Анастасия Герц
Эхо страха

Глава 1. Прибытие в забвение

Старый седан кашлянул последний раз и затих на заросшей подъездной дорожке, словно выдохнув душу после долгого путешествия в никуда. Алексей Морозов сидел за рулем ещё несколько мгновений, вглядываясь сквозь покрытое дорожной пылью лобовое стекло в то, что должно было стать его убежищем. Усадьба Волковых возвышалась перед ним, словно декорация к готическому кошмару – трёхэтажное строение девятнадцатого века, чьи стены когда-то сияли белизной, а теперь покрылись серо-зелёными пятнами сырости и плесени. Ставни висели криво, некоторые совсем отвалились, обнажая чёрные провалы окон, которые смотрели на мир с безразличием слепца.

Он медленно открыл дверцу автомобиля, и звук скрипящих петель разорвал мёртвую тишину окружающего пейзажа. Воздух ударил в лицо запахом прелой листвы, гниющего дерева и чем-то ещё – чем-то неуловимо неправильным, что заставило его инстинктивно сморщиться. Деревня Волково раскинулась позади него, как кладбище заброшенных надежд: покосившиеся заборы, пустые оконные проёмы домов, из которых давно ушла жизнь, и редкие столбы дыма из печных труб, свидетельствующие о том, что здесь ещё теплится какое-то существование.

Алексей потянулся на заднее сиденье за единственной потёртой спортивной сумкой – всем, что осталось от его прежней жизни после развода. Тридцать пять лет, а багажа меньше, чем у студента, уезжающего на каникулы. Он усмехнулся горько, вспомнив последние слова Елены: «Ты не сломан, Алёша. Ты просто слишком боишься быть целостным». Интересно, подумал он, что бы она сказала, увидев его сейчас – стоящего перед полуразрушенным особняком с единственной сумкой в руках, словно последний герой апокалиптического фильма.

Гравий хрустел под ногами с влажным, неприятным звуком, будто он шёл не по камешкам, а по раздавленным костям мелких животных. С каждым шагом к парадному входу дом казался всё больше и внушительнее, его разрушающиеся стены словно нависали над ним, готовые рухнуть в любой момент. Плющ обвивал колонны крыльца, как змеи, душащие свою жертву, а ступени покрывала скользкая зелёная плесень, делавшая каждый шаг потенциально опасным.

Массивная дубовая дверь когда-то была произведением искусства – резные узоры всё ещё угадывались под слоями облупившейся краски и грязи. Но теперь она перекосилась в раме так сильно, что Алексею пришлось налечь на неё всем телом, чтобы протолкнуть внутрь. Дерево застонало протяжно и болезненно, словно живое существо, которое причиняют боль, а затем дверь резко подалась, едва не сбив его с ног.

Волна зловония ударила в лицо с такой силой, что Алексей инстинктивно отшатнулся назад, зажав нос рукой. Запах плесени смешивался с ароматом гниющего дерева, затхлой ткани и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным душком, который напоминал о разложении и смерти. Он заставил себя переступить порог, и его ботинки глухо застучали по паркету прихожей, многие планки которого прогнили насквозь или совсем отсутствовали.

Прихожая когда-то поражала воображение своим великолепием – высокие потолки с лепными украшениями, широкая лестница с резными перилами, ведущая на второй этаж, и стены, оклеенные дорогими обоями с золотистым узором. Но время превратило это великолепие в декорацию к фильму ужасов. Обои свисали длинными полосами, как омертвевшая кожа, обнажая под собой потемневшие от сырости стены. Лепнина осыпалась кусками, оставляя на полу груды белёсой пыли, которая поднималась облаками при каждом его движении.

Пыльные мотки кружились в бледных лучах полуденного солнца, проникавшего сквозь грязные окна, создавая впечатление, будто воздух в доме материален, густ и нездоров. Алексей поставил сумку на пол и осмотрелся, стараясь подавить растущее чувство тревоги. Половицы скрипели под ногами не просто протестующе – звуки были почти вокальными, словно дом стонал от боли или недовольства его присутствием.

