# Дарья. Второй шанс

Наталья Родная

Иногда голос ведёт не вперёд…

Она слышит мир. Но почему всё сильнее звучит чужая воля?

Дарья – Проводница между мирами. Её дар раскрывается, но вместе с ним приходит сомнение: выбирает ли она путь сама? Или кто-то хитроумный, невидимый, уже давно ведёт её, подстраивая встречи, преграды, «случайные» решения?

Испытания следуют одно за другим. Ей предлагают силу.

Но настоящая ставка – не власть. А любовь. И цена за неё – не всегда очевидна.

Кто стоит за всем этим? Бог? Человек? Или кто-то, кто выше и тех, и других?

И что, если всё это – чья-то игра?

Все имена, названия и события – исключительно продукт воображения автора. Все совпадения случайны.

## Часть 1. Глава 1. Вдвоём

Утро начиналось с мягкого, почти незаметного шелеста. То ли ветер с Яви пробирался сквозь щели в окне, то ли Влад двигался где-то неподалёку, стараясь не разбудить Дарью. Она различала по звукам, как он наливает воду в глиняный чайник, как замирает, пока тот прогревается на печной плите. Потом – лёгкий стук чашек. Он продолжал двигаться на цыпочках, несмело, будто каждый раз заново учился быть с ней в этом новом мире, где нет ни спешки, ни чужих глаз.

Дарья потянулась, зарылась лицом в подушку, пропитанную запахом шалфея и чабреца, и приоткрыла один глаз. Свет на полу был косым – уже не раннее утро, но ещё и не день.

Она услышала, как щёлкнуло деревянное окно, как скрипнула дверь. Влад, как всегда, вышел на крыльцо – глотнуть прохлады, прислушаться к трещинам, проверить, не изменилось ли что за ночь в переплетении миров. Эти утренние обходы стали его привычкой, как дыхание. Пункт жил своей тонкой тканью, и Влад умел чувствовать, где она собирается в складку.

Дарья не спешила вставать. Она любила эти минуты – между сном и бодрствованием, между собой и Владом, пока он ещё не вернулся, но уже был в доме. В чашке, которую оставит рядом. В запахе кедрового мыла. В тёплом шерстяном пледе, небрежно наброшенном на ноги.

И в воспоминании – первом, самом хрупком и драгоценном.

В ту ночь всё было по-другому, чем она ожидала.

Влад оказался совсем не таким, какими были мужчины в её памяти.

Он не торопил, не требовал, не ожидал.

Он смотрел на неё так, будто держал в ладонях редкий цветок.

Он шептал ей – не слова даже, а дыхание. Касался, как будто заново вырисовывал её тело – с благоговением, с любовью, с удивлением. Когда его пальцы скользнули под ткань её рубашки, она не сжалась – распустилась. Дарья удивилась, что кто-то мог так бережно прикасаться. Слишком бережно, будто он обращался не с ней, а с кем-то несравненно ценнее. Он будто спрашивал разрешения каждым прикосновением: оно ли это, можно ли здесь, а если да – то мягко, неспеша.

И тогда что-то в ней растворилось. Словно ключ повернулся в засове – и запертая часть открылась. И всё, что произошло потом, было не про страсть, а про тепло. Про доверие. Про родство.

Про нежность, которая стала самой тёплой частью её мира.

Она вспоминала, как он снял с неё одежду – медленно, будто боялся порвать не ткань, а ту самую тонкую нить между ними. Как его губы, шершавые и тёплые, касались её плеч, будто проверяли: не исчезнет ли она, если он будет дышать слишком близко. Как он говорил её имя – шёпотом, будто заклинание.

И как её тело не напряглось, не оборонялось – а само потянулось навстречу.

Теперь она жила в этом послевкусии. Оно было во взгляде Влада, в его утренней молчаливой заботе, в лёгкости прикосновений.

Когда он вернулся, её глаза были уже открыты. Он ничего не сказал – просто поставил чашку рядом, сел на край кровати и коснулся её волос.

– Проснулась? – тихо.

Дарья кивнула, обняла его за талию и прижалась лбом к его боку. Несколько мгновений – тишина, из которой они оба не хотели выходить.

– Яйца с зеленью или кашу? – спросил он, не шевелясь.

– Кашу. Но с тем мёдом, который ты вчера принёс.

– С акацией?

– С тем, что пахнет весной. Не помню, как называется.

Влад улыбнулся. Он всегда знал, что она имела в виду.


Говорят, первое время у влюблённых – как мёд. У них с Владом этим мёдом были уже девять месяцев. Дарья иногда заглядывала в календарь и мечтала, как они будут отмечать свой первый юбилей.

На кухне разливался запах тмина и молока. Влад двигался неторопливо: помешивал, подбрасывал в кастрюлю щепотку сухих ягод, которые сам сушил. У него был какой-то особенный ритм – будто он жил не в спешке, а в согласии с тканью мира, с его дыханием. И Дарья подстраивалась под него без усилий, как будто всегда жила так.

Они ели у окна. Тарелки глиняные, ложки деревянные – не из-за стиля, а потому что так делали здесь. За окном играли воронята, один пытался утащить верёвку с бельем. Влад комментировал это с серьёзным видом, как будто речь шла о диверсии. Дарья смеялась.

Потом они вместе перебирали травы на чердаке. Сушёные пучки пахли сказкой: мятой, ельником, дубовой корой. Она передавала ему прутики, он складывал их в ящики, сортируя по способу использования. Несколько раз их руки встречались – случайно, как будто впервые. И каждый раз задерживались чуть дольше.

***

Днём пришёл мальчишка с Нижнего Порога – принёс весть от старой Ульяны. Никакой опасности, просто кто-то видел свет в трещине. Влад записал в журнал. Дарья спросила, нужно ли сходить, он сказал – не сегодня. Всё спокойно, а вечером ведь праздник.

Дежурные с утра уже натаскали дров к поляне у речки. Там, где летом собирались травники, а осенью сжигали скошенные сорняки – сейчас собирались праздновать Купальницу. Или, как называла её Устина, – Серединницу. День, когда миры особенно близки, а граница прозрачна, и через неё можно заглянуть чуть глубже, чем обычно. Не навязчиво, не силой – только если смотреть с любовью.


Всё было как обычно – и в этом была магия. Мир дышал. Простые дела обретали вес, как будто каждый жест имел смысл. Именно в такие дни связь между мирами становилась особенно слышимой – звенела тонкой струной не снаружи, а внутри тебя.

Дарья с ведром в руках спустилась в погреб Устины. Там всегда было чуть прохладно и пахло дымом, яблоками и сушеными грибами. Устина уже доставала квашеную капусту, хлеб, ставила к печи горшок с пряной кашей.

– О, моя золотая! – сказала она, не оборачиваясь. – Я уж думала, не дождусь тебя.

– Прости, помогала Владу травы сушить. Хотели до праздника успеть.

– Ну да, ну да. Только вот не забывайте, что душа человека – не только в деле, но и в радости.

Дарья улыбнулась. Устина, как всегда, говорила так, что и шутка, и мудрость одновременно.

Они вместе вымешивали тесто, натирали свёклу с хреном, доставали вяленую рыбу и разливали сбитень в глиняные кувшины. Рядом ворковали дети, старики спорили о рецептах, в дверях на секунду появился Влад – взъерошенный, со следами золы на рукаве рубахи. Подмигнул Дарье и исчез, как ветер.

– Ишь ты, – заметила Устина. – А ведь сколько девок с ума сходило по нему. А он – тебя выбрал.

– Он меня не выбирал. Мы просто… оказались рядом.

– Да-да, – кивнула Устина и хмыкнула. – Так и бывает. Всё большое начинается как будто случайно.

Дарья кивнула. Её ладони были в муке, сердце – в покое, а день – на месте.

Она не знала, что будет вечером. Но сейчас всё было правильно. Настолько правильно, что где-то внутри проскользнуло почти детское – а вдруг всё это ненадолго?

## Глава 2. Праздник

Когда солнце склонилось к закату, на поляне уже было оживлённо. Горели смоляные факелы, дым из них пах детством и походами. Кто-то пел, кто-то уже приплясывал. Молодые прыгали через маленькие огни – смеялись, падали, вставали. Старики сидели ближе к теплу, обмениваясь байками.

Дарья смотрела, как группка девушек отделилась от остальных. Они уселись в кружок на траве, завели песню и принялись плести венки. Чуть позже они отправятся с этими венками к реке.

Они плели неторопливо – с той сосредоточенностью, которая бывает лишь у тех, кто делает что-то не для вида, а по-настоящему. Тонкие пальцы перебирали травы – пижму, зверобой, васильки, веточки полыни и золотистые космы зверобоя. Кто-то добавлял мяту, кто-то – красные ленты, кто-то вплетал волосы. Песня, сначала несмелая, постепенно обрела силу, развернулась, будто сама ткань луга подхватила её и понесла. Это был не хор – это было звучание круга, каждая девушка – как отдельная струна, и вместе – как оберег.

Дарья стояла чуть поодаль, рядом с Владом. Она чувствовала, как он смотрит – не просто на венки, не на лица – а сквозь всё это, туда, где обряды превращаются в каналы. Где люди, сами того не зная, открывают путь между мирами.


В другой стороне парни устанавливали две высокие жерди и натягивали между ними еловую жердь с подвешенными венками – это был будущий купальский проход. Кто-то уже плёл пояс из крапивы – на спор. Говорили, если повяжешь такой на поясницу – и пройдёшь весь круг праздника, не сняв, – то никакая хворь не возьмёт.


Смех. Искры. Запах дыма. Всё смешалось. Дети носились с горящими лучинками, писали огнём в воздухе круги, а старухи прикладывали ладони к земле, слушая. Одни слышали звон, другие – голоса.


Устина, проходя мимо, прошептала:


– Сегодня земля тонка, как шёлк. Всё, что спрятано – проступает.


Один мальчишка заигрался с лучинкой, пламя вспыхнуло слишком близко к его рукаву. Дарья резко шагнула вперёд, но Влад уже подхватил ребёнка, сбил огонь ладонью и рассмеялся:

– Гляди, герой будущий.

– Ещё немного, и герой бы без бровей остался, – пробормотала Дарья. Сердце ударило раз – второй. Она выдохнула слишком резко.


Хотелось еще что-то добавить, чтобы вложить в голову сорванца хоть толику осторожности, но тут Влада окликнули мужчины, столпившиеся на другом краю поляны, – обсудить что-то важное, это в праздник-то.

