. Может быть, дело в том, что, показывая свою человечность во всей её полноте, мы даём другим разрешение быть такими же настоящими? Для меня именно эти моменты создают подлинную близость. Не ту, что строится на идеальном образе, а ту, что основана на принятии друг друга такими, какие мы есть. Я говорю всё это потому, что до сих пор поражаюсь тому, как для мальчика Каната было важно, доверившись своему лечащему врачу, рассказать о своём мире. Мире, где всё неоднозначно. Мире, полном загадок и вопросов… Что им двигало, когда он выстраивал в своих мыслях этот мир? Тида. Дорогая, тебе не кажется, что это название неспроста? Что оно несёт в себе особый смысл? По крайней мере, для него… Да, он действительно удивил меня. Что ты думаешь обо всём этом, Мереке? – задал он свой вопрос, мельком взглянув на двух людей, разговаривавших поблизости, а затем, посмотрев пристально в её глаза, замолчал.

– Я вижу, что ты сам озадачен этим, Мухит… Но почему? А что говорит наука? Неужели ты не можешь разрешить эту ситуацию, используя все свои знания? Тебе не кажется, милый, что ответы надо искать в другом? Ответь, дорогой… Даже не знаю – мне волноваться за тебя или нет, – она с ноткой грусти посмотрела на него, не желая видеть перед собой совсем отчаявшегося Мухита.

– Помнишь, Мереке, когда-то мы с тобой так же, как сейчас, обсуждали нечто важное? И я тогда сказал, что нам, врачам, не стоит быть слишком эмоциональными на работе. Пациенты, будь то взрослые или дети, приходят и уходят. У каждого своя проблема, свой диагноз. А ты один. Ты нужен всем. И потому нужно уметь переключаться от одного больного к другому… Иначе, если примешь чью-то боль слишком близко, сам можешь заболеть… Да, я вижу по твоим глазам, что ты вспомнила тот разговор. Спасибо тебе. Так вот… Что касается того мальчика – Каната, с аутизмом… Я не могу отстраниться. Совсем. Тут даже не важно, что его случай можно отнести к так называемому высокофункциональному аутизму или даже синдрому саванта. Он не типичный аутист. В отличие от классического аутизма, при синдроме Аспергера, как правило, нет задержки речи или умственного развития. Конечно, дело даже не в этом… Да, у него высокий уровень интеллекта. Я часто слышал, что интеллект – это не привилегия. Для меня – это дар!

– Да, я помню, ты говорил об этом…

– И он должен служить во благо человечества… Я несколько раз проводил с ним тесты и, признаюсь тебе, они были весьма занимательны. Но сами тесты и их результаты порой не показывают всей картины. Они не измеряют эмоциональный интеллект и способность к взаимодействию с людьми. Но что же тогда меня волнует? Я скажу – его повышенная тревожность, чувство одиночества и неприятие. У него есть склонность к зацикливанию на определённых темах. Я хотел бы развить его и без того выдающуюся память, особенно в области его интересов. У него есть трудности в восприятии языка, но всё же главное – это его социальное взаимодействие. Мне, как неврологу, интересно всё, что с ним происходит. Особенно то, что происходит у него в голове. Теперь ты понимаешь, почему мой интерес к нему такой особенный?

– Не хочешь сказать, что всё это время ты держал это в секрете, милый? Если это так, у меня только один вопрос: зачем? Разве ты не понимаешь, что этим можешь навредить ему? Может, тебе стоит с кем-то посоветоваться? Я, конечно, не специалист, но, насколько знаю, даже среди врачей нет единого мнения об аутизме. Я права?

– Руководство в курсе всего… Я просто мечтал об одном. Может, это прозвучит странно, но когда-то я хотел помочь нашему сыну справиться со своим недугом… Но его больше нет с нами. И ты хочешь, чтобы я отказался от мечты? Я долго не мог себе в этом признаться, но… Мне действительно не хватает Паши. Разве можно всё рассказать по телефону? В последний раз он говорил, что скоро возьмёт отпуск и приедет… Как бы я хотел снова увидеть его, поговорить… Уверен, мы бы вместе нашли выход из этой головоломки.

– Милый… но он ведь не твой сын. Ты вторгаешься в чужую жизнь… Иногда, чтобы поступить правильно, мы отказываемся от многого, Мухит. Даже от мечты. Ты ведь скоро снова станешь отцом… Я надеюсь, что подарю тебе сына. Но, честно, я запуталась…

– Да, родная. Я всё понимаю…

– Ты ведь рассказывал, что высокофункциональный аутизм и синдром саванта связаны с аутизмом, но это всё же разные вещи? Почему ты употребляешь оба термина, говоря о том мальчике? Там действительно всё так сложно?

– Знаешь, Мереке, я бы не хотел углубляться в термины и приводить множество примеров, чтобы объяснить их различия. Хотя ты задала действительно хороший вопрос. Если говорить просто – высокофункциональный аутизм означает, что человек с РАС может адаптироваться, функционировать в обществе, пусть и с трудностями. А синдром саванта – это когда на фоне нарушений у человека проявляется одна выдающаяся способность. Они могут сочетаться, но чаще – существуют отдельно. Что касается Каната… Его удивительная память и то, как он детально выстраивает целый выдуманный мир – это, безусловно, нечто уникальное. Я не удивлюсь, если однажды он покажет что-то совсем неожиданное.

– Мне кажется, ты просто устал, дорогой. Тебе не кажется, что тебе стоит немного отдохнуть от этой работы?

– А знаешь… Возможно, ты права. Может, я действительно устал и начинаю перегорать. Честно говоря, все эти испытания иногда словно берут надо мной верх. Но я пытаюсь видеть в этом смысл. Может, Аллах испытывает меня, потому что любит… И, возможно, именно поэтому мне так важно доказать себе, что всё это не зря. Что я боролся. Отсюда – моё полное погружение в работу. Иногда это даже пугает меня. Ты – единственная, кому я могу всё это сказать, Мереке. Я боюсь…       И не знаю, что мне делать. Ты, наверное, скажешь: пройди это с достоинством. И ты будешь права. Все ответы ведь, кажется, лежат на поверхности – нужно лишь набраться смелости и протянуть к ним руку. Если бы только всё было так просто и понятно. Ты, наверное, уже устала от моих размышлений, милая. Пойдём домой. Спасибо тебе за то, что выслушала меня.

– Не за что, милый. Я надеюсь, что время всё расставит по местам. Я верю в тебя, Мухит. Верю, что ты найдёшь ответы на все свои вопросы. Конечно, я не специалист, как ты, но у меня в голове мелькнула одна мысль. Я давно хотела задать тебе один вопрос. Прости, что делаю это сейчас, но всё-таки задам. Мы ведь оба знаем, что в нашем городе есть частные центры, где помогают детям с аутизмом. Я помню, ты говорил, что тот мальчик, ходит туда на комплексные занятия. Неужели ты ни разу не интересовался, как именно они проходят?

– Я думал об этом. Пока что не принял никакого решения. Конечно, было бы правильно познакомиться со специалистами. Наверное, мне особенно важно услышать мнение именно тех педагогов, которые работают с Канатом. Мереке, пойдём домой. Я знаю, ты хочешь поговорить ещё, но уже совсем похолодало. Мы ещё успеем обсудить это.

Мысли, как пёстрые огоньки на поверхности реки, вспыхивали и исчезали. День пролетел быстро, оставив странное ощущение – будто что-то важное ускользнуло. Жест, слово… Или, может быть, взгляд… И всё же среди быстро мелькавших воспоминаний снова и снова всплывала одна мысль. Что-то значительное, способное вернуть утраченную ясность и равновесие. Что-то по-настоящему важное.

Он закрыл глаза и попытался заставить себя уснуть.

Уснуть так крепко, чтобы на следующее утро не чувствовать себя снова разбитым и уставшим. Не делать вид, что всё хорошо. Не откладывать дела на потом. Не молчать, не прятать свои чувства, не избегать трудных разговоров. А просто – чувствовать. Всё, что есть… Несмотря на боль и страх. Он понял: именно в этом процессе и кроется начало перемен – даже если они кажутся трудными или пугающими. Иногда нужно позволить себе быть уязвимым, чтобы потом снова подняться.

– Но почему? Я должен был выслушать свою дочь. Почему же я такой? Безвольный тип? Может, она хотела рассказать мне что-то важное, а я своим не к месту рассказом заставил её замолчать? Какой же я после этого отец? Почему я не умею по-настоящему слушать своих близких?

Мысленно задав себе эти вопросы, он почувствовал, как сон, который тягучим дымом обволакивал его, начал медленно отступать и растворяться лёгкой дымкой…

Он перевернулся на бок и укутался плотнее в одеяло. В голове снова пронёсся весь день – на этот раз медленно, будто в замедленной съёмке. И среди хаоса мыслей вдруг мелькнуло что-то тихое, тёплое и родное: чей-то голос, улыбка, прикосновение. И только тогда, с этой мыслью, он, наконец, провалился в долгожданную тишину сна.

Утро обещало быть прекрасным. Мухит проснулся с лёгкой улыбкой на лице. Мереке возилась на кухне, и хотя аппетитный запах ещё не добрался до спальни, он уже ясно ощущал его в воображении – тёплый, притягательный аромат.

Это предвкушение подталкивало его подняться и поспешить туда – в самую гущу её кулинарной стихии.

– Доброе утро, дорогая. Кажется, я сегодня опоздаю на работу. Почему ты не разбудила меня раньше? Что ты готовишь на завтрак? Можно сказать, меня разбудил этот необыкновенный запах. Мне уже не терпится… Пожалуйста, налей мне чаю в кружку, – сказал он на ходу и быстро ушёл в ванную. Через несколько минут он уже сидел за столом, попивая чай и ел тщательно обжаренные сосиски.

– Мухит, нам нужно поговорить. Не сейчас, конечно… Я бы хотела, чтобы ты сегодня не задерживался на работе. Ещё – чтобы мы вместе заехали на рынок. Мои родители приедут уже завтра. Они очень соскучились по внучке. Ты хоть помнишь, что я говорила тебе об этом? Хотя, скорее всего, забыл… Договорились, милый? – сказала она, на секунду замерев. В этот момент казалось, что всё вокруг перестало её волновать. Даже тихое шкворчание нарезанных сосисок на раскалённой сковороде…

– Ммм… Да, конечно, милая, – понимающе отозвался он, посматривая на часы. Глобус… Вот чего мне не хватало! Надо же… Оказывается, ответ-то был на поверхности. Да, конечно… Мне точно пора на работу, – добавил он, не поднимая глаз. Быстро вытер руки салфеткой, встал из-за стола и направился к выходу.

– Спасибо, милый, – успела сказать она ему вдогонку.

Он уже выходил из дома, всё ещё не понимая, почему слово «глобус» так крепко засело у него в голове.

Мереке на мгновение застыла, задумчиво глядя ему вслед. Она не нашла ответа на мучивший её вопрос. Словно стряхнув с себя груз тяжёлых мыслей, она сняла фартук и, улыбнувшись чему-то неясному, занялась домашними делами.       Целый день на работе Мухит пытался не думать о предмете, который, словно наваждение, не желал отпускать его из своих мыслей. Осмотрев детей в отделении и побеседовав с их родителями, он решил ненадолго отлучиться и отправился в знакомые магазины в надежде найти там глобус. Он уже почти отчаялся, когда в последнем магазине из составленного им мысленно списка, наконец, наткнулся на нужную вещь. Лёгкость конструкции немного удивила его, но в целом он остался доволен покупкой.

В ординаторской, куда он поставил глобус поверх полок с документами, всё, как ему показалось, оставалось нетронутым. Глобус оказался повернут к тому месту, где он обычно сидел.       Выжженная солнцем, окрашенная в светло-коричневый тон часть Африки сливалась с древесным фоном мебели. А огромная Евразия, такая близкая и значимая, оказалась на невидимой стороне шара. За изогнутым контуром Урала, где свет из окна поглощал очертания материка, его мысли начинали рассеиваться.

– Неужели никого не привлек этот глобус? Как же так! – на мгновение пронеслось в его голове, что после, он захотел подойти ближе к нему.