Он достал из кармана мятый конверт – последнее письмо от Елены, которое пришло уже после оформления развода. Почерк жены был знаком до боли, каждая буква вызывала воспоминания о лучших временах, когда между ними ещё существовала близость. «Алёша, – читал он в сотый раз, – я знаю, что ты считаешь себя неисправимо испорченным, но это не так. Твоя проблема не в том, что ты сломан, а в том, что ты боишься склеить осколки. Боишься, что они не подойдут друг к другу, что получится что-то уродливое. Но даже битая чашка может стать прекрасной, если её правильно собрать».

Алексей скомкал письмо и сунул обратно в карман. Философия кинцуги звучала красиво в теории, но на практике оказывалась значительно сложнее. И его последний роман – попытка склеить осколки своего детства в нечто осмысленное – издатели отвергли с формулировкой «слишком мрачно и депрессивно даже для литературной прозы». Видимо, публика не готова была заглядывать в бездны человеческой души так глубоко, как ему хотелось.

Он поднял сумку и направился к лестнице, каждая ступенька которой угрожающе прогибалась под его весом. Перила шатались так сильно, что он не решился на них опереться, предпочитая держать равновесие самостоятельно. На втором этаже коридор тянулся в обе стороны, исчезая в полумраке, а многочисленные двери зияли чёрными провалами – некоторые створки совсем отсутствовали, другие висели на одной петле.

Алексей выбрал самую большую комнату в конце коридора – бывшую хозяйскую спальню. Это был его сознательный акт неповиновения растущему страху, попытка доказать самому себе, что он хозяин положения. Комната когда-то дышала роскошью – массивная кровать с балдахином, туалетный столик красного дерева, высокие окна с тяжёлыми портьерами. Но и здесь время не пощадило былое величие.

Балдахин превратился в гниющие лохмотья, которые свисали с карниза, как саван. Зеркало туалетного столика потемнело настолько, что отражало только тени, создавая иллюзию портала в какой-то параллельный, более мрачный мир. Окна были настолько грязными, что сквозь них едва проникал дневной свет, а то, что когда-то было ухоженным садом, теперь представляло собой джунгли из одичавших кустарников и деревьев, чьи ветви словно когти скребли по стеклу.

Алексей принялся за уборку с упорством человека, цепляющегося за рутину как за спасательный круг. Он смахнул с подоконника слой мёртвых насекомых – мух, пауков, жуков, чьи высохшие тельца рассыпались в прах при малейшем прикосновении. Пыль поднималась облаками, заставляя его кашлять и слезиться, но он упорно продолжал, словно каждое очищенное место было маленькой победой над хаосом и разрушением.

Он разложил на очищенном столике свои скромные пожитки: ноутбук – последнюю связь с внешним миром и единственный инструмент, который ещё мог принести ему доход; стопку блокнотов с недописанными рассказами и набросками; бутылку водки – для самых тяжёлых моментов, когда воспоминания становились невыносимыми. Список получился жалким, но в нём была вся его жизнь.

По мере того как он обустраивался, Алексей начал замечать странности, которые поначалу казались незначительными. Тени в углах комнаты были глубже, чем должны были быть при таком освещении. Они не просто лежали там – они словно пульсировали, то сгущаясь, то разреживаясь, как живые существа, дышащие в такт какому-то неслышимому ритму. Когда он открыл ноутбук, свет экрана показался неестественно болезненным на фоне органической тьмы комнаты, словно технология вторгалась в мир, где её не должно было быть.

Пальцы замерли над клавиатурой. Ни слова. Ни единой мысли, которую стоило бы записать. Пустота в голове зеркально отражала пустоту в доме, и это сходство пугало больше, чем любые мистические проявления. Он вспомнил слова своего редактора: «Алексей, твоя проблема в том, что ты пишешь не для читателей, а для собственных демонов. А демоны – плохая аудитория, они всегда хотят больше крови». Возможно, Виктор был прав. Возможно, именно поэтому он оказался здесь – не в поисках вдохновения, а в попытке убежать от требовательных голосов в собственной голове.