Дарья проводила убегающего сорванца взглядом, вздохнула и ступила чуть ближе к ещё не зажжённому главному костру. На месте старого кострища лежали ветки, поленья и даже целые бревна – костёр поднимется до самых небес.

К ней подбежала хохотушка Оля – новая ученица Веселяны, которая за несколько месяцев пребывания в Пункте уже вскружила голову всем парням, никому, однако, не отдавая своего сердца.

– А вы, Дарья, с Владом прыгать будете?

– Конечно будем, только Владу пока не говори. – подмигнула Дарья.

Обе рассмеялись.


– Как тебе повезло! За таким мужчиной – как за каменной стеной! – повторила избитую истину Оля, оценивающим взглядом оглядывая старейшин и глав окрестных деревень и пунктов, стоявших поодаль отдельной группой.

Дарья улыбнулась, но в груди защемило. Словно её снова сделали частью его удачи. Как будто быть рядом с Владом – это везение, а не выбор. А ведь она тоже сделала свой. Не потому что искала защиты – потому что узнала себя рядом с ним.

Она поискала глазами Влада – его теплый взгляд всегда действовал на нее умиротворяюще, сразу забывались и ненужные разговоры, и дурацкие фразы.

Он слушал бурные обсуждения остальных, кивал, что-то отвечал, но всё время возвращался взглядом к Дарье – не контролируя, а будто отмечая: она здесь, всё хорошо. И улыбался.

Где-то затрещали факелы – начали собираться у главного костра. Его разожгли трое: старик, девушка и мальчик – по древнему обычаю, чтобы огонь принял все три возраста. Факелы коснулись стружки с трёх сторон, пламя сначала неохотно, а потом с аппетитом слизнуло мелкие веточки, осторожно попробовало неровно наколотые дрова, а потом сразу набросилось на всю предложенную пищу, только самые крупные брёвна оставляя на потом.

Вокруг костра прошёл, что-то наговаривая, Еремей. Его тень – огромная, несоразмерная телу – дрожала в такт всполохам огня, выписывая на земле нелепые, почти живые силуэты. В какой-то миг Дарье показалось, что тень отделилась от него – расправила не руки, а крылья, вздрогнула и снова слилась с фигурой.

Мурашки пробежали по спине. Дарья шагнула назад – сама того не замечая. Пальцы судорожно сжали кружку сбитня. Она моргнула, сделала глоток – улыбнулась, как от тайной шутки. Показалось. Конечно. Просто игра воображения. Напиток жёг язык, но приятно – как лето, которое уходит, но не прощается. Вокруг неё – голоса, жар, румянец на щеках. Сердце еще стучало с перебоями, но Дарья уже заставила себя выкинуть из головы странное видение, и снова окунулась в атмосферу праздника.

В сбитень кто-то плеснул медовухи, после еще пары глотков тело наполнилось энергией, хотелось ворваться в один из хороводов и закружиться вместе с остальными. Воздух полный запахов и магии пьянил еще сильнее. Народ начал выстраиваться парами. Влад подошел и взял Дарью за руку.

– Ты готова? – спросил он.

Она кивнула.

Прыгнуть через купальский огонь – значило пройти очищение, оставить в пламени боль, страх, всё чужое. Но если прыгать вдвоём – это уже обещание. Испытание доверия и единства.


– Высоко, – заметила Дарья, глядя на костёр.

– Больше огня – чище прыжок, – отозвался Влад.

– А если я оступлюсь?

– Я тебя не отпущу.

Когда их ноги оторвались от земли, она вдруг почувствовала, что летит не вперёд – а вверх. Огонь будто подхватил, не обжёг, а понёс. На миг стало ясно: это не просто прыжок. Это клятва, не словами запечатанная, а огнём.

Они приземлились вместе. Влад сразу обернулся – проверил глазами. Она улыбнулась. Воздух всё ещё гудел в ушах.

– Жива? – шепнул он.

Она кивнула, не в силах произнести ни звука от страха и восторга.

А дальше всё разом рассыпалось на сотни мгновений. Кто-то кидал в огонь засушенные травы – чтобы дым унес боль. Кто-то, обнявшись, водил хороводы вокруг костра, повторяя старинные напевы, почти забытые, но живущие в теле. В центре круга старики пели обережную песню – чтоб чисты были помыслы и ничто извне не мешало людям делать выбор по сердцу.

Толпа теснилась ближе к огню, кто-то случайно задел её плечом, и Дарья чуть пошатнулась. Влад сразу придержал за локоть, и в этом простом движении было больше уверенности, чем во всех словах.

Девушки с венками двинулись к реке. Они шли молча, держась за руки, как один живой организм. На берегу одна за другой они опускали венки на воду, загадывая про любовь, про путь, про ответы. Ветер трепал их волосы, луна отражалась в волнах, а венки уходили – одни прямо, другие по кругу, а какие-то тонули сразу.

Дарья с Владом стояли в стороне. Они не бросали венок. Свои дороги они уже сплели в одну.

Когда заиграли струнники, Влад протянул руку.

– Потанцуем?

– А ты умеешь?

– Нет. Но с тобой – может, получится.

Они кружились на пыльной земле, среди голосов, среди смеха и искр костра. Не в ритм, не по правилам, но в такт друг другу. Она смеялась, но где-то внутри мелькнуло: неужели это и правда с ней? Дарья чувствовала, как Влад придерживает её за талию – не крепко, а будто создавая пространство, в котором она могла двигаться свободно. Смех рядом. Толчок. Их шаги сбились – и снова сошлись. Его ладонь была горячей. Губы чуть коснулись её уха.

– Ты счастлива? – тихо.

– Да, – ответила она сразу. – Очень.

Позже, когда танцы утихли, и у костра остались только те, кто не ушёл пускать венки по реке, Влад сидел рядом с ней на бревне. Они молчали, касаясь друг друга пальцами – только пальцами. Сначала едва, как случайно. Потом чуть увереннее. Он провёл по её запястью. Она ответила, сжав его мизинец.

– Хочешь домой? – спросил он, не глядя.

– Хочу.

Они встали почти одновременно. Костёр щёлкнул, будто в знак согласия. В небо взлетела стая пламенных звездочек.

Они шли домой молча. Трава хрустела под ногами, над тропой парили светлячки. Где-то неподалёку плеснулась вода.

Когда они закрыли за собой дверь, Дарья остановилась посреди комнаты. Свет луны пробивался сквозь тонкие занавески. Влад подошёл сзади и коснулся её плеча.

Она не обернулась. Только накрыла его руку своей.

И этого касания было достаточно, чтобы всё вокруг снова стало их миром.

Ночь впустила их – как старых друзей.

## Глава 3. Прогулка

Утро началось мягко. Солнечные лучи пробивались сквозь занавеси комнаты. Дарья завязывала волосы в пучок, Влад поправлял ремни на плаще. Их движения были слаженными, привычными, как будто они не двое, а одно целое.

Перед выходом Дарья опустилась на край кровати и глубоко вдохнула:

– Сегодня я открываю переход.


Влад взглянул на неё с любовью:


—Конечно. Как и договорились.

Дарья вскочила, радуясь как ребёнок. Но у двери это чувство смешалось с холодком: вдруг не получится? Затаив дыхание, она провела ладонью по дверному полотну – и дверь, как от ветра, сама приоткрылась.

Они вышли на улицу, и Нижний Новгород встретил их утренней свежестью. В воздухе смешались липовый аромат, пар над Волгой и лёгкая горечь вчерашнего костра. Город жил: кто-то спешил по делам, дети катались на самокатах, а вдалеке звонили колокола.

Они шли по улочкам с брусчаткой. Дом к дому, век к веку. Красные стены кремля, позолоченные купола – и рядом граффити, шум кофейни. Всё здесь переплеталось.

Нижний был многослойным, как ткань, где в одной нити – звон колоколов, в другой – стук трамваев, в третьей – скрип ставен. В нём звучало прошлое и настоящее одновременно, и всё отзывалось, если слушать не ушами, а телом.

Накануне прошёл праздник, связанный с Купалой, и в городе ещё оставались его следы. На набережной у фонтана две девушки в венках перебирали мокрые цветы.

– Венок не утонул! – воскликнула одна.

– Значит, замуж выйдешь! – подхватила другая и рассмеялась.

Дарья задержалась взглядом: старые обряды жили и здесь, переплетаясь с буднями.

– Смотри, даже венки в фонтане, – Дарья усмехнулась. – Вроде обычный город, а всё равно в нём что-то остаётся от прошлого, забытого.

– Люди любят ритуалы, – сказал Влад. – Даже если не знают зачем.

– Ну да. Как эти девчонки: «венок не утонул – замуж выйдешь».

– А ты проверяла когда-нибудь?

– Нет. Но иногда кажется, что уже достаточно раз тонула, – сказала она с улыбкой.


Слова прозвучали легко, почти смешно. Но внутри кольнуло: ведь иногда она и правда чувствовала себя утопающей.

Они дошли до рынка: запахи мёда, трав, керамика, баранки, сушёные яблоки. Дарья протянула Владу колечко:


– Попробуй. Как детство на даче.

Продавщица в футболке с надписью «Настоящий Иван-чай» улыбнулась:


– Попробуйте чай. С таволгой, мятой, чабрецом, – улыбнулась она. – Всё своё.

– Запах такой, будто в траву босиком шагнула, – Дарья вдохнула пар от чая, протянула крошечный пластиковый стаканчик Владу.

На углу, у лавки с надписью «Винтаж и свет», они задержались. Витрина была странно пустая, но отражения в стекле жили отдельной жизнью – как будто кто-то танцевал в глубине.

– Видишь? – Дарья кивнула на витрину. – Там всё дрожит.

– Угу. Кто-то уже ковырялся.

– И плохо.

– Ну, как обычно. «Я сам всё чиню».

– А потом мы разгребаем.

– Работа у нас такая, – пожал он плечами. – Давай. Ты поёшь, а я страхую.

Дарья не ответив, сложила руки, очень низким голосом протянула только один звук, как будто ветер раскачал электрический провод. И снова, едва заметное движение ладонью, как разглаживают складку на праздничной скатерти. Воздух дрогнул. Стекло затуманилось. Дарья – шаг вперёд, ладонь вверх.

Звук. Тонкий, низкий. Витрина вздрогнула и погасла.


Они пошли дальше. Мимо старого дома, где витражи были заменены пластиковыми окнами, но на одном из подоконников всё ещё стояла глиняная птичка. Дарья остановилась.