Рассматривая теперь его с близкого расстояния, он немного покачнул его рукой, что будто вся планета колебнулась под рукой Создателя, теряя равновесие. Казалось, глобус ждал чего-то, как ждут некоторые вещи или предметы, к которым еще не притронулись нужные им люди. Люди, которые могли бы раскрыть их скрытую значимость.

– Ах вот, кто принес и поставил этот глобус в ординаторскую? Здравствуй Мухит. Как ты? По таким глобусам нас учили ведь в школе… Ну, рассказывай… Представляешь, Мухит, родители девочки с шестой палаты приходили и возмущались тем, что тебя не назначили лечащим врачом их девочки. Ну, неужели ты не помнишь ту девочку с ДЦП, которую еще зовут таким редким и красивым именем? Грозились тем, что пожалуются наверх…, – быстрым шагом зайдя в ординаторскую, уткнувшись в свои бумаги и не поднимая свою голову, обратился к нему Султан. Через некоторое время он посмотрел на него пристально и решил дополнить свои слова:

– Странно всё же это… Мухит, что ты думаешь касательно этого?

– Эльза… Её зовут Эльза. Да, согласен. Имя действительно редкое и красивое, – коротко ответил он, и, уже собираясь замолчать, вдруг вспомнил, что так и не ответил Султану на его вопрос.

– Спасибо, что спросил. У меня всё в порядке. А у тебя как дела?

Ненадолго задумавшись, затем он решил добавить:

– Но почему родители девочки были возмущены? Им что-то не понравилось в твоём лечении? Ты ведь сам говорил, что наблюдаются положительные сдвиги в её состоянии.

Взяв паузу, затем он твёрдо продолжил:

– Ты знаешь, я всегда был и остаюсь убеждённым: лечащего врача нельзя менять просто так, по желанию. Даже если оно кажется обоснованным. Это может навредить ребёнку.       – Да, ты прав. Но… Есть одно "но", с которым нам, увы, приходится считаться, Мухит. Может, это всё потому, что я ещё молод?

Махнув рукой и, сменив тон, он продолжил с улыбкой:

– Ладно, хватит о работе. Скажи лучше: для кого ты купил этот глобус? Или решил подрабатывать географом? Давай, не тяни, признавайся! Зная тебя, я бы не удивился.

Султан, уже ближе подойдя к Мухиту, похлопал его по плечу:

– А насчёт Эльзы – тебе просто стоит поговорить с её родителями. Они обещали зайти к концу дня.

Мухит вздохнул, бросив взгляд в сторону окна:

– К концу дня? Вот как. А я ведь обещал Мереке, что мы сходим куда-то вместе.

Он на секунду задумался, а потом улыбнулся:

– Султан, ты умеешь не только настроение поднять, но и заставить задуматься. Не скажу, что это у тебя – врождённое… Может, тренируешься тайком? Так что, на что мне сначала отвечать? На вопрос про глобус или про Эльзу и её родителей?

Изобразив притворное возмущение и, с лёгкой иронией в голосе, он стал ждать от Султана очередной фирменной шутки. И не зря – лицо коллеги озарила знакомая тёплая улыбка, будто солнце проникло в ординаторскую.

– Спасибо тебе за эту шутку. Представляешь, слова родителей той девочки меня, по правде говоря, немного задели. Я, конечно, не подал виду. Но ты знаешь – от тебя я всё равно ничего не могу скрыть. Кстати, ты чем занят сегодня вечером?

– Ничем особенным. Сам знаешь, чем обычный семьянин занимается по вечерам – и ещё спрашиваешь,– усмехнулся Мухит.

– Ну ладно, рассказывай про глобус.

– Я купил его, чтобы подарить одному своему маленькому другу. Не спрашивай, как его зовут – идея пришла внезапно, как это у меня обычно бывает. Утром, когда, казалось бы, ничего не предвещало…

– И ты хочешь это рассказывать мне, человеку, который тебя, можно сказать, сто лет знает? Очнись, Мухит! Лучше расскажи это кому-нибудь, кто не в курсе, какой ты на самом деле. Ты же у нас спонтанный от природы. Уверен, что можно сказать, ты с рождения такой… Или я не прав? – рассмеялся он.

– Не знаю даже, как и что ответить тебе, Султан. Кофе будешь?

– Давай, почему бы и нет. Кстати, у тебя ведь скоро отпуск, да? Или я ошибаюсь? Какие планы? Давай лучше поболтаем о приятном. У меня отпуск через пару недель. Заявление начальству уже написано. Собираемся всей семьёй в Египет. Жена и сыновья мечтают увидеть пирамиды. Ты же, кажется, там уже был? Расскажи, как оно там на самом деле. А то мы так далеко ещё ни разу всей семьёй не выбирались.

– До отпуска мне ещё далеко… – с легкой улыбкой ответил Мухит. – Величественные Пирамисы… Что я могу сказать? Непременно побывайте возле них. Да, там должно, наверное, впечатлять… А Эльза в шестой палате, Султан? Думаю, будет лучше, если я зайду к ней. Хотя… Может, пойдём вместе? И не обижайся, что не могу сейчас подробно рассказать о той поездке в Египет. Это было так давно, что я уже сам плохо помню. К тому же я был в Каире, а не в Гизе. Это совсем другое. В следующий раз – обещаю, расскажу всё по душам. Просто… мне кажется, я что-то упускаю. Что-то важное.

– «Пирамисы»? – переспросил Султан, улыбаясь. – Ты хотел сказать «пирамиды»? Хотя, тебя понять можно… У тебя ведь всё спонтанно – как всегда! И как только с тобой уживается Мереке? Ей точно памятник нужен. Ты же вечный ураган с сумбуром в голове. Но я тебя понял. Только не забудь, ты обещал рассказать в деталях про Египет. Кстати, я слышал, туда можно даже зайти внутрь. Или это миф? А Эльза – да, в шестой. Иди один, я задержусь здесь немного. Только прошу тебя, не упоминай при ней её родителей. Уже несколько дней она здесь, но всё ещё не может или не хочет прийти в себя. Постоянно плачет. Вот тут, старина, и нужна твоя светлая голова. Ты уже однажды мне помог. Выручишь и на этот раз, Мухит?

– Да, конечно. Без проблем.

– Вот и спасибо. Тогда ты загляни к девочке, а потом всё обсудим. Лучше утром. Сейчас совсем не успеваю. Видишь, ещё по поручению начальства выехать надо… Наш босс обожает такие "срочные дела". Ты меня понимаешь… До завтра?

– До завтра, – отозвался Мухит, с лёгким раздражением в голосе. – Хотя ты мне об этом не говорил…

Он даже не посмотрел в сторону Султана. Его мысли были заняты другим: он не выпускал из головы идею, которой собирался поделиться с Эльзой. Интуиция подсказывала, что девочка обрадуется его визиту. И особенно тому, что он хотел ей предложить.

Уже немного воодушевлённым, Мухит вышел из ординаторской и широкими шагами зашагал по коридору больницы. Услышав позади себя голоса, он обернулся и заметил родителей, ожидавших своих детей. Вежливо кивнув им, он замедлил шаг, сосредотачиваясь на том, как лучше воплотить в жизнь своё намерение.

В просторной палате, где окна были украшены разноцветными бумажными птицами, солнечный свет, проходя сквозь них, рассыпался по комнате мягкими бликами. Казалось, птицы оживали, отбрасывая на детские кроватки переливчатые тени.

В палате царила тишина. На мгновение показалось, что дети участвуют в особой, ими же придуманной игре – молчать, пряча свою обиду. Обида эта была понятна: на то, что любимые родители оставили их здесь. Пусть и ненадолго – одних.       Мухит заметил Эльзу. Она сидела, задумчиво глядя на пустую соседнюю кровать. Тогда он сделал шаг вперёд и, первым поздоровавшись, постарался привлечь её внимание:

– Здравствуй, Эльза. Как ты себя чувствуешь? Я вот пришёл навестить тебя. У вас в палате так уютно… Красиво, правда?

– Вы? Здравствуйте, доктор, – тихо ответила она, чуть подняв голову и жестом указав на окно с бумажными птицами.

–Эти птички? Неужели тебе они не нравятся? – он подошёл ближе и с улыбкой посмотрел на разноцветные фигурки. – Кто же сделал такой райский уголок? Разве отсюда хочется уходить? Наверняка вы даже дали им имена, да?

Он нарочно обратился ко всем детям в палате, надеясь оживить атмосферу и понять, кто как реагирует.

– Это мама моя… – вдруг прошептала Эльза и напряглась, чуть приподнимаясь в постели.

Мухит сразу почувствовал, что ошибся с темой.

– Знаешь, как здорово, что кто-то так постарался для вас… – мягко сказал он, стараясь уйти от темы родителей. – Эльза, тебе здесь нравится? Ты подружилась с кем-нибудь из ребят?

– Нет. Я не подружилась ни с кем. Они не понимают, когда я что-то говорю. А эта девочка… Она всё время плачет, – грустно сказала Эльза и посмотрела на соседнюю, пустую кровать.

– Наверное, она на процедуре, – мягко ответил Мухит. – А ты не спрашивала, почему она плачет?

– Он посмотрел на других девочек в палате, надеясь, что кто-то поддержит разговор.

– Её зовут Жанар. Она ушла с медсестрой… Она говорит, что всё время голодна…, – откликнулась девочка у окна.

– Правда? Неужели вас плохо кормят? Придётся поругаться с поварами! – попытался пошутить Мухит и посмотрел на Эльзу. – Тебе, наверное, иногда кажется, что все тут злые, да?

Мухит обвёл взглядом всех девочек.

– Но это не так. Все взрослые здесь – и врачи, и медсёстры – хотят только одного: чтобы вы скорее поправились и вернулись домой. Что ты об этом думаешь, Эльза?

– А я… Я смогу снова танцевать, доктор? – неожиданно спросила девочка, чуть надув губы. – Мама сказала, если я тут полечусь, то смогу танцевать. Но у меня болят руки… И ноги… Она замолчала, будто ждала, что её надежду либо разрушат, либо подтвердят.

– Мы с тобой вместе выучим эти движения. Я уверен, ты обязательно научишься танцевать. Главное – терпение. Договорились?

Улыбнувшись и, заметив лёгкий отклик в её взгляде, он продолжил:

– Спасибо тебе… Знаешь, я слышал, ты уже начала пробовать кое-какие движения. Не покажешь мне?

И, словно доверяя ей что-то важное, он понизил голос:

– Мне однажды рассказали про одну девочку из Италии. У неё был тяжёлый диагноз – детский церебральный паралич, спастический тетрапарез. Извиняюсь, это я, врач, – опять сложные слова вырываются… Так вот, она не могла ходить и передвигалась в инвалидной коляске. Но с самого детства мечтала петь.

Он замолчал на секунду и посмотрел на Эльзу.

– Её звали Альфина Фреста. Родители поддержали её мечту, помогли заниматься вокалом. Сейчас она известная оперная певица. Музыка стала для неё всем: голосом, светом, душой… С самого детства она чувствовала особую связь именно с оперой.

Мухит хотел, чтобы эта история зажгла в девочке надежду. И, может быть, не просто вдохновила, а попала в самое сердце. В то самое место, где она хранила свою мечту.

– Да, я тоже очень хочу… Сейчас покажу, – с серьёзным выражением лица сказала Эльза и, преодолевая неловкость, сделала медленное круговое движение, придерживаясь за руку Мухита.

– Вот видишь… Мне понравилось, как ты закружилась, – с теплом сказал он, а затем чуть смущённо добавил:

– А ещё… Я ведь пришёл к тебе не только за этим.

Заметив, как девочка удивлённо посмотрела на него, он поспешил объяснить:

– Я хотел бы познакомить тебя с одним своим другом. Мне кажется, вы бы подружились. Его зовут Канат. Как тебе это имя?

– Он мальчик? Имя у него красивое… Но мальчики всё время бегают. Мне это не нравится. А он хороший?

– Очень хороший. И умный. А ещё – он умеет рассказывать удивительные вещи. Правда, говорит не всегда – только если сам захочет. Иногда он стесняется, особенно когда вокруг много людей. Но он умеет слушать. Очень внимательно. А ещё… У него дома есть белый щенок. Маленький. С чёрным, смешным носом.