К вечеру усталость взяла своё, но сон не приходил. Каждый звук в доме – скрип половиц, стук ставней на ветру, шорох чего-то неопределённого в стенах – заставлял его вздрагивать и прислушиваться. Дом жил своей жизнью, полной таинственных звуков и движений, и Алексей постепенно понимал, что одиночество здесь будет совсем не таким, как он себе представлял.

Взяв фонарик, он решил исследовать дом более детально. Любопытство писателя боролось со здравым смыслом, но любопытство побеждало – именно так он всегда попадал в неприятности. Узкая лестница вела в подвал, и каждая ступенька громко скрипела под его весом, эхо отражалось от каменных стен и возвращалось искажённым, почти неузнаваемым.

В подвале воздух был ещё гуще и холоднее, пропитанный запахами сырости и чего-то ещё – чего-то органического и неприятного. Луч фонарика выхватывал из тьмы обломки мебели, которые huddled в углах, словно раненые животные, прячущиеся от хищника. Паутина свисала с потолка густыми занавесами, и когда Алексей продирался сквозь неё, липкие нити обволакивали лицо, заставляя его отплёвываться и отмахиваться.

Каменные стены были покрыты потёками многолетней сырости, которые в свете фонарика напоминали застывшие слёзы или кровь. Тени плясали вокруг него независимо от движений источника света, создавая иллюзию присутствия множества невидимых наблюдателей. Инстинкт подсказывал немедленно вернуться наверх, но писательское любопытство требовало продолжить исследование.

В дальнем углу, за обрушившимся книжным шкафом, он заметил что-то необычное. Деревянная шкатулка, завёрнутая в промасленную ткань, лежала на каменном выступе так аккуратно, словно кто-то специально её там разместил. Ткань оказалась на удивление хорошо сохранившейся, что было странно в условиях всепроникающей сырости. Алексей осторожно развернул её, и фонарик осветил содержимое шкатулки.

Детские рисунки. Стопка листов бумаги, на которых детская рука изобразила сцены, от которых у взрослого человека кровь стыла в жилах. Примитивные фигурки людей – мать, отец, ребёнок – и возвышающаяся над ними тёмная фигура без лица, с длинными руками, которые тянулись к маленьким беззащитным существам. На каждом рисунке эта тёмная фигура была центром композиции, доминировала над происходящим с угрожающим присутствием.

Руки Алексея дрожали, когда он перелистывал рисунок за рисунком. Детский ужас был передан с пугающей точностью – каждая линия дышала страхом, каждая закорючка кричала о помощи. И эти глаза… Даже нарисованные примитивными кружочками, глаза фигурок выражали такой безграничный ужас, что Алексей почувствовал, как собственное детство шевелится в глубинах памяти, пробуждая давно похороненные кошмары.

Под рисунками лежали дневниковые записи, выполненные тем же детским почерком – старательным, но неровным, каким пишут дети, которые ещё только учатся владеть ручкой. Алексей зажёг свечу, которую нашёл в шкатулке, и при её трепетном свете принялся читать. Воск стекал медленными каплями, как слёзы, а пламя танцевало без всякого ветерка, отбрасывая на стены причудливые тени.

«Тёмный человек снова приходил прошлой ночью», – читал Алексей записи неизвестного ребёнка. – «Он стоял у моей кровати и шептал ужасные вещи. Говорил, что знает про папин ремень и синяки. Говорил, что может сделать так, чтобы боль прекратилась навсегда. Мама не верит мне, говорит, что это всё выдумки. Но я знаю, что он настоящий. Я чувствую его запах – пахнет он могилой и чем-то сладким, как испорченные цветы».