– Видишь птичку? – Влад показал на подоконник. – Кто-то всё-таки постарался.

– Ага. Хотел, чтоб место не глохло.

– У него получилось. Даже с пластиком рядом.

– Вот что значит упёртость.

В обед они нашли небольшое кафе в переулке. Внутри – деревянные столы, кружевные салфетки, глиняные тарелки. На стенах – старые фотографии города, когда на улицах ещё ходили трамваи с откидывающимися платформами. Им подали кашу с белыми грибами, клюквенный морс и пирожки.

– Слушай, я готов остаться здесь навсегда, – Влад доел пирожок. – Пусть трещины сами зашиваются.

– Ага, будешь работать дегустатором морсов.

– Почему нет?

– Потому что я тебя вытащу за шкирку обратно.

– Согласен уйти отсюда только за поцелуй принцессы.


– Долго же принцессу искать будем.


– Я уже нашёл.


Дарья ответила Владу улыбкой, но сердце сбилось с ритма.


Позже, уже на окраине исторического центра, они свернули в тихий двор. Здесь стены были обшарпаны, но на одной кто-то нарисовал огромного синего кота, обвивающего дом хвостом.

Дарья достала тонкую нить. Она дрожала в пальцах, покалывала кожу – словно ожогом с другой стороны.

– Вот тут. Видишь воронку?

– Да. Накопленное. Кто-то собирает чужое, – Влад нахмурился. – Осторожней, там уже сил на небольшой взрыв хватит. Медленно, плавно.


Дарья подняла руку. Нить зазвенела, как струна, и воздух потянул её пальцы внутрь. Сердце сжалось. Воронка будто заметила её и рванулась навстречу.

Она начертила мягкий знак, вплела звук – низкий, едва слышный. Но воронка лишь усилилась, завихрилась сильнее, засосав воздух с шорохом, от которого защипало уши.

Дарья зажмурилась. Второй звук – выше, твёрже, как удар колокола. Нить вспыхнула серебром, пальцы свело судорогой. Воронка дрогнула, но не сдавалась, шипела, будто живая.

– Даша! – крикнул Влад. – Возьми выше.

Третий звук – рваный, почти крик. Воздух прорезала вибрация, тяжёлая и чистая. И только тогда воронка сжалась сама в себя, словно проглотила собственную тень, и исчезла.

Дарья опустила руки, тяжело дыша. Ладони горели.

– Получилось… – прошептала она, не веря. – Влад, она закрылась.

– Конечно закрылась, – улыбнулся он, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Ты же у меня самая сильная волшебница.

Дарья смутилась. Казалось, он перехвалил её. Но сердце всё равно откликнулось.

Когда солнце стало клониться к горизонту, они закончили обход. Последние трещины были мягко зашиты, метки поставлены. И город – словно вздохнул. Не громко, но с облегчением.

Они возвращались в Пункт налегке – будто не зашивали трещины Яви, а гуляли по страницам живой книги. Город принимал их, дарил свет и тишину.

Вечером Дарья сидела на веранде босая, с кружкой травяного чая. Смотрела, как свет медленно скользит по доскам пола. После дня, полного людей и голосов города, тишина Пункта казалась слишком плотной. Влад в комнате делал записи.

– А там, где ты жил раньше, – вдруг произнесла она, не оборачиваясь, – был лес?

Карандаш замер. Несколько секунд Влад будто не мог двинуться. Наконец он отложил карандаш, вышел на веранду и прислонился к косяку.

– Был, – сказал он. И после паузы: – Даша…

Она усмехнулась коротко, качнув головой:


– Опять запретная тема? Влад, пойми, это не пустое любопытство. Мы рядом, мы вместе. А я почти ничего о тебе не знаю. Разве это так страшно – рассказать о своём детстве, о семье?

Волшебство дня треснуло – как тонкая глиняная чашка. Дарья прижала лицо к ладоням, и вдруг слёзы потекли сами, беззвучные, упругие. Плечи вздрагивали, словно в ней копилась та самая гроза, которую небо пока только обещало. Сердце разрывала внезапно нахлынувшая обида.

Он сел рядом, осторожно разомкнул её руки.


– Я расскажу. Обещаю. Только… не сейчас.

Она отдёрнула плечо. Опять. Опять «потом». Что он скрывает? Что там, в его прошлом, такого, что ей нельзя знать? Или дело в ней?

Злость вспыхнула – и тут же погасла, оставив внутри пустоту. Слёзы высохли, осталась усталость и равнодушие. Она смотрела на себя как будто со стороны: чужая, уставшая.

– Идём, – сказала Дарья, резко вставая. – Погуляем.

Будничная фраза прозвучала как вызов. Воздух между ними сгустился: ещё не гроза, но уже первый порыв ветра, от которого дрожат листья.

## Глава 4. Предупреждение

– Кажется, у этой берёзы свои секреты, – Дарья прищурилась на раскидистое дерево у обочины. Его ветви склонялись к дороге, будто приветствуя их.

– Старуха, не иначе. Видишь, как корни поверху пошли? Не хочет больше вглубь – всё слышит, всё помнит. – Влад улыбнулся краем губ. – Но не болтлива.

Уже который день они двигались неспешно по маршруту Золотого кольца из Переславля-Залесского в Ростов, затем в Ярославль, из Костромы в Иваново и Суздаль, завершая круг во Владимире. Торжественность церквей, кремлей и куполов вязались с прозрачными ландшафтами, зелёными лугами и тихими реками – всё это напоминало, что прошлое не ушло, а живёт рядом, лишь стоит остановиться и прислушаться. По дороге заезжали в храмы, уцелевшие деревянные часовни, заброшенные кладбища и древние урочища. Их цель была проста: мягко провести очистку мест силы, где накапливалось беспамятство. Влад называл это «пылью Яви» – тонким налётом, который оставляет забвение.

Пыль Яви – тонкая, серая, почти незаметная – скапливалась у границ и дорог, в местах, где память стиралась. Она не была зловещей, но несла в себе груз накопленного забвения. Люди спешили: за прибылью, за успехом, за удобством. Спешили так стремительно, что теряли по дороге корни – бабушкины сказки, дедовы инструменты, запах печёной репы и песни, что звучали на покосе. Всё это оседало в Пыли – не как кара, но как последствие.

И именно эту Пыль Влад с Дарьей и расчищали. Работа была кропотливая, но привычная, и даже радостная в своей сути – словно вычищаешь старый сундучок, вытаскиваешь оттуда полотенце с узором, встряхиваешь – и он всё такой же: яркий, живой, как дыхание. Обычно на большой обход, так назывался этот выход в Явь, отправлялась сразу большая команда. Но Влад и Дарья в паре показывали такие выбросы силы, что в этот раз решили, что они справятся и вдвоем. Для Дарьи это было в новинку, в ее прошлой жизни даже в отпуск она не позволяла себе путешествия, а теперь они решили пройти весь маршрут без прыжков в Пункт – неспешно, где пешком, где на арендованной машине, а местами их подвозили от одной деревеньке к другой местные жители, и тогда не обходилось без каких-нибудь историй и баек об этих местах.

Иногда Дарья пела, тихо – старую обрядовую, или что-то, что само рождалось в моменте. Иногда Влад чертил круги золой или оставлял кусочек хлеба у корней. Это была их работа – но и способ быть вместе. В дороге Влад становился мягче, позволял себе касания, смех, даже разговоры без цели.

– Ты замечаешь, как меняется воздух? – спросила она однажды, когда они остановились у лесного ручья.


– Да. Там, где вспоминают имена, – он подбросил в воду горсть крошек, – сила течёт свободнее.

Он замолчал, вглядываясь в отражение ветвей в воде. Что-то в нём изменилось – будто на миг стал старше, тише. Дарья уловила: это было не просто знание, а память, пришедшая из глубины.

– Ты ведь много таких мест знаешь, – сказала она осторожно. – Больше, чем можно запомнить за одну жизнь.

Влад не ответил сразу. Только усмехнулся:


– Есть вещи, что не забываются. Даже если время на них давно ушло.

Он бросил ещё щепоть крошек – не в воду, а как будто в чью-то ладонь под её поверхностью.

– Смотри, – Влад показал на темный мох у корней дерева. – Видишь, как он тянется? Не к свету, а к теням.

– Почему?

– Потому что здесь что-то есть. Старое. Смотри на изгиб веток, на движение воды. Природа помнит.

Он провёл пальцем по коре дерева и прошептал:

– Эй, кто живёт меж слоёв – не тронь путника, не сбей дорогу. Мы здесь с миром.

Воздух дрогнул. Что-то едва уловимое – будто дыхание в спину – коснулось её. Дарья почувствовала: не только она слышала слова Влада. Кто-то слушал тоже. И помнил.

***

Однажды вечером они остановились в деревеньке у подножия холма. Дом был свежепостроенный, добротный, но типовой – таких теперь десятки по всей стране. Простая изба с пластиковыми окнами, линолеумом, светлой кухней и новенькой печкой, встроенной в кафель. Молодая пара – хозяева дома – встретили их радушно. Оба только школу закончили, без высшего образования, но с руками, что знают работу. Они мечтали: о курах на подворье, о паре бычков, о гомоне ребятишек. Мечтали честно и с любовью. Влад с Дарьей ужинали с ними за общим столом – картошка с укропом, солёные огурцы, свежий хлеб, в большой тарелке, как украшение стола, набор печенья и пряников из магазина.


– Родители нам на свадьбу подарили дом, – рассказывали они, – собирали деньги всей родней. Строили тоже всей родней.

Дом был ещё сырой, стены не напитались жизнью, но что-то тёплое уже поселилось в нём. Дарья рано ушла спать, утомлённая дорогой, а Влад остался у порога. Он почувствовал его сразу – взгляд, как движение в воздухе. Старый дух – не местный, а словно затерянный – прятался у порога, дышал еле слышно, и всё же звал.

Влад присел на крыльце, рассыпал у порога горсть соли, прошептал старинные слова, чтобы разрешить беседу.

– Не вовремя ты, – пробормотал домовой, показавшись на миг. – Впереди – тревога. Ты слышишь, как ночь дрожит?

Он ничего не объяснил – только смотрел пристально, будто проверял, не разучился ли Влад понимать.

Дух скрылся в тенях, дом снова затих, и лишь скрипнула одна из досок под шагами Влада, когда он вернулся внутрь.