– Щенок? Я даже не знаю… – Эльза замолчала задумавшись. – Я бы хотела посмотреть на него. Я, между прочим, щенков не боюсь!

– Спасибо тебе, Эльза. Тогда договорились.

Повернувшись к остальным и улыбнувшись, он попрощался:

– До свидания, девочки.

Направляясь к выходу, он заметил в коридоре девочку, которая только что отсутствовала в палате. Она шла рядом с медсестрой. Мухит вежливо поздоровался, пропустил их вперёд и, чуть замедлив шаг, вышел следом, погружённый в свои мысли.

Приближаясь к ординаторской, он заметил родителей Эльзы. Подправив халат, Мухит ускорил шаг.

Разговор оказался недолгим. Выслушав их обеспокоенность за дочь, он спокойно и уверенно изложил своё мнение:

– Хорошо, что вы пришли немного раньше. Я боялся, что придётся задерживаться, чтобы дождаться вас. С самого первого дня я заметил, что у вашей дочери особенное мышление. Она очень умная, чувствительная и тонко воспринимает всё, что происходит вокруг. Сейчас мне важно детально изучить, какое лечение ей назначалось, и какие промежуточные результаты уже есть. Это, безусловно, важно. Но, как ни странно, в данный момент ключевым для неё может стать совсем другое. Ей нужен разговор… Просто живое общение – спокойное, безопасное, человеческое. Это может показаться слишком простым, но такие разговоры помогают детям почувствовать себя услышанными и нужными. Иногда достаточно того, чтобы рядом оказался кто-то, кто не будет торопить или оценивать, а просто выслушает. Для ребёнка, особенно находящегося в больнице, это может оказаться мощной поддержкой. И если мы создадим для неё такую возможность – просто говорить, делиться, доверять – это станет основой для дальнейшего прогресса. Мы, как врачи, «подхватим это движение» и поможем ей продвигаться дальше. Простите за такие формулировки. Иногда мне нравится выражаться немного необычно. Работа такая – искать смыслы и доносить их по-особенному. Мои знакомые давно привыкли к этому, – добавил он с лёгкой улыбкой.

– Я даже немного растерялась от того, что услышала… Представьте, доктор Мухит, я совсем забыла, что хотела у вас спросить, – сказала женщина с лёгкой улыбкой. – Надеюсь, ничего, что я обратилась к вам просто «доктор»? Кажется, не только пациенты, но и ваши коллеги называют вас так. Простите, если перебила. Мы бы хотели выслушать вас до конца.

Мухит кивнул, приветливо улыбнувшись:

– Конечно. Я рад, что вы так откровенны. Продолжу. Я невролог. Наверное, поэтому всегда стараюсь заглянуть ребёнку в глаза. Для меня всё начинается с этого. Не просто как с метафоры, что «глаза – зеркало души» или «мозг, обращённый наружу», как иногда говорят в нашей профессии. А потому что именно в глазах можно заметить то, что ребёнок ещё не может выразить словами.

Сделав небольшую паузу, он продолжил:

– Они, дети, понимают больше, чем мы думаем. Иногда в их взгляде – одиночество и отчуждённость, как будто они уже чувствуют себя не в своей среде. А ведь даже у взрослых, казалось бы, успешных и умных людей, бывает так, что им не с кем поделиться своими мыслями. Это очень тяжёлое ощущение – быть один на один со своими переживаниями. А у детей всё ещё сложнее. Они не всегда умеют говорить о боли или тревоге. Они молчат… Замыкаются… Уходят в себя.

Посмотрев на родителей, он понял, что некоторые важные слова, которые должны были быть сказаны, так и не прозвучали. И в этот момент он решил сказать их:

– Для меня каждый ребёнок – это чудо. Каждый – это пример того, как за внешними трудностями может скрываться глубокий внутренний мир. Иногда прогресс не виден сразу. Но это не значит, что его нет. Просто нужно научиться «слышать» ребёнка иначе. Через жесты, взгляд, молчание. Я стараюсь именно так подходить к своей работе.

Мухит чуть улыбнулся и добавил:

– Надеюсь, я не утомил вас своими словами. Просто иногда важно не только лечить, но и говорить. И быть услышанным. И ребёнку, и нам – взрослым.

– Вы так красиво всё сказали…

– Спасибо. Знаете, я вспоминаю одну девочку, которую лечил несколько лет назад. У неё была редкая форма аутизма. Она не говорила с младенчества, проявляла стереотипные движения, приступы агрессии и глубокую отстранённость. Даже для меня, с моим опытом, это был уникальный случай. Врачи тогда считали, что её мышление будет сильно отличаться от привычного. А ещё, у неё была апраксия речи, то есть она не могла управлять речевыми мышцами, хотя в голове, как позже выяснилось, формулировала мысли вполне чётко. Мне тогда пришло в голову попробовать научить её печатать на клавиатуре. И что важно, её родители меня поддержали. Было нелегко, но она была настойчива. И вот – первые фразы: «Мама, я хочу воды», «Мне больно от громких звуков». Эти простые предложения, были настоящим прорывом. И что оказалось? У неё яркое мышление, чувство юмора, эмоциональная глубина. Главное, она обрела возможность выражать себя. А это бесценно.

Он сделал короткую паузу, потом продолжил:

– Я понимаю, как сегодня тяжело родителям. Мы живём в мире, где дети буквально прилипают к экранам. Смартфон стал их "окном в мир". Но важно помнить: ничто не заменит живого общения. Ни для них, ни для нас – взрослых. Мы все нуждаемся в том, чтобы нас услышали.

Теперь он захотел посмотреть в глаза собеседникам:

– Вы хотели что-то сказать? Пожалуйста, не сдерживайтесь. Я всегда говорю родителям – лучше выговориться. Я здесь, чтобы слушать.

– Знаете, но ведь наша дочь не аутистка… Она же болеет ДЦП. Неужели и в нашем случае, нам надо действовать так же? – вырвалось удивленно у отца девочки, на что Мухит немного улыбнулся.

– Да, вы абсолютно правы, что обратили внимание на это. Я понимаю, откуда возник вопрос, и хочу пояснить: ваша дочь, конечно, не страдает аутизмом, у неё другой диагноз – детский церебральный паралич. Однако в лечении и, особенно в реабилитации, некоторые терапевтические подходы могут быть схожими у детей с разными диагнозами. Например, физическая терапия важна как при ДЦП, так и при аутизме. При ДЦП она помогает улучшать двигательную активность, при аутизме – развивает координацию и сенсорную чувствительность. Логопедическая работа – также общая область: у детей с ДЦП могут быть нарушения речи из-за поражений определённых участков мозга, а детям с аутизмом нужна поддержка в формировании коммуникативных навыков. Эрготерапия – ещё одно важное направление. Она помогает детям адаптироваться к повседневной жизни, учит навыкам самообслуживания, развивает моторику, что ценно для детей с любыми сложностями в развитии. Конечно, между этими диагнозами огромная разница, и подходы адаптируются индивидуально. Просто я привёл пример, чтобы показать: за диагнозами всегда стоят живые дети, и мы, врачи, стремимся не ограничиваться рамками, а искать лучшие пути помощи с учётом всех сторон: физических, эмоциональных, речевых. Не волнуйтесь, если вы почувствовали, что я отошёл от темы, я всегда готов объяснить более чётко. Если будет интересно, вы сможете ознакомиться и с другими методиками. Они доступны в открытых источниках. А главное сейчас – мы вместе, и я помогу вам пройти через всё это.

– Да, касательно этого, нам об этом говорили и прежние врачи, которые осматривали нашу дочь, – сдержанно кивнул отец.

– Ну вот, вы спросили, а я ответил, – спокойно произнёс Мухит. – Понимаю: больше всего нас пугает неизвестность. Но хочу сказать одно – доверьтесь специалистам. Мы глубже погружены в эти процессы, нам действительно виднее, как и что происходит внутри организма. Иногда просто нужно немного времени и терпения.

Мухит сделал лёгкий вдох, выпрямился и вдруг заметил в коридоре Мереке. Подняв руку, он дал ей знак, и она, остановившись, кивнула в ответ.

– Спасибо вам большое, доктор… Всё, что вы сказали, было таким важным и понятным. До этой встречи мы чувствовали сильное напряжение, тревогу… А сейчас, как будто стало легче. Вы развеяли наши сомнения, – произнесла мать девочки, пытаясь справиться с эмоциями. – Мы бы очень хотели, чтобы именно вы стали лечащим врачом нашей Эльзы. Может, это просто родительское чувство, хотеть лучшего и сразу… Но мне кажется, что с вами её выздоровление пойдёт пусть не сразу в гору, но всё же, спокойнее и увереннее. Хочется в это верить…

Она достала из кармана платочек и вытерла слёзы, набежавшие от облегчения.

– Вы, наверное, спешите… Спасибо вам за вашу доброту и терпение.

– Хорошо. Спасибо и вам. За то, что выслушали. Сейчас это редкость. Я завтра дежурю. Обязательно внимательно посмотрю её документы. Честно говоря, мне и самому уже интересно вникнуть и сделать кое-какие пометки. Контакты мои у вас есть, верно? И ещё, постарайтесь не расстраиваться. Вы же сейчас идёте к ней. А значит, надо держаться. Правда ведь?

Шутливо улыбнувшись, он пожал им руки и, попрощавшись, направился к Мереке, которая терпеливо ждала его в коридоре.

Позже, за ужином, он захотел рассказать о том, как прошёл день, но Мереке и Карлыгаш, посмеиваясь, обсуждали что-то своё тихо, по-домашнему. «Как хорошо, что рядом есть такие люди», – мелькнула у него мысль. И в этой простоте, в этих тихих будничных чудесах, он вдруг понял одну простую истину: счастье, пусть негромкое и незаметное, оно у него есть.

Глава 2. Маяки

       Каждый его рабочий день был по-своему особенным. Не из-за событий, что, словно вихрь, подхватывали его, и не из-за каких-то перемен. Просто потому, что он сам этого хотел. В каждом дне он заново находил оттенки звуков, в голосах коллег знакомые мотивы песен, а в рутине – ритм, в такт которому билось его сердце.

Он приходил на работу рано не из долга, а потому что любил эти тихие минуты: когда дети, ещё сонные, потягивались в постелях, мягкий свет пробивался в окна, а кофе пах особенным утренним теплом. Иногда он всё же опаздывал. Тогда он извинялся перед коллегами, но те, улыбаясь, молча хлопали его по плечу. Некоторые из близких коллег позволяли себе язвительные шутки, но он старался не обращать на это внимания.

И сегодня, направляясь в ординаторскую, он вспомнил про оставленный на верхней полке глобус. Магический шар, на который достаточно взглянуть, и вот ты уже пересекаешь материки и океаны, представляешь себя счастливым… Словно снова ребёнок: с пыльными коленками приходишь домой и, сияя, показываешь родителям своё сокровище – камешки в форме рыцарей или палку, похожую на меч.

Иногда он закрывал глаза в обеденный перерыв и видел, как бежит босиком по горячему, обжигающему пятки песку. В кармане засахаренная конфета, а неподалёку, в высокой траве, затаившись в тени, поёт свою грустную песню жаворонок.

Это мгновение счастья не было чем-то грандиозным. Оно было простым. Настоящим. Тем самым, когда ты слышишь, как хрустит под ногами лёд, и машинально озираешься вокруг в поисках людей. Пусть незнакомых, но добрых. Тех, кто готов протянуть руку, если станет тяжело. Тогда он улыбался. Не всерьёз, а по-детски, искоса, будто украдкой, разглядывая каждого с теплом.

Да, сегодня он спешил за глобусом. Подарком, который собирался вручить одному особому ребёнку. Тому самому мальчику, который, доверившись ему, однажды открыл своё сердце.

Мысленно он уже готовил ответ на возможный вопрос: зачем доктору глобус? И в этот момент он не сразу заметил, как рядом остановилась медсестра.

– Вас внизу ждёт мальчик и его мама. Они сказали, что вы должны их сегодня принять, – тихо сообщила она.

– Спасибо тебе большое. Да, я их жду… Проведи их, пожалуйста, в мой кабинет, – ответил он немного взволнованным голосом и, бросив короткий взгляд на глобус, подождал, пока медсестра выйдет из ординаторской.