Пламя свечи вдруг заколебалось, хотя в подвале не было ни малейшего сквозняка. Алексей поднял глаза от дневника и огляделся, внезапно ощутив присутствие чего-то чужого. Тишина была такой плотной, что он слышал собственное сердцебиение, но в этой тишине скрывалось что-то ещё – едва различимый звук, который заставил его кровь похолодеть.

Плач. Тихий, жалобный детский плач, который, казалось, доносился откуда-то из стен. Звук был настолько слабым, что Алексей сначала подумал, что это игра воображения, но затем плач усилился, стал отчётливее. Это был плач ребёнка, который плачет не от физической боли, а от безысходности, от понимания собственной беззащитности перед лицом зла.

– Эй! – крикнул Алексей в темноту, и его голос эхом отразился от каменных стен. – Кто здесь есть?

Плач мгновенно прекратился, словно его обрезали ножом. Тишина стала ещё более гнетущей, если это было возможно. Она давила на барабанные перепонки, заполняла лёгкие, словно пытаясь задушить. В этой тишине скрывалась агрессия, недовольство тем, что его прервали.

Температура в подвале резко упала. Дыхание Алексея стало видимым, облачка пара поднимались перед лицом, а пальцы начали неметь от холода. Он инстинктивно потянулся к рисункам и дневнику, стараясь собрать их дрожащими руками, но в этот момент произошло нечто, что заставило его сердце остановиться.

Крышка шкатулки захлопнулась сама собой с оглушительным звуком, похожим на выстрел. Звук прокатился по подвалу, многократно отразился от стен и потолка, создавая какофонию эха. Алексей выронил фонарик, и тот покатился по каменному полу, его луч метался по стенам, создавая стробоскопический эффект.

В этом хаотичном свете стены подвала словно ожили. Они пульсировали, как сердечная мышца, то расширяясь, то сжимаясь в каком-то чужеродном ритме. Тени не просто двигались – они тянулись к нему, словно имели физическую субстанцию и собственную волю. Каждая тень была рукой, пытающейся его схватить, пальцами, стремящимися оплести и удержать.

Паника накрыла его с головой. Алексей рванулся к лестнице, не обращая внимания на упавший фонарик и рассыпавшиеся рисунки. За спиной он слышал мягкий звук босых ног по камню – кто-то или что-то следовало за ним, повторяя каждый его шаг с пугающей точностью. Он не оглядывался – инстинкт самосохранения кричал, что увиденное может окончательно лишить его рассудка.

Лестница казалась бесконечной. Каждая ступенька грозила подломиться под его весом, а за спиной продолжался тот мягкий, настойчивый топот. Иногда казалось, что следующий за ним почти догоняет, и тогда Алексей ускорялся, перешагивая через две ступеньки сразу, рискуя сорваться и покатиться вниз.

Наконец он выскочил в коридор первого этажа и захлопнул дверь подвала, прижавшись к ней спиной всем телом, словно мог создать барьер из собственной плоти. Сердце колотилось так сильно, что он боялся – ещё немного, и оно разорвётся. Дом вокруг него осел с симфонией скрипов и вздохов, словно разочарованный тем, что представление прервали на самом интересном месте.

Дрожащими руками он зажёг свечу на кухонном столе. Привычный ритуал разжигания огня принёс минимальное успокоение, но руки продолжали трястись. В колеблющемся свете свечи он снова развернул дневниковые записи, которые чудом сумел прихватить с собой в панике. Одна запись особенно привлекла его внимание:

«Тёмный человек сказал, что ждёт кого-то в точности такого, как я. Кого-то, кто понимает, что значит быть сломанным. Он сказал, что таких людей легко узнать – они носят свою боль как корону, думая, что это делает их особенными. Но на самом деле это просто делает их лёгкой добычей».

Алексей медленно отложил листок. Слова неизвестного ребёнка отдавались болью в его собственной груди, потому что в них была правда, которую он не хотел признавать. Он действительно носил свои травмы как знак отличия, превращал боль в искусство, а искусство – в способ избежать настоящего исцеления. Каждый его рассказ был криком о помощи, замаскированным под литературное произведение.