***

Ночью Дарья проснулась – не от звука, а от чувства. Будто кто-то незримо вошёл в комнату, сел у изголовья. Свет луны скользнул по стене, очертил рамку окна, но ничего тревожного не показал. Влад спал рядом, ровно, спокойно, но ей было не по себе.

Сон, что ей привиделся, не отпускал. Там всё было знакомо – и всё чужое. Она шла по тому же маршруту, что и днём: Переславль, Ростов, Суздаль… Только в этих городах всё было как в кривом зеркале: купола не золотились, а ржавели; звон колоколов был глухим, будто под водой; а лица прохожих были без глаз – одни тени под бровями.

Она шла по городу, а люди отворачивались, будто не замечали её. И вдруг в одной из церквей – голос. Низкий, ровный, будто из-под земли. Он тянул, как туман – не звуком, а внутренним холодом. И она пошла на звук. За дверями был не храм, а пустой зал, выложенный чёрным камнем. В центре – круг из соли, и в нём стоял мальчик, босой, с растрёпанными волосами. Он не плакал, но смотрел на неё с мольбой. Ей почудилось что-то знакомое в его чертах. Артём? Она шагнула вперёд – и проснулась.

Дарья присела на постели, прижала ладонь к груди. Тишина в доме была почти звенящей. Всё было как надо. Но чувство тревоги не уходило. И образ мальчика – босого, среди соли – остался перед глазами, как предупреждение.

Она легла обратно, стараясь не разбудить Влада. Закрыла глаза. Но за закрытыми веками осталась лишь темнота – без снов, но с тенью.

## Глава 5. Перекрёсток

Утро выдалось туманным. Воздух стелился низко, цеплялся за траву, и деревья вдалеке казались тенями, нарисованными размытым углём. Они шли по старой просёлочной тропе, которая извивалась между холмами, как лента забытых дорог.

Иногда мимо пролетала птица – бесшумная, с распахнутыми крыльями. Иногда ветер приносил запах чего-то печёного или дым от дерева – значит, где-то поблизости была жизнь.

Вскоре тропа вывела их к вывороченному корню – большому, будто само дерево когда-то в гневе выдрали из земли. Под корнем темнело углубление. Дарья пригляделась и вздрогнула.

Там сидело нечто.

Небольшое, с глазами-бусинами и узким, как у зайца, лицом. Оно было мшистым, почти сливалось с землёй, а на лбу у него темнел жёлоб, как от вросшего обруча.

– Кто это? – спросила она полушёпотом.

Влад прищурился:

– Домовик? Нет… Лешак. Но южный. Низкорослый, травяной. Их ещё называли корневиками. Они редко показываются. Особенно днём.

Существо не двигалось. Только следило. Без враждебности – скорее, с усталой настороженностью.

– Он не просто старый… – тихо сказала Дарья. – Как будто устал жить, но не может уйти.

– Да. А мы – просто проходящие. Вряд ли его кто-то замечает, кроме нас.

Он медленно наклонился, достал из-за пояса сухарь и положил у корня.

– Мир дому твоему и ветвям твоим, – сказал он, кладя сухарь.

Существо не ответило – но будто вздохнуло, будто отлегло в нём что-то древнее и усталое. Его силуэт стал бледнее, и через миг остался лишь туман.

– Ты знал, что он будет? – спросила она, когда они пошли дальше.

– Нет. Но чувствовал – что-то наблюдает.

– А если бы он оказался враждебен?

Влад усмехнулся:

– Тогда бы сухаря не хватило.

Она усмехнулась, но рассеянно, с тревогой оглядываясь вокруг. Хотя существо исчезло, Дарья всё ещё чувствовала его взгляд в спину. И, может быть, поэтому, когда они вышли к старому брошенному погосту, тишина показалась ещё тяжелее.

Заросший крестовик тянулся к небу кривыми руками, ограды валились набок, а камни будто сдвинула чужая, слишком сильная ладонь – как если бы кто-то пытался стереть само это место из памяти земли. Дарья остановилась и прислушалась. Здесь звенела тишина – не пустая, а натянутая, как ржавый колокол, гудящий в ветреную ночь. Звук, которого нет, но он всё равно вибрирует в костях.

– Что это? – наконец спросила она.

– Перекрёсток, – Влад коснулся камня с надрезом, и от прикосновения по его пальцам пробежала дрожь. – Тут сходились три дороги. Теперь осталась одна, но след древнего – жив. Перелом пространства. Узел, затянутый временем.

Голос его звучал спокойно, но глаза метнулись по сторонам – слишком быстро, слишком настороженно.

Дарья сделала шаг к центру, и воздух там оказался иным: вязким, как сырой воск.


– Здесь так… пусто. – Она оглянулась. – Словно слова проваливаются в землю и не возвращаются.

Влад не ответил. Смотрел мимо неё, будто слышал другой ритм. Секунды тянулись. Потом он резко потянулся к рюкзаку, развязывал тесёмки дольше, чем нужно, будто спорил с самим собой. И всё-таки достал свёрток.

Дарья ахнула, отшатнулась:


– Амулет для рассекания? Ты серьёзно? В таких местах – только мягко, песней! Мы же не в Нави!

– Нет времени, – отрезал он.

– Влад, подожди, мы должны обсудить…

– Даша! – его голос сорвался. – Если замешкаемся – нас смоет!

Он разорвал узел платка. Земля содрогнулась – будто вздохнула. Воздух потяжелел, стал гудеть, и из-под корней медленно поднялось нечто. Сначала – тень, сгусток, вязкая тьма, похожая на дым. Потом – очертания, как будто сама боль пыталась обрести форму: обугленные пальцы, лица без глаз, стон, который не раздавался наружу, а сразу в сердце.

Дарью повело назад, уши заложило, дыхание стало рваным. Она успела только закрыть рот ладонью, чтобы не закричать.

Существо метнулось вперёд, воздух взорвался холодом, шипение резануло по вискам. Влад вскинул амулет – белая вспышка рассекла мрак, как молния. Тьма выгнулась, зашипела сильнее, словно её обожгли, и в тот же миг схлопнулась сама в себя, провалилась под корни.

И тишина рухнула. Такая резкая, что у Дарьи зазвенело в ушах.

Погост ожил. Трава стала ярче, тени – легче, ветер зашевелил листву. Всё будто вернулось на место, но сердце ещё билось с перебоями – словно внутри остался чужой стук.

Дарья стояла, сжав кулаки, дыхание у неё ещё сбивалось, как после бега. В ушах звенело, будто внутри кто-то бил в глухой колокол. В груди тянуло тяжестью, будто не до конца ушла тень того, что поднялось из-под корней. Пальцы дрожали, кожа на ладонях горела, словно там всё ещё оставался след чужого касания.

– Что это было? – она выдохнула сквозь зубы. – Ты сам же учил меня: никакой грубости. Только мягко. Только песней. А сам – ты… ты швыряешься заклинаниями, будто это бойня! Мы где, на съёмках дешёвого хоррора?

Влад медлил, плечи у него всё ещё были напряжены, пальцы сжимали пустой платок так, что побелели костяшки.

– Я видел, что надо, – сказал он, низко, глухо. – И сделал.

– Без меня, – её голос сорвался. – Ты даже не посмотрел на меня, будто я пустое место!

Он поднял взгляд. В глазах ещё жила тьма того, что только что вырвалось на свет.

– Даша, я… – он сделал шаг ближе, но замер. – Ты не понимаешь. Оно просыпалось. Если бы мы замешкались хоть на миг, оно ушло бы глубже. Мы бы больше его не достали.

– А если бы оно достало нас? – выкрикнула она. – Ты подумал хоть секунду? Я видела – оно тянулось! Тянулось ко мне, к тебе. Оно могло… – голос дрогнул, она резко отвернулась, чтобы не показать слёзы.

Тишина стала невыносимой. Влад шагнул ещё ближе, тихо, почти умоляюще:

– Я не хотел отодвинуть тебя. Я испугался. За тебя.

Она вскинула голову:


– Тогда дай хоть знак! Мы же напарники. Если ты опять решишь всё один – зачем я рядом? Для антуража? Мне кокошник надеть и частушки распевать?

Он слабо усмехнулся, но в усмешке слышалась горечь:


– Нет. Ты – не для антуража. Ты – та, из-за кого я не хочу ошибиться.

Она долго смотрела на него. Потом медленно протянула руку, её пальцы дрожали. Влад взял их в свои – крепко, но осторожно. И только тогда тяжесть в груди, звон в ушах, липкий след страха стали отступать, как туман под первым лучом солнца.

– Пойдём, – сказала она тихо. – Здесь стало легче дышать. Но по дороге расскажешь мне об этом существе!

Их шаги уходили вдаль, а за спиной оставалась звенящая тишина – чистая, как родник. Но где-то в этой чистоте всё равно прятался отголосок того, что проснулось.

## Глава 6. Возвращение

Они вернулись на закате. Крыльцо Пункта, будто почувствовав шаги, откликнулось скрипом. В воздухе витал аромат костра, трав и варенья. Где-то хлопнула дверь, и вскоре из-за угла появилась Устина – в переднике, с заплетённой в пучок косой, с той самой доброй, немного прищуренной улыбкой.

– Вернулись. Целы? – спросила она, будто между прочим, но глаза у неё сразу вспыхнули теплом.

Влад кивнул.

– Всё в порядке.

Дарья не выдержала – обняла Устину с неожиданной силой.

– Ты даже не представляешь, как я скучала по нашему чаю!

– Вот и хорошо, – Устина похлопала её по плечу. – Чай уже заваривается. А вы идите – там Еремей с Кузьмой как раз у костра. Небось, не откажутся послушать ваших побасёнок.

В саду у костра уже трещали щепки, ветер шевелил траву, и огонь бросал тёплые отблески на лица. Дарья сидела с распахнутыми глазами, будто всё видела впервые. Она смеялась, говорила быстро, взволнованно, а Влад молча сидел рядом, кивая, улыбаясь и не перебивая.

– …а в Переславле мы вышли к озеру, и оно было как зеркало! Небо – в воде, облака – в воде, и старик на лодке, такой, знаешь, с лицом, как кора… он что-то напевал и плыл, не торопясь. У него были сети, но больше казалось, что он просто разговаривает с водой. Влад, правда же, это было как сказка?

Он кивнул:

– Да. Особенно его кот на носу лодки.

– Да! Огромный рыжий. Как будто капитан. Смотрел на нас, как на пассажиров без билета.