Поднявшись с места, он направился в свой рабочий кабинет. Через несколько минут в кабинет вошёл Канат с мамой.

– Здравствуйте. Как вы? Как ваше здоровье? – мягко обратился он к женщине, краем глаза наблюдая за мальчиком. – Привет, Канат. Мне кажется, ты подрос. Как у тебя дела?

Он сделал паузу, затем протянул мальчику аккуратно завернутый глобус.

– Вот, это тебе. Помнишь, мы как-то говорили о мире. Большом, загадочном, без границ? Так вот, это он…

Мухит немного улыбнулся.

– Это глобус. По нему нас в школе учили географии. Так называется школьный предмет о странах, морях и континентах. Теперь он твой.

Канат взял глобус обеими руками, подержал не много, а затем, не зная, что с ним делать, передал маме.

– У меня день рождения, мама? – спросил он удивлённо.

Мама ничего не сказала. Только погладила его по голове.

– Нет, просто мне захотелось тебе это подарить, – сказал доктор. – Иногда бывает так: ты что-то видишь и сразу понимаешь – это нужно не тебе, а кому-то другому.

Он наклонился к мальчику:

– Представь, Канат: ты держишь в руках целую планету. Её можно изучать. И она всегда будет с тобой. Дома поставь её на самое видное место и рассматривай, исследуй. Может быть, со временем ты её полюбишь.

Через некоторое время, когда мальчик уже с интересом разглядывал глобус, он выпрямился и решил снова обратиться к нему.

– Ты принимаешь лекарства, которые я тебе назначал? Молодец. Главное, продолжай делать то, чему мы с тобой учились. Хорошо?

– Папа, мне сложно это объяснить… Я слышал, как взрослые, наши соседи, говорили, что меня неправильно лечат…

– Ты принимаешь таблетки?

– Да… Мама даёт их мне, а я не всегда хочу их глотать. Тогда она расстраивается.

– Канат, Канатик… Ты должен слушаться маму. Не огорчай её.

Он погладил мальчика по голове.

– А как твой щенок? Играешь с ним?

– Он плохо меня слушается… Мне нужен поводок. Да, поводок.

Канат замолчал, потом тихо добавил:

– Я помню, что вы мне говорили. Вы всегда много думаете…

– О тебе? Это так… Ты всё хорошо подмечаешь. Я, правда, люблю размышлять. А о чём ты больше всего любишь думать? О чём любишь размышлять?

– Я люблю головоломки. Мне нравится там всё разгадывать.

– Мы с тобой в этом похожи. Не скажу, что в них я особо преуспел, как ты. Но всё равно, не хочу отставать от тебя я… Поэтому стараюсь, как могу… Видишь, как здорово?

– Но я, наверное, их люблю даже сильнее, чем вы…

Мухит улыбнулся:

– Тогда знаешь что? Давай будем друг для друга настоящими головоломками.

– Я не знаю… – задумчиво протянул Канат. – Спасибо вам за глобус. Он красивый… И он большой…

– Пожалуйста, Канат. Узнавай про мир как можно больше. А когда мы снова увидимся, я покажу тебе на нём целые континенты, океаны и страны. Ты удивишься, я обещаю.       – Пусть Канат немного посидит и поразглядывает глобус. Может, выйдем и немного поговорим с вами наедине? Думаю, так будет лучше, – предложил Мухит женщине и заметил, как она кивнула и поднялась.

– Сынок, я выйду ненадолго. Побеседую с доктором, – тихо сказала она, нежно проведя рукой по его спине.

За дверью Мухит заговорил первым:

– Я понимаю, что из-за моей занятости не так часто навещаю вас дома, как раньше. Но всё же… Вы продолжаете следовать тем рекомендациям, которые я давал? Насчёт добавок и занятий в том частном медицинском центре?

– Да, я стараюсь делать всё, как вы сказали. Но, честно говоря, нам тяжело. Все занятия – и по сенсорной интеграции, и у нейрологопеда, платные. Я не жалуюсь… Просто вчера, я разговаривала там с одной мамой. Она тоже водит туда свою дочку. У наших детей схожий диагноз. Хотя я о чём? Туда ведь обращаются родители детей только с этим диагнозом… Так вот, она рыдала… Сказала, что больше не может платить, и от отчаяния ей пришлось положить малышку в психиатрическую больницу.

Женщина на мгновение замолчала, бросив взгляд в приоткрытую дверь, где её сын, поглощённый глобусом, что-то рассматривал.

– Я воспитываю сына одна. И я всё чаще ловлю себя на мысли: а если вдруг со мной что-то случится? Кто тогда будет рядом с ним? Кто позаботится о моём сыне, доктор? Для любой матери рождение ребёнка – это, без сомнения, одно из самых прекрасных и значимых событий в жизни. Но почему же, несмотря на это, так часто на первом плане оказывается лишь одно желание, чтобы ребёнок был здоровым? Мы всё чаще воспринимаем рождение как нечто должное, забывая, что сама возможность дать жизнь – это уже дар, не подвластный человеческому контролю. Забываем, что каждый ребёнок – это не проект, не идеал, а чудо, пришедшее в этот мир со своим предназначением. Может быть, дело в страхе…

– В страхе перед неизвестностью, перед болью, перед трудностями, которые может принести особенный ребёнок. Вы же это хотели сказать? Я убеждён, что любовь к ребёнку не должна зависеть от ожиданий? Разве не в безусловном принятии и есть подлинный смысл родительства? Мы разучились видеть в рождении не просто физиологический факт, а проявление чуда, доверия жизни к человеку. И, возможно, именно это стоит вспомнить каждому из нас.

– Вы поняли меня. И за это вам огромное спасибо.

– Пожалуйста. Всё же не думайте плохо о себе или о Канате… Конечно, я не могу вас заставить изменить мысли. Но всё же прошу: не позволяйте плохим мыслям одолевать вас. Хотя бы при мне… Позвольте мне быть рядом, ведь я действительно привязался к вашему сыну. А ещё… Он называет меня по-особенному… Вы не представляете, как это трогает меня. Ни один ребёнок раньше так ко мне не обращался.

Женщина медленно выдохнула, опуская глаза:

– Когда мой супруг и папа Каната покинул нас, я была потрясена наступившей тишиной. Знаете, пока кто-то рядом, жизнь наполнена звуками и у неё есть свой ритм. Ты слышишь знакомые звуки: шаги, скрип обуви, даже ворчание или кашель… И вдруг, всё в одночасье замолкает. Возникает тишина, которая давит. С тех пор я всё время ищу, чем бы заполнить этот тихий ад.

Замолчав на секунду, она взглянула на своего сына:

– Я сейчас не о Канате. Это другое. Но вы тоже подумайте. Не заглушаете ли вы свою собственную тишину? Ту, что внутри вас?

Она попыталась улыбнуться, но Мухит сумел в этот миг почувствовать, как много усилий ей это стоило.

– Я понимаю вас, – ответил он тихо. – И, если честно, мне нечего добавить. Поймите и вы: всё, что я делаю – ради выздоровления вашего сына. Это моя единственная цель. Я обещаю, что отдам все силы и знания, чтобы помочь ему.

Поздоровавшись с проходящими мимо коллегами, он снова взглянул в сторону мальчика, увлечённо рассматривающего глобус.

– Глобус ему, похоже, очень понравился. Он так долго не отрывает от него глаз… И мне это приятно. Вы очень хороший человек, Мухит. Знаете, ваши слова мне даже излишни. Вы и так всё доказали. Я верю вам по-настоящему. Спасибо ещё раз вам, доктор.

– Это вам спасибо за доверие. А это… – он протянул ей небольшой свёрток. – Не смейте отказываться, обижусь. Это для Каната. А здесь – мои новые назначения. Я потом всё объясню по телефону. Ну что, пойдёмте к нему?

С минуту она стояла в растерянности, глядя на свёрток в руках. Она не знала, как реагировать. Но вдруг, из-за двери раздался пронзительный детский крик из соседней палаты. Женщина вздрогнула, будто её вырвали из сна, и сказала:

– Бедные дети… Как жаль их всех… Спасибо вам за всё.

Она пошла следом за врачом, села в кресло и, чуть склонив голову, всё пыталась понять, что же хотел тот плачущий ребёнок.

– Не обращайте внимания на шум, – мягко сказал Мухит. – По вашей реакции видно: вам всё ещё тяжело здесь.

Мухит повернулся к Канату:

– Ну что, Канат, мой подарок тебя увлёк? Покажи, что ты там рассматриваешь…

– Там кому-то больно… Я не могу найти наш город. Помогите мне… – запинаясь, но, не отрывая взгляда от глобуса, прошептал Канат.

В этот миг он неожиданно напомнил Мухиту его собственного сына. Сына, которого не стало с ними из-за трагической случайности… Не подав виду, Мухит подошёл ближе и, чуть дрогнувшей рукой, молча указал на мелкими буквами написанное слово «Кызылорда». Сев за стол, он продолжил наблюдать за мальчиком, погружаясь в мысли. В глубокие, тяжелые мысли, что делали боль в его сердце всё острее.

Вдруг, будто что-то вспомнив, он быстро вытер лицо платком и тихо сказал:

– Знаешь, Канат… Я ведь чуть не забыл. Я обещал одной девочке познакомить её с тобой. Её зовут Эльза. Красивое имя, правда? Она, как и ты, особенная. Хочешь, сходим к ней? Просто познакомитесь. Я говорил ей, что ты самый умный мальчик на свете. Но она тоже не простая. Представь, что это как задание, как головоломка…

– Я всё помню… Как головоломку? Хорошо тогда. Только… Пусть он останется тут, – он посмотрел на глобус. – Я не хочу показывать его… И ещё… Девочки часто кричат, а я этого не люблю. Она такая, папа? Мама, можно мне посмотреть на неё?

– Конечно, иди, сынок. Ты же с доктором. Я подожду вас здесь, – мягко сказала мама и, улыбнувшись через усталость, перевела взгляд на Мухита. – Вы не против?

– Вы ещё спрашиваете? Конечно, не против. Это займёт немного времени. Палата совсем рядом.

Они взялись за руки, и вышли из кабинета, направляясь к палате Эльзы. Там, в тишине, маленькая девочка, ничего не подозревая, лежала на кровати и с грустью разглядывала бумажных птиц, развешанных на окне.

– Здравствуйте, дети, – поздоровался Мухит, входя в палату. Он подвёл Каната к стулу и усадил его рядом с Эльзой.

Девочки оживились, заметив незнакомого мальчика. Они с интересом разглядывали его.

– Канат, поздоровайся с девочками. Видишь, они ждут этого.

– Эльза, присядь поближе, – обратился он к ней мягко.       – А я пока осмотрю остальных. Не обращайте на меня внимания.

Эльза поднялась в кровати, чтобы лучше разглядеть гостя.

– Значит, тебя зовут Канат? Но почему ты здесь? Ты тоже лечишься?

– Нет… Аутизм… У меня аутизм. Я боюсь звуков, – прошептал он, не поднимая головы, проводя пальцами по рисункам на её одеяле.

– Я забыла… Хочешь яб-ло-ко, Канат? Возьми.

– Здесь тоже нарисованы яблоки. Можно я буду называть тебя Фена?

– Фена? Это странно. Почему ты так хочешь?

В этот момент вмешался Мухит, стараясь разрядить атмосферу:

– Ну что, интересно было поговорить? Канат, твоя мама, наверное, уже ждёт тебя?

Эльза нахмурилась:

– Доктор, почему он назвал меня Фена? Я же Эльза! Это нормально? Но… Не ругайте его.

– Видишь, Эльза… Канат, как и вы все – особенный. Я уверен, в следующий раз он расскажет тебе про Фену. Правда, Канат? – он дружески похлопал мальчика по плечу, но тот отвернулся.

В палате повисла тишина. Даже другие девочки перестали шуметь, прислушиваясь к разговору. Чтобы снять напряжение, Мухит улыбнулся и задал вопрос, надеясь, что Канат ответит:

– Мне кажется, Фена любит танцевать. Причём танцует она особенно красиво. И ещё – она любит смеяться. Правда, Канат?

– Да, она любит танцевать… Но мама меня ждёт… – тихо отозвался Канат, и Мухит облегчённо вздохнул.