Усталость навалилась внезапно, как тяжёлое одеяло. Алексей поднялся по лестнице в спальню, чувствуя на себе невидимые взгляды. Он придвинул тяжёлый комод к двери – бессмысленная предосторожность против того, что могло не иметь физической формы, но этот жест давал иллюзию контроля.

Лёг на кровать полностью одетым, прижимая к груди дневник неизвестного ребёнка, словно талисман. Свеча на прикроватном столике догорала, отбрасывая на стены пляшущие тени, и каждая тень казалась потенциальной угрозой. Каждый звук – скрип половиц, стук ставней, собственное дыхание – усиливался и искажался в тишине ночи.

Когда сон наконец пришёл, он принёс не покой, а возвращение в самые тёмные уголки прошлого. Алексей снова был подростком, сидящим в углу детской комнаты, пока его отчим Сергей орал на мать. Голос мужчины был пьян и зол, каждое слово – пощёчиной, каждая фраза – угрозой.

– Думаешь, твой ублюдок лучше меня? – кричал Сергей, и в голосе его было столько ненависти, что воздух, казалось, сворачивался от неё. – Думаешь, я не вижу, как он на меня смотрит? Как осуждает?

– Серёжа, пожалуйста, – мать умоляла, голос её дрожал от страха и усталости. – Он ещё ребёнок, он ничего не понимает…

– Понимает! – рычал отчим. – Понимает больше, чем ты думаешь. И я научу его понимать ещё больше.

В кошмаре Алексей видел себя подростком, жмущимся в углу, беспомощно наблюдающим, как единственный близкий человек страдает от рук того, кто должен был защищать семью. Он видел синяки на материнских руках, слышал её всхлипывания по ночам, когда она думала, что сын спит. И самое страшное – он видел собственное бездействие, свою детскую неспособность остановить происходящее.

Во сне границы между прошлым и настоящим размывались. Детская комната превращалась в спальню особняка Волковых, отчим принимал очертания той тёмной фигуры с детских рисунков, а плач матери смешивался с плачем неизвестного ребёнка, чей дневник лежал у него на груди.

– Ты мог бы остановить меня, – шептал голос отчима в кошмаре, но теперь он доносился не от конкретной фигуры, а отовсюду сразу. – Ты мог бы спасти её. Но ты просто сидел и смотрел. Как и сейчас. Ты всегда будешь просто сидеть и смотреть.

Алексей просыпался несколько раз за ночь, каждый раз не будучи уверенным, что плач, который он слышит, доносится из стен дома или рвётся из его собственного горла. Холодный пот покрывал тело, сердце билось так часто, что казалось, оно сейчас выскочит из груди. В эти моменты пробуждения дом казался живым существом, которое питается его страхами и воспоминаниями, становясь сильнее с каждой пролитой слезой.

К утру, когда первые лучи солнца пробились сквозь грязные стёкла окон, Алексей лежал без сна, глядя в потолок и пытаясь понять, что происходит с его рассудком. Дневник всё ещё лежал у него на груди, тёплый от тепла его тела, и слова неизвестного ребёнка эхом звучали в голове: «Тёмный человек ждёт кого-то в точности такого, как я».

Может быть, думал Алексей, он наконец нашёл то, что искал всю жизнь – не вдохновение для творчества, а нечто, что окончательно сломает его. Нечто, что положит конец бесконечной борьбе с собственными демонами, просто позволив им победить.

Но где-то в глубине души теплилась и другая мысль – возможно, это испытание. Возможно, дом предлагает ему то, чего он боялся всю жизнь: честный взгляд на собственные страхи без возможности убежать или спрятаться за творчеством. И возможно, впервые в жизни ему придётся не просто наблюдать, а действовать.

Утреннее солнце медленно заливало комнату золотистым светом, но тени в углах не исчезали полностью, словно в этом доме тьма имела собственную субстанцию, независимую от источников света. Алексей знал, что прошлая ночь была только началом, и то, что ожидает его впереди, потребует от него гораздо большего мужества, чем он когда-либо проявлял.