Дарья продолжала:

– А в Ростове Великом… Боже, эти стены! А храмы, и звонари, и колокольный звон – живой, он прямо в грудь бьёт, как пульс. Я раньше не понимала, зачем ездят по «Золотому кольцу». А теперь… это же не просто города – это как… как швы, сшивающие землю.

– А помнишь Суздаль? Как всё будто из сказки – деревянное, резное, лошадки, монастыри… И мы там жили в доме, где печь топили дровами. Настоящими, пахнущими смолой.

– И котелок скрипел.

– Влад! Почему ты всё сводишь к котам и посуде?

Он пожал плечами:

– Это то, что запоминается. То, что настоящее.

Дарья рассмеялась:

– А ты помнишь, как я заблудилась в Ярославле? Я отошла посмотреть на надписи на каком-то памятнике, а ты уже купил пирожки и стоял с видом «где она опять»…

– Это был памятник Фёдору Волкову. Ты исчезла на целых восемь минут.

– Зато нашла лавку с вареньем из сосновых шишек.

Кузьма присвистнул:

– Ты поэт, Дарья. А ты, Влад, как будто её телохранитель – тихий, но всё помнишь.

Устина подлила чаю, тепло улыбаясь:

– Хорошо вам было в дороге, видно.

– Очень, – Дарья обвела взглядом всех вокруг. – Мы то шли, то ехали – и дорога дышала. Даже если пыльная. Даже если с ямами. Она будто говорила: «Вот, смотри, запоминай. Я – твоя».

Костер потрескивал. Кто-то закутался в плед, кто-то молча слушал. Ночь медленно опускалась на плечи. Дарья всё ещё смеялась, но смех уже был тоньше, уставший. Кто-то подкинул сушняка в костер, пламя взметнулось и осело, неохотно обнимая новое подношение. Все вдруг замолчали, словно воздух сам подсказал, что пришло время слушать огонь.


***

Когда угли в костре осели, и разговоры стихли, почти все разошлись по домам – кто в Пункт, кто в ближайшие строения. Остались только двое. Над садом висела тишина, чуть потрескивал уголь, в воздухе медленно остывал запах чая и полена. Еремей сидел, скрестив ноги, задумчиво глядя в огонь. Влад молчал, грея ладони над жаром, словно не мог решиться заговорить.

– Вроде всё хорошо, – сказал он наконец. – Дорога была чистая, люди добрые, места сильные… Дарья счастлива. Всё будто как и должно быть.

– Но? – мягко спросил Еремей.

– Но с середины пути не отпускало странное чувство. – Влад покачал головой, подбрасывая сухую ветку в костёр. – Не страх. Не опасность. А как будто всё было… настороже. Как будто в ожидании чего-то. И может и не зла, но точно чего-то крупного. Как воздух перед грозой.

Еремей чуть склонил голову, не перебивая.

– Сначала я думал, что это просто усталость, работали мы немало. Но потом в одном доме – в деревеньке у Суздаля – домовой показался. Он выглядел встревоженным, а это, сам понимаешь, редкость. И тоже про тревогу проронил. Говорит, ночь дрожжит. И ушёл, не захотел больше ничего объяснять.

Он замолчал, бросив взгляд в темноту за костром, будто и сейчас ждал кого-то невидимого.

– А потом кладбище. Маленькое, вроде ничем не выделяющееся. Старое. Заброшенный перекрёсток, всякое, конечно, там могло завестись, но…


Я не смог это опознать. Как будто встретил чужую тень, которой нет в памяти земли. Завтра пойду рыться в архивах, но это было что-то, чего я не просто не встречал, не изучал даже. – Влад вдохнул всей грудью, как будто только сейчас вспомнив, что нужно дышать – Дарья ничего не заметила. А я… я не думал. Платок – в руке, узел – развязался сам, как будто не я, а тело вспомнило. Заклинание – сильное, навье. И сразу всё рассеялось, как будто и не было.

Еремей посмотрел на него внимательно.

– А Дарья что?

– Она не успела это рассмотреть, я не дал ей времени. Испугался. За неё испугался. Но после что-то изменилось. Появилось ощущение… давления. Не извне, а как будто внутри. Будто рядом что-то есть – но ни глазами, ни слухом не поймаешь. – Он вздохнул и добавил. – Такое чувство, что я вернулся назад, ты знаешь, запах земли, вкус воздуха, дрожжание энергии – все, как … тогда, когда Боги ступали по земле.

Еремей молча подкинул ветку в огонь, наблюдая, как пламя вспыхивает и снова оседает. Тень за его спиной поднялась, словно не принадлежала телу, и нависла над мужчинами – не защитой, но напоминанием о силе. Тяжелые крылья тени обняли их с двух сторон, закрывая от всего внешнего.

– Этого не может быть, – покачал он головой. – Время в Яви идет линейно. Боги не ступают в Явь уже сколько времени… не могли они нарушить договоренность.


Он задумчиво потянулся за следующей веткой и бросил её в костер.

– Нет, тебе показалось, – он опять помолчал. И добавил, вздохнув. – Дарья меняет тебя, заставляет вспоминать о чувствах, ты становишься мягче, Влад. Жизнь снова просыпается в тебе. А значит, связь с этим миром крепнет. Еще немного, и ты не сможешь вернуться.

Теперь уже Влад подкинул в костер пару веток. Всмотрелся в огонь, как будто искал там ответы на все свои вопросы.

– Я уже не знаю, хочу ли вернуться. Мой род ждёт, я это знаю – ждёт, когда я смою память кровью, и тогда они смогут переродиться. Но… я не могу оставить Дарью. Даже если она захочет уйти – я не смогу. Мы связаны, сильнее, чем я готов был признать. И я устал скрывать от неё правду, Еремей. Она должна знать, с кем рядом идёт.


Еремей молчал. Только тень его казалось выросла еще больше и нависла над ними уже с явной угрозой. Наконец, он словно через силу произнес:

– Не спеши рассказывать. Нити ещё не сплелись в клубок. Пусть время доделает своё. Поверь мне. И жди. – Еремей взглянул прямо в глаза Влада, и Влад увидел как зрачки собеседника изменились – вытянулись в длину и взгляд стал страшным – змеиным. – Жжжди… – голос стал сдавленным, глухим, с хрипотцой, будто прошёл сквозь слои земли.

Влад молча кивнул, также неотрывно глядя в глаза Еремея, и все же добавил:


– Если придёт день, когда придётся выбирать – я выберу её. Без условий.

Еремей отвел взгляд, тень его сместилась, потом медленно уменьшилась, как будто сдулась. Сам он сгорбился и затих, все также глядя в огонь, который почти погас – лишь временами языки огня выскальзывали из углей.

Они сидели молча ещё некоторое время. В небе мерцали редкие звёзды. Пламя дышало мягко, устало, как человек после долгой дороги, а в огне, казалось, всё ещё хранился отзвук их шагов, с которых всё началось. Влад всё смотрел в него, будто ища ответы в глубине.

– Надеюсь, это только усталость, – наконец сказал он, растирая руками лицо. – Или последствия слишком длинной дороги.

Еремей снова не ответил. Смотрел в огонь, как в летопись, записанную не словами, а светом и жаром – будто читал что-то, что ещё не случилось. И только угли потрескивали, будто слагали новую сагу – о тех, кто решает не между долгом и силой, а между жизнью и любовью.

## Глава 7. Леший

Влад с Устиной несколько дней работали в архивах, просматривая старые путевые записи, сводки наблюдений, даже полевые дневники из прошлых десятилетий. Нигде не было упоминания о существах подобной силы, сумевших проявиться на земном кладбище. Это казалось невозможным. По своей силе, структуре и тьме, это существо должно было принадлежать Нави – в Яви ему не было места, даже как отголоску. Это нарушало все законы мироздания. А ещё, несмотря на накопленную энергию, оно никому не причинило вреда.

Может, просто не успело…


– Почудилось тебе, сколько вы уже прошли этим летом городов, пора бы и отдохнуть, – вздохнула Устина. – Ничего ведь и не случилось. Больше никаких аномалий не было, на других Пунктах тоже порядок. Если и происходит что-то, то всё вписывается в привычное. Зря ты маешься.


Казалось, Устина права, но в глубине Влада зудело чувство: слишком многое не совпадает. Архивы молчали подозрительно, как будто сами страницы не хотели хранить эту память.


– Что-то не сходится. Схожу в Старый Переход, к смотрителю. Поговорю с ним, может, он что подскажет. – решил Влад.


Устина только вздохнула – она знала, что если Влад что задумал, то уже не переубедить, не переупрямить.


Старого смотрителя Перехода звали Остромысл. В записях он фигурировал под самыми разными именами – Сторож, Корень, Пограничник, Часовой. Но все, кто сталкивался с ним, знали: это не просто хранитель троп. Он был узлом памяти, древним и негибким, как корни дуба, впитавшим в себя законы переходов, маршруты путников, даже их страхи и намерения. Он не был человеком, Влад считал, что Сторож – существо высшего порядка из Прави, а тот слой или карман пространства, в котором существовал Переход, на самом деле отслоился от Земли даже не сотни, а тысячелетия назад.

***

Влад стоял в своей комнате у окна, завязывая плотные кожаные ботинки. Он уже накинул куртку – из плотной ткани с нашитыми на подкладке защитами и карманами под амулеты, карты, угольки и записки. На ремне – нож в простых ножнах, не боевой, но такой, что на границе чувствовали: человек не беззащитен. Через плечо – походная сумка, в ней – фляга, свёрток сушёных трав, виток восковой нити и зеркальце в берестяной оправе. Он шёл налегке, но с тем, что может спасти, если тропа обернётся иной стороной.


Пространство, где находился Пункт, не подчинялось линейным законам Яви. Этот осколок, или чешуйка, как любил шутить Еремей, когда-то отслоился от Земли и теперь висел в непостижимом для человеческого разума месте. Его «границы» срастались с другими такими же слоями – неровными, словно швы на старой ткани. В этих стыках и рождались переходы.

Идёшь себе по тропинке – и вдруг упираешься в границу: лес или поле резко обрываются, а за ними уже другой пейзаж. Шаг – и ты в новом слое. Но встречались и скрытые пути: как, например, лесная дорога, что вела к старому смотрителю. Её называли Переход – именно так, с большой буквы. Избушка Остромысла пряталась в складке пространства, и стоило свернуть чуть левее или правее, как выходил уже совсем в другом месте.