– Если она танцует, тогда я хочу быть Феной! Канат, спасибо тебе, – с радостной улыбкой сказала Эльза и посмотрела на девочек в палате.

Попрощавшись с детьми, Мухит и Канат вышли в коридор и направились к ожидавшей их матери. Они шли молча, и Мухит, пользуясь редкой возможностью тишины, погрузился в мысли: как могла бы сложиться его жизнь, если бы всё пошло иначе, и он не встретился бы с этим мальчиком? Он не замечал, как снова начинал проецировать на мальчика собственные вопросы, на которые сам давно не искал ответов.

Мама Каната встретила их усталой, но искренней улыбкой. В её взгляде смешались благодарность и тревога, как у любого родителя, принимающего чужую помощь.

Взяв сына за руку, она мягко обратилась к Мухиту:

– Знаете, я хотела вам кое-что сказать. Мой сын часто говорит о вас. Он просит меня рассказывать о вас снова и снова. Я благодарна вам за всё, что вы для него сделали. И всё же… Я не могу принять вашу помощь. Я оставила пакет на вашем столе. Мне кажется, будет неправильно, если я приму его. На свете нет ничего ценнее, чем протянутая в трудный момент рука… Но, наоборот, это я должна быть вам благодарна, а не вы нам.

– Зачем вы так сделали? Почему? Я ведь хотел только помочь. Этим поступком вы разбили мне сердце. Как мне теперь смотреть в глаза Канату, зная, что его мать нуждается в помощи, а я…

– Вы хороший человек. Мне кажется, в вас есть то, что даёт людям надежду. Я бы хотела, чтобы мой сын стал на вас похож. Ах да, я не говорила – нам придётся на время пожить у моей младшей сестры. У неё тоже дети, и скоро каникулы. Думаю, общение с ними пойдёт Канату на пользу. Что вы думаете об этом?

Закончив, она замолчала. В её голосе прозвучала какая-то нотка прощания и это кольнуло в сердце Мухита. Её слова отозвались в нём, как тонкая, тревожная струна. Он понял: молчать теперь было нельзя.

– Да, ваша сестра, должно быть, очень близко к сердцу принимает вашу боль. Её невозможно упрекать, ведь она хочет добра вам и вашему сыну… Но Канату необходимы специализированные занятия. Их нельзя пропускать. Самый главный фактор в лечении, не только соблюдение моих и других рекомендаций, хотя это, безусловно, важно. Есть нечто более ценное. Это время. Нельзя надеяться на «авось» и думать, что всё можно будет наверстать позже… А то, что он начал рисовать? Важно не то, как он рисует. Главное, он взял в руки кисть. Он прислушался. Сауле, вы хорошая мама. А он, удивительный мальчик. Конечно, вы правы. Ему необходимо общение. Но общение под контролем специалиста – это не каприз, а необходимость.

– Я занимаюсь с сыном, но прогресса ведь нет… У меня опускаются руки… Как-то раз я не сдержалась и сказала ему, что никому мы не нужны. Что нас никто не любит. И знаете, что он мне ответил? Он сказал: «А кто меня таким родил? Это вы не выполнили свои обязанности. Это ваша вина, а я за неё расплачиваюсь». После этих слов я не нахожу себе места. Я действительно виню себя за то, что он у меня такой. Каждую ночь я засыпаю и просыпаюсь в слезах, доктор. Где нам искать помощь? Если у вас есть ответ, скажите мне его, пожалуйста…       – Я понимаю вас… Но вы должны помочь ему не только усилиями, но и терпением. Вы думаете, прогресс должен быть постоянным? Нет. Навыки развиваются постепенно, как по ступенькам. Мы медленно поднимаемся вверх. Часто, когда встречаем преграды, хочется сдаться. Но стоит их преодолеть, и ребёнок делает скачок. Многие этого не осознают и сдаются раньше времени.

– Если бы всё зависело от меня… – прошептала она почти неслышно.

– От неправильного к себе воздействия он может совсем закрыться, тем самым, всё, что было наработано месяцами, оно пропадет за зря. Подумайте еще раз над моими словами. Прошу, только не принимайте опрометчивых решений. Хорошо? Вы не приемлете от меня помощь. Но я же вправе дать вам дельный свой совет! Неужели вы мне не верите? Я же ведь врач… Врач вашего сына! Помните я говорил вам, и вы ведь соглашались тогда со мной,  что необучаемых детей не существует? Ну, вспомните… Прячась от трудностей, вы никогда не решите поставленной задачи. Мне жаль, что вы так, на полпути, сломались. Позвоните мне на днях. Я буду ждать от вас звонка, – холодно высказав свои слова, сдерживая внутреннее свое негодование, он протянул свою руку, чтобы погладить голову Канат и быстро зашел в свой кабинет.

Снова и снова, перебирая в голове все высказанные  ими  слова, вдруг он заметил, как на столе, будто застигнутый врасплох, неуверенно озираясь по сторонам, стоял подаренный мальчику глобус. Он захотел дотронуться до него, но что-то его остановило.

– Неужели она оставила его намеренно? Но, почему? Может она забыла его? – вновь и вновь мысли, словно острые нити, сплетаясь, резали его сознание. С каждым всплеском воспоминаний, с каждой новой мыслью, напряжение внутри только нарастало, будто древнее и забытое пыталось вырваться наружу.

Он взглянул снова на шар. Тот больше не казался безобидным – реки, что должны были наполнять живительной влагой всё живое, теперь будто врезались в поверхность, оставляя за собой лишь трещины и разломы. Он дышал как живой. Он жил своей, чуждой человеку жизнью. Холодная волна прокатилось по телу. Мир перед глазами менялся. Как менялся и он: кровь приливала к каждому мускулу, и тело хотело испытать боль. Боль, которую он заслуживал. Заслуживал, как никто! Которая давила бы изнутри, ломала бы его мысли, превращая их в обломки прошлого… Теперь он стоял перед зияющим разломом равнодушно, как природа смотрит на страдания человека. Всё вокруг говорило само за себя. Кругом раскинулась пустота. Манящая, обещающая растворить в себе все тревоги… Но упорно отказывавшаяся унести с собой тяжесть мыслей и чувств.

– Ты здесь? Я звонил тебе… У тебя всё хорошо, Мухит? Тебя все там внизу обыскались. Эй, что с тобой случилось? На тебе же лица нет, Мухит? Ты похож на привидение. Дружище, выпей воды. Ну, вот держи, – налив в стакан воды и протянув его, обратился к нему Есет.

– Ну, точно, ты сегодня явно заработался. Впервые вижу тебя таким. Давай, рассказывай – случилось что-то серьёзное? – продолжил Есет, подсев рядом и похлопав его по спине.

Есет был его давним другом, немного старше по возрасту. Он работал рентгенологом. Его кабинет находился в соседнем корпусе, и из окна он мог видеть, на рабочем ли месте сейчас Мухит.

– Есет, знаешь, есть такое выражение, и ты его должен был слышать: «обескураживающий удар». Да или нет? – неожиданным образом он задал ему свой вопрос, чем не на шутку, заставил того удивиться.

– Что это значит твоё «да или нет»? Если ты насчет того, что к нам собирается приехать комиссия с министерства, то я уже в курсе тех новостей… Так ведь мы рядом сидели на той планерке… Я же говорю всегда, что тебе не надо так выкладываться на работе. Дружище, если каждый раз будешь так переживать о своем, то когда-нибудь просто сломаешься, и тебя попросту не станет. Или всё же дело в ином? Зачем тебе такие условности и формулировки? И всё же у тебя уютно. Смотрю, ты хорошо устроился… Сидишь и подсматриваешь на свою красивую карту. Наверное, это расслабляет. Кстати, откуда он? В прошлый раз его ведь не было. Это я точно знаю, – после своих слов, он задумчиво посмотрел на него, желая дождаться от него ответа.

– Да, ты прав, тут уютно… Особенно, если ты не любишь солнце, свежий воздух и плесень… Этот, так называемый школьный атрибут, был моим подарком одному мальчику. Подарком, который был отклонен ими… В смысле ее мамой… В этом-то и  причина, что ты видишь меня таким сейчас. Никогда я не ощущал себя таким отвергнутым. Ничтожно отвергнутым…, – холодно ответил Мухит и опустил свою голову.

– А знаешь, каково это: ощутить себя в тот момент? – продолжил он и, медленно, подняв свою голову, уже посмотрел на него.

– То не плесень! Совсем видать сбили с толку тебя, что всюду уже мерещится плесень. Откуда ей взяться, если здание нашей больницы совсем новое. А стоит ли мне знать это? Как ты там говоришь? Вас самих, неврологов, надо лечить! И лечить прежде ваши головы! Не то сидите и пыль пускаете… Нужны ли мне эти ощущения? Не зацикливайся ты так на людях… Кто их знает: может они не хотели тебя расстраивать, но все вышло из-под контроля? Дружище,  почему же ты не стараешься видеть во всём позитива? Значит тебе надо обратно поговорить с ними… Тогда и вручишь им, ну скажем, позабытый оставленный их подарок. Или просто оставишь там его на видном месте, раз так тебе не терпится подарить его обратно им…  Если ты так сильно хочешь его передать, есть ведь и другие способы… Скажи им, что они…, – на мгновенье он застыл, не зная, как дальше реагировать.  Мухит, тем временем, изменившим в лице, встал и захотел что-то добавить свое:

– Ну да, точно. Как же я не додумался до этого? Его мать ведь точно могла забыть забрать этот глобус. А Канату он понравился сразу… Ну и все мы так порой поступаем, когда наша голова забита всякой ерундой… Спасибо друг. Извини, ну а ты по каким тут делам? А я и не спросил то тебя. Что-то важное у тебя ко мне?

– Возле тебя любой забудет про своё. Впрочем, я вспомнил… В моей машине что-то барахлит. Я бы хотел, чтобы ты  вечером глянул бы… Не нравится мне вся эта возня с машиной. То одно, то другое ломается… Ну что скажешь: получится  ли у тебя вырваться и найти время помочь другу? Да даже, коллеге… Заодно и поговорили бы у меня по душам. Пожалуйста, не тяни и дай мне свой ответ. Так что? Или мне так и стоять, дожидаясь твоего ответа? – задав свой вопрос и чуть огорчившись не последовавшему сразу от него ответа, он повернулся, и решил было покинуть его кабинет, но Мухит, вовремя придя в себя, его остановил.

– Извини меня. Немного задумался. Так бывает, когда вроде всё расставил по местам в задуманном деле, но некоторые детали, всё же, не дают твоему мозгу успокоиться. Да, конечно, я зайду вечером к тебе. Значит ты сегодня не на машине? Хочешь, я подвезу тебя? И, кстати, я, как невролог, должен тебя осмотреть. По поводу предполагаемых профессиональных заболеваний сотрудников в рамках проведения обязательных периодических медицинских осмотров. Так что, сбор анамнеза с уточнением условий труда, длительности профессионального стажа и жалоб…, – Мухит, после этих своих слов, не выдержав, приятно растянулся в улыбке и посмотрел, как он неотрывно продолжил смотреть на глобус на столе.

И когда, Мухит, не успев договорить свою фразу, остановился, Есет рассмеялся и ответил:

– Упаси бог! Нет, нет и нет! Этого никогда не случится, дружище. Чтобы ты меня рассмотрел под микроскопом? Ну и рассмешил ты меня, Мухит. Засиделись мы с тобой тут… И все же, знаешь, я рад, что вижу прежнего тебя. У меня к тебе просьба – не смей себя жалеть никогда! В этом мире всё преходяще. Все образуется! Мы, как никто, нужны своим близким и детям, которые смотрят на нас тут и верят, что мы их спасем. Я прав, Мухит? Вот не верю я, хоть убей меня, что его могли вот так просто  не взять… Что скажешь?

Задав ему в конце свой вопрос, он посмотрел на него и следом на глобус. На этих словах они вышли с его кабинета и направились к лестнице. Во дворе его поджидала супруга, которая, завидев своего коллегу Есета, мило с ним поздоровалась, следом начала расспрашивать его о делах на работе.