Глава 2. Тени прошлого

Третья ночь в усадьбе Волковых застала Алексея в бывшем кабинете помещика, где высокие стеллажи красного дерева тянулись к потолку, скрываясь в густой тьме под сводами. Пыльные фолианты в кожаных переплетах молчаливо взирали на него с полок, словно безмолвные свидетели давно минувших дней. Электричество в этой части дома давно не работало – провода, прогрызенные мышами и разъеденные временем, висели мертвыми змеями из розеток. Алексей расставил вокруг массивного письменного стола полукругом толстые восковые свечи, их пламя отбрасывало беспокойные тени на обои с выцветшим растительным орнаментом, где местами проступали темные пятна сырости, напоминающие кровавые разводы.

Ноутбук лежал закрытый рядом с чернильницей – его холодный металлический блеск казался неуместным в этом древнем пространстве, где каждая доска скрипела под весом столетий. Алексей взял в руки старинную перьевую ручку, найденную в одном из ящиков стола, и попытался заставить себя писать. Белый лист бумаги лежал перед ним девственно чистый, словно насмехаясь над его творческим параличом. Слова, которые когда-то текли из-под его пера легко и естественно, теперь застряли где-то глубоко внутри, как камни в пересохшем русле реки.

Он окунул перо в чернила и вывел первые буквы, но фразы получались корявыми, мертвыми. Каждое предложение требовало мучительных усилий, словно он пытался выдавить кровь из камня. Привычный ритуал письма, который всегда успокаивал его встревоженный разум, сегодня не приносил облегчения. Напротив, с каждой минутой росло странное ощущение, что за ним наблюдают. Не просто смотрят – изучают, оценивают, готовятся к чему-то. Старинные часы в углу кабинета давно остановились, но время все равно тянулось с болезненной медлительностью, каждая секунда звучала эхом в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечного воска и отдаленным завыванием ветра в дымоходах.

Алексей попытался сосредоточиться на работе, вспомнить ощущение потока, когда мысли сами складывались в строки, а персонажи оживали на страницах. Но вместо творческого подъема он чувствовал только давящую тяжесть этого места. Воздух в кабинете казался слишком густым, пропитанным запахами прелой бумаги, затхлого дерева и чем-то еще – чем-то едва уловимым, но тошнотворно знакомым. Этот запах будоражил подсознание, заставляя вспоминать то, что лучше было бы забыть навсегда.

Внезапно краем глаза он заметил нечто невозможное. Его тень на стене за спиной дрогнула и медленно повернула голову в его сторону, хотя сам он продолжал сидеть неподвижно, застывший над листом бумаги. Сердце пропустило удар, а затем забилось так громко, что, казалось, эхо разносится по всему кабинету. Алексей осторожно повернул голову, но тень продолжала двигаться независимо от его движений, словно обретя собственную волю.

Темный силуэт на стене медленно выпрямился и начал меняться, приобретая очертания, которые Алексей узнал бы даже в самом страшном кошмаре. Покатые плечи пьяницы, агрессивно выдвинутая вперед голова, характерная сутулость человека, привыкшего к насилию. Сергей. Его отчим. Человек, превративший детство в непрерывный кошмар страха и унижений.

Тень подняла к губам нечто, напоминающее бутылку, и Алексей почти физически ощутил знакомый запах дешевой водки и застарелого табачного дыма, которые всегда окутывали Сергея как ядовитое облако. Рациональный ум отчаянно искал объяснения – игра света и тени, галлюцинации от стресса, что угодно, только не сверхъестественное. Но движения тени были слишком точными, слишком знакомыми. В них угадывались специфические манеры человека, который терроризировал его детство непредсказуемыми вспышками жестокости.