Туда никогда не шли с пустыми руками. Потому что Переход встречал путника по-разному – и далеко не всегда с гостеприимством.

Влад вышел на крыльцо Пункта, где уже потягивалось к жизни утро – ясное, но с тонкой пеленой в воздухе, словно дымки. Дарья стояла там, обняв себя за плечи, и смотрела в сторону леса.

– Путь знакомый, – сказал Влад, застёгивая верхнюю пуговицу куртки. – Пройду один. Это несложно.

Дарья молчала. Ветер теребил её косу, тонкие пряди выбились и липли к щеке. Она смотрела не на него, а туда, где за холмом начиналась тропа к Переходу.

– Возьми меня с собой, – сказала она наконец. Тихо, но твёрдо.

– Это недалеко, – он пожал плечами. – Я быстрее справлюсь. У нас много другой работы – с Еремеем надо ещё карты сверить. Да троих новеньких обучать надо, Устина всех не потянет.

– Влад, – Дарья подняла на него взгляд. Голос был почти шёпотом. – Мне неспокойно. Не знаю, откуда это. Просто… не оставляй меня.

Влад замер. Эта просьба – тихая, почти шёпот – ударила в грудь, как будто его собственное беспокойство, тщательно спрятанное, вдруг получило голос. Он не хотел брать её. Не потому, что не доверял – а потому, что не вынес бы, если с ней что-то случилось. Его страх за неё был не логикой, а чем-то звериным – как будто внутри него жило знание, что Дарья может исчезнуть в один миг, и он останется в тишине, как тысячу лет назад.

– Ты ведь всегда была сильной в лесу… что не так на этот раз? – сказал он.

– Я знаю. Но сейчас – что-то не так. Не с лесом. С воздухом. С дорогой. С тропой. Я не могу это объяснить.

Он смотрел на неё с лёгкой растерянностью, как на странность, которую трудно объяснить. Она обычно чувствовала, но не настаивала. А сейчас стояла – тонкая, упрямая, настойчивая.


– Сам же говоришь, это недолго. Вернемся назад и займемся обучением этих новичков. – Дарья улыбнулась. – Ну трое их, трое нас – распределим по справедливости, – она переключилась на шутку – поняла, что Влад не особенно и против. – А пока Устина их местному распорядку обучит. Ну что для них задержка в день-два, вряд ли на Пункте больше времени пройдёт. Когда я в последний раз ходила, всего-то день и прошёл.

Он выдохнул и махнул рукой.

– Хорошо. Пошли вместе. Беги, собирайся.


***


Лес встретил их привычным хрустом веток, шорохом листвы и мерным дыханием земли. Но в этом дыхании слышалась фальшь, словно ритм сбивался, как у сердца, которое вот-вот оступится. Тропа, по которой они шли много раз, теперь будто затаила обиду. Она петляла, пересекалась сама с собой, заворачивала к болотцу, которого там не было раньше, и уводила их обратно к знакомым поворотам. Каждый шаг будто отзывается эхом – но не их собственным. Будто кто-то рядом дублирует движения.

– Мы уже проходили здесь, – Дарья провела рукой по стволу с зарубкой. – Это та же берёза.

Влад остановился, прислушался. Лес шумел не так, как обычно – не равномерно, а будто загнанная лошадь после долгой скачки.

Влад почувствовал, как в нём начинает подниматься старая, затаённая дрожь – та, что приходит перед бедой. Он не боялся леса. Но сейчас во рту он чувствовал вкус пепла, как будто беда уже пришла.

– Это не просто блуждание, – сказал он. – Это кто-то играет с тропой.

Он шагнул – и под ногой хрустнула ветка. Лес замер. И он появился.

Леший.

Высокий, мшистый, с лицом, скрытым под корой и мхом. Но из его движений исчезла привычная надменная тяжесть, с которой он обычно скользил между деревьями. Он шёл быстро, с резкими толчками, глаза блестели тревожно, и лес вокруг словно отступал.

– Стой, – сказал Влад, вытаскивая из кармана амулет на кожаном шнуре. – Что-то с ним не так.

– Не надо, – Дарья тронула его за руку.

– Он не узнал нас. Он ведёт себя как… дикий.

Леший остановился в нескольких шагах, издавая гортанные, низкие звуки, будто ворчал, будто звал. Его рука тянулась в сторону, но не приглашала – скорее заманивала. Вокруг стало тише, птицы исчезли, даже листья перестали шелестеть – как будто весь лес ждал ответа. И тут Влад понял – рука лешего не звала, а отводила взгляд. Ловушка. Чуть левее тропа уходила в низину, скрытую кустами, – воронка, наполненная зыбкой мховой жижей. Один неверный шаг – и затянет в глубину.

Он резко поднял амулет, но Дарья шагнула вперёд, загородив собой лешего.

– Подожди. Он не в себе, но не враждебен.

– Дарья!

Она не обернулась. Сделала шаг к существу, медленно подняла руки, как заклинательница, и заговорила – негромко, на языке, который Влад с трудом узнавал: старые слова, корневые, древние. Он не слышал в них магии, но чувствовал – это говорит не волшебница, а душа.

Леший замер. Затем его плечи дрогнули, будто изнутри прошла волна – не ветра, а памяти. Он сделал полшага назад, выдохнул, и на короткий миг лицо под мхом стало почти человечным – усталым и растерянным. Он коснулся лба, как старик, вспоминая, кто он, медленно развернулся и исчез в тени деревьев.

Дарья стояла посреди тропы, закрыв глаза. Её дыхание сбивалось, руки всё ещё дрожали от напряжения.

Влад резко шагнул к ней, как будто хотел выдернуть её назад, заслонить собой. Его лицо было напряжено, губы сжаты, а внутри уже поднималась паника – липкая, чёрная, как трясина, в которую могло втянуть всё живое. Он заговорил не громко, но в голосе звенела злость – быстрая, острая, будто хлестнула ветка:

– Ты хоть понимаешь, что могла случиться беда?

Дарья открыла глаза, но не отступила. Только приподняла подбородок.

– Он звал, – сказала она, почти шепотом. – Звал, просил о помощи.

– Это тебя оправдывает? – его голос стал резче. – Ты полезла к сущности, которая могла тебя уничтожить. Вплотную. Без защиты. Без разрешения. Как ребёнок, Дарья!

Влад сжал кулаки.

– Я знала, что делаю, – тихо сказала она. – Я слышала, что ему плохо. И он услышал меня.

– Услышал? – Влад усмехнулся коротко, нервно. – А если бы не услышал? Если бы сорвался окончательно? Ты даже не знаешь, сколько таких уже не возвращались. Ты хоть думала, что будет, если ты не справишься? Как… я буду без тебя?


Дарья опустила глаза, но стояла, не уступая.

– Я сделала то, что нужно было сделать. А ты хотел его скрутить, как злодея. Хотел победить то, что страдало.

– Я хотел, чтобы ты осталась жива, – выпалил Влад. – Или это теперь не важно?

Повисло молчание. Только лес шуршал листвой, снова привычный, как после бури.

Дарья отвела взгляд. Влад выдохнул, медленно, с усилием. Он отвернулся, потому что чувствовал – если посмотрит ей в глаза сейчас, не сдержится. Он уже видел, как она исчезает. Уже слышал, как её голос срывается в тишину.

Влад поднял руку и провел по лицу сверху вниз, как будто смывая с себя страх за любимую. Моргнул, проглотил ком в горле – и только тогда смог выпрямиться. Дарья хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Лес слушал их молчание, не торопя, но и не утешая. Оба знали – разговор не закончен. Но лес отпустил их, и это было важнее.

– Пошли, – сказал он наконец.

Дарья резко вдохнула. А тропа, будто стряхнув с себя напряжение, вытянулась прямой линией вперёд, поторапливая их продолжить путь. Дарья не ответила, но пошла рядом – шаг в шаг.

## Глава 8. Тупик

Старик Остромысл встретил их у кострища за домом – сидел, словно и не двигался всё это время, только пепел в его бороде стал гуще, да взгляд – тяжелее. За их спинами лес будто рассыпался – тропа, что вела к его избе, снова стала прямой и мирной, будто ничего и не было.

Он посмотрел на Дарью чуть дольше, чем на Влада. Её будто пронзил этот взгляд: в нём не было ни злобы, ни доброты – только знание, холодное и тяжёлое, как камень, извлечённый из глубины колодца. Потом мотнул головой в сторону скамьи.

– Садитесь.

Влад начал с главного: рассказал, что замечал в дороге, как изменилась реакция сущностей, как Леший оказался вне себя и про заброшенный погост, где поселилась странная сущность. Говорил сдержанно, как обычно, но внутри всё кипело. Остромысл слушал молча. Когда Влад закончил, старик только потянулся к кочерге и размял в золе поленья, будто искал в углях ответ.

– Видно, боги покинули Правь, – тихо проговорил он.

Дарья обернулась к нему так резко, что у неё хрустнула шея.

– Что вы сказали?

– Что тебе послышалось – сама разбирайся. А я говорю: небо посмурнело, как бы бурю не принесло.

Он поднялся. Лицо его было не старым, не молодым – как у дуба, что стоит в чаще сотни лет: неумолимо живое.

– Вам надо к ней, – сказал он. – Она знает больше.


Дарья почувствовала, будто земля под ногами чуть дрогнула. Слово «она» повисло в воздухе не как указание, а как приговор.

– К кому? – насторожился Влад.

Старик улыбнулся – не приветливо, а как ветер в сухих травах. В этот миг лицо его стало почти нечеловеческим – древним, как сама граница между мирами.

– К той, что не в Яви и не в Нави. К той, кто помнит, как было прежде, и знает, как будет. К Бабе-Яге.

Влад открыл рот, но не нашёл слов. А Дарья, напротив, замерла – её дыхание стало тонким, почти неслышимым.

– Простите, – наконец выговорила она. – Но… она же сказка.

– А вы кто, Дарья? – мягко, но с поддёвкой спросил старик. – Разве не из сказки пришли?

***

Клубок Дарья достала из кармана плаща – он был сухой, серый, почти пепельный. Остромысл велел не держать его в руках, пока не будут готовы идти. Теперь она смотрела на него, как на живое существо. Казалось, он дышал сам по себе – едва ощутимо, но с ритмом сердца, которое не принадлежало ни ей, ни этому миру.

– Ну? – спросил Влад. – Готова?