Теплая беседа скрашивала тяжелый рабочий день, и, может быть, именно поэтому, каждый из них хотел как можно скорее вернуться домой. Окунуться в знакомую, уютную обстановку, где не нужно было  подстраиваться под других людей и можно просто быть собой. Там ждала любимая чашка чая, давно отложенная на потом книга и тишина, словно она мягким пледом могла укутывать мысли, позволяя каждой из них расправить крылья. В этом уютном коконе времени не было спешки и суеты. Лишь покой, аромат жасмина в чае и шелест страниц той позабытой книги, которая знала, как утешать сознание лучше слов.

Позже вечером, вспомнив о просьбе Есета помочь с ремонтом машины, он поехал к нему и вернулся домой уже ближе к ночи.

Уже в постели, укутываясь в одеяло и проваливаясь в объятия сна, он захотел снова представить все случившееся за сегодня и тихо произнес:

– А знаешь, все-таки мне нравится, как устроена эта жизнь. Вся наша жизнь – это путь к своему счастью. Путь познания себя. Путь вопросов и ответов. Неужели, в этом и есть смысл жизни, Мереке?

– Дорогой, почему ты говоришь смыслами? На работе случилось что-то необычное? Ты всегда делал то, что тебе хотелось.

– Мне с этим всегда легко жилось. Потому всё, что я ни делаю, это для своего удовольствия. Пусть это немного прозвучит дико и странновато, но я называю это эгоизмом… В хорошем смысле…

– Да, ты такой, и я тебя очень понимаю. Знаешь, ты не хотел бы рассказать кое-что. Просто о своем… Мне нравится слушать тебя и незаметно засыпать.

– Рассказать тебе о том, как прошел мой день? Произошло столько всего за день. И выбрать оттуда что-то главное, дело не из простых… Сегодня я встречался с Канатом и его мамой. Мне кажется, что его посещение частных специализированных медицинских центров идет на пользу ему. Помнишь утром, я обронил одну фразу? Так я сегодня купил ему глобус. Да, это простой школьный атрибут. Но оказалось, что он совсем не такой! Он был так увлечен им, что казалось, как и в прошлый раз со щенком, я предугадал с подарком. Я могу ошибаться, но мне показалось, что она не хочет, чтобы я помогал ему… Я про его маму… Хотел бы быть рядом, помочь, как лечащий врач, с заботой и без лишнего давления. Значит она всё-таки прочувствовала: мое к нему отношение и заботу… Материнское сердце ведь не обманешь. А я, как дурак, рвался в бой, сметая все на своем пути… Она не приняла мою помощь. Не взяла ни деньги, ни тот  преподнесённый мальчику подарок. Я был разбит и раздавлен. Я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. В тот момент я впервые всерьёз усомнился: а способен ли я быть полезным, поддерживать, быть рядом тогда, когда это действительно нужно? Я прочувствовал это – что такое раствориться в своих сомнениях…

– Она поймет всё. Успокойся, дорогой. Только надо дать ей время. Может, с нею что-то случилось. Может она и скрывает то, что объясняет её поведение. Я не уверена, но должна быть причина, объясняющее всё. Если мучают сомнения, то не тяни и сходи к ним. Заодно и поговоришь и с нею и с мальчиком. Кстати, мои родители сдали свои билеты на поезд, и поэтому, они не приедут к нам на днях. Они не сказали причину. Поэтому завтра я хочу поговорить с мамой и всё разузнать. Не хочу показывать им, что я сильно потревожилась из-за этого… Но всё же волнение не покидает меня.

– Мне кажется, что так и надо сделать тебе. Да, конечно, позвони и разузнай всё.

– Мы ведь говорили про мальчика… Продолжай, дорогой.

– Да, конечно… К тому же и Есет тоже советовал так поступить. Я насчет того мальчика… Я про то, что надо поехать к ним и оставить свой подарок на виду… Одним словом, надо поехать и тоже разузнать всё. Некоторые мои коллеги интересовались у меня насчет Паши. В нашем последнем разговоре он дал понять мне, что может приехать на днях к нам, в Кызылорду. Прозвучало это не напрямую, а вскользь… Есть такое ощущение, что своим внезапным появлением, он обязательно преподнесет мне какой-нибудь сюрприз. В этом плане, он – неисправимый ретроград, словно живущий в своём времени. Всегда на грани странного и обаятельного. В этот момент ты уже не понимаешь, что тебя больше пугает: его непредсказуемость или это обаяние, которое делает невозможным обижаться на него по-настоящему. Что после, сам того не замечая, становишься участником той драмы, сценарий которой он явно сочинил задолго до встречи с тобой. Ты согласна со мной, дорогая? – осторожно поинтересовался он, и заметил, что она уже крепко спала.

В комнате царила тишина. Только за окном шумел ветер, пробуя подчинить своей власти всё, что ещё цеплялось за лето: редкие листья, всё ещё держащиеся на ветвях, будто пытавшиеся сплести из ветра слышимые мольбы о пощаде.

– А если я ошибаюсь? А если сам Канат не хочет общения со мной? – едва слышно он направил свои вопросы темноте, но она, как всегда, не отозвалась. В этот момент, когда тело, уже не подчиняясь сознанию, хотело уйти в сладкую истому, он понял, что от него, прикрываясь пеленой ночи, пробовало ускользать что-то действительно важное. Это было не просто еле слышным шёпотом, теряющимся в шелесте травы, не просто брошенным в сторону взглядом… Он лихорадочно пытался вспомнить, что именно исчезает. В голове мелькали лица людей, обрывки фраз.

– Может это память, чувства или чьи-то глаза? Глаза… Красивые, полные тоски. Но чьи они? – словно молнией, вопросы его пронзили сознание и от этого он, напрягшись, встал и подошел к окну.

Ветер за окном уже стихал. Редкие листья, выдержавшие его шквальный натиск, теперь радостно покачивались, словно танцевали на своем месте. Природа вздыхала с облегчением, сбрасывая с себя напряжение прошедшей бури.

Он снова лёг, надеясь уснуть крепким сном, но ускользавшее и неуловимое, они вдруг стали вычерчиваться в пространстве, словно он или кто-то другой, пробовали неуверенными мазками, рисовать прекрасную картину. Картину, которая должна была бы радовать… Возможно, это была неясная догадка, что время для решения уже вышло. Или, что самое страшное, он утратил контроль над собой.

И в этот момент всё вокруг вдруг закружилось и тут же застыло. Окружающее пространство вокруг заставило его представить глаза мальчика. Глаза, полные изумления, детской растерянности и света. Но что-то ужаснуло его сильнее. Он вдруг узнал в них себя, не отражением в зрачках, а чем-то глубже. Миром, в котором всё казалось хрупким, почти сказочным. Его облик был тем, чего он хотел, и к чему он стремился!

И вдруг ему пришло осознание, что он осознал себя. Не словами, а вспышкой чувства, озарением сознания. Он понял лишь одно, что это внезапное чувство покоя и благодарности было подарком, спущенным свыше. В этой чистоте он увидел себя настоящего, не того, кем казался другим, не того, кем пытался быть, а самого себя – живого, уязвимого и доброго.

Мир вокруг уже не кружился. Все обретало смыслы, за которыми проблескивали едва заметные очертания, пусть и кривые, но такие родные сердцу линии… Линии позабытых, далеких горизонтов.

– Я сумел их познакомить. И это главное, что случилось за день, – сказал он себе, пытаясь улыбнуться… Но сил сопротивляться сну уже не было. Глаза медленно закрылись, и он, уже не сопротивляясь, погрузился со своей застывшей улыбкой в сладкий плен сна.

На следующее утро, когда в промежутках работы, он снова оказался наедине с собой в своём кабинете, он грустно взглянул на глобус, стоящий на верхней полке.

Австралия, окружённая водами, казалась ему особенно унылой. Еле заметные островки на голубом фоне, напомнили ему разбегающихся по кухне мелких насекомых. Вдруг он почувствовал странную брезгливость к самому себе, что он сумел превратить острова в настоящих, живых насекомых. Каждый раз, отгоняя навязчивые мысли с головы, он пришел к выводу, что ему надо перестроить свое отношение к нему. «Но почему именно Австралия?» – он, поймав себя на мысли, захотел самому себе же ответить. И вдруг его осенила мысль, после которой, осознав её до конца, он снова взгрустнул. «Потому что он также одинок, как и я». Эта мысль, не хотела уходить с головы, будто она была клеймом, прижженным изнутри. Мысль жгла и давала понять одну лишь истину – ты лишний! Как Австралия на глобусе, одинокая, оторванная от всех, бесполезная в бескрайнем океане. Он вздрогнул, что мысли его, будто были кем-то озвучены наяву. И в этот момент дёрнулась дверная ручка, и послышался чей-то голос:

– Его и тут нет…

– Сейчас…, – отозвался он, подправляя на себе халат.

– Надо же… При мне ведь ты никогда не закрывался в своем кабинете…, – снова незнакомый голос сыронизировал над собой, что вынужден был стоять за дверью и дожидаться его.

Через мгновение, когда дверь с легким щелчком была открыта, и в проеме появился тот самый человек, голос которого заставил немного его поначалу занервничать, будто на миг реальность треснула. Мужчина в строгом костюме стоял спокойно, почти безучастно, но в его взгляде было что-то настораживающее.

– Ну что? Значит, ты так встречаешь своих друзей? Ты всегда меня удивлял. И на этот раз, то же самое… Ничего нового! Ну, здравствуй тогда, – обратился к нему Паша и медленно протянул ему свою руку.

– С приездом, друг! Здравствуй, Паша! Извини, что пришлось тебе стоять возле закрытой двери. Ведь мог предупредить о своем приезде, но ты ведь тогда не будешь тем Пашей, которого я столько лет знаю? Как я по тебе соскучился. Проходи же, устраивайся, – сказав эти ему слова, он попытался заметить, как и насколько за время своего отъезда от них, он изменился.

– Но где же твой халат? – сделав смешное выражение, в желании заставить его улыбнуться, он задал снова ему вопрос и заулыбался.

– Нашел, что у меня спрашивать!? Ты точно неисправимый, Мухит. Да, я не взял внизу его… Я торопился увидеть его, а он, соизволите, мне же и правила устанавливает! Как ты, дружище? Как Мереке и Карлыгаш? – окинув взором его кабинет, задержав свой взгляд на стоявший поверх полок глобус, снова приятно растянувшись в улыбке, он приготовился выслушать Мухита.

– Паша, у меня все замечательно. Ты не представляешь, как ты мне нужен был. Мне надо столько всего рассказать… Это сколько времени прошло-то…А ты изменился. Поправился что-ли ты? Видать столичный воздух пришелся тебе по нраву. Как дома у тебя? Кстати, на сколько дней ты приехал к нам? – на последних словах, он немного вытянулся и застыл, дав уже ему возможность полностью выговориться.

– Говоришь, что нуждался во мне? Почему ты говоришь в прошедшем смысле? А сейчас, разве я тебе не нужен? Скорее, это я нуждался в тебе, Мухит. У меня тоже все замечательно. Работа – дом, дом – работа. Вот так мы и живем там. Мне ли тебе говорить,  когда ты и сам в курсе тех моментов… На то она и столица, что всё там вертится с такой силой, что не успеваешь даже оглянуться вокруг. Представляешь, даже времени нет просто где-то погулять по скверику или подышать, как ты говоришь, «свежим столичным воздухом». Как-то вот так… Ну, как на работе? Как продвигается она? Мне кажется, что тебе тоже пошел бы наш столичный воздух… Неужели, тебе неинтересно познакомиться с новыми интересными, как и ты, людьми-специалистами?

– Если бы всё было так просто. Ты ведь сам знаешь, как устроено всё здесь. Впрочем, не только здесь – везде примерно так. Увы, мы зависим от системы и редко можем принимать решения самостоятельно…

Он помолчал, затем с иронией добавил:

– Люди… Такие хрупкие, зависимые существа…

Паша кивнул и, слегка улыбнувшись, продолжил:

– А когда я думаю о нас, мне кажется, что слово «люди» – это слишком мало. Мы ведь выбрали служение обществу. Это не просто работа. Это способ жизни. Это, думаю, даже важнее, чем просто существовать ради себя. А помнишь, как мы с тобой засиживались вечерами у тебя или у меня, и о чем-то спорили, как угорелые? – он задал ему свой вопрос и, прищурившись, внимательно посмотрел на него.