Температура в кабинете начала стремительно падать. Дыхание Алексея превратилось в облачка пара, а пламя свечей заплясало диким танцем, хотя ни малейшего сквозняка он не чувствовал. На оконных стеклах с неестественной быстротой начали образовываться узоры инея, они росли на глазах, с тихим треском расползаясь по поверхности.

Тень-фигура распрямилась во весь рост и заговорила голосом Сергея – грубым, пропитанным алкоголем баритоном, в котором всегда звучали нотки садистского удовольствия:

– Думал, сможешь от меня сбежать, сопляк? – Слова обрушились на Алексея с физической силой, словно невидимые руки сдавили его грудь. – Двадцать лет мертвый, а все еще больше мужик, чем ты когда-либо станешь.

Голос был до боли реальным, наполненным той же злобной интонацией, которая сопровождала каждое избиение. Алексей сжал перьевую ручку так крепко, что костяшки пальцев побелели, а чернила растеклись по бумаге темной кляксой, напоминающей пятно крови.

– Все тот же жалкий трус, хнычущий по углам, пока настоящие мужики работают, – продолжал голос с хирургической точностью попадая в самые болезненные места его души. – Твоя мать знала, что ты за ничтожество. Потому и выбрала таблетки – не могла смотреть, как ты вырастешь в никого.

Каждое слово било точно в цель, в раны, которые так и не зажили полностью. Алексей понимал, что эта сущность, какой бы она ни была, знает его так интимно, как не должно быть возможно ни для какого земного существа. Она видела его насквозь, знала каждую слабость, каждый стыдный секрет, каждую скрытую боль.

Отчаянно пытаясь разрушить морок, Алексей принялся задувать свечи одну за другой. Пламя гасло с шипением, воск брызгал горячими каплями на его руки, но облегчения это не приносило. Наступившая тьма оказалась не нейтральной пустотой, которой он ожидал, а чем-то живым и враждебным. Воздух стал густым, вязким, давящим на него со всех сторон удушающей тяжестью.

Призрачные руки легли на его плечи с той же знакомой болезненной силой, с которой Сергей привык хватать его в детстве. Запах алкоголя и табака стал настолько сильным, что Алексей заткнул рот рукой, сдерживая рвотные позывы. Тьма извивалась вокруг него как живое существо, а шепот раздавался одновременно со всех сторон, словно сам кабинет превратился в гигантский рот его отчима:

– Это ты убил ее своей слабостью, мальчишка. Довел до тошноты стыдом каждый раз, когда она смотрела на твою хнычущую рожу. Не мог защитить собственную мать – какой из тебя мужчина?

Алексей шатаясь направился туда, где, как ему помнилось, находилась дверь, но привычная география кабинета словно изменилась. Коридоры уходили в бесконечность, а невидимые барьеры преграждали путь к спасению. Он натыкался на мебель, которая не должна была находиться в этих местах, спотыкался о предметы, расположенные вопреки всякой логике.

Половицы под ногами пульсировали каким-то неестественным ритмом, который совпадал с биением его собственного испуганного сердца.

Сквозь эту какофонию ужаса прорывался смех Сергея – тот же жестокий, довольный смех, который он издавал, застав Алексея в моменты наибольшей уязвимости. Когда мальчик читал книги вместо того, чтобы играть в футбол. Когда плакал из-за очередных «головных болей» матери. Когда вздрагивал от громких голосов или неожиданных движений.

– Помнишь, как мамочка пряталась в ванной после наших разговоров? – голос стал еще более язвительным. – Как она начала глотать таблетки, чтобы «заглушить шум в голове»? Как ее глаза становились все более пустыми, пока она не начала смотреть сквозь тебя, словно тебя вообще не существовало?

Алексей почувствовал, как по щекам текут слезы, но не мог остановиться. Сверхъестественное присутствие методично разбирало каждую психологическую защиту, которую он выстроил за годы после побега из дома отчима. Фантомные удары не оставляли видимых следов, но несли всю эмоциональную боль детских избиений. Его щека горела от призрачной пощечины, а в ушах звенели слова, которые он слышал бесчисленное количество раз:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.