Дарья кивнула, прошептала старую просьбу – из тех, что учила с Веселяной. Клубок дрогнул, затем мягко упал на землю и покатился по мху, не оставляя следа. Он катился так, будто не искал дорогу, а вспоминал её, вытягивая из памяти мира давно забытые линии. Они пошли за ним.

Мир вокруг менялся. Всё здесь было странным, зыбким, словно мир ткали по ходу движения. Сначала – тропа, потом корни вместо земли, потом – вовсе пустота под ногами, как будто они шагали по паутине между ветвями времени. Лес то хмурился, то оборачивался к ним доброй тенью.

Первое место, где клубок остановился, было почти незаметным. Старое придорожное капище: поросшее мхом, с покосившимся камнем и выцветшим знаком Перуна. Здесь воздух дрожал, будто не хотел пускать их ближе.

– Засорилось, – хмуро сказал Влад. – Постой там, я сейчас расчищу.


Он поднял палку, сдвинул пару веток, но почувствовал, как пространство оттолкнуло его движение: Дарья уже стояла чуть в стороне, склонившись и едва касаясь земли пальцами.

Её губы что-то шептали. Голос был почти неслышным – как если бы она звала кого-то изнутри мха.

Мох начал светлеть, будто отзывался не на звук, а на вибрацию внутри неё. На миг Дарье почудилось, что под её пальцами шевельнулось нечто тёплое и влажное – словно корни пытались обвиться вокруг её рук. От этого движения по спине у неё побежали мурашки: будто сама земля хотела удержать её здесь, не отпуская дальше. Она чувствовала, что часть её голоса осталась в мху – будто этот кусок земли взял её дыхание на хранение.

– Ты бы подождала, – нахмурился он. – Вместе проще.

– Это несложно, – отозвалась Дарья. – Я справлюсь.

Но когда она поднялась, её качнуло, как от внезапной пустоты под ногами. Влад подхватил её под локоть – тепло его руки вернуло ощущение тела.

***

Второй раз клубок свернул к старой просеке, где воздух был натянутым, как ткань, сотканная из тончайших нитей. Влад сразу ощутил – здесь не просто засада, а чья-то чужая работа. Тропа была пустой, но в тишине стоял странный звон, как если бы лес гудел беззвучной струной.

Дарья шагнула первой. Её силуэт сразу потускнел, словно её обернул чужой взгляд. Влад видел, как её плечи опустели, а глаза стекленели – будто в них отражался не лес, а чужая пустота. Сердце Влада болезненно ударилось в ребра: это было слишком похоже на исчезновение. Он знал этот миг – ту грань, когда близкий уходит туда, откуда уже не достанешь.

Он рванулся вперёд, не думая – как в прыжке через пропасть. Пальцы пробили невидимую ткань, он чувствовал, как липкая паутина тянется, сопротивляется, режет ладони холодом. Но он не отпускал, пока не ухватил её и не выдернул назад – ему казалось, что он вытаскивает саму жизнь, и если отпустит хоть на миг, она уйдёт в ту тьму, где не слышно даже имени.

Дарья задыхалась, как выброшенная из глубины воды. На её коже остался липкий след, будто невидимые пальцы ещё держали её за запястья.

– Почему ты снова одна?! – вырвалось у него. Голос был сорванный, не от злости, а от ужаса. – Ты видела, что это ловушка!

– Я… я знала, что справлюсь, – прошептала она.

– Но зачем? Почему ты каждый раз идёшь вперёд, не глядя?

Дарья опустила глаза. Ответа у неё не было – только внутреннее желание, доказать ему (или себе?), что она не ребёнок, и её Голос тоже чего-то стоит.

***

Третий узел был в месте, где деревья складывались в арку, а на земле лежал камень с трещиной, будто сердце, что было расколото. Здесь Влад хотел действовать первым, но Дарья остановила его.

– Подожди, – сказала она. – Здесь… здесь нужно не силой.

Она села на камень, приложив ладони к его поверхности. Шептала, пела, а потом вдруг замолчала. Ветер прошёл по поляне, как дыхание. И стало ясно: узел расплёлся. Дарья победно улыбнулась, и с гордой улыбкой взглянула на Влада.

– Вот видишь! Я была права!

Влад опешил. Он не нашёл, что сказать: эта Дарья – сияющая, уверенная – на миг показалась ему чужой. Даже готовая сорваться с языка похвала застряла где-то в зубах.

А Дарья и не слушала. Развернувшись, она шагала за клубком. Влад вздохнул и последовал за ней.

Шли ещё долго. Клубочек крутился, путался, будто сам сомневался. Но внезапно – без всякого предупреждения – дорога кончилась. Под ногами снова оказалась тропа, знакомая, с редкими камушками в виде осколков кремня, и свет стал ровным, земным. Впереди – крыши. Двери. Люди.

Пункт.

Дарья остановилась так резко, будто ударилась о стекло.


– Этого не может быть, – прошептала она.


Влад огляделся. Всё было настоящим – и совершенно не вовремя.


– Он вел нас к Яге, – сказал он. – Это был путь к границе, а не сюда.

Дарья стояла, не двигаясь. Клубочек у её ног затих – пепельный, мёртвый. Словно сам Путь отказался продолжать.

– Он вел нас к Яге… – повторила Дарья, – …а вернул назад.

Воздух вдруг стал пустым. На ветке качнулась лента – старая, пепельная, будто её сорвали с чьей-то косы. Ни ветра, ни шороха – даже птицы замерли. Только тонкое, звенящее «ничего» давило на уши, как будто весь мир задержал дыхание. Влад сжал кулаки так, будто только это удерживало его от крика.

Из Пункта долетел чей-то смех, но звучал он странно, искусственно, как чужая запись. Дарья ощутила, что он не принадлежал живому человеку. Он был как эхо, будто смеха никогда и не было – только его тень, прокрученная на заезженной пластинке. Смех оборвался так резко, будто кто-то выключил запись. Дарья неосознанно качнулась вперёд, шагнув из леса, и тут же вернулись звуки и запахи, горячий ветер с ароматами жилья ударил в лицо, как будто встречая задержавшихся гостей.

## Глава 9. Ученики

В Пункте всё шло своим чередом: на кухне всегда можно было найти заваренный чай, в коридоре пахло сушёной полынью, а зеркала на стенах мягко поблёскивали, ловя блики с улицы. Они казались окнами в другие слои: смотришь – и будто сам чуть дрожишь, как их поверхность. Казалось, ничего не изменилось. Только стало чуть шумнее.

Трое новых – подростки – появились внезапно. Сбились с пути, провалились через разрыв в слоях. Такое случалось, особенно в полнолуния или дни затмений, когда границы Яви начинали пульсировать, и Переходы срабатывали непредсказуемо. Их нашли неподалёку от старой сторожки – растерянных, голодных, поначалу молчаливых.

– Детдомовские, – тихо сказала Устина, когда они с Владом и Дарьей обсуждали новеньких за столом. – Говорят, решили сбежать. А попали неведомо куда.


– Пространство их подтянуло, – кивнул Влад. – Значит, есть потенциал.

Официально всё выглядело просто: трое подростков, чудом спасённых от небытия. Но случайный выброс в сторону Пункта редко бывал таким уж случайным. Даже если они сами пока не знали, зачем пришли.


Влад после возвращения продолжал искать в архивах – ему казалось, что он мог упустить что-то важное, какую-то подсказку.

Дарья старалась не показывать, как нервничает. С тех пор как клубок, вопреки всем ожиданиям, вывел их не к Бабе-Яге, а обратно – к Пункту, она не находила себе места. Всё внутри сжималось от мысли, что это она спутала нить. Поторопилась. Перехватила клубок, как не следует. А теперь – ни подсказки, ни направления. Только Пункт. Да трое новеньких, требующих внимания.

Девочку звали Марта. Она почти не говорила, но быстро схватывала суть. В её движениях была сосредоточенность, не свойственная пятнадцатилетним. Она рано вставала, не нуждалась в напоминаниях, чётко следовала инструкциям. От неё исходила прохлада – не враждебная, но отчуждённая.

Старшего мальчика звали Яр. Он держался прямо, говорил чётко и уверенно, без тени страха. В нём было что-то стойкое, почти взрослое. Влад однажды сказал в шутку:


– Если бы Пункт нужно было охранять, я бы поручил это ему.


Яр чуть усмехнулся, но ничего не ответил.

Младший – веснушчатый, с живым взглядом – представился Лёшей. Он легко вступал в контакт, часто улыбался, но Дарья время от времени ловила в его глазах странное выражение – будто смотрел на неё не он, а кто-то другой. Старший. Сторонний. Наблюдающий.

Их обучали понемногу. Начали с простого: как чувствовать сдвиги в слоях, как читать знаки в отражениях, как вести наблюдение за узлами. Иногда Влад брал их с собой – на настройку зеркал или чистку от пылевых сгустков. Иногда Устина читала им лекции про структуру Пункта, про Явь, Навь, и границы, которые нельзя переходить без подготовки.

Дарья вела с ними наблюдение за энергетикой. Показывала, как фиксировать отклонения, как распознавать искажения – в звуках, запахах, поведении зверей. Подростки слушали внимательно. Особенно Яр: он не задавал вопросов, но выполнял всё точно, с военной чёткостью. Марта – наоборот – наблюдала молча, будто всё записывая в уме. А Лёша… он старался чересчур. Будто боялся, что его прогонят.

Они были ещё юны – с настороженностью в глазах, с неприкасаемыми ранами и неукреплёнными границами. Но что-то в них отзывалось. Что-то старое, как забытая мелодия, знакомая с первого звука. Влад, словно почувствовав это, начал вести личный дневник наблюдений. Пока неофициально. Только для себя.

Устина предложила каждому из троицы выделить угол в библиотеке.


– Пусть привыкают к мысли, что здесь можно остаться, – сказала она. – Если не телом, то вниманием.

Дарья старалась быть с ними мягкой. Не навязываться, не давить. Но тревога внутри не отпускала. Она могла быть где угодно сейчас – у избушки на грани миров, у Бабы-Яги, искать ответы в Кощеевом царстве. А вместо этого – снова здесь.

Потому что ошиблась. Потому что не справилась.

Иногда она садилась одна в сторожке, брала клубок и просто смотрела на него. Он молчал. В такие минуты Дарья чувствовала себя учеником не меньше, чем подростки. А когда приходило время занятий, она поднималась и шла вместе с новичками – не как равная, а как наставница. Всё, что сама недавно слушала от Веселяны и других, теперь звучало её голосом.