– Мне бы не помнить о тех днях, Паша… Я искренне рад, что все пошло у тебя там хорошо, и ты нашел себя в том коллективе. Мы часто вспоминаем тебя. Мы – это твои бывшие коллеги. Касательно «людей», ты мне кажется, немного преувеличил. Но мы поговорим с тобой об этом позже. Какие планы у тебя на вечер? Ах, да, о чем это я спрашиваю… Ты где остановился, Паша? – вдруг настороженно всматриваясь на него, он задал ему свой вопрос и заметил, как тот грустно взглянул в окно и снова странно заулыбался ему.

– Как таковых планов на сегодня у меня нет. Есть только одно намерение – напроситься к тебе в гости. Или ты против? Если нет, то, как я тогда увижу Мереке и Карлыгаш? Конечно, я шучу. Я в городе в составе комиссии от Министерства здравоохранения. Ну, там проверки и прочее… Кстати, как тот мальчик, которого я с тобой знакомил? Его ведь тоже звали Канат… Помню, ты с придыханием рассказывал про его выдуманный мир. Кажется, он называл его Тида… Мне интересно: как он? Есть ли улучшения?

– Ты тоже скажешь… Тогда без вопросов и сразу отсюда ко мне домой! Договорились? Хотя ты прав, я до сих пор по-особому отношусь к нему. Ты знаешь, кого я в нем нашел, Паша? – он задал свой вопрос, и тот сразу обернулся к нему и холодно спросил:

– Кого?

– Себя. Было бы неправильно притворяться, что он для меня просто такой же пациент, как все остальные. Ты знаешь, что это не так. Да, у него всё хорошо… Пока что. Есть улучшения, и это меня радует.

– Это просто замечательно, дружище. Я рад за тебя и за него. Но тот рассказ… Он запал мне в душу. Как подросток с аутизмом может выстраивать в своём сознании такие сложные миры? Всё же у меня это не укладывается в голове.

– У мальчика синдром Аспергера. Ты удивлён и, наверное, хочешь уточнить? Да, это форма высокофункционального аутизма. Все это выявилось после многих тестов и заданий… Это его особенность – дар, спущенный свыше и который, если не направить его в нужное русло, может разрушить его полностью. Я знаю, что говорю, может бессвязно, но я стараюсь растолковать свою мысль. Эта мысль пришла мне в голову не сегодня и не вчера. Представляешь, мне заново пришлось вспомнить свои студенческие годы, когда я долгими часами засиживался над учебниками в библиотеке. Мне понадобилось время, чтобы изучить то, что называется специфической особенностью, отличающих его, как подростка с синдромом Аспергера, от других возрастных групп. В числе ключевых особенностей проявления данного синдрома у подростков, конечно, это социальные трудности, выраженные в заметном отставании социализации, интенсивные узкие интересы, сложность адаптации к различным изменениям или иначе, ригидность мышления и поведения. Ну и наконец, это эмоциональная нестабильность и развитие самосознания.

– Просто нет слов… Удивляюсь, как ты с запоминаешь все эти сложные термины. Причём, это выходит у тебя легко.

– А об нарушении в моторике и сенсорной чувствительности, о ней я и не буду говорить. Хотя, кому я это все говорю! Все это, в купе с ранним охватом диагностики и применением адаптивных методов коррекции, несомненно, могли бы сотворить чудо. Но, к сожалению, как говорится, мы имеем то, что имеем… Паша, не захваливай меня. Прошу. Ведь всё лежит на поверхности… Только вникни в проблему… Или ты не согласен?

– Да, я не могу с тобой не согласиться. Я представляю тот масштаб работы, который ты провел. И мне отрадно слышать, что касательно того мальчика, есть человек, который заботится о нём. Что я  скажу тебе, друг? Не всем ведь детям, и тут даже неважно они аутисты и больны другим недугом, может посчастливиться встретить на своем пути такого вот специалиста, как ты. Я рад за тебя, Мухит, – на этих словах, подойдя к нему ближе он, протянув свои руки, обнял его.

– Спасибо тебе большое за слова поддержки. Мне кажется, мы ещё сумеем поговорить о многом. Ну и ты, думаю, расскажешь что-то действительно новое. Уверен, что и у тебя много разных новостей. Пусть они даже не для меня… В целом, как говорится… Разве не так, Паша?

– Ну, об этом мы поговорим… Оказывается, мир удивительно хорош. Всего-то час перелета на самолете, и ты оказываешься в прошлом. Как будто и не покидал этого города. Все те же улицы и, кажется, я знаю всех прохожих, что повстречались мне, пока я шёл по больнице к тебе. Ну что, мы будем тут засиживаться допоздна или тебе не надо собираться домой?

– Да, конечно. Извини, что заболтался с тобой. У меня внизу машина. Ты спускайся. А я тем временем оставлю в ординаторской медицинские карты некоторых детей.

Павел молча кивнул головой и вышел с его кабинета. Следом вышел и он. Но прежде, чем выйти с кабинета, он достал с полки свой глобус.

Теперь всё на поверхности глобуса – материки и аккуратно расположившиеся на голубой глади океанов острова, дополняли друг друга, словно это были кусочки тщательно собранной мозаики. Мир, помещенный на его поверхность, теперь был для него по-особому на удивление притягателен. В этот миг он захотел оказаться на мгновение там: где в окружении покачивающихся пальм, он лежал бы на белоснежном, омываемом лазурными водами, берегу. Мир, распростертый на шаре, казался цельным, понятным и знакомым, как будто весь он мог уместиться в одной мысли.

Он снова вздохнул и, поймав себя на мысли, что не стоит заставлять друга долго ждать, быстро направился вниз по лестнице.

– Да уж, к удивлению своему, сегодня я по-иному посмотрел на некоторые вещи, Мухит. Не думал, что так тепло меня встретят бывшие сотрудники. Каждый из них, повстречавшихся мне, пока я направлялся к тебе, здоровался и пробовал расспрашивать меня о делах… Долго ты спускался…, – усмехнулся Павел. – Я уж подумал, ты и позабыл своего друга.

– Почти…, – отозвался он. – Ты угадал: всему виной этот школьный атрибут.

– Ну, ну…, – он пробубнил свое, разглядывая двор больницы и проходящих мимо сотрудников.

– Если время позволяет, давай я по дороге, оставлю его тому мальчику. Это подарок дня него. Его мама говорила, что они собираются на время пожить у её сестры. Поэтому и надо его передать сегодня…, – выезжая уже на большую дорогу, он переглянулся с ним и замолк.

Некоторое время, пока машина медленно проезжала улицы города, Павел, пытался уловить изменения. Новые вывески, непривычные цвета на старых домах, перестроенные фасады зданий. Но вскоре, потеряв интерес, он прислонил свою голову к окну и тихо засопел.

Город за стеклом продолжал жить своей суетливой жизнью: пешеходы куда-то спешили, непонятно гудели маршрутки, возле витрин магазинов что-то важное обсуждали люди.

Подъехав к дому Канат, Мухит не стал тянуть время и, быстро схватив глобус, направился к воротам.

– Куда ты с ним? – недоуменно спросил Павел, пытаясь угадать намерения Мухита.

Тот лишь улыбнулся, слегка нахмурившись.

– Ты сам скоро всё поймешь, – ответил Мухит, будто эти слова имели какой-то скрытый смысл.

Он замедлил шаг и прислушался. От того, что в окнах дома не горел свет, он на миг, было, пожалел, что решил сегодня навестить своего маленького друга. Но надежда, что ему всё-таки откроют дверь, всё ещё теплилась в душе. Постояв немного у крыльца в ожидании, что кто-то откроет дверь, он всё же решился постучать. Послышались шаги и, следом, столь знакомый желанный голос, отозвался за дверью:

– Кто вы? Мама ушла в магазин. Мне нельзя открывать дверь.

– Канат, это я, твой доктор, – волнуясь, ответил Мухит, что от радости немного прослезился.

– Папа, это вы? – с заметным волнением в голосе спросил Канат через дверь. Его волнение ощущалось настолько явно, что передавалось и Мухиту.

– Канат, я ухожу. Я принёс тебе твой глобус. Ты забыл его у меня. Оставлю его у двери. До свидания. Я позвоню сам твоей маме, – попрощавшись, он оставил глобус у порога и поспешил к поджидавшему в машине своему другу.

– Вы доктор мальчика Каната? Я её соседка. Извините меня за мой интерес. Бедный мальчик…, – первой обратилась к нему одна женщина, которая своими последними словами, заставила его насторожиться.

– Здравствуйте. Я лечащий врач его… Наверное, от меня пахнет больницей? Обычно ведь так нас определяют. Но почему вы сказали, что он «бедный»? – после этих своих слов, он переглянулся на Пашу в машине, и дал ему знак, что скоро присоединится к нему.

– Я так и знала… Она, вам значит, не говорила, что больна? Вы не знали этого? Создателю нашему недостаточно было, что он, заставил страдать лишь её сына. Кто о нём позаботится, случись что-то нехорошее с его матерью. С её то болезнью…

– Она говорила про то, что у неё есть сестра?

– Откуда у неё сестра! Она ведь сирота… Детдомовская она. Я её хорошо знаю. Получается, поверили, а это значит, что вы её совсем не знаете. Ради сына своего она ведь и не кушает совсем, вот и заболела. Разве это так можно – силенки то нужны… Мальчик то ещё маленький… Я пошла, мне надо ужин готовить. Поговорите с ней. Может тогда она и расскажет вам… Вечерами она ходит к местному знахарю… Знайте, там её травят! Мальчик не знает, он сам ведь больной, поэтому, что он ей скажет… Наверное, она будет ругаться на меня, что рассказала вам её тайну. Зато у меня совесть чиста! А это самое главное, сынок. И тебе, сынок, всего хорошего. Спасибо тебе, что дослушал меня.

– До свидания. Не болейте и берегите себя. Спасибо вам за все…, – Мухит проводил её взглядом и ощутил себя в состоянии, в котором он никогда  так не чувствовал.

Всю дорогу домой они ехали в молчании, так и не решившись заговорить друг с другом. Павел, почувствовав, что услышанные от женщины слова значили для него нечто важное, возился со своим телефоном, не задавая лишних вопросов. В этой тишине было больше понимания, чем могли бы выразить слова. Он знал, что сейчас друг должен был сам справиться с мыслями, и навязываться было бы неправильно. Подъезжая к дому, Мухит неожиданно и прежде всего для своего друга, преобразился: в его взгляде появилась решимость, будто он принял для себя важное решение.

Больше он не произнёс ни слова, пока за дверью, Мереке, завидев Пашу, не застыла от удивления, невольно рассмешив их обоих. И этот смех, пусть всего на миг, стал мостом, заново соединившим их.

– Представляешь, сейчас, мне не хочется думать о чём-бы то либо… Потому что ты сегодня тут, у меня дома. Паша, располагайся и чувствуй себя так, как нежели ты у себя дома, – улыбаясь, сказал Мухит ему и, быстро удалился далее в спальню.

– Здравствуйте, дядя Паша, – послышалось со стороны слова, обернувшись на которые, Павел увидел Карлыгаш.

– Как ты Карлыгаш? Смотрите-ка, какой у нас она красавицей выросла…  Присаживайся ко мне… Рассказывай, как ты учишься то? Папа твой мне говорил, что ты отличница. Я очень даже обрадовался, когда услышал такое от него. Ты выбрала будущую профессию? Кем ты хотела бы в будущем стать? Как родитель и просто, как друг твоего папы, я скажу тебе лишь одно – если ты выбрала, кем стать в будущем, выбрала бы то единственное дело, которому хотела бы посвятить себя, чтобы ни случилось, не отступись от мечты! Да, ты должна,  как дочь, прислушиваться к советам своих родителей, но ты не должна позволить навязать им свою мысль. Ты поняла всё то, о чем я тебе сказал, Карлыгаш?

– Да, дядя Паша, я учусь старательно. Спасибо вам за такой совет. Я буду помнить их… А папа рассказывал, что я олимпиаду по биологии выиграла? Правда, городскую олимпиаду, но все же…

– Вот этого, чего-то я не припоминаю… Тогда прими мои поздравления! Ты просто умница! Кстати, а почему ты отклонила наше приглашение – погостить несколько дней у нас дома. Тебе не нравится Астана? И в этом снова виноват твой папа?