***

Зал был тих, только трескало полено в печи. Дарья сидела на полу, скрестив ноги. Перед ней – трое. Девочка и два мальчика. Движения – неуверенные, глаза – зоркие. Взгляд девочки – как тонкое шило, будто прошивает насквозь. Один из мальчиков вздрагивал при каждом шуме, но не от страха – чувствительность у него была иная. А третий жил будто тенью – незаметный, но ощутимый, как запах земли после дождя.

Дарья медленно чертила пальцем круг на полу – символическую границу.


– Представьте, – начала она, – есть большой мир. То, что люди зовут «реальностью», «обычной жизнью». Это – Явь. В ней мы родились, ели кашу, шли в школу, смотрели в небо, ждали каникул. Но даже в детстве вы чувствовали – не всё укладывается в слова. Есть что-то за углом. Что-то, что не вписывается в обычное.

Трое молча кивнули. Дарья слабо улыбнулась – тем, кто уже чувствует, не надо объяснять.

– Иногда, – продолжила она, – часть Яви не выдерживает. Слишком много боли. Или, наоборот, слишком много нового, слишком быстро. И тогда что-то начинает… отползать. Как старая кожа.

Она замолчала, чтобы дать им время представить.

– Всё начинается с эмоций. Представьте: все жители одного села вдруг начинают мечтать о прошлом. Чтобы не было пыли от грузовиков. Чтобы пасти коров на старом пастбище. Чтобы ягоды были крупными, как раньше, и лес снова стал свободным. И вот – раз… и пропала деревня. По всем бумагам и не было её. Или стоит – но не та. И люди – вроде бы те же, но что-то в них не так.

– А на самом деле кусочек Яви откололся. Не разрушился, а… всплыл. Представьте яблоко в воде – и с него срезали кожуру. Вот эта кожура и всплывает. Так же и с участками реальности: они сдвигаются, теряются, застывают где-то между мирами.

Она провела пальцем от круга к полу за его пределами.


– Пункт – как сеть. Представьте паутину, и в центре – капля росы. Это и есть Пункт. Мы следим, чтобы такие слои не покрылись плесенью, чтобы в них не завелось то, чего быть не должно. А иногда – наоборот: чтобы кое-что не проросло обратно в Явь.

– А мы теперь… как? Мы остались в этом кусочке? – спросил Лёша.


Дарья кивнула.


– Остались. Но это не значит, что всё кончено. Слои дышат. Иногда срастаются. Иногда исчезают. А иногда… становятся дорогами. Для тех, кто умеет идти. Вас выбросило именно к Пункту. Значит, в вас есть сила. Она может лечить то, что болеет, и выращивать то, что слабеет.

В этот момент Влад вошёл в зал. Не сказал ни слова. Остановился у дверей, облокотился на косяк. Глаза скользнули по троице, задержались на Дарье.

Она не видела его, но почувствовала взгляд. Голос стал тише, почти как шелест травы.


– Понимаете, Пункт – не просто место. Это как сердцевина. Точка в узоре, через которую проходят нити. Кто оказался здесь – либо становится частью Пункта, либо идёт выше. В любом случае – это не конец. Это начало.

Подростки молчали. Но в этом молчании было внимание.


Дарья вдохнула и медленно выдохнула.


– Мы будем учиться. Слушать. Видеть. Удерживать. Иногда – сражаться. Но прежде всего – быть внимательными. К мирам. И к себе.

Влад ещё немного постоял, потом развернулся и ушёл, не привлекая внимания. Но в прощальном взгляде сквозила тревога.

Дарья посмотрела на пустое место у двери и отвела взгляд.


Почему клубок не вывел нас к Яге? Я держала его крепко…

## Глава 10. Видения

Тёплый летний день начинался обычно: лёгкий туман на заре, чайник на плите, кот под лавкой. Всё шло по ритму. Но именно в такие дни происходило странное – не во время бурь и провалов, а когда всё слишком ровно. Такая ровность всегда настораживала Дарью: будто сам мир задержал дыхание.

Устина предложила провести выездное занятие – старую практику «отзеркаливания». Влад был в дозоре, поэтому Дарья одна повела учеников к западной границе Пункта, в небольшую ложбину, где когда-то находился слабый узел. Пространство там обычно было мягкое, послушное, как затянутая ткань. Идеально для тренировки чувствительности.

– Сегодня учимся слушать, – сказала Дарья. – Не глазами и ушами, а кожей. Узлы Яви редко говорят громко. Они шепчут.

Марта шла молча, Лёша – насвистывал, Яр шагал сзади, будто охранял. Все выглядели… слишком собранно. Дарья чувствовала это кожей: не напряжение, а настроенность, как будто трое заранее знали, куда идут.

На месте всё было знакомо – даже мох, облепивший камень в центре ложбины, будто застыл во времени. Но стоило Дарье присесть и положить ладони на землю, как внутри что-то дрогнуло.

Слишком ровно. Будто оборвалась связь, и теперь ты слышишь только то, что здесь, но не там.

– Лёша, проверь шумовую линию вон за тем холмом, там проходит граница. Яр – отойди шагов на сто, чтобы не фонить и запусти “отражение в траве”. Марта, ты со мной.

Мальчики разошлись, Марта села рядом. Дарья шептала старинные слова, касаясь земли, но тень от тела девочки ложилась иначе. Или, скорее, была недостаточно чёткой. Как будто солнечные лучи проходили насквозь.


Дарья снова опустила ладони. Трава под пальцами была прохладной. Она закрыла глаза, пытаясь настроиться на обычную глубину… но мир качнулся.

На миг исчезли звуки, исчез запахи, исчезло ощущение тела – и вспыхнуло:

…Трое. Высокие, сияющие. Мокошь, Перун и Велес. Они шагали через грань, и каждый их шаг отзывался колебанием мира. Дарья знала их имена не разумом, а телом – как будто её кровь шептала их, пульсируя в висках. Они шли, и земля под их ногами начинала петь.

Видение исчезло. В лицо Дарье ударил лёгкий ветерок – она снова в ложбине. Марта сидела всё так же, неподвижно. Но рядом с ней в траве теперь мерцал… иней?

Дарья зажмурилась. Вдох – и вновь вспышка:

…Три младенца, спящие в одной колыбели, плетённой из лозы. Над ними склоняется мужчина с седыми волосами – Еремей. Но он… другой. Строгий, внимательный, но с отблеском тревоги в глазах. Он поёт колыбельную, в голосе – вкрапления древних слов, как в родовой песне. Один из младенцев вдруг открывает глаза – и в них глубина, от которой замирает сердце.

Дарья дёрнулась, отпрянула. Сердце билось быстро. С трудом удерживая равновесие, она посмотрела на Марту. Та медленно подняла взгляд – и в нём Дарья на мгновение увидела… не ребёнка.

Картинка растворилась, но Дарья всё ещё ощущала, будто её сердце билось в ритме того мира, а не этого.

– Слушай вместе со мной, – тихо попросила она.

Марта кивнула. Но через пару секунд сказала:

– Здесь нет отклика. Земля как будто… ждёт чего-то.

Дарья поморщилась. Это ощущение было и у неё – земля не сопротивлялась, но и не отзывалась. Будто всё пространство стояло на цыпочках.

– Могло сдвинуться поле, – сказала она. – Или ты что-то притянула.

– Я? – Марта удивилась. – Я просто слушала.

Дарья пригляделась к ней: взгляд спокойный, даже слишком спокойный. Как у взрослого, который уже знает, что сказать.


Тем временем Лёша вернулся раньше.

– Птицы там летают кругами, – сообщил он. – Прямо над границей. Перелетают сюда, поворачивают и обратно. И такой же круг с той стороны.

Яр промолчал. Он пришёл последним и был бледен.

– Я видел в траве… себя, – произнёс он наконец. – Только старше. Он смотрел на меня. Просто смотрел. А потом… исчез.

Дарья резко обернулась. Такое бывало только в зонах искажений. Но здесь не должно было быть ничего опасного.

– Быстро возвращаемся, – приказала она. – Не бегом. Но быстро.

Они шли молча. Клубок в кармане Дарьи лежал мёртво – ни зова, ни дрожи, будто стал осколком чего-то, что больше не живёт.


И тут – новая вспышка:

…Марта, Яр и Лёша – уже такие, как сейчас. Стоят в кругу, держатся за руки. Вокруг них – вихрь, как будто само пространство закручивается. Открывается портал – золотисто-белая воронка. Они исчезают. И снова Еремей – но теперь он другой. Растерянный. Раздосадованный. Его лицо искажает гримаса: не гнев, а… поражение.

– Что это… – прошептала Дарья, и снова оказалась среди трав.

Последнее видение: картина из нитей. Мириады тонких линий сплетаются в бесконечную сеть – судьбы, жизни, мысли, выборы. Над ней склоняется крылатая фигура. Тень. Когтистая лапа перебирает узлы – одни рвутся, другие переплетаются, третьи исчезают, но сияние не угасает, словно сама ткань мира отказывается подчиниться чужой руке.


Дарья запнулась за корень, выгнувшийся через тропу и упала вперед, клубок выскочил из рук и закатился куда-то в кусты.


Дети обернулись и подбежали к ней помочь подняться:


– Все в порядке? – Марта с заботой отряхивала передник Дарьи, выдергивая впившиеся в ткань хвоинки.


– Да, да… – растерянно ответила Дарья, вглядываясь в безмятежные лица детей.


***


Устине она рассказала только об аномалиях на узле. Видения следовало сначала обдумать, они казались очень личными, как будто кто-то показал их ей по секрету.

Устина, выслушав рассказ, нахмурилась.

– Узел не мог вести себя так, – пробормотала она. – Это зона начального обучения. Мы сто раз там были.

– Может, кто-то извне вмешался? – предположил Влад.

– Или изнутри, – бросила Устина и посмотрела на троих.

Дарья почувствовала, как в теле поднимается знакомая дрожь. Вопрос без ответа. Пространство молчит. Но ощущение – как будто не место изменилось, а ключ, которым его открывают.

***

Ночью Дарья не спала, тревога стала ее спутником по ночам, лишая сна. Чтобы не будить Влада она стала уходить в библиотеку. Сегодня она сидела у окна, глядя в темноту, а не в лежащую на столе книгу. Когда дверь скрипнула, она вздрогнула.

– Это я, – сказала Марта. – Можно?

Дарья кивнула. Девочка подошла, обняла себя за плечи, будто замёрзла.

– Я хотела спросить. Можно?