Она мило заулыбалась, но промолчала. Но, с появлением своего папы, она, попросив разрешения от взрослых, ушла в свою комнату, и вышла уже оттуда лишь к ужину.

– Кажется, я, будто и не переезжал с Кызылорды… Вам этого не оценить! Потому, что вы тут живете. Тут воздух по-особенному вдыхается грудью: легко и приятно, словно это некий эфир! Поверьте мне, этого нет у нас! – улыбнувшись, после своих слов, он посмотрел на Мухита, и взял протянутую Мереке, пиалу чая. Ароматный, заваренный с бергамотом чай источал тонкий, терпкий запах, будто возвращая их в тихие, мирные вечера прошлого.

– Если бы не наша жара летом, то я полностью был бы с тобой согласен, Паша. А так – это, согласись со мной, дружище, просто лирика… Неужели, я не прав? Извини, что не спросил тебя: на сколько дней ты здесь своею комиссией в городе пробудешь?

– Знаешь, я не смог им, этим министерским, отказать, когда в разговоре обозначилось, что надо мне поехать в Кызылорду. Я пробуду в городе три дня, Мухит. Конечно, если что-то не обнаружится таковое. Надеюсь, всё обойдется и мне на радостях, что увидел вас всех, придется покинуть свой родной город.  Знаешь, среди прочего, что меня тянуло к тебе – это то, что я хотел поговорить с тобой о том мальчике… Что случилось далее в его выдуманном мире? Да, признаюсь, его история, когда я рассказал о нём другим своим коллегам, она их всех удивила и увлекла. Все это, как некая книга, полная чувственности и сострадания… Мне до сих пор с трудом верится, что он мог такое не только рассказать, но и держать в голове, не теряя нити смысловой линии. С тобой свяжешься, так ненароком, и литератором станешь. Ведь так ведь они говорят? Смысловые линии… Красиво ведь звучит? Словно они слова из песни… Ах, да, правильнее сказать было, филологом… Хотя, в этом, думаю, есть своя прелесть… Ты сегодня к нему заходил, Мухит? Кажется, что произошло что-то такое, что ты не хочешь мне этого рассказать. Но это твое право, дружище.

– Тут нет никакого секрета! Так не хотел этого, но видимо придется мне рассказать тебе кое-что. Но, чтож… Жизнь, друг, порой удивляет. У неё на тебя всегда свои планы. Думаешь, что всё под контролем, а она вдруг швыряет тебя в такую мясорубку, что ни убежать, ни сопротивляться уже нет, ни сил, ни выхода…

– Мухит, не ходи вокруг и около. Говори, как есть.

– Мать Каната больна. Но и это, представляешь, не важное. К тому же, та женщина, её соседка, добавила к сказанному, что та лечится у какого-то лекаря. Не то у какого-то знахаря… Я не могу всё это поместить в свою голову. Двадцать первый век, а мы всё ищем панацею там, где…, – не докончив свои слова, он, в поиске подходящих нужных слов, задумался.

Было видно, что он всячески старался, но слова, столь нужные, чтобы передать весь ужас и негодование внутри, не приходили на ум. Он вздохнул, показывая, как груз взвалившегося отчаяния, мог раздавить даже самого стойкого. Его плечи поникли, взгляд блуждал в пустоте, словно ища там ответ или хотя бы оправдание происходящему. В груди стучала тишина. Не та, что умиротворяет, а та, что сковывает изнутри.

– Не надо быть таким уж строгим и пробовать судить других. Хотя, я думаю, знаю, почему ты всё так принимаешь к себе близко. Тебя заботит дальнейшая судьба того мальчика: что будет с ним, случись с его матерью что-то ужасное. Может просто помочь и направить её к специалисту? Откуда тебе знать, что у неё там творится. Нельзя забегать вперед и не проверив все имеющиеся факты, что-либо утверждать. Или я не прав?

– Ну да… Я её знаю: она будет сопротивляться. Такой психотип у неё, Паша. Ты скажешь, что надо ей предложить пройти обследование. Скорее, так и есть… Да, мне надо обстоятельно с ней поговорить. Но будет ли она слушать меня? Если она свою болезнь от меня скрыла, то, неужели, снова не прибегнет к обману… Одним словом, все неопределенно, и это пугает еще сильнее.

– Мухит, я уверен, что ты решишь ту ситуацию. Знаешь, почему-то мне кажется, твоё отношение к мальчику, заходит за границы дозволенного… Конечно, она по-своему заботится и защищает, как может, своего сына. Он ей единственное сокровище и радость. Но, ты слишком сразу заводишься. Поэтому, для начала, просто успокойся. Может, сменим нашу тему? Оставим мальчика и маму его в покое. Давай, я лучше расскажу тебе о себе. Тебя интересуют мои дела? Или ты, до мозга костей по-своему преданный патриот своего города, и не хочешь что-либо обсуждать? Ну, я же говорю всё, как есть, дружище…

– Ну, давай тогда… Но, попрошу тебя не заходить за красные линии! Ты понимаешь, насколько это я вежливо у тебя прошу?

– Ну да, твой этот, так называемый вежливый тон, вкупе с твоим сверлящим и всепроникающим взглядом, они творят чудо! Смешной ты! Какие такие красные линии?

– Это те линии, когда ты, как бы невзначай в разговоре всё подводишь к тому, что надо, в конечном, всем перебраться к тебе в Астану. Что люди, мол, там другие… Они везде одинаковые, Паша.

– Да уж… А что в этом такого-то? Чем тебя не устраивает столица? Город не стоит на месте и развивается. Между прочим, вот об этом я и мечтал ведь – слушать, как ты возмущаешься. Так вот, я продолжу… Дослушай, что я расскажу тебе. У меня ведь тоже, можно сказать, коллектив такой неоднородный. Поначалу, они не старались меня, как заведующего воспринимать должно. Это было видно по их реакции на мои поручения и тому подобное. В принципе, это как и везде… Так или иначе, всем людям, ведь надо притереться друг другу. Дальше – больше… Помню, как однажды мне пришлось ассистировать одному довольно известному детскому хирургу. Ты должен знать, что такие операции проводятся детям подросткового возраста. Обычно возраст должен быть у них чаще 12 – 17 лет. Тогда, та сложная операция по коррекции сколиоза у того подростка проводилась 4 часа. В нашей профессии ведь всегда мы сталкиваемся с риском. В нашем случае, самым главным риском было возможное повреждение спинного мозга при установке винтов. Необходимо было соблюдать строгие протоколы предоперационной подготовки и индивидуальный подбор конструкции. У того мальчика-подростка был прогрессирующий идиопатический грудопоясничный сколиоз. Правосторонняя  деформация мальчика представляла S-образную дугу. Что сколиограмма в 2-х проекциях, что МРТ грудо-поясничного отдела и тем более ЭХОКГ, ЭКГ подтверждали наши опасения, что от нас надо было сверх максимальное сосредоточение. И что хочется сказать тебе… Мы тогда, справились с возложенной на нас ответственностью. Но почему я рассказываю тебе о том случае? Ведь были и другие успешные операции. Я захотел рассказать о том случае потому, что после, все сотрудники мои изменили свое отношение ко мне. После того случая, они приняли меня, как лидера. Считаю ли я, что тем поступком, я сотворил какое-то чудо? Конечно же, нет! И вообще, удивляет, что люди все зависимы от общественных шаблонов… Люди полагаются зачастую не на свое мнение. Не пробуют самостоятельно анализировать, а принимают решение, которое заготовлено для них обществом, то есть, ну извини, толпой. Часто это происходит потому, что думать самостоятельно – это труд. Проще опереться на уже готовые, признанные большинством суждения… Куда исчезает личная ответственность за выбор, когда критическое мышление начинает атрофироваться? В такие моменты человек уже не столько личность, сколько отражение среды, в которой он существует. Он теряет способность к осознанному выбору и начинает жить чужими мыслями, чужими решениями.

– Ты прав, Паша. Я это вижу повсюду…

– Наша жизнь и наша профессия, каждый день, каждому из нас, преподносит такой случай… Мне кажется, мы все, будь ты или я, должны быть маяками… Высокими, красивыми, стойкими, которых не могут сломить соленые бушующие волны моря… И не потому, что на нас смотрят люди. Нет! Обращенные к нам люди, будь они родители тех детишек или обычные заболевшие люди, они люди, которые тонут во тьме своего страха, боли или одиночества. И когда они смотрят на нас, пусть не как на спасителей, но как на тех, кто еще держится, кто верит в свою благородную миссию, они находят в этом какую-то надежду. Не потому, что мы сильнее или лучше, а потому, что мы горим внутренним огнем. Мы горим, чтобы светить, даже когда сами изнутри выгораем. Быть маяком – значит быть видимым в темноте… Быть точкой, где заканчивается отчаяние и начинается путь.

– Маяками? Как ты всё красиво сказал. Но я вижу, что ты хочешь еще сказать. По мне – это индуцированный психоз. Или, проще говоря – это переходящий от других к тебе психоз. Извини, что в разговоре снова использую медицинские термины. Мне лично нравится так беседовать с тобой. Иначе, можно и позабыть ведь их… Конечно, я шучу. А ты знаешь, когда человека «зараженного» чужими бредовыми идеями отдаляют от того, кто на него повлиял, то симптомы часто проходят сами? Вот именно…  В этом то, как говорится и нонсенс. Как ты само общество отделишь от самого себя? Ну или, как можно себя отделить от того же общества, если ты в нём живешь и оно тебе надо…

– Всё верно! Но то, про что ты сейчас сказал – это конкретный диагноз, а я говорил про глупость и внушаемость людей… Ты знаешь, что я люблю читать разные книги. Я слышал, что есть писатели, которые любят некий особый жанр письма. Обычно, они, зачастую, об этом сами могут и не знать. Наверное, это идет у них изнутри. Называется этот жанр экзистенциализмом. От некоторых, скажем, знатоков, я слышал, что это не особенно популярный жанр литературы для многих. Людям ведь не нравится всё время копаться в философии и психологии. В тех книгах, в том направлении, что сосредоточено на индивидуальном человеческом опыте, свободе воли, ответственности и смысле существования есть что-то, что меня особенно цепляет. Не знаю почему, но мне особенно полюбились такие… Это, знаешь, как наш разговор – ни больше, ни меньше. Я именно так это и воспринимаю. Поинтересуйся на досуге, Мухит. Рекомендую. Но это, всё же не главное, что я хочу, сейчас, тебе донести. Позволь мне, как твоему другу, сказать, что тем маякам, ведь нужны люди…

– Какими они должны быть, эти люди?

– Не могу утверждать, но вроде их называют осмотрщиками. Так вот, мы с тобой друг другу осмотрщики.

– Немного забавно…

– Да, так и есть… Которые, может, ну пусть, допустим, чистят и меняют лампы… Действительно, а что они делают то там? Я говорю всё это тебе, хотя сам, по правде, ни разу не видел маяков. Разве что на картинках и фильмах. Но ты же родом с Аральска. Мы знаем, что там было море. Значит, получается, ты видел маяки! Ну, или хотя бы один маяк?

– Сам я не видел его, но мои родители когда-то рассказывали, что у моря стоял когда-то маяк. Признаюсь, это было совсем давно… Обычный, одинокий маяк… Словно брошенный всеми людьми, человек… Который должен был бы сломаться под натиском жизненных проблем, а он давал людям свет… Судам, которые проплывали вдалеке. Свет, помогавшим всем надеяться, что в жизни всё у них устроится… И что лишь, надо верить в него и всё… Но что толку от маяка, если некому на него смотреть? Если корабли не видят света? Потому что, их нет попросту… Ни моря, ни, тем более, кораблей…  Было бы немного удивительно, если ты не подвел весь свой разговор к нам… Ну, да… Хотя, со всем, что сказал ты, я абсолютно согласен. Ты прав, глаза больных детей и их родителей, они источают другой взгляд. Зачастую, в процессе своей работы, делая привычные с ними дела, мы не замечаем того. Но ведь это не означает, что мы делаем свою работу, скажем, по привычке? В каждом случае полная вовлеченность в процесс и самоотдача…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.